Дарья Урбанская, Валерия Шаталова

Путь в тысячу пиал

* * *

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

© Урбанская Д., Шаталова В., текст, 2024

© Сальникова Е., иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

В шатре пахло ячменными лепешками и кислым пивом. Санму́ повела плечами, скидывая овечий тулуп и оголяя грудь. От жары на ее коже, бронзовой в свете жаровни, бисерился пот. Негромко хлопали, обжариваясь, зерна, что она просеивала над огнем. Приготовление ца́мпы всегда отнимало много времени, ведь сначала обжаренный ячмень нужно было размолоть, и уж только потом смешать получившуюся муку с чаем и маслом яка. Фигура Санму размеренно двигалась в такт языкам пламени, отбрасывая на черное полотнище шатра еще более черную тень.

– Свиная голова! Это Нанг Лха! – раздался детский возглас из-под вороха тонких шерстяных одеял в углу.

Санму бросила взгляд на стенку шатра и помахала рукой с растопыренными пальцами, делая свою тень еще причудливее.

– Хранитель домашнего очага заглянул к нам в гости, – с напускной серьезностью заявила она. – Нанг Лха машет своим трезубцем, призывая удачу в наши судьбы.

– Ох… – донеслось из угла.

Санму улыбнулась, и даже Чоэпэ́л, глава семьи, что сидел тут же, рядом с жаровней и вырезал что-то из кости, не сдержал усмешки. Шумно отхлебнув пива, он вновь принялся за дело, что-то еле слышно напевая себе под нос. Снаружи всхрапнул як, привлекая внимание людей. Арми́н был лучшим в стаде, самым мощным и норовистым. Пока ему не пробили носовую перегородку кольцом из можжевельника, даже опытные пастухи боялись подходить к зверю близко. Но и теперь от огромной горы мышц и черной шерсти так и веяло опасностью.

– Волков чует? – Чоэпэл поднял голову, прислушиваясь. Но на улице было тихо.

Он снова смочил горло пивом и вернулся к прерванному занятию.

– Что это будет, па? – снова послышался сонный детский голос из вороха одеял. – Заколка с лотосом, как ты мне обещал?

– Кое-что поважнее, – хмыкнул отец. – Амулет, отгоняющий злых демонов и ракша́сов.

– А вот седая Лу из дальнего шатра вечно бормочет, что от ракшасов не спасет ничего, потому что духи земель нас оставили и…

– Не слушай эту сумасшедшую старуху. Она давно умом тронулась. То ли от испуга, то ли от горя – после того, как ее младшего сына пометили проклятьем. А может и от всего вместе.

– Ну хватит уже! Нечего поминать демонов на пороге ночи, – недовольно оборвала его Санму, а затем добавила тише: – Спи уже, детка. Завтра встанем пораньше, чтобы насобирать дикого лука на обед. Он хорош с жареным мясом.

Армин снова захрипел и забился на привязи. Было слышно, как он взрывает землю копытами, и мелкие камни отлетают на стенку шатра. Чоэпэл поднялся.

– Не дело. Проверю.

От резкого движения его длинная черная коса хлестнула по плечу. Взяв топор, он откинул дверное полотно и, хмурясь, вышел. Осторожные шаги раздались прямо у стенки шатра.

– Ну-ну, Армин, чего ты… – Чоэпэл успокаивающе прицокнул языком. – Что тут у те…

Громкий крик разорвал тишину над становищем:

– Ракша́…

Чоэпэл не закончил, и звук его голоса сменился горловым бульканьем.

Санму в панике вскочила на ноги, но не успела ничего сделать. Полотнище, закрывающее вход, сорвало, словно порывом ветра, бушующего над горными перевалами зимой. На пороге возникло чудовище, что стало проклятьем их народа в последние десятилетия.

Ракшас. Порождение демонской бездны, что разверзлась в жерле священной горы Ундзэ́н не иначе как за людские прегрешения.

Ростом со среднего мужчину, ракшас был с ног до головы покрыт темной шерстью, свалявшейся настолько, что цвет не различить. Голой оставалась только загрубевшая желтая кожа на ладонях. Узловатые пальцы, так похожие на человеческие, хищно изгибались, оканчиваясь длинными когтями.

Санму вскрикнула от ужаса, но тотчас собралась, готовая до последнего вздоха защищать свое дитя. А ракшас словно сразу же учуял, что в шатре притаился ребенок. Они всегда выслеживали младенцев с такой неистовой устремленностью, будто то было их любимое лакомство. Могли издалека учуять даже плод в утробе матери. Вот и теперь вывернутые наружу ноздри демона затрепетали, он повел косматой головой и безошибочно уставился в тот угол, где возвышался ворох одеял.

Второй раз вскрикнула Санму, на этот раз яростно и воинственно, отвлекая внимание существа на себя, но ракшас не повернулся на звук, продолжая всматриваться в одеяла, вслушиваясь в испуганное биение маленького сердечка. Воспользовавшись заминкой, Санму с силой ударила ногой по жаровне, опрокидывая ее на чудовище. Угли веером разлетелись по шатру, хлестнули ракшаса и опали у его нечеловеческих ног. К смраду чудовища добавился запах паленой шерсти.

Санму схватила нож, которым обычно рубила мясо, и бросилась на ракшаса, но он лишь лениво взмахнул одной из длинных волосатых рук, словно отгоняя назойливую мошкару. Санму отлетела к стене шатра и неудачно приземлилась, вывернув колено. Раздался хруст кости, и она взвыла от боли и беспомощности.

Больше внутри никого не было. Никого, кто мог бы встать между демоном и его вожделенной целью. Ракшас засеменил вперед небольшими шажками, словно боялся, что ребенок сбежит. Казалось, он даже стал издавать какой-то низкий горловой звук, вроде успокаивающего мурлыканья, чтобы не спугнуть свою жертву. Или то было сладостное предвкушение пиршества?

Внезапно у входа в шатер послышались шаркающие шаги, а затем Санму, задыхаясь, с надрывом просипела:

– Чоэпэл… спаси… там…

Мужская фигура с безумным остекленевшим взглядом, выросла из-за спины ракшаса. Из чудовищной раны на горле толчками выходила кровь, окрашивая светлый тулуп в алый. В руках Чоэпэл держал топор. Высоко воздев его над головой, он захрипел и завалился вперед, обрушивая оружие на спину демона, налегая всем весом своего умирающего тела, чтобы покончить с порождением бездны.

Глава 1. Джэ́у

Без малого семьдесят лет назад священная гора Ундзэ́н изверглась огнем и ядовитым пеплом, а из глубин ее вместе с лавой хлынули орды свирепых демонов – ракша́сов. Испуганные люди побросали жилища, скот, привычную жизнь и тех несчастных, кто бежать был не в силах. Казалось, сама смерть распростерла над ними крылья. Тхиба́т стонал, утопая в страданиях и ужасе. А хранители этих земель, благие тэ́нгри, что должны были защитить своих детей, смолчали, не ответили на мольбы, не помогли. Лишь сыны дракона, монахи гомпа И́кхо, встали на пути ракшасов, подняли мечи и боевые жезлы против порождений огненной бездны.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Тхиба́т не терпит слабых, – бормотала Джэу, ожесточенно натирая песком бок котла столь огромного, что его кромка доходила ей до груди. – Тхибат не терпит слабых. Тхи…

– Повторяй себе это почаще, – раздался ехидный голос изнутри посудины. – И, возможно, однажды поверишь.

Джэ́у наклонилась, подобрала с земли камень и с силой ударила им по котлу. Глухой металлический гул заполнил небольшой внутренний двор го́мпа, отражаясь от монастырских стен.

– Эй, у меня же уши отвалятся! – возмутился Лобса́нг, высовывая голову.

– А лучше бы язык!

С самого рассвета Джэу вместе с прочими работниками и послушниками трудилась на кухне. Сначала они рассыпа́ли ячмень на дымящиеся от жара каменные плиты и разравнивали, обливаясь по́том. Затем дробили уже готовое зерно из предыдущей партии. Каменная чаша, в которой это делалось, весила примерно с саму гору Ундзэн. Чтобы вращать размещенный внутри чаши жернов, на деревянные ручки, отходившие во все стороны, словно спицы колеса, наваливалось одновременно по пять человек. Конечно, после того, как удавалось сдвинуть жернов с места, шагать становилось уже не столь тяжело, и послушники даже распевали хором мантры. Но до того всем приходилось изрядно попотеть.

Джэу сделала шаг назад, придирчиво рассматривая результат своих усилий, и кивнув, передвинулась правее. Колокол уже дважды созывал монахов к молитве, а у нее до сих пор не получилось полностью обойти огромный котел по кругу.

– От моей каша́и, – она брезгливо одернула одежду, заново утягивая ткань поясом на талии, – несет как от ракшаса, искупавшегося в моче яка.

– Всего лишь? – тут же откликнулся Лобсанг. Его насмешливый голос звучал приглушенно через металлическую стенку. – Кажется, кто-то старался недостаточно усердно.

– Да ты вообще только пришел! – возмутилась она. – Прохлаждался во время медитации, пока я тут работала, не разгибая спины!

– Думаешь, это так просто – сидеть, не шелохнувшись, и наблюдать, пока солнечный луч не переползет положенную отметину! А на кухне и вовсе никто не делает различий между послушниками и работниками. Гоняют одинаково! Твоя кашая всего лишь воняет, а у меня в подоле появилась очередная дыра. Кажется, прожег, пока подбрасывал топливо. – Он замолчал, возмущенно пыхтя. – Меня до сих пор мутит от этого запаха горящих ячьих «лепешек». Я не понимаю, зачем вообще кипятить столько чая?

Джэу фыркнула:

– А основу для цампы ты чем будешь разводить? Собственной слюной?

Впрочем, возражала она больше из чувства противоречия, а на самом деле была согласна с приятелем, хоть и находилась с ним по разные стороны не только котла, но монастырской жизни в целом. Хоть Лобсангу, как и прочим послушникам, и вменялось в обязанность участвовать в хозяйстве наравне с наемными работниками, такими как Джэу, но судьбы их ожидали разные. В начале пути они вместе выполняли всю грязную работу, чтобы никого не постиг грех гордыни. Но послушники также посещали учебные занятия и при должном усердии могли однажды стать монахами.

А Лобсанг, ко всему прочему, был не просто послушником. Ему не так давно исполнилось шестнадцать, а его уже взял в ученики кушо́г[1] Цэ́ти Нгян – старший астролог монастыря И́кхо. Это являлось великой честью и в то же время служило поводом для завистливых взглядов других, менее удачливых послушников. В отличии от юного Лобсанга, смотрящего на мир наивными глазами, Джэу частенько подмечала такие взгляды в его сторону.

«Конечно! Его-то не заставляют до изнурения отрабатывать всевозможные способы сражения с ракшасами, как монахов-воинов».

То, что Лобсанг не чурался разговоров с ней, также не добавляло ему уважения среди прочих послушников. Хотя общение между обитателями монастыря-гомпа не было запрещено, Джэу сторонились. Ее саму, впрочем, это более чем устраивало. Она нанялась сюда прислуживать не для того, чтобы завести друзей. Так что много лет усердно создавала себе образ куфии – змеи в человеческом обличии, плюющей ядом даже в ответ на доброе отношение. Лишь Лобсанг смог каким-то образом проникнуть под защитную чешую ее сердца и прочно там обосноваться.

Когда котел, наконец, был начищен до блеска и Лобсанг убежал отчитываться, Джэу со стоном растянулась прямо на земле, в спасительной тени стены. Хотелось хоть немного отдохнуть перед тем, как ей выдадут очередное поручение.

«Вот переведу дух и пойду умою лицо, чтобы надеть маску…»

Перед работой на кухне маску приходилось снимать, как бы не противилось этому все ее существо. Ничего не поделать: от жары и пота тонко выделанная кожа яка дубела. Так что Джэу была вынуждена терпеть липкие любопытные взгляды, то и дело ощупывающие левую половину лица – там, где ее уродовал давний шрам, стягивающий кожу, как на верхушке пельменя-момо.

«Неприятно, зато даром: не придется тратиться на новую маску. А деньги мне нужны для другого, не зря же я столько лет терпела суровую дисциплину И́кхо и ненавистных монахов».

Словно воплощение мыслей Джэу, во внутренний двор вошла группа монахов-воинов. Поджарые, голые по пояс, обритые парни в одинаковых запыленных штанах бурого цвета только что выдержали очередную жесткую тренировку и направлялись в зал медитаций. Жаркие лучи солнца золотили кожу на их разгоряченных широких спинах, ярче подчеркивая извивающегося черного дракона – знак принадлежности к ордену. Рисунок этот наносился монахам на кожу не сразу. Приходилось работать над собой до изнурения, оттачивать боевое мастерство, переходить с одной ступени обучения на другую – только после этого нанесенные в ранней юности контуры татуировки постепенно дополнялись и обретали форму и цвет, подстраиваясь под телосложение.

Монастырь Икхо, что означало «Путь дракона», был самым влиятельным го́мпа во всем Тхибате. Пожертвования от благодарных жителей лились рекой, и крыши его сверкали золотом. Настоятель Икхо по имени Бермиа́г-ту́лку пользовался всеобщей любовью и почетом. Уже второе телесное воплощение подряд он стоял во главе монастыря, посвящая свое служение укреплению духа и тела сынов дракона. Именно он ввел суровые порядки, вынуждая послушников до изнеможения оттачивать смертоносное боевое искусство. Нападения ракшасов по-прежнему случались, но хорошо натренированные монахи-воины научились справляться с этой напастью.

Другие девушки, что прислуживали в го́мпа, млели от одного взгляда на фигуры воинов, но только не Джэу.

Она стиснула зубы, но все же поспешно вскочила на ноги и согнулась в поклоне, так, чтобы вошедшим была видна лишь ее макушка, а не лицо.

«Хоть бы обошлось…»

Увы, ее хитрость не сработала.

– Кто это у нас здесь?

Ссориться с воинами было неразумно, хоть от одного их вида злость внутри Джэу клокотала, как лава в горе Ундзэн. Так что она выпрямилась и спокойно прижала руки к груди.

– И тебе светлого утра, кушо́г Намга́н, – не поднимая взгляда, произнесла она, но не отказала себе в удовольствии добавить мысленно: «Чтоб ты сдох, грязный чурбак».

– Оно перестало быть светлым, как только я увидел твою жуткую физиономию, сморщенную, как подмышка обезьяны.

Раздались негромкие смешки, и, бросив быстрый взгляд перед собой, Джэу увидела, что несколько монахов-воинов из группы остановились, чтобы послушать намечающуюся перепалку.

– Похоже ты немало знаешь об обезьянах, уважаемый. Их случайно не было у тебя в роду?

По стоящим воинам вновь прокатилась волна приглушенных смешков.

– Ах ты… – Лицо Намгана, и до того раскрасневшееся после тренировки, побагровело. – Кусай воздух сколько угодно, безродная псина.

– Ты уж определись: собака или обезьяна? Тебя послушать, так я вылитая пэн-хо́у – дух тысячелетнего ка́мфорного дерева.

Намган осклабился, и Джэу поняла, что допустила ошибку.

– Пэн-хоу? Уродец из легенд Ла́о с телом собаки и лицом человека? Ну надо же, какие удивительные у тебя познания. Н-е-ет, в твоем случае все совсем наоборот: тело-то человека, а вот лицо… – Он сделал многозначительную паузу, а парни позади него, посмеиваясь, стали предлагать свои варианты, один другого противнее. Расплывшись в довольной ухмылке, Намган добил: – Вместо того, чтобы слушать тупые сказочки тупых варваров Лао, лучше б потрудилась выучить тхибатский алфавит, дуреха.

Теперь уже щеки Джэу вспыхнули от злости – на тхибатском она и правда до сих пор читала с трудом. Да и когда бы ей было практиковаться? Между оттиранием присохшего жира от котлов и дроблением жареных ячменных зерен?! Мерзавец Намган знал ее уязвимые места.

Створки ворот лязгнули, и во внутренний двор гомпа вошел еще один человек, при виде которого Джэу напряглась сильнее. Задержавшийся монах-воин, на полголовы выше прочих – кушог Рэннё. Он никогда не задирал ее, как Намган и другие, но от него всегда исходили такие ледяные волны презрения, что Джэу словно ощущала их физически. Вот и теперь, несмотря на жару, по спине пробежал холодок.

– А Рэннё, вот и ты! Опаздываешь на представление! – хохотнул один из парней. – Что, старик заставил тебя накинуть лишний круг по тропе?

Рэннё едва заметно кивнул на заданный вопрос и окинул взглядом внутренний двор, отмечая, где стоит каждый из присутствующих, и лишь Джэу удостоил привычным безразличием, словно она пустое место.

– С лучшего из нас – и спрос больше. – Один из монахов, стоящий ближе всех, хлопнул Рэннё по плечу.

Джэу мысленно скривилась, с трудом удержавшись, чтобы не закатить глаза.

«Благие тэ́нгри, ну и подхалим! Ему самому-то не противно от себя?»

Никак не отреагировав на похвалу, Рэннё негромко произнес:

– Медитация.

И все присутствующие вздрогнули, как будто резко вспомнили, куда до этого направлялись.

– Да, конечно, идем, друг мой. – Намган кивнул Рэннё. А затем гадко подмигнул Джэу, намекая на продолжение, и неторопливо направился в сторону монастыря. Остальные монахи переглянулись и потянулись вслед за ним.

Рэннё перевел взгляд на Джэу, и на его лице мелькнула какая-то сложная смесь эмоций, подобие раздражения пополам с брезгливостью. Помолчав несколько мгновений, словно борясь с собой, он, наконец, разжал губы и обронил:

– Озеро отражает свет луны и звезд, но о своей глубине не признается.

Взвинченная перепалкой с Намганом, Джэу не сумела сдержаться и выпалила:

– И что же это, забери тебя ракшас, значит?

Но на лицо Рэннё вновь опустилась маска равнодушия, и развернувшись к Джэу спиной, он молча направился на медитацию. Ее непозволительно дерзкий вопрос так и повис в воздухе неотвеченным.

Глава 2. Цэри́н

В Тхиба́те почитают гору Ундзэ́н как место обитания тэнгри, духов-хранителей земли, и те из жителей, что живут в отдалении, мечтают хоть раз в жизни увидеть ее. Некоторые проходят пешком через всю страну, чтобы добраться до горы, измеряя путь собственными телами и постоянно бросаясь на землю; часто такие путешествия длятся годами. Живут паломники подаянием и надеются, что наградой за это станет более высокое воплощение в следующей жизни. Впрочем, так было прежде. До того, как из жерла Ундзэн выбрались ракшасы и расселились по ее окрестностям.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Невесомое колебание воздуха мягко скользнуло по щеке, тронуло волосы у виска и растворилось во тьме. Цэри́н протянул руку, сгребая каменистую пыль, осевшую на тропе. Растер между пальцами и со вздохом ссыпал обратно.

«Нужно двигаться дальше», – убеждал он себя, хотя после каждого следующего привала подниматься и продолжать путь по нескончаемой пещере становилось все сложнее и сложнее.

От скалистых стен исходил холод, обманчиво влажный. Но Цэрин мог лишь проводить кончиком языка по пересохшим губам и мечтать, как припадет к журчащему горному источнику, сделает жадный глоток…

В начале своего пути – сколько времени прошло? снаружи солнечный день или уже лунный? – он еще грезил о добротной ячьей шкуре, в которую бы замотался, как в теплый кокон. Или о подбитых мехом ботинках, что обогрели бы израненные ступни. Но проход все тянулся сквозь скалы и непроглядную тьму, а Цэрин все шел и шел, потерянный во мраке безвестного подземелья и в хаосе собственного беспамятства. Холод, терзающий нагое тело, перестал ощущаться так сильно, уступая всепоглощающей жажде.

«Пожалуйста… умоляю… помоги ему!» – отчетливо прошелестело в темноте, и Цэрин нервно дернулся.

– Мне бы кто помог, – выдохнул он и с трудом поднялся, опираясь на неровные каменные стены.

Никак не мог Цэрин привыкнуть к безликим голосам, которые слышал с тех пор, как очнулся. Возможно, это они его и разбудили в… где бы он теперь ни находился.

Сначала они шумели оглушающей лавиной, не разделяясь на отдельные фразы. Потом стали затихать, чередоваться. И вот у него уже стало получаться вычленять отдельные слова. Цэрин пытался отвечать, но его не слышали. Кричал невидимым духам, что терзали его, но тщетно. Затыкал уши и катался в пыли, думая, что сходит с ума. Ничего не помогало – голоса продолжали умолять, проклинать, благодарить, ему грозили карами и обещали богатые дары. Тогда Цэрин решил отрешиться, не обращать внимания на неведомую напасть, но и это у него не всегда получалось – время от времени едкие комментарии так и срывались с его потрескавшихся губ.

«Нужно двигаться дальше».

И снова он пустился в путь, извивающийся в недрах горы, а каждый шаг, как набатом, отстукивал в голове одно лишь слово:

«Пить… пить… пить».

Внезапное появление светлого пятна вдалеке показалось Цэрину злой насмешкой, издевательством неблагих тэнгри, хранителей местных земель, смеющихся над его беспомощностью. Но пятно не исчезало. Наоборот, ширилось, отвоевывая пространство у мрака. Теперь даже стены пещеры приобрели видимые очертания, а Цэрин поднял ногу выше, перешагивая через валун, об который наверняка бы споткнулся, не будь этого мягко струящегося сияния.

«Да сколько можно!» – рявкнул очередной дух у него за плечом. – «Мы уже света белого не видим!»

– Зато я вижу, – пробормотал Цэрин.

Проход становился все шире и светлее, пока наконец не вывел несчастного скитальца в зал удивительной красоты. Острые каменные пики тянулись от пола ввысь, стремясь соединиться с такими же каменными наростами, свисающими с потолка. Какие-то из них оставались серыми, но иные излучали мягкое перламутровое свечение. Но сколь не было бы оно прекрасным, Цэрин все же чувствовал себя ягненком, угодившим в пасть громового дракона – острозубого дзонг-кэ.

Время шло, но каменные челюсти так и оставались недвижимы. Не слышно было ни дыхания, ни рычания, ни громовых раскатов, коими в легендах славились все дзонг-кэ. На всякий случай Цэрин все же медленно склонил голову, проявляя уважение ни к кому конкретно, но ко всему вокруг. Он даже высунул язык, демонстрируя, что не таит злых умыслов, а затем повернулся правее и повторил нехитрый обряд. Застыв в поклоне, он вдруг заметил то, от чего тут же засаднило пересохшее горло. Не сдерживаясь более, Цэрин неуклюже рухнул на колени и жадно припал к ближайшему «клыку дзонг-кэ». Он торопливо прижался ртом к блестящей от влаги поверхности, пытаясь собрать мелкие, отливающие перламутром капельки воды.

«Пи-и-ить».

Жидкости не хватило и на маленький глоток, но даже одно прикосновение иссохших губ к прохладе, как ни странно, принесло облегчение.

Внезапно резкая вспышка ослепила Цэрина. Он крепко зажмурился, но блестящие пылинки перламутра все равно жгли глаза, кружась в беспорядочном танце. Прижав ладони к лицу, он застонал, и голос его эхом покатился по странной пещере. А в следующий миг все стихло и погасло.

Из глубин сознания пришли слова молитвы. И только пропев ее тихим шепотом, Цэрин осмелился отнять руки от лица и осмотреться. Вокруг по-прежнему лился ровный мягкий свет и безмолвно застыли «клыки дзонг-кэ» – все, кроме того, к которому он прикоснулся.

Заостренная каменная глыба словно истаяла в воздухе. Цэрин от удивления повел рукой перед собой, но невидимых глазу преград не ощутил.

– Что за проделки горных лха? – недоуменно прошептал он и завертел головой, осматриваясь и в то же время опасаясь увидеть зловещие силуэты.

Никого не обнаружив, Цэрин решил поскорее покинуть странное место. Он поднялся на ноги, в которых более не ощущалось слабости от голода и истощения. Разве что босые ступни по-прежнему саднило. Но стоило сделать шаг вперед, как в израненную кожу подошвы впился камешек.

– Кйакпа!

Цэрин охнул, зажимая себе рот ладонью, и снова заозирался – не прогневал ли он высшие силы ругательством, невольно вспыхнувшем в памяти и неосторожно сорвавшимся с языка?

Он тут же вновь склонился в уважительном поклоне и только тогда заметил, что наступил вовсе не на камешек. Небольшая перламутровая жемчужина лежала на месте исчезнувшего клыка дзонг-кэ и источала такое же мягкое сияние, как и каменные пики вокруг.

Замерев в нерешительности, Цэрин рассматривал странную находку. И чем дольше разглядывал ее, тем отчетливее понимал, что хочет взять ее себе. Как он ни боролся с собой, а устоять не смог. Протянул руку и крепко сжал в ладони необычное сокровище.

В этот самый момент в дальнем конце зала что-то протяжно заскрипело. Цэрин в страхе метнулся в тень, затаившись за валуном у стены, и мысленно запел молитвы. Следом за скрипом донеслись неразборчивые голоса и глухое мычание.

На противоположной стене зала росли и множились тени. Казалось, сами горные лха пожаловали за ним. Два силуэта скользили впереди, еще два чуть отстали – но лишь потому, что в их руках извивалась и дергалась пятая, совершенно бесформенная тень.

Цэрин замер истуканом, забыв и о жажде, и о холоде. Сжатая в ладони жемчужина щипала кожу.

– Сюда! – воскликнул первый из бесплотных духов, взмахивая длинной тонкой рукой-отростком.

Тени продолжали двигаться, но становились короче, а злое мычание раздавалось все ближе.

Глава 3. Джэу

В Тхибате маски из выдубленной кожи – обычное дело, особенно для женщин. Те, кому приходится проводить много времени в седле, пользуются ими для защиты лица от пронизывающего ледяного ветра, дующего с предгорий. Те же, кто работает в полях, предпочитают маски, закрывающие лишь половину лица, защищая от палящих лучей солнца, падающих, как правило, с одной стороны. У некоторых на маске даже нарисовано лицо хозяйки. Конечно же, моложавое и красивое, вне зависимости от настоящего возраста.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

На лицо Джэу резко упала чья-то тень, вынудив ее вздрогнуть от неожиданности. А в следующий миг рядом с ней со стены спрыгнул Лобсанг. Сыны дракона уже покинули внутренний двор, и Джэу смогла наконец расслабиться и выдохнуть. Она прислонилась к кладке, чувствуя лопатками жар нагретого камня через ткань каша́и.

– Все слышал, да? – устало выдохнула она, прикрывая глаза.

Лобсанг в ответ виновато пожал плечами:

– Извини, но связываться с Намганом себе дороже.

– Все нормально.

– Нет, не нормально! – возмутился Лобсанг. Он сжал кулаки и пнул землю, вздымая в воздух фонтанчик пыли. – Как только я достигну нужной ступени посвящения и стану астрологом, я…

– Успокойся, Ло. Я же сказала: все нормально. Меня совершенно не волнуют те слова, что извергает из себя это вонючее отродье кула́нга.

Он засмеялся.

– Уверен, что с диким ослом нашего красавчика Намгана еще никто не сравнивал.

– Серьезно? Очень странно. Он же вылитый куланг, это всякому видно! Даже свои не в меру крупные зубы скалит так же.

– Джэу! Ну ты как скажешь… Вот бы мне научиться так ругаться! Нет, но Рэннё тоже хорош! – снова насупился Лобсанг. – Никогда не думал, что мой брат может быть настолько равнодушен к несправедливости и при этом еще и подозрителен.

– Подозрителен? – по спине Джэу вновь пополз холодок. – Относительно меня?

– Ты же слышала, что он сказал, уходя… Про озеро.

Джэу смутилась и пробормотала:

– Я не особо поняла, что это означало…

Признаваться в собственном невежестве, даже и перед приятелем, было стыдно. Выросшая в горах, вдали от крупных поселений, Джэу до сих пор иногда попадала впросак с фразами, которые с детства были знакомы любому городскому ребенку. Но Лобсанг не стал над ней насмехаться, а лишь спокойно пояснил:

– Мы видим, как плещется вода на поверхности озера, но не знаем, что таится в его глубинах. Раз он так сказал… Полагает, что ты не та, какой хочешь казаться. Скрываешь что-то.

– Чушь! – слишком поспешно выпалила она и, опомнившись, добавила: – Ну что я могу скрывать, кроме… – Джэу провела пальцами по щеке, ощущая под подушечками шероховатые рубцы, которые особенно бледнели и выделялись на коже, если она злилась. – Но это Рэннё уже и так видел.

Лобсанг виновато развел руками:

– Может Намган чересчур сильно настучал ему по голове на парной тренировке? Видят тэнгри, я стащу у Рэннё ритуальный до́рдже и огрею брата по темечку его же собственным боевым жезлом, чтобы мозги встали на прежнее место.

«О, я была бы не против», – Джэу даже слегка улыбнулась, однако внутри занозой засела тревога. – «Что он заподозрил?»

Они с Лобсангом пересекли двор и двинулись вдоль ряда молитвенных барабанов, установленных у восточной стены. Закрепленные на деревянных рамах и вертикальных осях, металлические цилиндры хранили внутри свитки со священными мантрами. Лобсанг вытянул руку и повернул первый барабан, едва слышно пропевая слова:

«Ом Мани Падме Хум…»

Джэу шла следом и повторяла заученные движения, но губы ее оставались сомкнуты. Ведь молитвы не обязательно произносить вслух, чтобы их услышали благие тэнгри. Так считали все вокруг. Сама же Джэу столь долго жила в страхе, что привыкла полагаться больше на себя, а в высших силах давно была разочарована. Вот и теперь вместо тихих напевов ее мысли всецело занимал широкоплечий сын дракона, начавший что-то подозревать.

«Чем же я выдала себя? Может, когда…»

– Джэу? – Лобсанг тронул ее за плечо.

Похоже он что-то спросил, а она не расслышала, погрузившись в раздумья. Они уже прошли стену и поднялись на крыльцо. За столько лет, проведенных в монастыре, Джэу выучила здесь каждую ступень и шагала уверенно, даже не глядя под ноги.

– Я говорю, что прошлым солнечным днем в город прибыл караван из Лао. Вот бы посмотреть, что привезли торговцы!

– Прихоти земные не должны смущать твой разум, Лобсанг, – раздался за спиной строгий голос.

– Учитель! – Лобсанг тут же склонил голову.

Джэу спешно последовала его примеру:

– Светлое утро, кушог Нгян.

Взгляд она устремила на жилистые щиколотки старшего астролога, виднеющиеся из-под тяжелого подола цвета охры.

– Ты переписал тот раздел священной книги Ганджур, который я тебе задал? – Цэти Нгян нахмурил кустистые брови, обращаясь исключительно к ученику и не удостаивая взглядом работницу.

– Конечно, учитель.

Лобсанг послушно засеменил вслед за астрологом, успев напоследок подмигнуть Джэу. Когда они скрылись за поворотом, она не стала медлить и направилась в умывальню. Там быстро ополоснула лицо, нацепила свою простую черную маску и наконец облегченно расправила плечи, чувствуя себя увереннее от прикосновения мягкой кожи ко лбу и левой щеке.

Растягивая мгновения перед очередным поручением от управляющего гомпа, Джэу пригладила волосы и переплела длинную черную косу, которую она носила на мужской манер. Прическа была еще одним камнем преткновения, из-за которого обитатели монастыря так и не приняли ее за свою. Прочие девушки-прислужницы поднимали волосы вверх в женские прически, перевитые ремешками и схваченные костяными заколками, оставляя примитивные косы мужчинам. Но Джэу не нравилось возиться со своим внешним видом. Она бы и вовсе побрилась наголо, как монахи-воины, но такого попрания обычаев ей бы точно не спустили с рук.

Солнце уже близилось к закату, когда очередной удар колокола, созывающий монахов на молитву, застал Джэу в дальней кладовой. Поджав ноги, она сидела у горы использованных ламп и вычищала из них прогоркшее масло, одновременно обдумывая то, что Лобсанг сказал утром про караван из Лао.

«Чужеземные торговцы уже пару лет не появлялись в наших краях. Они и прежде были нечастыми гостями в Тхибате, страшась встреч с ракшасами. Ведь нанимать в охрану обоза монахов-воинов не каждому по карману, разве что везут на продажу что-то особо ценное. Если удастся найти повод и спуститься в город, то я могла бы наведаться в тасса́м. Приезжие торговцы наверняка, как и в прошлый раз, остановятся там, в гостевом доме на окраине…»

– Вот ты где, Джэу! – Ее размышления прервала другая работница, заглянувшая в кладовую. – Я все ноги отбила, пока тебя отыскала.

Шакпо́ри демонстративно потерла одну голую лодыжку о другую и уселась рядом, потеснив Джэу с тюфяка своими пухлыми бедрами.

– К воротам приходил посланец. Кто-то из горожан отправил свою душу в Бардо́ готовиться к следующему перерождению[2]. Говорят, какой-то богатей! – Шакпори подмигнула, а затем мечтательно причмокнула: – Наверное, прощальный обед будет неплох. Может, подадут засахаренные бутоны рододендрона…

Джэу поморщилась. В целом ей было плевать, что кто-то там умер, но обсуждать с толстушкой Шакпори угощения на предстоящих похоронах даже ей казалось неуместным.

– Спасибо за новости, Шакпори, это очень интересно и важно для меня, особенно теперь. – Джэу кивнула на свои руки, по локоть вымазанные копотью и остатками масла, и ехидно добавила: – Ты специально искала того, кто не сможет заткнуть себе уши во время твоей пустопорожней болтовни?

– Побереги свой яд для кого-нибудь другого. – Шакпори обиженно вздернула подбородок. – Я бы ни за что добровольно не стала искать тебя, но кушог Нгян велел сообщить, что удовлетворил твою просьбу присоединиться к похоронной процессии.

– Не врешь?! – Джэу стиснула в руках лампу, которую чистила, и с восторгом уставилась на Шакпори, но та лишь с притворным сочувствием покачала головой.

– Я всегда знала, что ты не в себе, Джэу. Но теперь окончательно уверилась: неблагие тэнгри, а то и вовсе проклятые духи бон высосали разум из твоей головы. Ведь всем понятно, что прислужникам дозволяется присоединиться к монахам во время похоронных обрядов лишь для того, чтобы… А-а-а, – она махнула рукой, вставая, – да чего тебе говорить! В этих лампах и то человечности больше!

Когда Шакпори ушла, резко крутанувшись на месте, Джэу отложила лампу и закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

«Наконец-то! Справлюсь ли я? Получится ли осуществить то, что задумала?»

Она вдыхала и медленно выдыхала прохладный воздух до тех пор, пока не успокоилась окончательно. И когда она открыла глаза, в них не было ни сомнения, ни страха.

Глава 4. Цэрин

Монастырей-гомпа в Тхибате всего четыре, но монахи их населяющие – лекари, геоманты, астрологи и воины – весьма уважаемы простым народом. Зачастую гомпа имеют жесткую иерархию и дисциплину, и простой монах может достичь ступени ламы лишь великим усердием, благочестием и приверженностью шести добродетелям, коими являются щедрость, мудрость, воздержанность, правдивость, сочувствие и мироотвержение.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Страх сковал Цэрина так, что казалось он враз позабыл слова молитвы. Тени близились, пока наконец меж клыков дзонг-кэ не показался…

«Монах?» – с удивлением уставился Цэрин на выбритую голову высокого старика, закутанного в многослойную буро-оранжевую каша́ю. И даже его тень теперь выглядела вполне обыденно.

Однако импульсивный порыв вскочить на ноги и броситься к людям был перечеркнут вновь раздавшимся хриплым мычанием. Теперь Цэрин мог рассмотреть, что двое, шедшие последними, также были монахами, однако поверх традиционных одежд на их плечи были наброшены плащи с капюшонами из грубой темной ткани. В руках они тащили холщовый мешок, в котором кто-то отчаянно брыкался. А странные звуки, если задуматься, весьма походили на приглушенные стоны из насильно заткнутого рта, но этого, конечно, за плотной тканью было не разглядеть.

Цэрин в своем укрытии нахмурился, пока не понимая, что именно предстало его взору. Если бы кто-то спросил его о том, кто он такой и откуда, как оказался в темной пещере, в памяти его всплыло бы лишь свое имя. Да еще, пожалуй, смутное ощущение собственного достоинства. Но в остальном в памяти зияли бездонные дыры, черные, как мрак той бесконечной пещеры, что осталась позади. Однако же при этом Цэрин был твердо уверен, что и монахи не должны скрытно бродить в пещерах, как горные лха, хранители сокровищ земных недр. И уж тем более не должны пленять людей, завязывая их в мешки, явно не с добродетельной целью. Это было столь же очевидно для Цэрина, как и все прочие знания об окружающем мире, что по какой-то таинственной причине не исчезли из его памяти.

– Учитель, мне кажется, в этот раз мы забрались дальше, чем прежде. – Один из монахов в накидке привлек внимание того, кто шел впереди их маленькой группы. – Он словно чувствует приближение бездны и сопротивляется все сильнее с каждым шагом.

Пожилой монах в оранжево-бурой каша́е замедлился и на ходу кивнул:

– Знаю, До́ржо, я тоже чувствую вибрацию энергии Бардо́. Пройдем еще немного и приступим.

– Да, но…

Возражения прервал еще один из группы, следующий сразу за стариком. Он шикнул на Доржо и добавил негромко:

– Хватит. Когда учитель говорит, ученики-ши́шья не перечат, а раскрывают свой разум и внемлют.

Доржо смешался и замолчал, и в наступившей тишине странная группа прошла мимо валуна, за которым затаился Цэрин, и удалилась вглубь зала так, что их почти не стало видно за выступающими из пола клыками дзонг-кэ.

«…обобрал нас до нитки, мерзавец!» – всхлипнула женщина у Цэрина в голове. – «Украшения, отцовский кинжал, даже его плащ на меху…»

Цэрин отмахнулся от очередного призрачного голоса, закусил губу, размышляя, но затем все же двинулся за неправильными монахами.

«Сдаться на их милость? Нет уж… Не стоит привлекать внимания. Лучше прослежу за ними до выхода из подземного лабиринта».

Вскоре он наткнулся на сложенные у одного из каменных клыков плащи – вероятно, монахам, что несли мешок, стала мешать дополнительная одежда. Недолго думая, он подхватил одну из накидок и с тихим вздохом блаженства укутался в нее.

Странная процессия тоже остановилась неподалеку: монахи опустились на колени, сев вокруг серого, не излучающего свет клыка дзонг-кэ – одного из немногих подобных. К нему привязали свою ношу, и человек в мешке дергался и мычал пуще прежнего, словно предчувствуя неладное. Цэрин собственной кожей ощущал исходящие от него злость и страх, но сам продолжал стоять, не шелохнувшись, хоть бездействие и давалось ему с трудом. Пришлось с силой вцепиться в один из каменных клыков, удерживая себя на месте. Как бы ни хотелось помочь несчастному пленнику, он не собирался оказаться на его месте – во втором таком мешке улечься по соседству. А Цэрин был уверен, что именно так с ним и поступят. Да и что мог сделать он – израненный и изможденный – против трех крепких монахов, пышущих здоровьем и силой. Даже их пожилой учитель наверняка бы в одиночку справился с Цэрином, измотанным долгими скитаниями по пещерам.

Тем временем монахи тихо запели неизвестную мантру: шипящую и прерывистую. Будто во время напева все разом забывали следующее слово и замирали, выжидая. А затем вновь принимались растягивать слова, ровно до следующего обрыва. Наконец мантра закончилась, монахи подались вперед, припадая лбами к земле. Воцарившуюся тишину нарушало лишь злое мычание пленника. Цэрин был уверен – не будь его рот заткнут, он бы уже проклял всех вокруг или вовсе стал призывать духов бон, выменивая спасенье на собственную душу.

Окончив первую часть непонятного обряда, монахи зашуршали одеждами и вытащили на свет ручные молитвенные барабаны, представлявшие собой небольшие железные цилиндры, надетые на палочку-ось. Они уселись поудобнее, поджав под себя ноги, барабаны взяли в правую руку, уперев свободный конец палочки в колено, и стали раскручивать их. Округлые гирьки на цепочке, закрепленные ближе к верху цилиндра, застучали по железным бокам барабанов, и зал наполнился ритмичным боем. Вскоре к ним присоединились напевы, но мантра, так легко слетавшая с губ монахов, снова была Цэрину не знакома. Хотя он мог поклясться, что знает все молитвы. Их он помнил, в отличие от своего прошлого. Но здесь, под щетинистыми сводами пещеры, происходило что-то совсем необычное.

Привязанный человек неистово бился в путах и хрипел в агонии. А голоса монахов становились все громче и громче, словно наливаясь силой. Мантра отражалась от каменных сводов пещеры и словно проникала под кожу, порождая мурашки. Цэрин передернул плечами, сбрасывая наваждение. Он оглянулся назад, туда, откуда пришли монахи, раздумывая, как бы незаметно броситься прочь отсюда. Смотреть на мучения несчастного пленника и слушать жуткие песнопения больше не было сил.

«Мне не к кому обратиться, взываю к милости твоей…» – снова раздался громкий возглас, и Цэрин замер – не услышат ли монахи? Но нет, ни один из них не обернулся. Это окончательно убедило Цэрина в том, что голоса звучат лишь в его воображении.

Он поднялся, сгорбился в попытке стать неприметнее, и вышел из-за валуна. Монахи все также гремели барабанами и распевали мантры, прикрыв глаза и не замечая того, что происходит за их спинами. Стараясь не шуршать плащом, Цэрин осторожно зашагал… к пленнику.

Хоть все инстинкты так и кричали убираться отсюда, он все равно не смог остаться безучастным, когда творилось такое безумство!

Он медленно подходил все ближе, и в то же время сердце в груди неистово колотилось, опасаясь, что вот-вот мантра оборвется, а монахи очнутся от медитации и… Схватят его? Привяжут?

Затаив дыхание, Цэрин проскользнул между двумя ближайшими монахами и замер, оглядываясь на них. Не почувствовали ли, как всколыхнулся рядом с ними воздух? Не уловили ли поступь его шагов?

Они – нет. А вот привязанный мычать перестал. Из мешка теперь доносились другие звуки, будто он, не видя и не слыша ничего вокруг, теперь полагался на свое обоняние и с шумом втягивал носом воздух. За ритмом барабанов Цэрин мог бы ошибиться, но даже холщевая ткань трепетала в такт вздохов пленника.

Выждав немного, Цэрин шагнул, затем еще раз и еще, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от пленника. Нос забил неприятный запах нечистот, вынуждая морщиться.

«Наверняка поймали бездомного нищего бедолагу. Таких никто не хватится, никто не защитит…»

Он протянул руку и схватился за веревку, завязанную пучком сверху мешка, мысленно прикидывая, сможет ли распутать мудреный узел.

В этот момент мантра оборвалась, а барабаны резко смолкли. Цэрин бросил испуганный взгляд на монахов. Те опустили свои инструменты, а головы задрали выше, словно сквозь сомкнутые веки силились рассмотреть потолок пещеры или впитать в себя переливчатое излучение каменных клыков.

«Кйакпа!»

Не мешкая более, Цэрин дернул узел. То ли от волнения, то ли от холода и лишений, что он испытал в этих пещерах, его одеревеневшие пальцы слушались плохо. Да и пленник, как назло, вновь задергался. Так и хотелось шикнуть на него или стукнуть слегка, чтоб не мешал освобождению.

– Ом-м-м… – протяжным хором пропели монахи и внезапно выкрикнули разом: – Хик!

Цэрин вздрогнул от неожиданности. Эхо от пронзительного возгласа заметалось по пещере.

«Кйакпа, кйакпа, кйакпа…» – в мыслях не осталось ничего кроме ругательств.

По спине струился холодный пот, ногти соскальзывали с узла, обламываясь. Пленник уже не мычал, а трясся и хрипел. Или даже рычал, видимо, от ужаса и бессилия.

– Ома-а-а-ши-и-и… – снова затянули монахи, тщательно выводя грудные ноты песнопения. И опять выкрик: – Пхат! Хик! Пхат!

Слова словно рубили воздух, приводя его в движение, сдвигая целые пласты и закручивая небольшие вихри энергии, которые становились видны невооруженным глазом.

«Давай же!»

Цэрин с силой дернул чуть поддавшуюся петлю узла…

– Демон! – Он не сдержал испуганного вскрика, когда сползшая вниз ткань открыла уродливую морду, густо заросшую свалявшейся шерстью. Тот, кто смотрел на него, определенно не был человеком. Вывернутые наружу ноздри раздувались, а взгляд желтых глаз горел неистовой яростью.

В следующий миг Цэрин уловил движение сбоку, перед его собственным лицом мелькнул кулак. Следом по телу разлилась глухая боль, а все вокруг утонуло в перламутровом сиянии. Цэрин охнул и повалился вбок, крепко зажмурившись.

Глава 5. Джэу

Воистину народ Тхибата прогневил своих богов. Казалось бы, какая напасть может быть страшнее нашествия ракшасов? Бездушные – вот ответ. Эти младенцы, что рождаются все чаще и чаще, являют собой пустой сосуд, телесную оболочку без души. Они смотрят на мир мутным, отсутствующий взглядом, не реагируя, не видя ничего и никого. Вместо плача – мычат, не раскрывая ртов. Не могут есть, и их несчастным матерям приходится насильно вливать им сцеженное молоко и молиться. Бесконечно долго молиться, чтобы благие тэнгри смилостивились и послали их детям души. Но хранители остаются глухи.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу распахнула глаза с первым ударом колокола. Хорошо, хоть не от удара палкой, как это бывало в ее ранние годы пребывания в гомпа, когда она, еще совсем юная, только перешагнувшая порог тринадцатилетия, обладала крепким сном и неспособностью подниматься, опережая рассвет. Но эту дурь из Джэу быстро выбили.

Она села на жесткой лежанке и зябко повела плечами. Другие девушки тоже просыпались и вовсю шуршали тканью, облачаясь в коричневые монастырские одежды. Но сегодня Джэу не собиралась вместе с ними привычно соскребать прогорклое масло с котлов. Наступил тот самый, высчитанный старшим астрологом день, подходящий для похоронного обряда-пховы и последующего небесного погребения.

Выйдя на улицу, она сразу же почувствовала, как ледяной воздух пробирается под ее многослойную каша́ю.

«Неудивительно, что звезды указали Цэти Нгяну благоприятное время для похорон именно сегодня. В такой холод любая душа сочтет за счастье поскорее уйти на перерождение!» – скептически хмыкнула Джэу про себя, трогая носком кожаного ботинка жесткую заиндевевшую траву, казавшуюся в это предрассветное время почти черной. – «Придется приложить больше усилий, чтобы показать, что холод мне не помеха, а возложенные обязанности – по силам».

Джэу вернулась в спальную комнату и накинула поверх кашаи утепленный халат-чу́бу с высоким воротником и длинными рукавами, подпоясалась кушаком, а ботинки сменила на сапоги.

«Чу́бу, конечно, придется снять, когда начну обряд. Хорошо, если к тому времени распогодится… Хотя, я в любом случае справлюсь!»

Очередной удар колокола застал ее в комнате ритуальных мечей. Длинная рукоять па-дама дрогнула в ладони, едва не выпав, и Джэу быстро вернула оружие на крючок в стене. Торопливо перебрав еще несколько мечей, она остановилась на рэ-ти, короткая рукоять которого удобно ложилась в ладонь, а остро заточенное лезвие не казалось таким уж тяжелым.

«Справлюсь!» – повторила она, прикрывая за собой дверь оружейной.

Еще несколько дней назад она ликовала от открывшейся возможности. Прежде ей всегда отказывали, хоть желающих принять участие в похоронном обряде и было немного. Это считалось нечистым занятием. Теперь же, Джэу хмуро шла по коридору, думая о том, что будет, если она испугается в самый ответственный момент, если дрогнет рука, если не удержит меч…

Тем не менее, снедаемая волнением изнутри, она пересекла двор и уверенным шагом приблизилась к группе у центральных ворот монастыря. Джэу почтительно склонилась, приветствуя монахов. Астролог Цэти Нгян и лама Мимар Таньшу были облачены в традиционные шафрановые каша́и, но сегодня в лучах занимающегося рассвета на них также поблескивали и церемониальные нагрудники, расшитые золотыми нитями. Они что-то встревоженно обсуждали вполголоса, даже не взглянув на Джэу. Настоятеля Бермиага почему-то не было, хотя обычно он всегда давал напутствия перед столь важным ритуалом.

За спинами почтенных кушогов безмолвно стояли двое сынов дракона, выбранных сегодня в сопровождение, а третий… Рэннё как раз отошел от колодца с черпаком воды и сделал жадный глоток, словно не замечая холода. По утрам, таким прохладным, как сегодня, на поверхности воды обычно плавала тонкая ледяная корка. Поежившись, Джэу вновь поклонилась.

– Волнение не устраняет завтрашних проблем, но забирает сегодняшний покой, – изрек Рэннё в своей обычной туманной манере, проходя рядом с ней.

Мимоходом он бросил скептический взгляд на меч Джэу. Она ответила ему тем же, демонстративно осмотрев его до́рдже, мысленно ругая себя, что ее переживания так заметны.

«Или он опять имел в виду что-то другое?! Ракшас его задери, почему нельзя нормально открыть рот и сказать нормальные человеческие слова?!»

По двору разнеслось протяжное гудение металлических дунгченов. Духовые трубы, установленные на одной из стен монастыря, возвещали, что лунный день сменился солнечным. Процессия двинулась в путь.

От гомпа шли в строгом порядке и торжественном молчании. Первыми выступали монахи-воины, за ними следовали кушог Нгян и лама Таньшу, затем гуськом шагали двое учеников астролога и Джэу. Замыкал цепочку Рэннё, и она постоянно чувствовала, как свербило между лопатками от его взгляда. К сожалению, Лобсанга среди участников шествия не было, но Джэу немного знала того из учеников, что шел прямо перед ней.

«Может хоть с Тобгялом удастся перекинуться парой слов… Иначе день обещает быть нескончаемо долгим», – тоскливо думала она, разглядывая окрестности.

Широко простирался горизонт, окаймленный острыми пиками горных вершин, вгрызавшимися в светлеющее небо. Где-то за ними, в Лао, Джэу могла бы наконец сбросить маску – без опаски, без оглядки, прекратив заниматься опостылевшим делом. Но день, когда это могло бы произойти, еще не наступил. Вздохнув о несбыточном, она уставилась под ноги, где стелилась неровная каменистая тропа, исхоженная бесчисленными паломниками. Одинокий куст лекарственной ромашки гнулся к земле, придавленный порывом ветра. Джэу нестерпимо захотелось горячего лаосского чаю – душистого, ароматного, ромашкового. Она вновь вздохнула.

У Икхо, города, расположенного вблизи монастыря и имеющего такое же название, никакого ограждения не имелось. В нем не было необходимости – хищники и ракшасы обходили крупные людские поселения стороной, предпочитая нападать на отдаленные деревни и одиноких путников. И лишь ряд старинных камней с высеченными молитвенными словами отмечал границу, отгоняя злых лха, духов бон и нечистые намерения.

Дома жались друг к другу в хаотичном порядке: песочно-желтые – пониже и попроще; светло-серые, укрытые сверху вязанками дров – побогаче. У крайнего строения их уже ожидали – молодой мужчина верхом на осле и два музыканта со своими инструментами. Всадник спешился и отвесил монахам поклон. Но не земной, а как равный равным. С его левого уха свисала длинная серьга почти до самого плеча – знак высокого положения. А длинные волосы были убраны в высокую замысловатую прическу, которая смотрелась особенно изысканно на фоне бритых затылков монахов и простой косы Джэу.

«Шакпори была права. Умерший и впрямь принадлежал к знатному роду».

– Уважаемые кушог Нгян, лама Таньшу, – незнакомец снова слегка склонил голову, – я лично прибыл, чтобы встретить вас и проводить в мой скромный дом, который постигло величайшее горе утраты.

– Это честь для нас, кушог Ра́мпа, – ответил астролог и добавил церемониальную фразу: – Мы готовы следовать за вами, чтобы провести пхову. Душа вашего сына, вернувшаяся в Бардо, не должна заплутать на дороге перерождений.

«Сына? Мы идем хоронить ребенка?» – промелькнула мысль у Джэу, но она не успела ее как следует обдумать, услышав, как один из учеников астролога еле слышно пробормотал себе под нос:

– Было бы чему возвращаться…

Осознание пришло яркой вспышкой:

«Вот же вымя ослиное! Так вот почему в этот раз меня допустили к обряду! Облагодетельствовал меня, как же! Старая вонючая обезьяна!» – Джэу стиснула кулаки и позволила себе бросить лишь один злобный взгляд в спину мерзкого старикашки Нгяна. – «Умерший. Ребенок. И у него не было души, которая могла бы вернуться в Бардо для перерождения… Бездушный!»

Очевидно, все прочие могильщики просто отказались. Хотя после смерти тела таких детей не несли никакой заразы, никто не хотел добровольно дотрагиваться до останков.

Пару лет назад Джэу впервые узнала о Бездушных детях от монаха, который раз в неделю вел занятия для работников монастыря. Младенцы эти внешне никак не отличались от обычных, но в течение нескольких месяцев после рождения Бездушные тихо угасали в своих колыбелях, редко доживая до полугода. И ничто не могло удержать их на этом свете или излечить. Монах-учитель тогда сказал, что смерть – это благо для Бездушных. Но Джэу была с ним не согласна: это было благом для их страдающих матерей и отцов.

Народ Тхибата шептался об очередном наказании, постигшем страну – сначала ракшасы, теперь Бездушные. Говорили и о нарушении привычного плавного хода колеса Сансары, бесконечного цикла перерождений душ. Но были и те, кто искал виновных среди живых. Среди тех, кто всегда относился к тхибатцам, народу пастухов и скотоводов, с пренебрежением и презрением – чужакам из соседнего Лао.

Отводя беду, Джэу интуитивно погладила подушечкой большого пальца перекрестье своего рэ-ти, нащупывая на нем полустертую гравировку головы Кирти-Мукхи. Меч был старый, явно старше самой Джэу – нынче на перекрестьях больше не изображали стражей, охраняющих врата Бардо и не выпускающих ракшасов в мир людей. Всем было очевидно, что Кирти-Мукхи не справились со своей задачей, так зачем же продолжать их восхвалять?

Но уж лучше стискивать рукоять меча, чем цыплячью шею Цэти Нгяна, который оказал Джэу эту «великую милость», дав место в похоронной процессии. От злости она сильнее сжала пальцы.

Глава 6. Цэрин

Гостеприимство – первый закон в горных деревнях Тхибата. Не поможешь голодному – тэнгри запомнят, и потом не жди ни обильного урожая, ни приплода от скотины. Конечно, это правило распространяется только на своих. Если чужак, заявившийся в деревню, бледнокож или раскос глазами, как мы, жители славного Лао, и уж тем более не знай он языка – такого неминуемо прогонят прочь.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин разжал ладонь. Маленькая светлая жемчужина переливалась нежным перламутром и слегка разгоняла тьму. Нет, светить, словно факелом, ей не выходило. Но она давала ровно столько тепла и блеска, чтобы окончательно не потерять разум в проклятых пещерах.

Что с открытыми, что с закрытыми глазами Цэрину постоянно мерещились вспышки, наподобие той, что произошла, когда он сдернул мешок с пленника. Уродливая демоническая морда тоже все еще стояла перед глазами. Порой даже казалось, протяни он руку – и коснется смрадной свалявшейся шерсти.

Зябко передернув плечами, Цэрин сунул свое маленькое сокровище в карман плаща, а затем потер ноющую скулу. Удар здоровяка-монаха – последнее, что он помнил перед тем, как все утонуло в белом свете. Теперь слезы уже не шли, но тогда… Яркая вспышка словно выжгла глаза. И, судя по крикам, не только ему. Совершенно ослепленный, Цэрин бросился прочь из страшного зала, пронизанного клыками дзонг-кэ. Помнил, как налетел на один из них, ударившись ребрами, потом ненароком пнул распростертое на земле тело и сам растянулся рядом, расшибив локти. Если он правильно оценил направление, то, скорее всего, это был пожилой учитель. Что с ним, Цэрин выяснять не стал – поднялся и побежал тэнгри ведают куда, лишь бы подальше.

И снова время сплелось с тьмой и холодом, обволакивая пространство. Цэрин невольно стал думать, что умер давным давно, а его душа застряла в Бардо и скитается в бескрайних лабиринтах, терпя лишения и муки.

«Но кто были те монахи?.. А может привиделось все?»

В моменты сомнения он запускал руку в карман и сдавливал пальцами жемчужину, убеждаясь – нет, все случилось на самом деле.

Он медленно шагал вперед, уже не чувствуя ног, понимая, что скоро остановится совсем. Навсегда. Даже голоса в его голове стихли, словно тоже истощили запас своих проклятий и просьб.

Шаг, другой, третий… Цэрин вдруг с удивлением отметил, что различает выступающие грани на каменных стенах. Мир вокруг неспешно приобретал форму и цвет – так медленно, как и светлело небо над головой. Сперва чуть-чуть желтоватое, с вкраплением размытых оранжевых всполохов, оно ширилось, впуская в мир солнечный день.

Цэрин неверяще смотрел, как лучи просыпающегося небесного светила золотят скалы ущелья и туман, в котором утопали его ступни.

«Когда я выбрался из пещеры?.. Как?.. Или все-таки привиделось?»

Но жемчужина по-прежнему была с ним, словно немая свидетельница. Как и украденный плащ, полами которого он бы мог полтора раза обернуть свое отощавшее тело.

Наступил новый день. А вместе с ним призывно заурчало в животе – изможденный организм требовал пищи. Эти простые человеческие потребности словно подстегнули Цэрина, и он, окрыленный, зашагал дальше, радуясь каждому новому оттенку, проступающему сквозь уходящую тьму: серые скалы, рассеченные светлыми полосами известняка; буро-зеленый мох, ползущий по камням; и небо, еще не голубое – оранжево-серое, но уже такое бескрайнее.

Ветерок откуда-то донес тихий протяжный гул металлических труб. Цэрин знал – так в монастырях провожали лунный день, встречая солнечный. К людям хотелось неимоверно, нестерпимо. Но только не к тем, что возносили молитвы демону.

«Будь ты проклят!» – тихо прошелестело совсем рядом.

Цэрин вздрогнул, но обернувшись вновь никого не увидел.

– А я уж понадеялся, что наваждение сгинуло вместе с темнотой, – проворчал он, плотнее завернулся в плащ и поспешил прочь.

Встреченный на пути кустик саган-дайля разбавил серость пейзажа яркими розовыми цветами и легким сладковатым ароматом. Цэрин сорвал несколько плотных, зеленых листочков и сунул в рот, смакуя терпкую горечь – совсем не то, как если бы из них, хорошо просушенных на солнце, заварить чай.

– Ча-а-й, – мечтательно простонал он. – С ма-а-аслом.

«Этот чай мы даруем от сердца», – раздался женский голос, исполненный отчаянной надежды. – «Пожалуйста… У нас больше ничего нет. Лишь молитвы и чай…»

В тщетной попытке обнаружить говорившую Цэрин кинулся вперед, огибая каменистый уступ, но за ним опять не было никого.

– Да чтоб вас всех! Хватит! – Он постучал костяшками пальцев по виску. – Смолкните!

Далеко внизу простиралась небольшая долина, зажатая грозными скалами. И там, у подножья горы, жался друг к другу десяток-другой домов, над крышами которых вился дымок, а чуть поодаль черными точками на зеленом лугу бродили яки.

Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышался манящий аромат свежеиспеченных ячменных лепешек, от которого рот тут же наполнился слюной, а в желудке вновь требовательно заурчало.

Наконец он добрался до первого дома и, привстав на цыпочки, заглянул в небольшое окно. Комната не была богато убрана, но даже простые обшарпанные четыре стены и крыша над головой были пределом его мечтаний. Что уж говорить про глиняную крынку с молоком, стоящую на столе под окном. Цэрин жадно облизал губы и поспешил найти дверь.

Завернув за угол дома, он неожиданно встретился взглядом с девушкой и вздрогнул. Странное теплое чувство шевельнулось в груди. Тонкую талию, на которую вдруг захотелось опустить ладони и придвинуть ближе к себе, девушка опоясала широким темным кушаком с нарядной вышивкой и кисточками на концах. Он контрастно выделялся на фоне плотного желтого платья, туго сходящегося на пышной груди, к которой вдруг захотелось прижаться щекой, согреваясь в уюте женской ласки. Цэрин тряхнул головой, прогоняя неуместные мысли.

У ее ног, склонив голову над каменном желобом, тянущимся куда-то вниз по улице, сидела на корточках вторая девушка, одетая в плотный халат блеклого песочного цвета, а оттого не столь приметная. С ее черных мокрых волос в желоб стекала вода. Первая незнакомка запоздало охнула и выронила ковш, из которого поливала волосы подруги.

– Пасса́нг! – воскликнула та, что сидела. – Ты чего?! Руки не держат?

– Там…

– Да, вон там. – Она указала на оброненный ковш. – Поднимай быстрее! Я замерзла уже. Полоскать волосы на ветру то ещё…

– Чужак!

Сидящая резко обернулась и вытаращилась на Цэрина. На юном лице отразилось удивление пополам с испугом.

– Светлого дня, красавицы, – сипло поздоровался он и, сложив руки вместе, прижал их к груди, показывая, что пришел с миром. Даже язык высунул и затем попытался дружелюбно улыбнуться. Но, видимо, подбитое лицо и обветренные губы произвели обратный эффект.

Убегая, мокрая девица крикнула подруге:

– Пассанг, не стой столбом, зови своих мужей!

«Мужей? Своих?»

Девушка в желтом словно отмерла, ее пышная грудь приподнялась на вдохе, красиво очерченные губы разомкнулись:

– Да́ва! Чу́нта! Цзянья́н!

И не было в ее голосе ничего приятного. Мнимая теплота истаяла, и Цэрин плотнее закутался в плащ. На зов выбежали мужчины, похожие друг на друга, словно братья – кто из дома, кто из хозяйственной пристройки. Они встали перед Цэрином, сжимая кулаки и загораживая Пассанг.

– Ты кто такой? Чего нашу жену пугаешь? – выступил вперед бородач.

«Нашу? Одну на всех?» – вновь удивился Цэрин, но выяснять подробности не стал. Время и место для обсуждения чужой семейной жизни явно было неподходящее.

После того, как он поведал о своих злоключениях, местные оттаяли, пригласили передохнуть и разделить с ними пищу. Во время трапезы посмотреть на чужака сбежались все соседи, кто был дома. Даже дети, которых не пустили на порог, заглядывали в окна. Цэрина засы́пали вопросами, но у него не было ответов. Он ведь и сам не мог вспомнить, кто он такой и как оказался в подгорных пещерах.

Женщины заваривали чай, подносили на стол ячменные лепешки, крупные пельмени-момо, приготовленные на пару, горные бобы и овощи, а оставшиеся не у дел соседи топтались вдоль стен, с нескрываемым любопытством прислушиваясь к каждому слову, переглядываясь и перешептываясь. Да, гостеприимство обязывало с почтением отнестись к скитальцу, однако доверия к нему не было. Чунта, щуплый угловатый мужчина без двух передних зубов, шепелявя и брызжа слюной, принялся рассказывать о том, куда ведут дороги из их деревни. И за этим скрывался вежливый намек, что честь Цэрину оказали, но пора бы чужаку покинуть эти места.

– Но мне некуда идти, – ответил он, понимая, что у него нет сил даже подняться с лавки. Хотелось прикрыть глаза и тихонько застонать от усталости, как это периодически делала беременная женщина с огромным животом, сидящая через пару человек от него.

Перешептывания стали громче.

– Северная тропа непременно приведет тебя в Икхо! – воскликнул Чунта, перекрикивая остальных.

– Да-да. Монастырю всегда нужны трудолюбивые руки! – подхватили за столом.

– Не так уж и далеко.

– Верно! Всего пара пиал пути![3]

Возгласы сливались, смешиваясь с внутренними голосами, которые никак не желали выветриваться из головы. Но Цэрин так устал, что уже не обращал внимания. Разомлев от обильной пищи, он начал проваливаться в дрему.

– Перестаньте! – с лавки поднялся мужчина в овечьей шапке, которую отчего-то не снял. – Ну куда же ему идти, когда он и сидит-то с трудом.

– И что ты предлагаешь, Пху́бу? Оставить его в доме?

– Может и оставить, – кивнул тот.

– Да ты что? – возмутилась Пассанг, расплескав чай. – Посмотри на него! Избитый. И эти волосы… Он же странный! Мы ведь его не знаем!

– Так узнаем, – твердо заявил Пхубу, поводя плечами. – Помощники в деревне не помешают, да вот хоть бы и мне. А не сойдемся, так путь в монастырь всегда открыт.

Снова поднялся гул голосов, но Цэрин уже не мог вслушиваться. Он чувствовал теплую благодарность к человеку, так и не снявшему шапку. Но дремота все сильнее утягивала в мир снов, и, казалось, что никакие звуки уже не смогут вырвать Цэрина из ее вожделенных объятий.

Глава 7. Джэу

Знатные тхибатцы стараются без нужды не расставаться со своей личной гау. Это специальная амулетница для ношения на груди, в которой хранятся реликвии – тексты с мантрами или изображения тэнгри. Обычно гау сделаны в виде небольшого полого цилиндра и часто изукрашены янтарем и кораллами, а на шнурок могут быть нанизаны бусы из дорогой отшлифованной бирюзы.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Низкий рев гьялинга вырвал Джэу из размышлений – один из музыкантов поднес к губам длинную деревянную трубку, оканчивающуюся металлической воронкой, и зашагал впереди процессии, явно зная дорогу. За ним в прежнем порядке потянулись все прочие, а последним на этот раз пристроился второй музыкант, барабанщик. Его инструмент издавал глухие рокочущие звуки, похожие на громовые раскаты вдали, над верхушками гор, нависающих над тхибатским плато.

Дом кушога Рампы, к которому подошла траурная процессия, был трехэтажным и большим квадратом огораживал внутренний двор. На первом этаже размещался скот, а в верхних помещениях, судя по всему, жили семья и слуги, один из которых и встретил монахов:

– Почтенные ламы, проходите, прошу, почтенные ламы… – Невысокий щуплый паренек беспрестанно низко кланялся всем пришедшим, не делая различий между учениками, воинами и учителями.

Молитвенная комната, куда он их сопроводил, была маленькой, но богато убранной. Перед алтарем с деревянными скульптурами горели масляные светильники. Семь чаш со свежей водой, приготовленные на случай, если тэнгри придут и захотят напиться, блестели, словно их начищали по несколько раз в день. Ученики астролога сразу же затянули мантры, знаменующие начало пховы, а кушог Нгян и лама Таньшу величественно направились вслед за хозяином дома.

«Не иначе, сходу за поминальный стол», – с издевкой подумала Джэу. – «Нужно настроиться на верный лад, чтобы молитва была страстной, и благие тэнгри ее точно услышали».

Сама она тихо выскользнула из молитвенной комнаты и вслед за монахами-воинами спустилась во двор. Прошло немало времени, пока о них вспомнили, и мальчик принес горячего маслянистого чая в изукрашенных пиалах. Размешивая цампу, Джэу придумывала, что она наврет Шакпори про деликатесы на поминальном пиру:

«Скажу, что подавали шамдре из телячьего языка. Да! А к чаю бутоны рододендрона, вымоченные в медовом сиропе и…»

Она замечталась, представляя завистливое выражение на лице Шакпори, и поняла, что ее зовут, лишь когда слуга боязливо дотронулся до ее плеча.

– Пора… Время пришло… – пробормотал он и шарахнулся в сторону, когда Джэу резко открыла глаза и вскочила на ноги.

От ворот, где в позе для медитации сидели монахи-воины, донеслось негромкое:

– Суета ума уводит с пути к познанию.

Джэу непочтительно хмыкнула и дернула плечом, даже не сомневаясь, кто из троих сопровождающих облагодетельствовал ее очередной своей мудростью.

Следуя за провожатым, Джэу поднялась под самую крышу и остановилась у приоткрытой двери. Слуга почтительно поклонился и торопливо ушел, словно присутствие рядом с рогьяпой – нечистой могильщицей, могло испортить ему карму. А может побежал оттирать щелочью пальцы, которыми пришлось дотронуться до Джэу.

«Так даже лучше! Никто не будет заглядывать через плечо».

Она зашла в комнату и осмотрелась. Окно было прикрыто ставнями, которые почти не пропускали свет. Вдоль стены выстроились несколько раскрашенных узорами шкафчиков для платья и маленький низкий столик. В углу перед неизменным деревянным алтарем горели масляные светильники, распространяя по комнате едкий запах благовоний. Тело умершего ребенка, завернутое в белое погребальное полотнище, лежало на тюфяке, резко выделяясь в полумраке.

Джэу не стала задерживаться: взвалив жесткий куль с уже окоченевшим телом на спину, она в тишине спустилась по лестнице и побрела прочь, из дома и из Икхо. Никто из семьи не прощался с мертвецом, лишь сопровождающие пристроились за ней, след в след – Тобгял и Рэннё собственной персоной.

Выйдя со двора и свернув на улочку, Джэу заметила сгорбленную спину женщины, сидевшей на выложенной из камней низкой ограде. Та обхватила себя руками и медленно раскачивалась из стороны в сторону, глядя куда-то перед собой. Рядом на земле валялся молитвенный барабан со сломанной палочкой. Только совсем отчаявшийся человек, утративший веру в тэнгри, мог бы допустить такое кощунство.

«Наверное, мать», – вздохнула Джэу и отвернулась, продолжив путь.

Ветер немного стих, уже не толкал в спину, но все еще вздымал пыль и песок с дороги. В тени каменных стен было прохладно, но на открытых участках припекало. Старики выбирались из домов, стелили ячьи шкуры прямо на земле и, провожая взглядами монахов, рассаживались, готовясь к распеванию мантр.

Джэу резко затормозила на узкой улочке, когда прямо перед ней из дома вышел осел, навьюченный мешками и погоняемый хозяйкой, на лице которой была маска, как и у самой Джэу, скрывающая половину лица. Рэннё негромко прикрикнул, и женщина спешно поклонилась, а затем проворно затащила осла в ближайший проулок, освобождая дорогу похоронной процессии.

Недалеко от города, на небольшом возвышении плотно подогнанные камни складывались в плиту, над которой кружили бесчисленные стервятники и вороны. Там Джэу сгрузила свою скорбную ношу, сняла чубу и отерла пот со лба. Рэннё сел на колени неподалеку, достал небольшой барабан и принялся отстукивать ритм, негромко напевая мантры. Тобгял тоже подхватил мотив.

«Ну вот, начинается!»

В Тхибате верили, что тела без души, которая после смерти отправилась в Бардо, уже не имеют никакого значения. Умерших бедняков, семьи которых не способны были заплатить монахам за пхову и небесное погребение сбрасывали в реку. Знатных же людей и лам после воспевания молитв отдавали хищным птицам. И теперь Джэу предстояло то, ради чего ее взяли в похоронную процессию – выполнить работу рогьяпы.

Она развернула погребальное полотнище, передала ткань Тобгялу и с тяжелым сердцем посмотрела на Бездушного. Монах-учитель оказался прав – младенец действительно казался совсем обычным: руки, ноги, голова, смуглая кожа…

Отрешившись разумом от происходящего, Джэу взвесила в руке свой рэ-ти и со вздохом сделала первый надрез. Острое лезвие почти не встречало сопротивления окоченевшей плоти.

«Так нужно… Так положено… Так птицам удобнее будет клевать…»

Она старалась занять свои мысли, не думать, что еще недавно эти ручки и ножки…

«Нет, не думать! Или меня стошнит…»

Джэу остановилась и перевела взгляд вперед, на вершины горного хребта. Работа не была настолько тяжелой, но руки все равно дрожали, а по лбу катился пот. Тобгял воспринял заминку, как перерыв. Он поднес Джэу и Рэннё захваченный из дома кушога Рампы чай, чтобы подкрепить их силы, а затем принялся отгонять алчущих плоти птиц – обряд еще не был завершен. Джэу метнула злой взгляд на воина, медитирующего в нескольких шагах от каменной плиты.

«Можно подумать, Рэннё так уж утомился!»

Она сделала глоток, не ощутив вкуса, а чай, скатившись в желудок, едва не исторгся обратно. Джэу вернула почти полную пиалу Тобгялу и продолжила ужасную работу.

Когда все было закончено, она обтерла рэ-ти пучком травы и, пошатываясь от усталости, побрела в сторону небольшого островка кустарника. По легенде саган-дайля вырастал в тех местах, куда воины, возвращавшиеся после победы в нелегкой битве, вонзали копья, и его распускающиеся бутоны наполняли их здоровьем и свежими силами.

На этих кустах цветов не было, а листья слегка пожухли, но Джэу надеялась, что в словах легенды есть хотя бы крупица истины. Она бы не отказалась от чего угодно, что могло придать ей хоть немного сил, душевных и физических.

Прежде ей много раз приходилось бывать в местах небесного погребения, она видела и подготовленные для птиц тела, и уже очищенные стервятниками кости. Но никогда прежде она сама не выполняла скорбные обязанности рогьяпы.

«Это оказалось много тяжелее, чем я предполагала… А ведь еще надо будет вернуться через два дня и завершить ритуал».

Рэннё встал и пошел за ней. Он ступал практически бесшумно.

– Не нужно следовать за мной, кушог, в зарослях саган-дайля ракшасы не прячутся. Я хочу немного побыть наедине с собой.

Когда он отошел, так и не произнеся ни слова, Джэу украдкой запустила руку за ворот кашаи, туда, где кушак плотно прижимал ткань к телу. Вынув ладонь, она некоторое время стояла молча, наслаждаясь ощущением приятной тяжести. А затем взглянула на свою добычу – в лучах солнца на ладони богато переливалась золотом амулетница гау. Джэу немного встряхнула рукой – судя по глухому звуку, внутри гау тоже не пустовала.

«Оно того стоило! За такую дадут немало полновесных шрангов!» – убеждала она себя, стиснув зубы. Пытаясь выбросить из головы воспоминания о том, чем только что занималась. – «Если добавить все мои накопления, то, может, у меня получится избавиться от маски уже в этом году… Да, определенно оно того стоило!»

За спиной вновь раздались шаги одного из монахов, и Джэу торопливо сжала ладонь с украденным, делая вид, что расслабленно наблюдает за солнцем, клонящимся к закату.

Глава 8. Цэрин

В удаленных деревушках горной части Тхибата зачастую практикуется многомужие. В день свадьбы старшего сына имена его братьев упоминаются во время церемонии, и девушке разрешается взять их всех в мужья. Обычай этот относительно нов, первые упоминания о подобном встречаются всего лишь около сотни лет тому назад, но о причинах можно лишь гадать.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Просыпалась деревня рано, с первыми лучами солнца: драли глотки петухи, яки и ослы, бренчали молитвенными барабанами люди. Цэрин распахнул глаза и вспомнил, как после обильной трапезы Дава, старший муж Пассанг, передал его, чуть ли не спящего на ходу, из рук в руки Пхубу. Тот отвел его в свой дом и выделил угол, где Цэрин и рухнул, как подкошенный, окончательно засыпая.

В доме негромко тянула мантру седовласая старуха, одновременно гремя посудой.

– Помолишься со мной? – спросила она, заметив пробуждение гостя. – Я приветствую солнце и утренний свет.

У Цэрина болел живот, и ныло все тело, укрытое ячьей шкурой, а особенно ступни. А еще страшно хотелось помыться. Но пренебречь предложением он, конечно, не мог. Цэрин кивнул, неуклюже сел и подхватил знакомый мотив:

– Ом-м-м… Храим Савитри Намаха…

Когда мантра подошла к концу, старуха протянула небольшую пузатую склянку, в которой плавали сухие травинки:

– Пхубу принес тебе это. Нужно обновить припарки.

Только теперь Цэрин откинул шкуру и обнаружил на ногах повязки. От тканевых полосок тянуло женьшенем, можжевельником и еще чем-то терпким.

– Быстрее заживут твои порезы, – объяснила она. Но Цэрин откуда-то знал это и без нее.

– А перевязывал кто?

Она пожала плечами:

– Когда Пхубу, когда я. Ты проспал два лунных дня и два солнечных, – тепло улыбнулась старуха. – Немудрено. Долго ты бродил во тьме. Уж не столько ли, что поседеть успел? Лицом вроде молод, но волосы белее моих…

– Зато память явно хуже твоей, – вздохнул он, потирая виски.

– Может со временем тэнгри смилостивятся и вернут тебе воспоминания, а может они же их и высосали, и не стоит тебе ворошить былое. Зови меня Лха́мо, кстати. А Пхубу – мой сын.

Весь день Цэрин то жевал лепешки, запивая маслянистым чаем, то вновь проваливался в сон, то разглядывал желтые узоры, ползущие по бордовому настенному ковру, с верхней кромки которого свисали еще и амулеты да плетеные обереги.

А еще он слушал болтовню Лхамо, попутно обтирая себя тряпками, смоченными в травяных настоях. Говорила старуха в основном о своей деревне, как у них все устроено, сколько жителей и чем они живут, или о богах. Улучив подходящий момент, Цэрин спросил:

– Скажи мне, Лхамо, все ли монахи в вашем краю почитают тэнгри и придерживаются шести главных добродетелей?

Та удивленно вытаращилась на него. Даже ее тонкие седые, постоянно змеящиеся от суеты косицы замерли.

– Ох, не повредился ли ты головой? – наконец вымолвила она.

«Вполне может быть. Я видел такое… Я слышал… И слышу до сих пор».

Непонятное многоголосье так и продолжало терзать его душу, но он всеми силами старался оттеснить это на задворки сознания, так что по большей части оно лишь шуршало, будто песок, который гоняет туда-сюда ветер.

Старуха тем временем подцепила крючковатыми пальцами один из оберегов в виде пушистой черно-желтой кисточки и шустро намотала его Цэрину на запястье. Но у него перед внутренним взором все равно стояло видение, где четверо монахов, рассевшись в круг, воспевали демона. Пальцы по привычке потянулись было к жемчужине… вот только краденного плаща на нем больше не было.

– А… где?..

Лхамо сразу поняла, о чем он спрашивает.

– Да вон, лежит на сундуке твоя одежка. Хорошая ткань, добротная. Хотела почистить, но стоило мне взять щетку, как ты начинал метаться во сне, будто раненый волк. Словно там в кармане лежит твой чинта́мни! Ну я и не стала…

Старуха с любопытством взглянула на Цэрина, и тот смутился, попытался пятерней расчесать длинные спутанные лохмы своих волос.

– Ну какой чинта́мни! Если б у меня был волшебный камень, исполняющий любые желания, я бы тут же повелел ему разогнать туман в моей голове. А это… Да просто подобрал в пещере жемчужину. Ничего особенного, но она вроде как теперь мой талисман.

Лхамо с недоверием хмыкнула:

– Ну да, жемчуга в пещерах под горой – то обычное дело.

– Так, а… что же вы, вдвоем живете? – Цэрин попытался неловко сменить неудобную тему.

Старуха кивнула и отвернулась к окну:

– Нынче да.

Видно было, что теперь уже ей тема не по нраву. Но ему нестерпимо хотелось разобраться во всем – в себе в первую очередь, но в том, где он оказался и кто его так радушно приютил. Цэрин жаждал знать все, так что выжидающе смотрел на хозяйку.

– Са́джа, жена Пхубу, ушла от нас прошлой зимой, – ровным голосом произнесла Лхамо.

Настал его черед удивляться.

– Это из-за того, что женщин в деревне немного, как ты до этого говорила? У Пхубу нет братьев, и потому она выбрала другую семью, где больше мужчин, чтобы иметь больше мужей?

Лхамо поджала губы.

– Некоторые так поступают. Думают только о себе и том, как зажить получше да побогаче. Но Саджа бы не стала… Я имела в виду, что она ушла в Бардо. Ее душа отправилась на перерождение. А тело… Пхубу сам отнес его к водам реки Наа́г.

– О, – Цэрин нахмурился. – Мне жаль.

– Теперь такое часто происходит. – Лхамо села на лавку у окна, взяла в руки клубок шерстяных нитей и начала выплетать новый оберег. – Тэнгри за что-то разгневались на нас и посылают нашим матерям Бездушных.

– Кого?

Хотя Цэрин, похоже, забыл только то, что касалось его личного прошлого, с остальным проблем обычно не возникало. В голове услужливо всплывали и слова молитв, и местные обычаи. Но что за Бездушные такие он не мог вспомнить, как ни силился.

– Нет, все же тэнгри знатно полакомились твоими воспоминаниями… – Она тяжко вздохнула. – Еще пару лет назад жены, готовясь стать матерями, с трепетом лелеяли надежду на то, что родится сын. Это таким глупым кажется теперь. Все изменилось, Цэрин, все теперь не так, как прежде. Нынче мы молимся благим тэнгри, чтобы те ниспослали младенцу душу. Неважно, какого пола родится дитя – главное, чтобы душа в теле имелась.

Цэрин слышал, какое отчаяние звучало в словах старухи. Нет, она не лгала, не придумывала страшную байку. Она говорила свою правду.

– Вот и у моего Пхубу родился… Той зимой. Саджа не вынесла горя. Да и он сам пока не смог забыть… Не говори с ним об этом. Его раны еще слишком глубоки.

Пхубу вернулся только к вечеру. В первый день Цэрин запомнил лишь его серую овечью шапку, теперь же рассмотрел полностью. Мужчина лет сорока, плотный, но не высокий.

«Может потому и большую шапку носит, чтобы казаться повыше?»

За ужином они сговорились, что с утра отправятся на выпас вместе. Не помня себя, не понимая, куда и зачем ему идти дальше, Цэрин подрядился помогать со стадом яков, чтобы отплатить за доброту, кров и пищу.

* * *

Солнце нового дня лениво выползало из-за горизонта, когда они вышли на пастбище. Оно золотило горбы грузных животных, их черную шерсть, короткую по телу и свисающую с брюх густой бахромой, когда те склонялись к земле и жевали траву, порой издавая нелепые похрюкивающие звуки.

Цэрину выделили кое-что из одежды Пхубу. Сапоги, правда, оказались великоваты, а штаны коротковаты, но Цэрин был рад и этому. А вот пастушьей шапки ему не досталось – не заслужил еще. Зато выдали гребень, и он смог распутать свои длинные снежно-белые волосы, заплести их в косу, и теперь выглядел вполне прилично. А еще ему предложили маску из выделанной кожи.

«Какая же скучная и не тягостная работа», – размышлял Цэрин, глядя, как Пхубу расположился на прихваченной циновке и неспешно наливал в пиалу чай из старого железного чайника с коротким носиком.

Солнце припекало, лицо под маской вспотело и зачесалось. Так что, недолго думая, Цэрин спустил маску и перекинул ее болтаться за спину. После скитаний по пещерам и горам возможная сухость кожи его совершенно не пугала.

Рядом вдруг всхрапнул один из яков, заставив вздрогнуть от неожиданности.

«Злобный темный демон!» – взвизгнул женский голос в сознании Цэрина.

Он окинул взглядом животное и мысленно возразил невидимому духу:

«Вовсе нет. Демонов ты, очевидно, не видела!» – Он поморщился и тряхнул косой, отгоняя образ заросшей шерстью смрадной рожи пленника из пещеры. – «А як… Зверюга, конечно, огромная, но совсем не демон».

В подтверждение мыслей Цэрин подошел ближе, протянул руку и потрепал яка по мохнатой морде. Тот не стерпел посягательства: высоко вскинул голову, вздыбил мочалку хвоста и яростно сверкнул глазами.

– О, спокойнее, приятель… – только и успел произнести Цэрин.

Як мотнул массивной головой, метясь вспороть рогом его живот, и обязательно бы это сделал, если б Цэрин каким-то чудом не увернулся, не отскочил на несколько шагов. Однако на этом удача отвернулась от него – а вот камень под ногу, наоборот, подвернулся. Грузное животное издало агрессивный хрипящий крик и ринулось на падающего Цэрина. Из-под толстых округлых копыт взлетели ошметки земли… А Цэрин, не успев среагировать, опрокинулся навзничь, больно ударился спиной и затылком. Да так, что глаза заволокло яркой вспышкой боли, совсем как тогда, в пещере.

Шум. Топот. Хрипение.

Цэрин зажмурился и интуитивно откатился, пытаясь уйти из-под копыт разъяренного животного…

– А ты не так прост, дорогой гость, – раздался совсем рядом голос Пхубу.

– Что?

– Говорю, ты не из этих, случайно, не из сынов дракона?

– Каких еще сынов? – Цэрин приподнялся на локте, держась за ноющий затылок. На удивление, тот огромный як, что пытался его затоптать, теперь мирно обкусывал мох с валуна. Когда только успел успокоиться и отойти?

Цэрину показалось, что прошло всего несколько мгновений после того, как он опрометчиво приласкал злобную скотину. Но видимо он сильно ударился головой – опять – и потерял счет времени, ведь Пхубу стоял рядом и деловито, с видом истинного пастуха, чесал лоб под шапкой, на которую сверху надвинул свою маску. А животные мирно паслись чуть поодаль.

– Спасибо! – Цэрин осторожно встал и чуть поклонился Пхубу, выражая благодарность за спасение и внутренне называя себя трусливым идиотом, который только и смог, что крепко зажмуриться до белых точек перед глазами.

«Не тягостная работа?» – вспомнил он свои недавние мысли и скептически хмыкнул.

– Мне-то за что, – пожал плечами Пхубу и добавил, явно придя к каким-то своим заключениям: – А ты явно не из наших, не из деревенских.

Цэрин пожал плечами:

– Кто ж знает? Я-то не помню. Но, вероятно, не посмел бы забыть, будь моим папашей дракон. – Он хохотнул. – Но да, с яками я тоже, похоже, дел не имел… Или забыл…

– Да уж, и животные на тебя странно среагировали. Они и на волков-то так не кидаются. Только на ракшасов бросаются разве что…

– Ракшасов? – Очередное незнакомое слово не отзывалось в памяти.

– Попрошу мать помолиться за твою голову, – улыбнулся Пхубу. – Чаю хочешь? Пойдем.

Они расположились на циновке, поодаль от стада, и Пхубу завел неторопливый рассказ:

– Они к нам с гор пришли. В аккурат, когда священная гора Ундзэн дрожала и извергала пламя. Не иначе как из самого пекла и вылезли, твари проклятые. – Он покачал головой и взялся за чайник. – Отец мой ребенком в горной деревне жил. Так не осталось от их домов ни камня. Все смело́. Что не пламенем, то ракшасами. Злобные, голодные, когтями да зубами они задирали скот и людей.

Цэрин поморщился:

– Звучит, как страшная сказка, которыми детей пугают.

– Да ты слушай дальше. Как раз дети им больше всего по нраву! Маленькие или в утробе еще – все одно.

– Пхубу…

– Да ты любого спроси! Отец мой еле уцелел, а вот брат его… А… – Он махнул рукой и отхлебнул чая. – Что с тобой говорить, когда ты и себя-то не помнишь. Помолюсь за тебя.

Пхубу отставил пиалу и унесся взором куда-то за вершины гор, неспешно шевеля губами.

Так с тех пор и повелось. Солнечные дни сменялись лунными, а Цэрин жил у Пхубу, помогал его матери по хозяйству, а самому пастуху – с выпасом яков. Довольно быстро он осознал, что его приняли, перестали считать чужаком. Израненные ноги зажили, да и сам он быстро окреп на молоке и сытных лепешках Лхамо. А потому все чаще замечал девичьи взгляды, обращенные в его сторону, а порой и томные вздохи.

Тем днем был черед Пхубу коротать время на дальнем пастбище в компании косматых зверюг. Переделав все, о чем просила старая Лхамо, Цэрин вышел со двора и направился на долгожданную встречу. На его губах играла предвкушающая улыбка. Но в этот раз все пошло не по плану.

В разгар свидания Цэрин нехотя оторвался от сладких девичьих губ и прислушался: кто-то выкрикивал его имя. Пассанг открыла затянутые поволокой глаза, ее грудь бурно вздымалась.

– Что? Почему ты остановился?

– Прости, милая, – Цэрин поправил ткань, укрывая ее оголенное плечо. – Меня зовут.

– Показалось, наверное. – Она прильнула к нему, не желая отпускать. – Не обращай внимания. Мой Дава скоро вернется, нужно поторопи…

– Похоже, что-то случилось, – оборвал ее Цэрин и отступил. – Продолжим в другой раз, ладно?

На лице Пассанг отразилось разочарование. Он потрепал ее по щеке, как несмышленого щенка, оправил свою одежду и вышел на улицу. Чумазый мальчишка как раз выбегал со двора.

– Стой! Здесь я, чего голосил, как перелетная нгангпа?

– Сам ты гусь, Цэрин. Скорее! Где тебя ракшасы носят?! Меня старая Лхамо прислала…

Мальчонка уклонился от подзатыльника, который Цэрин хотел отвесить тому за дерзость, и рванул вперед, постоянно оглядываясь. Можно подумать, Цэрин не знал дорогу к собственному дому – ведь он жил у Пхубу и его матери уже немало дней, уж успел выучить по именам не только жителей деревеньки, но и яков из деревенского стада.

К дому он подбежал почти одновременно с Лхамо, что тащила бадью с водой, постоянно всхлипывая. Цэрин забрал тяжесть из ее трясущихся рук.

– Что случилось-то?

– Беда, ой, беда… – Она зашлась в рыданиях, и Цэрин похолодел.

Глава 9. Джэу

Средоточие мира окружено четырьмя

благородными животными, что испокон веков благоволят к тхибатским астрологам и геомантам.

Бирюзовый дракон пробуждает солнце на востоке, Желтый Тигр гасит закат на западе, Красная Птица-Гаруда пламенеет на юге, Снежный Лев охраняет северные пределы.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Холодная примочка из тряпицы и горсти заиндевелых камней, тайком принесенных из монастырского ледника – вот и все, чем она могла помочь приятелю.

– Беда не приходит одна, – пробурчал Лобсанг, потирая больное плечо, на котором краснели следы от ударов палкой.

Джэу сочувственно вздохнула. Она и по себе знала, что наставников и почтенных кушогов лучше слушаться во всем. А уж ученикам астролога, видимо, и подавно. То ли Цэти Нгян был слишком строг, то ли Лобсанг слишком ребячлив в свои шестнадцать, но его частенько ссылали помогать работникам, воспитывая дух и наказывая тело.

– Говоришь, как твой брат. Пока еще не столь мудрено, но… – она улыбнулась, надеясь, хоть немного отвлечь Лобсанга.

Но он лишь всунул ей в руки успевшую нагреться примочку, сильнее сжал черенок метлы и стал яростно скрести каменные ступени двора, явно на что-то злясь. Обычно с легкостью и задором переносивший все наказания, в этот раз он был сам не свой.

Джэу тронула его за локоть:

– Ло, ну ты чего? Сойдутся еще твои звезды…

– Так уже! – воскликнул он и отшвырнул метелку. – Сошлись! Я все посчитал!

– Ну вот. Это же хорошо…

Она замолчала, сбитая с толку. На глаза Лобсанга едва ли не слезы наворачивались. В таком отчаянии Джэу его никогда прежде не видела.

– Может мне позвать Рэннё? – предложила она, сама не веря, что эти слова выскочили из ее рта. – Твой брат мог бы…

– Джэу! Вот ты где! – Шакпори неторопливо пересекала двор, покачивая бедрами. – Собирайся!

За последнее время Джэу уже привыкла к внезапным вызовам, которые обычно означали только одно: пришло время еще одной пховы. В свой первый раз она не посрамилась, и Цэти Нгян, а может, и сам настоятель Бермиаг закрепил за ней постоянное место рогьяпы в похоронной процессии, но только в тех случаях, когда умирали Бездушные. Где-то глубоко внутри такое отношение злило. Но Джэу молчала, прятала мысли под маской и делала то, что требовалось.

– Поняла, – кивнула она, ставя свою метлу к стене. – За рэ-ти только схожу. – Затем она обернулась к Лобсангу: – Позже мне все расскажешь, что ты там высчитал, хорошо?

Шакпори замахала руками, от чего ее коричневая кашая чуть сползла с левого плеча:

– Да нет же! Тебе велено отнести обед настоятелю Бермиагу в место его уединения.

«Вот же…» – Джэу мысленно скривилась, но на лице сумела сохранить равнодушное выражение. Лишь слегка склонила голову в знак того, что услышала и приняла к сведению.

Добираться до пещеры, где настоятель уже несколько солнечных и лунных дней предавался медитации и самосовершенствовался, было далеко и неудобно, особенно когда несешь на себе корзину с провиантом и сосуд с водой. Вблизи от пещеры не имелось источников или рек, поэтому работникам и послушникам, что каждый день по очереди навещали почтенного Бермиага-тулку, приходилось нести на себе и запас воды, чтобы смыть нечистоты, если потребуется.

Джэу всю дорогу размышляла над тем, почему, именно ее, годную только для похоронных ритуалов или уборки, вдруг направили к самому́ настоятелю. И с каждым пройденным шагом ответ становился все яснее:

«Шакпори. Неповоротливая толстуха и половину этого пути не прошла бы. Наверняка хитрая куфия всучила мне свои обязанности…»

Место уединения представляло собой небольшую пещеру в песчанике, где когда-то давно жили отшельники. С тех пор там осталось множество древних деревянных и глиняных статуэток тэнгри и священных тхибатских книг. Помещение было необжитое, но намоленное, наполненное энергией умиротворения и созидания, поэтому настоятель Бермиаг всегда удалялся туда из монастыря, когда ему требовалось обдумать нечто важное.

Вот и теперь он неподвижно сидел в глубине пещеры в позе лотоса и никак не отреагировал на появление прислужницы. Его фигуру, укутанную в горчичную кашаю, освещало пламя нескольких масляных ламп. Их огоньки трепетали от дуновения воздуха и отбрасывали на стену тени, одну причудливее другой. Над головой настоятеля словно бесновались в танце темные духи бон – то ли пытались вырваться на волю, то ли наоборот радовались обретению свободы. Джэу на мгновение пожалела, что у нее с собой нет амулета, отводящего беду. Впрочем, она тут же отогнала недостойные мысли – что плохого может произойти с ней в присутствии самого́ Бермиага-тулку, просветленного ла́мы, воина и истребителя ракшасов?

Не желая привлекать к себе внимание, она прокралась вдоль стены, как мышь Длиннохвостка из детской сказки, что хоть и хвасталась, что не боится кота, но, стащив кусок сыра-чху́рпи, ела его, давясь от спешки и с опаской глядя по сторонам. Однако, стоило Джэу переложить принесенные продукты на плоский камень, заменяющий в пещере стол, настоятель внезапно издал сдавленный стон.

Она вздрогнула и обернулась. Бермиаг по-прежнему сидел в глубине пещеры, но теперь что-то в его облике казалось странным. Замерев на месте, Джэу наблюдала за настоятелем: он оставался неподвижным, но черты лица его постепенно менялись. Оно сморщилось, приобретя выражение, которое Джэу никогда не видела у него прежде.

Наконец он открыл глаза. И Джэу вновь вздрогнула: этот человек, на которого она смотрела, не был больше настоятелем гомпа Икхо. Кто-то другой, совершенно ей незнакомый, с трудом пошевелил губами и произнес голосом, непохожим на голос самого Бермиага:

– Деревня Тцаро́нг, что в шестнадцати пиалах пути к Снежному Льву, сильно пострадала от оползня, почтенный Бермиаг-тулку. Сыновья дракона да придут на помощь.

Настоятель замолчал и через несколько мгновений медленно закрыл глаза. Черты его снова изменились, разгладившись, и стали чертами Бермиага. Он глубоко вздохнул и словно обмяк, стал заваливаться вбок. Джэу наконец пришла в себя после увиденного.

– Кушог Бермиаг? Кушог Бермиаг!

Она бросилась к настоятелю и подхватила его за плечи, и тот вновь открыл глаза, словно только что осознал ее присутствие.

– О, бхикшу́ни, благодарю… – пробормотал он и отстранился.

– Нет, настоятель, – она с почтением поклонилась, – я не бхикшуни, не монахиня. Даже не послушница, лишь простая работница. – Джэу смущенно указала на камень с продуктами. – Принесла вам обед из гомпа. Но тут случилось…

Она замялась, не зная, как описать увиденное.

– Все в порядке, не волнуйся, дитя, – успокоил ее настоятель тихим, но благожелательным голосом. – Мне нужно лишь немного передохнуть. После мысленного разговора на расстоянии всегда чувствуешь непомерное утомление.

«Мысленный разговор? Как такое возможно? Ходят слухи, что просветленным дамам доступно то, что и не не снилось обычным людям, но такое… Нужно рассказать Лобсангу!»

Настоятель подтянул к себе небольшую пиалу, выудил из мутного раствора небольшую тряпицу, пропахшую травами, и протер ею глаза, словно те болели или гноились.

Было видно, что Бермиаг постепенно приходил в себя, и Джэу больше не делала попыток до него дотронуться. Лишь молча замерла поодаль, чтобы помочь в случае необходимости. Настоятель со стоном встал, опираясь на стену, но до сих пор покачивался. Его кашая сползла с плеча, обнажая сухое тело пожилого человека, и Джэу увидела, что по его спине тянется не только знак дракона, чуть поблекший за прожитые годы, но и россыпь сине-зеленых пятен.

«Синяки? Что случилось? Я думала, что настоятель в его почтенном возрасте уже давно не присоединяется в вылазках к монахам-воинам…»

Бермиаг попытался пройтись вдоль стены, едва переставляя ноги и беспрестанно охая, словно слепой и болезный старец, но затем силы окончательно оставили его, и настоятель вновь опустился на пол пещеры.

– Ну что ж… Значит, благие тэнгри не просто так привели тебя ко мне, дитя. Ты хорошо слышала слова, что произнес… произнесли мои губы?

– Да, кушог, – вновь поклонилась Джэу. – Я все слышала, но не совсем поняла.

– Тебе и не нужно. Ты станешь моими ногами, моими глазами и моим голосом. Поторопись обратно в монастырь и передай кушогу Рэннё мое слово: в деревне Тцаронг, что в шестнадцати пиалах на пути к Снежному Льву от монастыря, случился оползень. Он знает, что дальше делать. Все поняла?

– Да, кушог, – склонила голову Джэу.

– Затем ступай в дом гарпёна Но́рбу, что управляет городскими делами в Икхо, и слово в слово повтори все. Пусть гарпен подготовит цампу и теплые одеяла для жителей Тцаронга, а затем передаст все это монахам-воинам, что вскоре выступят на помощь из гомпа Икхо. – Он чуть помедлил, переводя дыхание, после длинной тирады. – Ты запомнила, дитя?

– Да, кушог, – вновь смиренно повторила Джэу, склонив голову, и настоятель с облегчением вздохнул. – Вот только… кушог Рэннё знает меня, но с гарпеном Норбу я никогда не встречалась. Как он поймет, что я говорю ему правду?

Бермиаг поднял на нее взгляд и некоторое время молчал.

– Тебя ведь зовут Джэу, верно?

Она кивнула.

– Я помню тебя. Ты хорошая работница, Джэу, и неплохо проявила себя во время небесных погребений. Разве стала бы ты обманывать гарпена – тем более во время такого бедствия?

Джэу невольно усмехнулась наивности пожилого настоятеля, но тут же скрыла это за почтительным поклоном:

– Всем известны мудрость и великодушие кушога Бермиага-тулку. Он относится ко всем с участием и добротой и, верно, судит всех прочих людей по себе.

Настоятель долго рассматривал Джэу, размышляя о чем-то, а затем опустил руку в складки кашаи и достал четки из драгоценной бирюзы.

– Вот, возьми. Гарпен не посмеет усомниться в твоих словах.

Джэу округлила глаза при виде гладко отшлифованных бусин с шелковой кистью на конце петли.

– Благодарю, кушог, но ваши тренгхва слишком ценные, чтобы…

– Это всего лишь четки, Джэу, – мягко оборвал ее Бермиаг. – Жизни людские много ценнее тренгхва. Бери и иди.

Глава 10. Цэрин

С уверенностью признаю, что лекари в Тхибате менее сведущи, чем в Лао. Самыми просвещенным в вопросах здоровья считаются ламы из монастыря Лхундуп, но даже и они используют варварские методы врачевания, вроде наложения молитвенной печати на больное место или, в тяжелых случаях, прижигания раны каленым железом. Домашних животных пользуют также. Неудивительно, что при дворе ченг-по, правителя Тхибата, всегда рады лекарям из Лао.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Ох, пусть же мой Пхубу выживет! – причитала Лхамо, суетясь рядом с сыном.

Его спину опоясывали четыре рваные полосы, будто злой демон скрючил когтистые пальцы, вонзил в тело и соскреб кожу, раздирая плоть.

– Пхубу? – позвал Цэрин, приближаясь к раненому.

Тот оглянулся. Лицо его выглядело не лучше – будто як потоптался, разбивая в кровь губу и скулу.

– Ой, беда-а-а, – всхлипнула рядом Лхамо. Она взяла из рук Цэрина ведро и принялась промывать раны, командуя, где подержать, где повернуть Пхубу. – Проклятые волки! Проклятые яки! Все уцелели, а мой Пхубу… – По ее морщинистым щекам бежали слезы. – Он ведь такой, защищать будет до последнего, словно он сын дракона, а не простой деревенский пастух.

Сам Пхубу пребывал в каком-то странном состоянии: то проваливался в полудрему, то с болезненными стонами выныривал из забытья. Лхамо перевязала его, как умела. От тряпиц тянуло лекарственными травами, они быстро пропитались кровью и пришлось снова их менять.

Вскоре подоспел и Цзяньян – младший муж Пассанг. Он вел под руку древнего ссутуленного старика – ламу Намхабала.

– Лекари! Слава тэнгри! – кинулась к ним Лхамо. – Сделайте же что-нибудь!

Цзяньян засуетился, подготавливая все для своего наставника. Из-за пазухи он достал сверток с медной масляной лампой, зажег ее и поставил у лежанки, на которой стонал Пхубу. В углу установили треногу и зажгли конусы благовоний, которые тут же наполнили помещение резким тяжелым запахом. Цэрин принюхался.

«Можжевельник, розмарин и что-то еще… Благие тэнгри, ну и вонь! На месте Пхубу я бы постарался выздороветь поскорее только ради того, чтобы выйти на свежий воздух».

Ему было интересно следить за действиями врачевателей – прежде он наблюдал их в деле только тогда, когда лечили домашнюю скотину. Но на первый взгляд порядок действий был тот же, разве что благовония на открытом воздухе не так смердели, уносимые порывами ветра.

Цэрин слышал в деревне, что старик обучался медицине в монастыре Лхундуп, что находился на другом краю Тхибата, в нескольких десятках пиал пути в сторону Красной Птицы-Гаруды. Как он оказался в этой забытой тэнгри горной деревушке без названия, было неизвестно. Однако его с радостью приняли. Еще бы, сам ученый лама-лекарь! Редкое поселение может таким похвалиться. А в скором времени он взял Цзяньяна в ученики, что было великой честью и подспорьем для местных.

Время шло, но ничего не происходило. Старый лама Намхабал сидел у лежанки больного и бормотал молитвы, периодически прерываясь, чтобы наложить на особенно разодранные места молитвенную печать. Иногда он покачивался, словно впадая в транс, и Цзяньян подхватывал его за плечи, легонько встряхивал, приводил в себя.

Скоро Цэрин и сам почувствовал, как тяжелеет его голова от душного воздуха, наполненного ароматами благовоний. Он поспешил на улицу дожидаться окончания лечения, и, чтобы занять руки, принялся перетаскивать на крышу заготовленную на зиму партию топлива – высушенных на солнце ячьих «лепешек». На некоторое время он забылся в тяжелой работе, пока из монотонных действий его не вырвал полный боли крик Пхубу. В несколько прыжков соскочив с крыши, Цэрин кинулся было в дом, но Лхамо, стоявшая на пороге, не пустила.

– Не мешайся. Они выжигают каленым железом скверну, прогоняют злых духов бон, что успели поселиться в ослабевшем теле! – Ее седые волосы растрепались, глаза опухли от слез, но голос был тверд. – Побудь лучше со мной, Цэрин.

Он чуть поклонился Лхамо, и она ответила тем же. А затем они сели рядом, на ступеньку крыльца, и зашептали молитву.

* * *

Пхубу отличался крепким здоровьем и уже через четыре лунных дня смог встать. По рекомендации лекарей в тот же день ему следовало отправиться на горячий источник с целебной грязью, что находился в пиале пути от деревни. Цэрин, конечно же, поехал с ним. Одна из молодых соседок Лхамо, Бяньба, одолжила ему для поездки на источник упрямую ослицу, которую время от времени приходилось хлестать хворостиной, а иногда и вовсе спешиваться и едва ли ни силком толкать ее под зад. Это изрядно веселило Пхубу, который даже раненый со своим ослом управлялся куда лучше.

Каменистая дорога вилась вверх и местами проходила по самому краю обрыва, так что порой дух захватывало. Ветер трепал волосы и уныло подвывал в ущельях, Пхубу сильнее кутался в чубу и натягивал овечью шапку на уши, а Цэрин словно не замечал свежести этого утра. Наоборот, ему хотелось раскрыться, раскинуть руки в стороны и с наслаждением вдыхать прохладный воздух, пахнущий горными ручьями и ароматами цветущего саган-дайля.

– Кйакпа! – Ослица Цэрина снова уперлась, и ему пришлось спрыгнуть на землю. – Упрямая же ты скотина!

Но в отличие от предыдущих остановок, в этот раз ослица обеспокоенно переступала ногами, вертела мордой, то навострив уши, то наоборот, прижимая их к голове. У второго осла дела обстояли так же, правда Пхубу все еще находился в седле.

– Неладное чуют, – заметно напрягся пастух и тоже стал всматриваться в окрестности.

Склоны в этом месте были не так круты, но поросли можжевельником и низенькими корявыми соснами. И вот среди кустов метнулась рыжеватая тень. Цэрин ясно ее видел, но не успел распознать.

– Вон там! – крикнул он. – Лисица?

Пхубу покачал головой, сжимая в ладони костяную рукоять небольшого ножа.

«Вот же! А я, дурак, не додумался взять оружие», – Цэрин упрекнул себя за беспечность и схватился за хворостину, которой понукал осла. – «Все лучше, чем ничего».

Кусты вновь шевельнулись, теперь значительно левее. Послышалось низкое глухое рычание. Ослица испуганно попятилась, Цэрин едва успел схватить ее под уздцы.

– Благие тэнгри, сберегите, – залепетал перепуганный Пхубу. Нож в его руке мелко дрожал, а лицо побледнело, бескровными казались даже губы. – Не оставьте, не отдайте… Он пришел за мной…

– Пхубу…

– Нет, послушай! – выкрикнул вдруг тот, словно ужас схватил его за горло, добавляя в голос визгливых нот. – Он заберет меня! Он за мной пришел! Завершить… Но я не сдамся! Слышишь ты, про́клятый всеми богами… волк?!

Голос Пхубу был полон неподдельного изумления. А на тропу и правда выскочил красный волк. Его буро-серая шерсть неопрятными клочьями свисала с исхудавших боков, пасть он грозно щерил и рычал, косясь то на людей, то на ослиц.

– Да он, верно, больной или бешеный! – воскликнул Цэрин. – Чего б ему нападать в одиночку на двух взрослых мужчин! Прочь! Ну!

Последние слова он выкрикнул, взмахивая руками и угрожающе топая. Волк припал на передние лапы, готовясь к прыжку, и вновь зарычал. Из-за его спины, отзываясь на клич вожака, выступили еще несколько рыжих силуэтов.

– … а может, и не в одиночку, – закончил Цэрин.

А Пхубу невпопад ляпнул, возведя взгляд в небо:

– Слава благим тэнгри, это волки!

«Слава?! Совсем у бедолаги от страха помутился разум!»

Глаза зверя, что стоял впереди, предвкушающе сверкали, а из пасти свисала длинная нить слюны. Верхняя губа была поднята, демонстрируя острые клыки, готовые вонзиться в мягкую сочную плоть. Ослица судорожно мотала головой, пытаясь вырвать упряжь из руки Цэрина. Пхубу подвывал благодарственную мантру, а осел под ним не шелохнулся – то ли оцепенел от ужаса, то ли проникся молитвой хозяина и позабыл все инстинкты.

– Пху…

В этот момент в ущелье позади взвыл ветер. Взмыл ввысь и волк, мощно оттолкнувшись задними лапами. Цэрин видел, как из-под них вылетели мелкие камушки; как приближается к нему ржаво-бурое пятно; как алчный взгляд сосредоточен на его собственной шее, как широко раскрывается пасть. Пахнуло несвежим, кисловатым дыханием… Только и успел Цэрин выставить вперед хворостину… и все утонуло в сияющем белом свете.

Глава 11. Джэу

Жители Тхибата невероятно суеверны. И даже просвещенные монахи гомпа не пытаются искоренить народные заблуждения, а порой и вовсе их поддерживают. Например, это касается отметин на коже, что появляются у несчастных, которым не посчастливилось столкнуться с ракшасом. Люди с отметинами считаются про́клятыми. Их изгоняют из поселений, невзирая ни на пол, ни на возраст. Увы, ни у кого из мудрецов Лао так и не получилось до сих пор изучить эти отметины и выяснить, что на самом деле вызывает их появление.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

По глазам ударил яркий солнечный блик, что отразился от пузатого бока начищенного котла. Далеко не такого огромного, какие частенько доводилось отмывать Джэу в гомпа. Однако, женщинам, рассевшимся вдоль уличного желоба с водой и с утра до ночи полощущим в студеной воде то утварь, то белье, то собственные волосы, она не завидовала. Кожа их рук давно загрубела, по обветренным лицам ползли морщины, а скупые улыбки зияли щербинами или прорехами меж зубов.

Икхо считался крупным городом Тхибата и был полон знатных домов. Но именно это и делало его городом бедняков. Ведь на каждого важного кушога приходился десяток, а то и два наемных работников. Но как бы там ни было, все они: и знать, и бедняки – оказались равны перед общей напастью – рождением Бездушных.

Джэу старалась не думать об этом, не искать ответов и уж тем более не рассуждать о милости тэнгри. У нее была другая мечта, семья и дети туда не входили. Да и кто бы взял в жены такую, как она? Из приданного к Джэу прилагался лишь уродливый шрам на половину лица. А потому она день за днем стойко сносила монастырские лишения и украдкой откладывала все хоть сколько-нибудь ценное.

Передав Рэннё слова настоятеля, Джэу торопилась исполнить и второе поручение, осознавая его важность. Шагая по улочкам Икхо, она сунула руку в карман и в который раз ощупала полученное от Бермиага сокровище.

– Всего лишь четки… Всего лишь… – зло бормотала она себе под нос. – Да даже за половину из этих ста восьми бусин я могла бы… А если отдать их старой Хиён – та и вовсе бы обезумела от восторга… Подумать только, тренгхва самого Бермиага-тулку. Эх!

Она сжала в кулаке злополучные камни, не видя для себя возможности не передавать четки гарпену. Во-первых, ее и правда могут просто прогнать со двора, а то и палок за пустую болтовню всыпят. Во-вторых, настоятель легко может проверить или даже запросить четки у гарпена обратно. И тогда…

Задумавшись, она едва не налетела на чью-то спину с татуировкой драконьей морды, чуть островатой, с мелкой чешуей, расширенными ноздрями и свисающими тонкими усами, которые убегали под шафрановую кашаю. Этот дракон частенько мозолил ей глаза в гомпа и, конечно, не нравился. Ни рисунок, ни его владелец. Джэу вообще всегда казалось, что знак на спинах монахов-воинов никогда не выходит одинаковым, как должно быть. Вот у того же Рэннё дракон шире, будто плотнее и мясистее. А у этого – скользкий змей, такой же, как и сам Намга́н.

«Хотя, быть может, все дело в ширине плеч», – пронеслось у нее в голове, пока она пятилась, отступая за угол ближайшего дома. – «Рэннё здоров, как дикий як… А что вообще происходит?»

Помимо противного Намгана она узнала еще двоих воинов из гомпа, а вот остальными в толпе были, очевидно, местные. И женщины, и мужчины стояли полукругом у одного из обветшалых домов, перешептывались, охали, бормотали молитвы. Над входом висела гирлянда из разноцветных флажков и традиционная засушенная бычья голова, отгоняющая злых духов бон, но в этот раз оберег, по-видимому, не помог, не отвел несчастье. Изнутри дома доносились женский плач, возня и шум, будто громили мебель. Решив, что ничем хорошим подобное не закончится, Джэу уже собиралась было уйти, свернуть на обходную дорогу, но дверь вдруг с грохотом распахнулась. Голоса и вопли, прежде скрытые за толстыми стенами, вырвались на улицу, а вместе с этим из проема вышли еще двое сынов дракона. Последний тащил за собой брыкающегося мальчишку лет восьми. Абсолютно голый, он плакал, сквозь всхлипы моля его отпустить. Даже сумел извернуться и едва не выскользнул из захвата, но монах ловко перехватил тощего мальца, вывернув ему локти в суставах. Мальчик взвыл, за ним заголосила и его мать, выскочившая следом.

– Пожалуйста! – Она бухнулась на колени, – Ракху́ ни в чем не виноват. Молю…

Намган вышел вперед, ухватил ребенка пальцами за шею и внимательно всмотрелся в заплаканное лицо:

– В том нет его вины, женщина, и я сочувствую твоему горю, – произнес Намга́н, но голос его оставался холодным и безучастным, несмотря на сказанные слова. – Случилось то, что случилось. И не нам противиться судьбе, что приготовили твоему сыну тэнгри!

Он надавил ребенку на шею, заставляя согнуться, и повернул его спиной к толпе у дома, демонстрируя его обнаженную поясницу всем собравшимся, словно доказательство правомерности своих действий.

– Мама!

Мальчик неистово бился в руках монаха, но взгляд Джэу, как и всех прочих, был прикован к уродливому темному пятну на его смуглой коже. Толпа ахнула и попятилась в едином порыве, словно пытаясь оказаться как можно дальше от рыдающего ребенка.

– Но как?..

– Благие тэнгри…

– Откуда у него?..

– Как посмела укрывать?..

Шепотки и возгласы перемежались с бормотанием молитв. Кто-то творил руками знаки, отводящие беду.

Все понимали, что пятно на коже – не грязь, не сажа и не расплывшийся синяк. Метка ракшасова проклятия, будто живая, пылала неровными красноватыми прожилками и шелушилась, словно шкура змеи-куфии. Но все понимали, как она появилась, и что виной тому вовсе не змея.

– Мама!

– Ракху!

– А я говорила! Говорила, что видела! – Женщина средних лет в старом выцветшем платье выступила из толпы. – А вы мне не верили! Но мои глаза не обманывали меня. Про́клятый!

– Нет! Он не виноват! – заголосила ползающая в ногах монахов мать ребенка. Она хватала их то за подолы кашаи, то обнимала их ноги, снова и снова моля об одном: – Пожалуйста, отпустите моего Ракху…

Но слово уже было произнесено и теперь стремительно разносилось по толпе:

– Про́клятый… – Сначала людские роптания были едва слышны, но с каждым вдохом их голоса обретали силу, сливаясь в единый хор: – Про́клятый! Про́клятый!

Джэу яростно сжала в кармане четки Бермиага, так что бусины болезненно впились в ладонь; стиснула зубы в бессильной злобе; и бросила на Намгана полный ненависти взгляд, жалея, что не обладает великой силой сынов дракона, способной порой творить невозможное. Уж она бы постаралась стереть с его лица безразличие, заставила бы прочувствовать всю тяжесть горя, а затем испепелила бы пламенем горы Ундзэн и плюнула на прах его костей…

Но силы у Джэу хватило разве что сдержать язык за зубами и тихо отступить за угол дома. Она поспешила прочь обходной дорогой, задыхаясь в собственной ярости.

– Про́клятый! – все еще звенело в ушах. – Про́клятый! Про́кля… тая! Проклятая!

Дома и встречные люди расплывались от влаги скопившейся в уголках глаз.

Глава 12. Цэрин

Средь прочих монастырей Тхибата гремит слава гомпа И́кхо. Его монахи-воины носят на спинах знак дракона и гордо именуют себя его сынами. Местные верят, что это не фигура речи. Говорят, что в давние времена один из тэнгри, духов-хранителей этих земель, что обычно пребывает в облике дракона, полюбил прекрасную деву. А может и нескольких, легенда о том умалчивает. Потомки таких союзов получили необыкновенный дар подчинять себе силу природы. Неясно, дело в божественной крови или чем-то ещё, но я лично лицезрел, как монахи Икхо творят чудеса.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

По щекам струились слезы, в спину болезненно впивался острый камень, правую руку тянуло куда-то, выворачивая в суставе. А в голове снова очнулись голоса, неистово восхваляющие и проклинающие тэнгри. Звук слов становился все громче, сливаясь в оглушающий напев, пока из общего шума не выделился отдельный голос. Знакомый.

– Пхубу?

Мантра оборвалась, сменившись кряхтением и шорохом подошв по каменистой тропе.

– Цэрин? Я знал… – Ладонь друга легла на его плечо, то благодарно похлопывая, то с чувством сжимая. – Я знал, что благие тэнгри послали тебя к нам не просто так, сын дракона.

– Чего? – Цэрин наконец разлепил слезящиеся глаза. Намотанная на запястье упряжь докрасна натерла кожу, но ослица продолжала упрямо дергать шеей. – А где волки?

Голодных хищников не было видно. Но в другой руке обнаружилась хворостина, вся словно опутанная перламутровыми нитями, которые блестели на солнце, но медленно, одна за другой, исчезали, растворяясь в воздухе, и в конце концов оставили палку в ее изначальном виде. Будто и не было ничего.

Цэрин моргнул, не веря своим глазам. Раз. Другой.

С кряхтением и болезненно морщась, Пхубу вновь взгромоздился на своего осла, оставив вопрос Цэрина без ответа. Неторопливо перебирая ногами, животное побрело вверх по тропе, а Цэрин не решился вновь спрашивать. Так молча он и шел, снова и снова сортируя в голове моменты произошедшего, силясь понять, что же случилось.

Вскоре тропа разделилась, и путники свернули вправо, ныряя в горную пещеру. Цэрин передернул плечами, вспомнив, что не так давно он скитался под такими же тесными сводами, и не было извилистому лабиринту ни конца, ни края. Но он послушно следовал за Пхубу, доверяя его знанию дороги.

Тяжелый влажный воздух, явственно пропахший протухшими яйцами, давал понять, что горячий источник совсем близко. Так и вышло: за следующим поворотом обнаружилось маленькое горное озерцо. Над его зеленовато-голубой поверхностью клубился пар, уходя куда-то ввысь, теряясь под сводами пещеры, откуда также струился тусклый рассеянный свет.

Раздеваясь, Пхубу засуетился, поправляя повязку на груди и правом плече, а затем прямо в ней полез в воду. Цэрин прежде не замечал за приятелем стыдливости, но все же деликатно отвернулся, делая вид, что рассматривает пещеру. Затем скинул одежду и присоединился. Когда они оба вдоволь натерлись лечебной грязью, что горстями черпали прямо со дна, а затем смыли серые разводы с разгоряченных тел, Цэрин наконец решился заговорить.

– Пхубу, объясни мне толком, – начал он, – что произошло там на тропе?

Пастух покачал головой и поправил мокрую повязку, что так и норовила сползти.

– Не мне о том судить, друг, но знаю точно: ты не такой, как мы.

– Как кто?

– Люди из нашей деревни. Да и вообще… люди.

– Хочешь сказать, я не человек? – Цэрин дернулся, и по озеру пошли волны, нарушая гладкое спокойствие воды.

Пхубу смерил его хмурым взглядом.

– Расскажи еще раз, что ты помнишь? Как оказался в подземных пещерах? Что там видел?

– Я же уже говорил: пытаюсь об этом думать – перед глазами словно блестящая пелена, в ушах шум тысячи голосов.

Цэрин растерянно замолчал, даже теперь не желая признаваться, что стал свидетелем странного обряда поклонения – как он теперь понимал по описанию – демону-ракшасу. Да и про то, как каменный отросток превратился в сияющую жемчужину, стоило лишь его лизнуть. Такими откровениями и с друзьями лучше не делиться, уж это Цэрин прекрасно осознавал.

Пхубу вздохнул.

– Не ведаю и я, как ты очутился в пещерах. Может заплутал, а может наказали тебя тэнгри за какие прегрешения. Да только неподвластно простым людям то, что ты умеешь. Только сыны дракона из гомпа Икхо по ту сторону хребта умеют делать… всякое. – Он неопределенно поводил руками в воздухе перед собой.

– Всякое?

– Зверьми повелевать. Свет источать. Природу подчинять.

– О чем ты, Пхубу?! – Цэрин окончательно растерялся. – Ну ладно, от волков как-то отбился. Допустим. Но причем тут природа?

– А ты не замечал, что мы с тобой постоянно на одно и то же пастбище ходим изо дня в день?

– Ну да, конечно, а что не так?

– А то, друг, что яки и самки их дри вытаптывают да выщипывают поле за неделю. Надобно менять места. Но с тобой трава зеленеет на глазах, словно в сезон дождей. Обнимает тебя, ластится, вытягивается, стоит лишь присесть тебе на землю.

Цэрин фыркнул.

– Ну скажешь тоже, трава ластится! Будто я какой нгаспа-колдун. Разве ты видел у меня флейту из кости девственницы? Или может ожерелье из ста восьми крысиных черепов? Глупости это все!

– Ну-ну, дело твое, можешь закрывать глаза. Но как решишь суть свою познать да прошлое себе вернуть – дорога тебе в гомпа Икхо. К другим сынам дракона. Только они тебя примут, как своего.

Над озером воцарилось молчание. Каждый задумался о своем, рассматривая, как пар вздымается над водой. Наконец Пхубу добродушно усмехнулся и, глядя на мрачное лицо Цэрина, добавил:

– Эй, ты чего? Я же не гоню тебя. Не хочешь монахом-воином становиться и ладно. Оставайся в деревне. Пойдешь четвертым мужем к Пассанг. Все знают, что она на тебя глаз положила, плутовка ненасытная, будто мало ей.

* * *

После того случая на пути в горный источник, Пхубу больше не заговаривал про необычную природу Цэрина. Насколько тот мог судить, пастух и вовсе ни с кем не обмолвился о случившемся, да и в целом ходил какой-то угрюмый, погруженный в свои мысли. Как ни пытался Цэрин его расшевелить, прежнего Пхубу будто смыли целебные воды источника. Даже свою мать, Лхамо, он сторонился: старался чаще бывать в поле, пропускал обеды, даже повязку и ту сам менял, хоть это было и не с руки. Словно что-то грызло его изнутри.

«Уж не из-за меня ли?» – порой задавался вопросом Цэрин. – «Может, мне и правда пойти к Пассанг четвертым мужем? Не стеснять больше друга своим присутствием в его доме».

Был и еще вариант – монастырь. Пхубу, похоже, уверовал, что Цэрин должен пополнить ряды великих сынов дракона. Но эта мысль претила.

«Только не после того, что я видел в пещере!»

Снова уродливая морда пленника пробралась в мысли, заставив тряхнуть головой.

«Посмотри, как он прекрасен!» – воскликнул в его голове надрывный женский голос: «Посмотри же!»

– Кйакпа! – ответил ей Цэрин, – Ты когда-нибудь замолкнешь?!

– Что? – переспросила Лхамо, вошедшая в комнату с мотками шерсти в руках.

– Да я так, не тебе.

Старуха посмотрела на него странно, затем оглядела комнату:

– Пхубу еще не вернулся?

Цэрин, сидящий на своей кровати, досадливо хлопнул себя по колену:

«Не хватало еще мне прослыть болезным на ум».

– Схожу за ним! – бросил он Лхамо и быстро выскочил на улицу.

Но сам направился к дому Пассанг. Мягкая, пышногрудая, в отличие, например, от своей подруги – угловатой и тощей Бяньбы – Пассанг словно обещала уют, тепло и женскую ласку. Она была на заднем дворе и выбивала палкой ячью шкуру, висевшую на заборе.

«Вот бы и из меня она чужие голоса так выбила!»

Не медля и не задумываясь, дома ли кто из ее мужей, Цэрин подошел к Пассанг и обнял сзади. Она испуганно охнула, но получив мягкий поцелуй в шею, тут же расслабилась и откинулась на Цэрина. Он же неторопливо скользнул руками по ее талии, поднимаясь выше. Грудь Пассанг словно налилась, давая прощупать мягкие изгибы сквозь ткань одежды.

– Пойдем в дом, – порывисто выдохнула она. – Дава и Чунта повезли ячмень в соседнюю деревню. – Она положила свою ладонь поверх ладони Цэрина, побуждая его не стесняться в ласках. – А Цзяньян ушел к Тхори, пока ее муж в Икхо.

Цэрин усмехнулся и провел языком по нежной шее Пассанг:

– Интересно получается. Мы с тобой, он с ней…

– Да нет же, ты верно не так понял. – Грудь Пассанг высоко вздымалась. – У Тхори начались роды.

Он вспомнил, что видел беременную женщину еще в тот самый первый день, когда попал в эту деревню. Но больше она ему на глаза не показывалась. Да и Цзяньян – лекарь, а не повитуха. Зарождающееся беспокойство ослабило его настрой:

– С ней все нормально?

– Мы с ней не особо ладим, поэтому подробностей не знаю. Но ходила она тяжело, хотя это не редкость. Скорее все переживают за ре… Цэрин, почему мы вообще говорим об этом? – Пассанг настойчиво потянула его в сторону дома. – Идем уже, вдруг роды пройдут быстро, и Цзянь…

– Переживают за что? – перебил он ее, уже посматривая в сторону улицы. – Может дойдем до дома Тхори? Узнаем, чего там и как.

– Цэрин?!

Пассанг возмутилась, вывернулась из его ослабевших объятий, а поворачиваясь хлестнула его косами по лицу. Но у Цэрина словно что-то сжалось внутри. Какое-то неприятное предчувствие, подтолкнувшее его покинуть двор Пассанг и двинуться вниз по улице.

– Ну и не приходи больше, понял?! – прилетел ему в спину полный обиды оклик.

Он пожал плечами, но не обернулся. Все будто стало неважным, смазанным, помутневшим. Осталась только каменистая улочка, зажатая с двух сторон невысокими домами. Цэрин никогда не был у Тхори, не знал, где та живет, но что-то неведомое будто звало его, тянуло именно туда, к двери, над которой был приколочен бычий череп. Считалось, что он отгонит прочь от жилища всех злых духов бон. Духи и правда молчали, как и молчали все обитатели дома.

«Ведь не так должно быть при родах! Не так!»

Он взбежал по ступеням, ощущая, как беда щиплет кожу, проникает в него, скручивает узлом внутренности. Уже с порога почувствовал, как густо пахнет тут лекарскими благовониями, даже хуже, чем когда лекари лечили Пхубу.

В комнате с кроватью сперва обнаружились женщины. Они стояли словно в немом исступлении, возведя взгляды в потолок. По их щекам скатывались слезы. Был в комнате и Цзяньян, который при виде Цэрина скорбно покачал головой.

«Что все это значит?»

На кровати в окружении тряпок, перемазанных кровью, полулежала молодая женщина. Живая. К груди она прижимала младенца, уткнулась в него лбом и сотрясалась в безмолвных рыданиях. Но ребенок-то был жив. Цэрин явственно видел, как тот шевелит крохотными пальчиками.

«Что не так?»

У изголовья, сгорбившись, стоял лама Намхабал, учитель Цзяньяна. В его мелко трясущейся руке догорала палочка благовония, а пальцами второй он перебирал бусины своих тренгхва, шепча безмолвную молитву, от которой, все знали, уже не было проку. Но он делал это, потому что нужно было делать хоть что-то. Когда камушки четок звякнули особенно громко и застыли в старчески пальцах, он нарушил тяжелую тишину:

– Его душа не пришла в наш мир. Смирись, Тхори, и не привязываться к этому пустому сосуду-телу. Вскоре придется его отпустить.

Глава 13. Джэу

Монастыри Тхибата не делают различий между девами и юношами, желающими стать послушниками. Имеет значение не пол, а чистота помыслов и усердие. Прошедшие обучение и получившие посвящение послушницы становятся бхикшуни и пополняют ряды монашества выбранного гомпа наравне с мужчинами. Чаще всего девы выбирают стезю астрологов, геомантов или целителей, но иногда встречаются и бхикшуни-воительницы.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Отпусти меня, почтенная бхикшуни! – прорычала девочка, и тут же ответила сама себе, но тонким, писклявым голоском: – Ни за что, порождение бездны! Я отомщу тебе за все те невинные души, что ты сгубил. Готовься к смерти!

В руках у Джэу плясали тряпичные куклы, похожие друг на друга, как два ячменных зернышка. Но в воображении ее они выглядели совсем иначе – косматый ракшас стоял на коленях со вспоротым брюхом, а над ним воздела боевой меч па-дам монахиня-бхикшуни.

Мама бросила на нее неодобрительный взгляд поверх полотна ковра, который плела на продажу. Ей не нравилось, что Джэу вбила себе в голову стать бхикшуни и охотницей на демонов. Она вообще запрещала произносить дочери это слово – ракшас. Ее отца задрал разъяренный тигр. И точка. Никто не должен был узнать, что произошло тем лунным днем на стойбище. Впрочем, Джэу некому было о том рассказать.

После смерти отца они поселились за пределами деревни, в крошечной лачуге среди скалистых утесов. Раньше там ночевали пастухи, но уступили жилье Санму, сочувствуя ее утрате. Шутка ли – за один лунный день лишиться семьи. Соседи думали, что молодая вдова тронулась умом от горя. Но помогали не умереть с голоду, подбрасывая разные варианты заработка, вроде плетения ковров. Никто не знал, что Джэу выжила – Санму прятала дочь, не позволяя людям ее увидеть.

Во дворе раздался шум.

– Санму́, ты дома? – позвал знакомый женский голос.

Джэу испуганно замолчала, а мама наклонилась к крошечному окну, бросая взгляд наружу. И побледнела.

– Задняя дверь, – шикнула она. – Живо!

Джэу метнулась наружу, выронив незамысловатые игрушки, но далеко уйти не смогла.

– Стой, про́клятая!

Монах грубо схватил ее за косу, так, что голова дернулась, как у тряпичной куклы. И вскоре он уже тащил ее к основному входу, где дожидался еще один воин.

Мама, прихрамывая, выскочила из дома, уставилась на соседку, пришедшую с монахами, и тотчас все поняла.

– Это все ты, ты! – оскалилась она и схватила рогатину, прислоненную к стене дома. Соседка отпрянула, в ужасе попятилась.

– Да ты что, Санму… В тебя что ли злой дух бон всели?..

Но она не договорила. Прежде чем монахи успели что-то сделать, мама ткнула предательницу в живот. Рогатина вонзилась прямо под ребра, и женщина закричала от боли. Ткань на глазах окрашивалась алым, а мама, неистово взвизгнув, выдернула рукоять и кинулась на монахов…

* * *

Джэу пришла в себя в каком-то узком переулке. Нахлынувшие воспоминания оглушили и ослепили ее, и некоторое время она просто сотрясалась в беззвучных рыданиях, перебирая последние драгоценные моменты вместе. Сначала отец… потом мать… она лишилась всех. Будьте вы прокляты, злобные ракшасы, равнодушные тэнгри, бессердечные монахи!

«Ненавижу их всех!»

Джэу стиснула зубы и вытерла слезы. Она должна быть сильной. Санму не плакала и не умоляла, как сегодня та женщина в переулке, не унижалась. Зарычав, как снежный лев, мама исступленно защищала ту единственную ценность, что у нее осталась – своего ребенка.

Больше Джэу никогда не видела свою мать. Монахи ловко скрутили ее и увели, чтобы посадить в каменный мешок при местном монастыре, как поступали со всеми преступниками и смертоубийцами. А саму Джэу сперва отмолили, стуча барабанами, размахивая вокруг нее дымящимися пучками трав и…

Она поморщилась от яркого воспоминания, от которого даже щека заныла.

А после обряда монахи вышвырнули ее за камни, что обозначали границу поселения, не дав с собой ни еды, ни теплой одежды. Всем было ясно, что девочка не выживет, так зачем же переводить добротные вещи.

И по сей день Джэу не знала, как долго в тот ужасный день бродила меж скал, не разбирая пути, размазывая по лицу слезы, оплакивая себя, свою семью, свою судьбу. Помнила лишь, что выла от страха и одиночества. И помнила, как ей вторили дикие звери…

Прошло немало времени, прежде чем Джэу смогла собраться с силами и затолкать всколыхнувшиеся воспоминания в глубины памяти. Туда, где им и место. Прежде она никогда не становилась свидетельницей того, как изгоняли других про́клятых. И зрелище это оказалось ей не по силам.

– Ну же, давай, после работы рогьяпой уже ничего не страшно! – еле слышно подбадривала Джэу себя, подходя к дому гарпена. – Все это в прошлом. А впереди ждет то будущее, которое я сама себе устрою.

Жилище городского головы предсказуемо оказалось большим и красиво украшенным. Да и вязанки дров, разложенные на крыше, говорили о достатке и сытости. После ветхого домишки, из которого монахи выволокли несчастного мальчишку, идти по чистому и опрятному двору, окаймленному цветущими и ровно подстриженными кустами саган-дайля было неприятно. А уж слышать беззаботный женский смех, что доносился из распахнутого окна – и подавно. Наемный слуга, а как же иначе, сопроводил Джэу в большую комнату, где на цветастых подушках, в изобилии раскиданных на полу, расположился мужчина с пиалой чая. Рядом лежали исписанные свитки и пухлая книга.

– Светлого дня, гарпен Норбу. – Она почтительно склонилась. – Я прибыла из гомпа с посланием от настоятеля Бермиага-тулку…

– Что же, раз так… – Он кивнул на одну из подушек, предлагая присесть, и перевел взгляд на слугу: – Распорядись подать еще одну пиалу, Чоэпэ́л.

Джэу вздрогнула. Тоска острой иглой вновь уколола сердце. Это имя пробудило новое, давно забытое воспоминание:

– Что это будет, па? Заколка с лотосом, как ты мне обещал?

– Кое-что поважнее. Амулет, отгоняющий злых демонов и ракша́сов…

– Чоэпэл… Спаси… там…

Голоса пронеслись словно наяву, ярко запахло ячменными лепешками, кислым пивом и мерзкой паленой шерстью. Хрипение яка Армина смешалось с бульканьем в разорванном горле отца, с визгом матери и рычанием уродливой твари, ворвавшейся в их шатер…

– Чоэпэл… Спаси…

Отец и правда их спас. На последнем издыхании вонзил топор в ракшаса и не разжимал ладоней, пока тварь дергалась в агонии. Шерстяные одеяла, стремительно вбирающие в себя смрад, так и не смогли укрыть маленькую Джэу от всего того ужаса, что на нее навалился.

Джэу кашлянула в кулак, усилием воли возвращая себя в комнату гарпена из воспоминаний, разделивших жизнь на до и после. Садиться не стала. С поклоном спешно протянула ему четки, словно те жгли ей руки, и протараторила послание:

– В деревне Тцаронг, что в шестнадцати пиалах пути к Снежному Льву…

А затем наскоро раскланялась, солгав про другие срочные поручения от Бермиага, и выскочила из дома, в котором задыхалась. Отбежав дальше по улице, Джэу присела возле колодца, подняла маску и плеснула прохладной водой в лицо.

«Сегодня все не так! Все неправильно! Сначала Шакпори, потом Бермиаг, затем Намган и теперь вот… Чоэпэл. Неблагие тэнгри сговорились, не иначе. За что наказываете?»

Джэу долго просидела там, унимая чувства, что привыкла прятать глубоко внутри. Небесное светило неторопливо опускалось за крыши домов Икхо, предвещая, что вскоре солнечный день уступит лунному и принесет прохладный ветер, что норовит забраться под одежду. Живот болезненно заныл, требуя пищи. Обед в гомпа Джэу пропустила и вряд ли вернется к ужину, ведь в городе у нее оставалось еще одно дело. Личное, о котором никто не должен узнать – ни монахи, ни Хиён.

До тассама на окраине Икхо она добралась довольно быстро. Внутри гостевого дома пахло кисло-сладкими специями, а слух ласкали звуки чужестранной речи – громкие, звонкие, резкие… Привычные.

Потолкавшись в трапезной комнате, Джэу облегченно выдохнула, признав в одном из лаоских чужаков Ю Ханга – предприимчивого торговца, которому пару лет назад продала ритуальный до́рдже, украденный из монастырской оружейной.

«Хорошее завершение отвратительного дня».

Она с улыбкой направилась к нужному столу. В угольно-черные волосы Ю, стянутые в хвост на затылке, уже пробралась редкая седина, но она не делала его старым. В его глазах горел веселый огонек, в громком голосе звучала уверенность, да и сам он выглядел складно, хоть до тренированных монахов Икхо Ю было далеко.

– О, Джэу-сань! – Он поднялся из-за стола и радушно пожал ей руку, а затем переместил ладонь на ее спину, подталкивая к стулу. – Присаживайся, отужинай с нами и расскажи последние вести. Быть может, у тебя есть что-то интересное для меня…

Он выразительно подвигал темными кустистыми бровями, а Джэу вновь улыбнулась.

* * *

Лунный день давно опустился на Икхо, но ни прохлада, ни пропущенный в монастыре ужин не могли испортить Джэу настроения. Рис, залитый сладковатым соусом с дроблеными зернами, названия которых она не смогла запомнить, утолил ее голод и порадовал ярким вкусом, после пресной и однообразной пищи в гомпа. Мэйлинь – молоденькая и веселая жена Ю – то и дело подкладывала Джэу добавку из общего котелка. А деньги, что семья Ханга предложила в обмен на дорогую амулетницу гау и парочку ритуальных мечей, грели душу лучше самой теплой чубы. Оставалось лишь произвести обмен, но на это было полно времени, ведь караван, прибывший из Лао, планировал задержаться в городе.

«Пожалуй, не стоит нести Ю все сразу…»

Джэу нырнула в ворота монастыря, погруженная в мысли. Кое-где в окнах хозяйственных пристроек еще подрагивали отсветы свечей, но большинство обитателей уже должны были спать – рабочее утро в гомпа начиналось рано, и зачастую с удара палкой.

«Да, пусть хоть пять раз стукнут, зато у меня будут деньги. Да-а-а, лучше все же нести по частям. Мало ли что может…»

Вдруг кто-то резко выскочил из темноты и вцепился в ее руку. Джэу коротко вскрикнула от неожиданности и отшатнулась.

– Помоги, прошу!

Столько отчаянной мольбы было в этом хрипловатом детском голоске. А когда лунный свет выскользнул из-за туч, освещая напуганное лицо, у Джэу защемило сердце. Она признала в нем того мальчишку. Ракху. Знала она и правила гомпа – перед изгнанием про́клятый должен был провести несколько часов в монастыре в молитвах и медитации, а затем пережить болезненный обряд. Вот и теперь на его лбу уже расплывалась черная, неаккуратная отметина. Кожа вокруг припухла и покраснела, как и заплаканные глаза Ракху.

Джэу передернула плечами, отступая на шаг. Но Ракху сильнее стиснул ее руку, не отцепляясь. А что она могла? Деньги нужны были ей самой, своего дома у нее не было, даже одежда, и та принадлежала гомпа.

Она покачала головой, понимая, что что этого ребенка все равно вышвырнут прочь. На верную смерть. Жизнь на склонах гор была суровой даже для взрослого человека. Без крова, без пищи, без одежды. Ей ли не знать, что ребенку там не выжить.

Луна снова скрылась за тучами, погружая их во мрак. Ветер задул в спину. И Джэу со вздохом сняла накидку с плеч и протянула ее Ракху, а еще тихо прошептала:

– Если пойдешь к дому матери, постарайся сделать так, чтобы соседи тебя не видели. И помни, что именно там монахи будут искать тебя в первую очередь.

– Но куда же мне тогда ид…

– А ну стой! – донеслось со двора.

Ракху и Джэу вздрогнули одновременно. Шагов преследователя слышно не было, но Джэу знала, как бесшумно могут передвигаться тренированные монахи-воины. И, действительно, уже через мгновение рядом с ними выросла фигура Намгана. Он резко потянул Ракху на себя.

– Гаденыш мелкий. А ты, – Намган повернулся к Джэу, – обезьянья подмышка, не думай, что если поймала про́клятого, то лама раскланяется перед тобой в благодарностях.

– Я не…

– И на дополнительный выходной не рассчитывай. Скорее на дополнительный прогорклый котел. А если начнешь трепаться об этом, – он кивнул на Ракху, по щекам которого бежали слезы, – то я сам тебя в этом котле и сварю. Поняла?

Конечно, она поняла. Если б Ракху удалось сбежать, то Намган был бы опозорен: воин не смог уследить за ребенком… Джэу от души жалела, что этого не случилось, но все равно склонила голову в немом согласии.

Ракху вновь попытался выскользнуть из захвата, Нагман ловким движением вывернул ему руку и приложил щекой к стене, отчего тот болезненно взвыл.

– Пожалуйста, не надо, – всхлипнул Ракху. – Отпустите, прошу.

Эта мольба прошлась противным холодом по позвоночнику, вновь воскрешая в памяти Джэу ужасы ее собственного детства. Может быть, теперь пришло время отдать долг благим тэнгри, пославшим ей в тот далекий день встречу со старухой Хиён?

Эта мысль была такой яркой, такой справедливой, что Джэу неожиданно для себя шагнула вперед. В этот миг накидка, что она дала Ракху, сползла с острых мальчишеских плеч, привлекая внимание Намгана. Лунный свет выхватил в полумраке то, как он нахмурился, сопоставляя факты – откуда у про́клятого монастырская коричневая ткань? Но додумать Джэу ему не дала. Выхватила спрятанный в складках кашаи небольшой кинжал и коротким яростным движением загнала лезвие в шею Намгана.

Глава 14. Цэрин

В культуре Тхибата часто встречаются противоречия, которые приводят в недоумение жителей Лао, но не смущают никого из местных. Например, убийство живых существ, будь то человек или животное, идет вразрез с верованиями тхибатцев. Даже охота строго запрещена. Но это не никак не противоречит самому факту употребления мяса в пищу.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Лезвие поднялось и вновь опустилось. Несчастный куст саган-дайля потерял еще часть веток под натиском остро наточенного топора. Земля у ног Пхубу уже была усыпана облетевшими листьями и розовыми лепестками, но они не могли смирить его ярость. Цэрин поначалу пытался его окликнуть и как-то унять, но Лхамо покачала головой:

– Не надо. Он выплеснет свою боль и успокоится. Такое бывает с ним, когда…

Она тяжко вздохнула, устремляя взгляд куда-то вдаль, за вершины гор, где занималась заря нового дня.

– Когда в деревне рождается Бездушный? – высказал догадку Цэрин.

– Пхубу стонал весь лунный день, попав в сети дурных сновидений. Даже амулеты были бессильны. Его мучали вновь всколыхнувшиеся воспоминания о собственном дитя. И о жене. И о реке, что унесла их тела…

В старческих глазах Лхамо блеснули слезы, но она подавила их, в очередной раз вздохнув, взяла таз с зерном и направилась кормить кур. Цэрин покачал головой, которая и без того была тяжелой от его собственных демонов. Сегодня они невнятно бормотали и завывали, видимо передразнивая Пхубу.

Гулкий звон гонга прозвучал внезапно, словно раскат грома. Лхамо, не успевшая далеко отойти, выронила таз и громко вскрикнула. Цэрин и сам вздрогнул от неожиданности, а Пхубу вовсе свалился на колени и припал лбом к земле.

Удар, потом еще один, и снова. Обритый налысо монах в оранжевой кашае настойчиво бил колотушкой по железному диску возле их дома. Подобные звуки теперь раздавались и дальше по улице.

– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри, а тела – сынам драконов, – разнесся по деревне призывный клич.

Замелькали яркие пятна монашеских одеяний, захлопали двери домов, деревня загудела. Цэрин недоуменно взглянул на Пхубу, но тот так и остался лежать на земле. Зато Лхамо где стояла, там и принялась раздеваться, обнажая морщинистую кожу шеи, костлявые плечи, пустые старческие груди…

– Кйакпа! – ругнулся Цэрин, отворачиваясь. – Что происходит?

– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри, а тела – сынам драконов! Именем просветленного…

Снова и снова звучали призывы, грохотал гонг. Абсолютно нагая, Лхамо подошла к Цэрину и, не стесняясь, схватилась за пояс его штанов:

– Снимай.

– Не буду, – с мальчишеским упрямством заявил он, уворачиваясь из цепких пальцев Лхамо.

– Живо снимай! – прикрикнула на него старуха и повернулась к Пхубу. – А ты что лежишь?! Сынов дракона разгневать хочешь? Сам же знаешь: быстрее посмотрят, скорее уйдут.

– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри…

В их двор ворвались монахи. Сердце Цэрина пропустило удар, но присмотревшись, он не обнаружил среди них ни одного знакомого лица. Никого из тех, кто поклонялся демону в пещере. В руках пришлые держали жезлы-дордже, орудуя ими словно дубинками, а в заплечных ножнах у каждого покачивался короткий меч.

«Меч? У монахов?!»

Цэрин застыл в немом изумлении, не сводя глаз с холодного оружия. У него в голове не укладывалось, зачем монахам могут понадобиться мечи. Ведь оборвать насильно чью-то жизнь – это все равно, что лишить себя самого возможности перерождения после Бардо! Никто в Тхибате не поднимет руку на другого человека, кроме совсем очерствевших душой преступников. Даже на животных и тех охоты не водится. Так зачем же…

Цэрин не успел завершить свою мысль – монахи грубовато сдернули с него рубаху и указали, не терпя возражений, на штаны. Навершие жезла-дордже ткнулось между лопаток, безмолвно, но, очевидно, предупреждая, так что пришлось выполнять. Внутри тихо закипала ярость. В кармане штанов, завернутая в небольшой лоскут ткани, лежала жемчужина – ее было особенно жаль оставлять посреди двора.

Цэрина, все еще пребывающего в искреннем недоумении, вытолкнули на улицу, он тут же отвел взгляд в сторону, стараясь не смотреть на Лхамо, которая уже стояла там. А следом вывели пошатывающегося Пхубу. Сгорбившись, он еле переставлял ноги, а из одежды на нём остались лишь перевязочные лоскуты, под которыми заживала рана.

Всех жителей деревни согнали на крохотную главную площадь, выстроив в три ровных ряда, не делая различий между мужчинами, женщинами, стариками и детьми. Заметил Цэрин среди обнаженных жителей и Тхори, родившую Бездушного прошлым солнечным днем. Она даже не пыталась прикрыться, словно потеряла себя. Стояла пошатываясь, бездумно уставившись на свои босые ступни, и шагала вперед только когда Ринчен – ее муж – подталкивал в спину. Сам же он нес младенца на сгибе локтя. Ребенок молча и неподвижно лежал в свертке, устремив взгляд в небо. Цэрин не помнил себя до пещер и не ведал, могли ли быть дети и у него, но одно знал твердо – новорожденные должны или спать, или орать, требуя грудь. Сын Ринчена больше походил на куклу, разве что изредка моргал, правда не одновременно обоими глазами, а в каком-то жутковатом беспорядке.

В соседнем ряду шагала Пассанг. Эта, напротив, раскраснелась, всячески прикрывала руками и распущенными волосами пышную грудь. Перед ней шел старший из ее мужей – Дава. Он расправил плечи, держал подбородок прямо, но на щеках то и дело обозначались желваки, словно он в немой злобе стискивал зубы. Дава был старшим из мужей Пассанг и, в отличие от щуплых братьев, еще и широк в плечах.

Пространство, зажатое с четырех сторон домами, считалось основным местом сбора для деревенских. Гонг гремел здесь громче всего, вторили звукам перепуганные ослы и козы, порождая беспорядочный гвалт. Люди продолжали прибывать, становясь в конец рядов. Раздетые и молчаливые.

Когда сыны драконов собрали всех, гонг, наконец, смолк. Но ему на смену тут же пришли мелкие и звонкие удары ручных барабанов. Окружившие деревню монахи возвели взгляды в небо и хором затянули:

– Ом-м-м Мани Падме Хум-м-м…

Цэрин, поддавшись странной энергетике происходящего, тоже стал подпевать. Голоса в его голове тут же подхватили слова, усиливая их стократно. Теперь ему нестерпимо захотелось зажать ладонями уши, но он знал – это не поможет.

Одна молитва сменяла другую, но Цэрин не мог припомнить хоть одного обряда, похожего на этот. Хотя память его и прежде уже подводила. Людские цепочки вновь оживились и потянулись вперед. Сначала Цэрину не было видно, что происходит, но по мере того, как подходила его очередь, он все сильнее кривился.

Монахи осматривали людей цепко, но бегло, пренебрежительно, словно скотину перед продажей. Заставляли поднимать руки, оттягивать волосы, поворачиваться и наклоняться. Затем осмотренный человек переходил к следующему монаху, и тот окуривал его драгоценными сандаловыми благовониями. На третьем этапе требовалось покрутить молитвенный барабан, закрепленный в центре площади. И только после этого житель выпускался за пределы монашеского окружения. И ни один из осмотренных не оставался на месте наблюдать за оставшимися – тут же стремился убежать подальше, вероятно, укрыться в своем доме.

Смотреть на происходящее было неприятно. Даже красота Пассанг, что теперь стояла перед монахом с поднятыми вверх руками, меркла в сравнении с унижением, наносимым каждому жителю деревни.

До монахов дошла Лхамо, а Цэрин, как и недавно Дава, стиснул зубы. За старую женщину было даже обиднее, чем за самого себя. Затем и его тоже внимательно осмотрели, окурили и отмолили, дополнительно еще и за волосы подергали, дивясь седине не по возрасту.

Три этапа, призванные принести в сердце свет и умиротворение, но почему-то после их прохождения ощущения были ровно противоположными. И если бы не угрюмые взгляды жителей, Цэрин бы списал свои чувства и мысли на личную неприязнь к монахам после случая в пещере. Но здесь же происходило что-то другое.

– Что вы ищете? – наконец не выдержал Цэрин и обратился к ближайшему монаху. – Что высматриваете, словно снежные барсы?

Но тот лишь взглянул на него, как на слабоумного, а затем подтолкнул прочь из круга. Сжав кулаки, Цэрин шагнул было в сторону дома, мысленно уговаривая себя не глупить, не связываться с сынами дракона, как вдруг над площадью разнесся полный мольбы вопль Пхубу:

– Нет, не трогайте!

Цэрин обернулся. Монах, осматривающий друга, настойчиво тянул за присохший лоскут.

– У него там рана! – поспешил Цэрин вступиться за Пхубу. Обратно в круг его не впустили, пригрозив дордже, но он все равно выкрикнул: – На стадо напали волки. Рана тяжело заживает. Не трогайте повязку. Цзиньян! – Он нашел взглядом третьего мужа Пассанг. – Ты же лекарь, скажи им!

– До́лжно открыть тело сынам дракона, – угрюмо пробубнил тот, не выходя из очереди.

Лхамо тоже вернулась, подошла к Цэрину и взяла его за руку:

– Ничего-ничего, дома поправим. Пхубу просто тревожен из-за ночных кошма…

– Про́клятый! – громко крикнул монах, осматривающий Пхубу.

Вся толпа ахнула и дружно попятилась. Служители гомпа наоборот шагнули вперед, обнажив мечи, закрывая местных от пастуха, словно тот вдруг из человека обратился в ракшаса. Лхамо судорожно стиснула ладонь Цэрина.

– Нет, это волки… Всего лишь волки… – Каждое слово Пхубу звучало все тише, и вскоре Цэрин уже не мог разобрать его бормотание. Видел лишь, как тот обреченно опустил голову и шевелил губами. Его подтолкнули в плечо, приказывая идти. Жители в толпе перешептывались. Лхамо лихорадочно трясла Цэрина за руку:

– Неправда, – всхлипнула она. – Только не Пхубу. Это неправда.

– Неправда! – подхватили в толпе.

Роптания становились все громче. Слышались уже отдельные выкрики самых смелых:

– Отпустите его!

– Довольно срама!

Сам же Пхубу будто вдохновился поддержкой людей, сперва вскинул голову, расправил плечи, а в следующий миг резко подался в бок и выдернул у ближайшего монаха-воина дордже.

– Я же сказал. Это. Были. Волки! – Он яростно ткнул боевым жезлом в сторону монаха, но тот ловко увернулся. – Сами вы про́клятые! Сами! От вас наши несчастья. Вы должны служить тэнгри, молиться им за нас и наши души. Но душ больше нет! Они не приходят в тела детей наших! Однажды мы все умрем и застрянем в Бардо, без возможности переродиться! Вы плохо молитесь! – Он размахивал дордже вокруг себя, не давая монахам приблизиться. – Вместо усердных молитв раздеваете нас и водите по улицам, будто ослов!

– Да! – продержали жители.

– У Тхори вчера родился Бездушный, а она стоит тут.

– Еле держится…

Окончание фразы утонуло в грохоте гонга – один из монахов ударил в диск колотушкой, явно не жалея силы. Пхубу вздрогнул, и этой заминки хватило, чтобы другой воин поднырнул ему под руку, выкручивая ту и вынуждая уронить жезл. Третий монах подскочил со странного вида палкой, на конец которой была насажена металлическая рогулина, и ухватил ею Пхубу за шею, не давая приблизиться, держа на расстоянии, словно взбесившегося пса.

Снова громыхнул гонг, и один из монахов шагнул вперед, встав между толпой и скованным пастухом.

– Достопочтимые, – громко и отчетливо произнес он. – Нет никакой ошибки. Узрите сами пятно проклятия, что пожирает разум вашего знакомца.

Он повел рукой, и другой монах шевельнул рогатиной, заставляя Пхубу развернуться боком. На его спине расползлось уродливое бурое пятно с красноватыми прожилками. Кожа шелушилась и выглядела воспаленной.

– Давно ли вы вместе сидели за одним столом с этим человеком? Давно ли в последний раз он улыбался и пел песни? Сколько времени он уже слоняется в одиночестве, угрюмый и нелюдимый? – Монах сделал паузу, словно в ожидании ответа, и осмотрел толпу. Но никто не произнес ни слова, и тогда он уверенно продолжил: – Это ракшасово проклятие отвернуло его от прочих. Высосало радость жизни из крепкого тела. Немного осталось ему жить, а после оно перекинется на одного из вас!

– Да что за чушь?! – выкрикнул Цэрин. – Ну пятно. Так после ранения же. Может, зараза какая проникла. Очнитесь же!

Он тоже осмотрел деревенских, но в этот раз его никто не поддержал. Люди смотрели зло, напряженно. Но молчали. Стискивали кулаки, но не бросались на защиту. Зато Пхубу поднял голову и с надеждой посмотрел на Цэрина.

– Помоги мне… – вдруг прошептал он, а затем добавил отчетливее: – Ты такой же, как они, я знаю, я видел. Но ты лучше их, чище сердцем.

Цэрин дернулся было вперед, но монахи перед ним сомкнули строй, соприкоснувшись плечами. Из-за горных перевалов донесся отдаленный раскат грома, и деревенские боязливо заозирались, стали переступать с ноги на ногу. Сыны дракона не сводили глаз с Цэрина, пока их товарищи неторопливо уводили Пхубу с площади. Тянули за собой, хоть он и пытался сопротивляться.

– Помоги мне, Цэрин, – вновь жалобно вскрикнул Пхубу. – Помоги всем нам! Всем людям Тхибата! Я знаю, ты можешь. Сделай что-нибудь. Цэрин! Цэрин!

От его отчаянных криков ярость забурлила в груди, на глаза опустилась пелена. Гром загрохотал прямо над деревней, небо затрещало так, будто через мгновение обрушится на крыши строений. Люди заголосили и бросились врассыпную, а Цэрин, не помня себя, кинулся на монахов. Впрочем, далеко ему уйти не дали. Двое воинов неуловимо метнулись ему за спину и заломили руки, да так, что все тело прошила невыносимая боль. Казалось, еще небольшое усилие – и его хребет треснет. А затем один ткнул растопыренными пальцами куда-то в район солнечного сплетения, и Цэрин перестал чувствовать ноги. Они онемели, налились тяжестью, и он повалился на колени прямо в дорожную пыль. Он рычал от ярости, но ничего не мог сделать. Двигаясь споро и деловито, монахи подтащили его к забору и наскоро примотали к перекладине кожаными ремнями.

На землю упали первые капли дождя, смывая последних жителей деревни, что не успели разбежаться по домам. Смывая последних свидетелей того, как Цэрин не справился. Не смог уберечь друга.

Подставки с благовониями намокли и перестали чадить. Дым разлетелся под порывами ветра. Монахи не стали собирать тех немногих, кого они не успели проверить – под косыми струями дождя все равно было невозможно завершить ритуал. Пхубу уводили, и Цэрину оставалось лишь наблюдать за тем, как человеческие фигуры уменьшаются, растворяясь вдали, за пеленой начавшегося ливня.

– Пхубу! – закричал Цэрин. – Да что же это… Пхубу! Друг!

Туча раскололась, выпуская из своего раздутого брюха ослепительное копье молнии. Снова грохотнуло так, что в ушах пронзительно зазвенело. А блестящий небесный разряд ударил прямо в большой молитвенный барабан на площади. Он тотчас обуглился, а затем полыхнул, да таким ярким пламенем, словно дождя вокруг и не бывало.

Глава 15. Джэу

Тхибатцы верят в непрерывный круг перерождений, в то, что души умерших, которым удалось пройти очищающие испытания Бардо, вновь входят в мир через рождающихся младенцев. Большинство не помнит себя прежних, но есть те, кого называют тулку, «пробужденный». Считается, что ламы, достигшие просветления в прежней жизни, в юном возрасте обретают воспоминания о прошлом и продолжают свою духовную работу в новом телесном воплощении.

Мне лишь единожды довелось слышать об истинном «пробужденном», живущем в наш век – настоятеле гомпа Икхо, Бермиаге-тулку.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Рассвет пламенел, расползаясь по небу ало-розовой опухолью дурного предзнаменования и прогоняя лунную мглу за ворота гомпа.

Весь лунный день Джэу не сомкнула глаз, прислушиваясь к малейшему шороху. Образ Намгана то и дело вставал перед ее внутренним взором. Он то корчился от боли, то смотрел с недоумением, будто не верил, что настало его время отправляться в Бардо. В иные моменты из его рта вырывались ругательства и презрительные насмешки. Но хуже всего было, когда в его взгляде читался немой укор. Джэу даже вскакивала с лежанки, которая сегодня казалась особенно жесткой. Будь у нее возможность, принялась бы расхаживать по комнате. Но помещение было общим, а привлекать внимание других работниц не стоило.

Она даже порывалась помолиться, но правильные слова никак не шли. В благих тэнгри Джэу разочаровалась с детства. С того самого дня, когда те не уберегли ее семью. Сначала отца, потом мать, а затем и ее саму. Старая Хиён не принадлежала ни тэнгри, ни Тхибату, но именно она подарила возможность жить. Именно в ее теплую ладонь Джэу вложила свою ладошку и вошла в мир Лао. Нет, они с Хиён жили все же в Тхибате, на самой окраине, высоко в горах. Но чуждый дух далекой страны с ранних лет незримо пропитывал Джэу.

Вот и теперь нестерпимо захотелось – как в детстве – прижаться к этой сварливой, но по своему доброй старухе, неизменно пахнущей костром и лавандой, спрятаться за ее длинной цветастой юбкой от укоризненного взгляда Намгана.

Но Хиён рядом не было. Да и Джэу давно выросла, осознала истинную суть Хиён и ни при каких условиях не стала бы прижиматься к ней и просить защиты. Больше нет.

Джэу вздохнула и поелозила на лежанке.

– Да что ты там вертишься, – недовольно зашипела Шакпори, которая обычно похрапывала по соседству. – И так скоро вста…

Ее ворчание заглушил удар колокола, знаменующий начало нового дня. И день этот, Джэу знала, будет полон тревог – зловеще-алый рассвет тому свидетель, как и мертвое тело монаха-воина, оставленное у ворот.

Не было ни общего сбора, ни внеурочного рева медных монастырских гьялингов, извещающих о бедах и напастях. Но к завтраку уже все в гомпа, казалось, знали, что произошло. В гудящей от испуганных людских голосов столовой Джэу молча встала в очередь из работников и прислужников, затем заполнила свою миску цампой да налила маслянистый чай в деревянную чашу. Есть предпочла в одиночестве, выбрав нежилой коридор на верхнем этаже гомпа, где уселась на подоконник и размешала свой нехитрый завтрак.

Джэу не была уверена, что сможет сегодня поддерживать маску безразличия и, тем более, благочестивого негодования – вдобавок к своей, кожаной. Ведь внутри все бурлило. С одной стороны, на душе было погано, словно в грязи извалялась, однако, к Намгану жалости она не испытывала. Он был мерзким человечишкой и заслуживал перерождения в крысу. От мысли о том, что своим поступком она, возможно, испортила и свою собственную карму, Джэу предпочитала отмахиваться.

Во внутреннем дворе монастыря всегда кто-то сновал и перекрикивался, но теперь стало особенно суетливо. То туда, то сюда рысцой пробегали отряды монахов-воинов, цепко осматриваясь вокруг – словно искали что-то. Со стороны оружейной раздался шум, и во двор высыпали люди. Впереди всех шагал один из учеников астролога, Тобгял, и потрясал небольшим свертком из темно-коричневой материи. Увидев его ношу, Джэу подалась вперед и вцепилась в дерево подоконника так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

– Не может быть… – прошептала она вмиг омертвевшими губами. – Только не это!

– Что происходит? Что ты обнаружил, Тобгял?

По ступеням главного входа неспешно спускался главный астролог Цэти Нгян, не теряя достоинства даже в непростой ситуации.

– Учитель, – Тобгял почтительно поклонился, – я проверял оружейную и в углу с ритуальными рэ-ти нашел вот это.

Он сел на пятки и, положив сверток на брусчатку, стал аккуратно его разворачивать, стараясь не дотрагиваться до содержимого. Толпа обступила его кругом, задние подталкивали передних, желая рассмотреть подробности, но Джэу не было нужды приглядываться, хоть сверху и открывался прекрасный обзор. Ей и так было известно, что в свертке – ведь она сама обернула тканью ворованную амулетницу-гау и припрятала там, где никто не стал бы искать. Припрятала до тех пор, пока не выдастся подходящий момент, чтобы переложить ее в тайник в скале, нависающей над гомпа.

– Ценная гау, из богатого дома, – протянул Нгян. Он наклонился, но тоже не спешил прикасаться к находке, то ли испытывая брезгливость, то ли страшась запачкаться чужим преступлением. – Говоришь, лежала скрыто рядом с ритуальным похоронным оружием? Тинджо́л, Ци́рна, – бросил он двум ближайшим монахам-воинам, – найдите-ка эту девчонку, которую не так давно определили в похоронную процессию в качестве рогьяпы.

– Джэу? – Шакпори тоже была тут и с демонстративным отвращением поглядывала на сверток с гау.

– Да, верно. Приведите ее сюда.

Джэу отпрянула от оконного проема. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах и висках. По спине разливался неприятный холодок. В мыслях лихорадочно крутились вопросы:

«Поверят ли, что гау не моя? Смогу ли не выдать себя и невозмутимо солгать? Не дрогнет ли голос, когда станут опрашивать? Не свяжут ли это с убитым воином?..»

Чем больше Джэу перечисляла про себя эти «если», тем сильнее дрожали у нее руки, и тем шире улыбался Намган, вновь посетивший ее воображение.

– Да не могла она, учитель Нгян! – послышался со двора возмущенный голос Лобсанга.

Джэу вновь шагнула к окну и украдкой выглянула. Толпа поредела, да и здоровяка Тинджола уже не было.

«Они пошли за мной!»

Внутри все сжалось, съеденная цампа встала у горла. А внизу продолжался спор:

– Сверток мог сколь угодно долго там лежать!

– Лобсанг! – строго произнес Цэти Нгян.

– Это еще ничего не значит, учитель, – упрямо, но уже тише и склонив голову произнес Лобсанг. – Не только лишь Джэу допущена до небесных погребений. Кто угодно мог принести в оружейную…

– Кто угодно? Видно, тебе давно не давали палок, раз ты позабыл, где находишься. В монастыре Икхо «кто угодно» не таит краденое и не отправляет души в Бардо по собственному желанию. Пресветлый Бермиаг-тулку оберегает это священное место, говорит с тэнгри и спасает жизни, но не отнимает их, подобно ракшасам!

– Да пребудет его нынешнее перерождение долгим, а жизненная энергия ла неиссякаемой, – подхватил слова учителя Тобгял. – Пресветлый Бермиаг отправил монахов-воинов во главе с самим кушогом Рэннё помочь деревне, пострадавшей от оползня. А все знают, что среди сынов дракона Рэннё нет равных по смирению и доблести. Слава пресветлому!

Лобсанг резко вскинул голову, бросил мрачный взгляд на Тобгяла и гневно сжал ладони в кулаки. Джэу еще ни разу не видела друга в таком гневе. Казалось, еще немного, и его кашая полыхнет ярче лавы, что бурлит в горе Ундзэн. Но вряд ли у нее оставалось время, чтобы разобраться в причинах его странного поведения.

– Настоятель Бермиаг-тулку может освободить и нас от злых духов бон, – высказался другой монах, имени которого Джэу не помнила. – Ведь это они, не иначе, вселились в того, кто посмел отнять жизнь Намгана.

– Джэу всегда была нелюдимой, да еще и эта ее маска, – не преминула вставить Шакпори. – Нужно отвести ее к настоятелю, он разберется!

Джэу обернулась на пустой коридор, обдумывая путь, которым можно было бы покинуть гомпа незамеченной. Одно было ясно – Бермиаг точно раскроет правду, ведь она своими глазами видела, на что он способен. Кто знает, какими еще умениями он обладает? Стоять и слушать споры и злословие больше не было времени.

Джэу торопливо и бесшумно кралась по коридорам и жалела о том, что лунным днем не последовала за про́клятым мальчишкой и не скрылась за пределами Икхо.

«Но кто же знал, что все так обернется!»

А еще все в ней переворачивалась при мысли о том, что придется бросить в тайнике накопленные монеты и другие ценности. Сколько полновесных шрангов ей удалось собрать за эти годы, наполненные тяжким ежедневным трудом? Немало. После продажи той злополучной гау суммы должно было хватить и на подкуп одного из стражей пограничного перехода в соседнюю страну, и на жизнь в Лао, хотя бы на первое время. Да только все впустую теперь. Джэу понимала, что если задержится и промедлит, опустошая тайник, то наверняка попадется Тинджолу и тем, кто рыщет по монастырю в поисках нее. Ведь тайник она устроила в той части гомпа, что примыкала к скалам – так далеко от выхода! Пробиралась к нему лишь в те лунные дни, когда тьма, окутывающая монастырь, была особенно густой.

Джэу вывернула было из коридора в зал астрологических церемоний, но тут же вновь спряталась за угол. Рассчитывала, что раз все собрались во дворе, то зал будет пуст. Из него ведь так удобно пройти мимо кладовых, а там и до малого входа для работников недалеко.

Но в зале под неусыпным надзором двух монахов-учителей сидели мальчики и старательно переписывали свитки. Кто-то из этих юных послушников станет однажды, года через два-три, учеником главного астролога. Как это случилось и с Лобсангом, который как раз вошел в зал через главные двери. Мрачное выражение так и не ушло с его лица.

Джэу вздохнула – понимала, что с единственным другом она больше не свидится. Очевидно, вздох ее получился громче, чем она предполагала, а потому в следующий миг они встретились взглядом с Лобсангом. Тот поджал губы и сокрушенно покачал головой. Гадать, что бы это значило, Джэу не стала. Развернулась и бесшумно бросилась прочь. За ней никто не погнался – Лобсанг не стал поднимать тревогу.

Перемещалась она перебежками, то и дело озираясь и прячась. Гомпа гудел словно растревоженный улей диких горных пчел. Оранжевые одежды наводнили даже те отдаленные коридоры, где в обычные дни было не встретить ни души. Ей снова и снова приходилось выбираться из окон и ползти до следующего помещения, цепляясь за парапет. В доносящихся голосах все чаще звучало имя «Джэу»: сначала в связке с «рогьяпа», затем добавилось «украла», а потом и вовсе – «убила».

Вести разлетались быстро.

– А она всегда мне не нравилась, куфия надменная, – болтали работницы у лестницы, ведущей к зернохранилищу. – Уродливая, как сам ракшас. Потому и прирезала нашего Намгана.

– А помните, как они спорили недавно у котла…

Джэу в который раз пришлось изменить намеченный путь и подняться выше, в низкие помещения под самой крышей. Она вылезла наружу и по уступу в скале перебралась на соседнюю кровлю. В этой части монастыря располагались покои настоятеля Бермиага – опасно, но выбора уже не было. Да и вряд ли ее так скоро кинутся искать именно здесь. Старая Хиён всегда говорила, что прятаться лучше там, где высматривать не станут – у всех на виду, в самом неожиданном месте.

В покоях Бермиага было тихо: не рыскали монахи-воины, не злословили работницы. Но Джэу знала, что это лишь временная передышка. Ей нужно покинуть гомпа как можно скорее. О том, что на все это скажет Хиён, она и подумать боялась.

Джэу спустилась по лестнице на один пролет, когда услышала голоса за высокими ажурными дверьми из лакированного дерева. Сквозь искусную резьбу в коридор проникали золотистые лучи солнца и обрывки разговора.

– Они разбили повозки и сожгли их товары. Мы должны что-то предпринять, кушог Бермиаг?

Джэу вздрогнула. Она надеялась, что настоятель еще не вернулся из пещеры, где уединялся для медитации.

– Ветер переменчив, кушог Рхиян, – прозвучал ответ Бермиага. – Совсем недавно народ обвинял монахов в неискренности молитв, теперь гнев их обрушился на чужаков.

– Люди напуганы, настоятель. Бездушных рождается все больше и больше. За последние два года… Эх, да теперь уже все дети такие… – голос говорившего осекся.

«Как все?» – удивилась Джэу. – «Это же что-то вроде болезни, разве нет? Кому-то везет, кому-то нет. Но не так же, чтобы сразу всем?!»

– Мы неустанно взываем к благим тэнгри, молим о помощи, встаем на защиту поселений от ракшасов, проводим регулярные досмотры, выискивая про́клятых… – продолжил кушог Рхиян. – Но этого недостаточно. Деревни ропщут, молва разносится быстро. Недовольство растет.

– Великое горе опустилось на Тхибат и никак не желает уняться. Но не посылают тэнгри ношу тяжелее той, что мы можем осилить.

– Все так, настоятель, все так. Но возможно ли, что чужаки и правда принесли беду с собой? Караваны из Лао приходят не часто, единственный пограничный переход тщательно оберегается. И тем не менее…

За дверями повисла тишина.

– Говори, что хочешь сказать, кушог Рхиян, – потребовал Бермиаг.

– Два года назад ведь тоже прибыл караван. Несколько десятков телег. Разделились и разъехались по селениям. Добрались и до Икхо. Я помню. И люди тоже помнят. А еще они помнят, как тогда же, два года назад родились первые Бездушные…

Сзади раздался неясный шорох, вынудив Джэу дернуться и оглянуться. Но на лестничном пролете кроме нее никого не было. Слушать рассуждения лам она более не стала – это всё, конечно, небезынтересно, у нее свои заботы.

Джэу выглянула в небольшое оконце, под которым начинался нижний ярус крыш, и снова выбралась на улицу. Эту часть гомпа она знала очень плохо, но с ее места отлично была видна небольшая калитка, от которой тянулся не такой уж высокий каменный забор с молитвенными письменами. Если хорошенько подпрыгнуть…

«Кажется, это шанс!» – промелькнула мысль. Джэу осторожно подкатилась к краю крыши и повисла на руках.

Глава 16. Цэрин

Монахи Тхибата учат, что человек состоит из единения трех начал: Тела, Души и Ла, жизненной энергии. Ла питает физическую оболочку, непрерывно циркулирует по каналам тела и покидает человека лишь с его последним дыханием.

Ламы, достигшие высших ступеней просветления, могут использовать свою ла мистическим образом, например, переговариваться друг с другом на большом расстоянии, погружаться в состояние самадхи, похожее на многолетний летаргический сон, и многое другое, чему ученые Лао не могут дать рационального объяснения.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

После того, как сыны дракона увели Пхубу, старая Лхамо слегла. Она без движения вытянулась на лежанке и смотрела в одну точку, изредка забываясь в неспокойном сне. Услышав, как Цэрин ворошит вещи, собирая их в заплечный мешок, она повернула к нему голову и прошелестела:

– Куда ты?

– За Пхубу пойду. Он меня не выгнал, в дом привел, и я его не брошу.

Лхамо покачала головой.

– Не успеешь ты. Уже не спасти моего Пхубу.

– Дава обмолвился, что его не сразу в горы заведут. Сначала отмолить в гомпа должны и отметить. Так я как раз у ворот и дождусь, если меня внутрь не пустят. А потом вместе с Пхубу пойдем странствовать – двоих ни дикие звери, ни ракшасы не посмеют тронуть.

По морщинистой щеке Лхамо скатилась слеза.

– Славный ты, Цэрин, но не успеть тебе, – повторила она. – Его не через ворота выведут, а тайными тропами, что начинаются в подземельях монастыря и тянутся вокруг на много пиал. Даже если искать станешь – много солнечных и лунных дней пройдет.

– Ну и пусть. Я все равно…

– Побудь со мной лучше. Чую, что моя ла почти иссякла, недолго мне осталось. За честь почту, если ты сам отнесешь меня к реке Нааг и отдашь воде.

Цэрин растерялся. Если все обстояло так, как говорила старуха, то не найти ему Пхубу – этим пещерам ни конца, ни края. Но он все равно пошел бы. Но как бросить Лхамо, если она твердит, что скоро отправится в Бардо?

– Я схожу за Цзяньяном, – озвучил Цэрин светлую мысль. – Он поможет тебе.

– Ох, не тело мое нуждается в лекаре, а душа. Без Пхубу… – Она тяжко вздохнула. – Ни Цзяньян, ни даже лама Намхабал не смогут его вернуть. Никто уже не сможет. Свари нам лучше крапивную похлебку, чтобы руки занять. Да тесто для лепешек я поставила утром. До того, как…

Она осеклась, и Цэрин решительно бросил свой мешок в угол. А затем закатал рукава и начал звенеть утварью. Обычные хлопоты занимали руки, но мысли его были далеко. Они сменялись то решимостью пойти в гомпа, то жалостью к Лхамо, то злостью на деревенских, которые не смели возразить монахам… Чуть позже в их дом забежал мальчишка и потребовал себе пастушью шапку, но Лхамо вцепилась в нее, не желая отдавать.

– Быстро же замену нашли, – буркнул Цэрин, из окна провожая взглядом нового пастуха.

Сам он на поле больше не ходил. Проводил больше времени с Лхамо, вместе с ней молясь за Пхубу. А если она не молилась и не дремала, то предавалась рассказам о сыне.

– Ох, Цэрин, а знаешь ли ты, что однажды Пхубу принял вязанку дров за свиноголового Нанг Лха? Тогда ему было лет шесть…

Только все истории, даже должные быть смешными, выходили из уст Лхамо пропитанными горечью и тоской.

Потянулись однообразные дни. Когда, в очередной раз, Лхамо снова заснула, он выбрался из дома и замер на пороге, не зная, что делать дальше. Внутри сидеть не было сил, стены давили. Сон тоже не шел. Наконец Цэрин вспомнил: кто-то рассказывал ему, что Ринчен, муж недавно родившей Тхори, варил ячменное пиво.

«То, что надо!»

Низкий дом новоиспеченных родителей не сильно отличался от прочих, но располагался на краю деревни и стоял вплотную к скальной гряде, что уходила резко ввысь. Крышу укрывала дранка, придавленная камнями, над дверью висел прибитый бычий череп. Справа от входа к стене примыкала небольшая приступка, куда Цэрин и сел, прислушиваясь.

Вокруг разлилась тишина. В доме не плакал младенец, да и прочих хозяйственных шумов слышно не было. Цэрин припомнил, что вместе с Тхори и Ринченом жили ее родители и младший брат. Но теперь все словно замерли в тягостном молчании. Как при злой болезни одного из домочадцев все остальные стараются ходить на цыпочках и не тревожить его покоя, так и во дворе этого дома ощущалось дыхание горя.

Цэрин задумался и не заметил, когда на крыльцо вышел Ринчен. Лишь когда тот сел рядом и протянул чашу с мутной жидкостью, Цэрин неловко поблагодарил, сделал глоток и тут же закашлялся. Вместо ожидаемой кислоты забродившего ячменя горло ободрало терпкой горечью, внутри полыхнуло огнем.

– Это что за пиво такое? – прохрипел он.

– Самое лучшее, – невозмутимо ответил Ринчен и тоже опрокинул в себя чашу. – Называется рисовая водка. Еще?

– Давай.

Он разлил из глиняного кувшина по чашам, и они снова выпили.

– Сколько не пей, на сердце все равно погано, – заметил Ринчен, опять наполняя чаши.

– Это точно. И нет мочи сидеть в четырех стенах. Я хотел уйти за Пхубу, может удалось бы как-то его вызволить, да Лхамо не пустила.

– Да, жалко п-пастуха, – у Ринчена уже потяжелел язык. – Хороший он… был. Не п-повезло ему встретить ракшаса на своем пути.

– Послушай, Ринчен, объясни хоть ты мне толком, что за пятно, причем тут ракшас? Что за история с проклятием?

– Да чего тут таить-то? Всем известно, что ракшасово проклятье выглядит как уродливая метка. Ты же был там и сам видел ее на спине Пхубу.

Цэрин кивнул и сделал еще глоток. А Ринчен продолжил:

– Значит, что не волки на стадо напали, а сам демон, что слез с горы Ундзэн. Такие или сразу убивают, или награждают проклятием, что, по сути, одно и то же. Не место меченым среди живых, ох, не место.

– А лекари что? Цзяньян же лечил Пхубу. Он мог как-то исправить это? Неужели не увидел пятно?

– Может, и не видел. Проклятие набирает силу со временем. Поначалу и не поймешь. Монахи потому и проводят досмотры, заставляют всех проходить через подобное унижение. Изгоняют про́клятых, отметины ставят.

– Что за отметины? От раны?

– Нет, то другое. Монахи наносят рисунок проклятому так, чтоб видно было, чтобы знали. И если тот вдруг задумает нарушить закон и вернуться, попытаться укрыться у кого несведущего… В общем, не примут его.

– И Пхубу, значит…

Ринчен кивнул, еще отхлебнул водки, не поморщившись.

– Говорят, что монахи истово молятся за нас, – продолжил он, вертя в руках опустевшую чашу. – Но почему все напрасно? В соседних деревнях дела обстоят так же, да и в самом Икхо не лучше. Мы ведь ездим по селениям, торгуем ячменем и шкурами, видим, что происходит. Души не приходят более в наш мир из Бардо. Не перерождаются в детях, а бездушные тела младенцев медленно угасают. О таком тяжело даже слушать. Но когда беда приходит и в твой дом…

Он замолчал, глядя в небо. В уголках его глаз блеснула влага, но Ринчен совладал с собой и снова наполнил чаши. Слова не шли, но и уходить не было сил. Так и сидели, думая о своем.

Их горькое молчание разорвал удар гонга. Один. Два. Три…

– Что? Опять сыны дракона? Вот же ненасытные… – недовольно буркнул Цэрин.

А с Ринчена разом слетел весь хмель. Он вскочил на ноги и подобрался.

– Хуже, друг, гораздо хуже. Так в гонг бьют лишь когда…

С главной улицы раздался полный ужаса крик:

– Ракшасы!

В перерыве между воплями гонг ревел, не переставая, посылая по спине Цэрина холодные волны страха и неизвестности.

Он тоже вскочил с приступки.

– Что? Ракшасы?! Но они же никогда…

– Нет времени. Беги за Лхамо, и оба возвращайтесь сюда.

Ринчен распахнул дверь дома и крикнул внутрь:

– Отец, бери Тхори и ребенка, Дулма помоги матери. Быстро спускайтесь в укрытие, скоро прибегут люди.

Цэрин, не мешкая, добежал до своего дома, закинул за плечо мешок, который несколько дней тому назад готовил для похода за Пхубу, но так и не нашел в себе сил разобрать вещи. Лхамо он взял на руки и бросился обратно. Старуха, казалось бы, и вовсе ничего не весила, а потому к дому Ринчена он вернулся быстро и вклинился в прибывающую толпу. В погребе Ринчена обнаружился узкий проход в скале. Он вывел людей в большую пещеру, наподобие той, в которой он когда-то раздобыл жемчужину. Правда клыки дзонг-кэ здесь были обычные, каменные, без перламутровых переливов.

Цэрин осторожно усадил Лхамо у стены, подложив ей под спину свой мешок. Женщины и дети тоже рассаживались по углам и нишам. А мужчины остались стоять, сжимая в руках кто топоры, кто вилы. Судя по тому, что пещере явно собрались не все жители деревни, а вход уже перекрыли, Цэрин догадался, что это не единственный дом с подобным тайным укрытием.

Наверху раздавался грохот ударов и треск ломаемого дерева. Похоже, из-за невозможности добраться до людей ракшасы впали в ярость и громили жилище Ринчена.

Время шло, а возня в доме не прекращалась: то все ненадолго стихало, то снова что-то падало, билось, трещало. Изредка доносились истошные крики животных, но жители деревни могли им помочь лишь полными отчаяния молитвами. Много позже молитвы сменились тихими переговорами. Кто-то из жителей, как и Лхамо, погрузился в тревожную дрему. Кто-то продолжал шевелить губами, безмолвно прося защиты у благих тэнгри.

Дава сидел на камне у самого выхода из пещеры, перегороженного массивной дверью, он выпрямился, хрустнув костями затекшей спины. На его лице разлилась непривычная бледность, но руками он крепко сжимал топор.

– Не понимаю, – бросил он. – Почему они до сих пор не уходят? Уже, наверное, целый лунный день прошел. Эти твари никогда не задерживаются на одном месте, не получив поживы. И почему вообще напали? Младенцев у нас нет…

Цэрин удивленно поднял брови и оглянулся на Тхори. Она сидела на подстилке, облокотившись на каменную стену и, бездумно уставившись перед собой, покачивала новорожденного сына.

– Как же нет? Вот же ребенок…

– Не то, – отмахнулся Дава. – Этот – бездушный. Пустой сосуд. Такие ракшасов не привлекают. Им душа надобна, уж не ведаю, зачем.

– Из каких же темных подземелий ты выбрался, что не знаешь? – изумился Чунта, второй муж Пассанг.

Цэрин лишь развел руками, но не успел ничего ответить, как в разговор вступила сама Пассанг:

– Из бездны самой Ундзэн выполз, не иначе, – прошипела она. – Чужак, он чужак и есть. Это верно за ним и пришли ракшасы. Почуяли своего!

Цэрин недобро прищурился, глядя на Пассанг, но та лишь вскинула подбородок.

«Неужели до сих пор злится?»

Бяньба, подруга Пассанг, подхватила:

– Почуяли своего! Ты еще скажи, что Цэрин под штанами девичество скрывает, да не пустует его утроба.

Цэрин недобро покосился на Бяньбу. Если что он и скрывал в штанах, то только свой жемчужный талисман.

– Лама-лекарь Намхабал как-то сказывал, что ракшасы могут почувствовать нерожденного, помнишь, Цзяньян? – не унималась та. – Эй, Цзяньян?!

Но третий муж Пассанг не отреагировал на подначку. Он сверлил глазами свою жену, пока наконец не произнес:

– А скажи-ка, Пассанг, когда у тебя последняя лунная кровь была?

– Нашел время, Цзянь, – укорила она, отводя взгляд.

– Ты всегда раньше брала у меня снадобье, облегчающее женскую боль. Но давно этого не делала…

– Что! Ты понесла?! – взревел Дава и почему-то развернулся к Цэрину.

– Хорошая же новость. Да? – неуверенно произнес Цэрин, не понимая направленного на него гнева. И добавил: – Поздравляю?

– Поздравляю?! Да Пассанг столько времени не могла ребенка зачать. Ты! Ты!

– А что я-то? – недоуменно вскинул брови Цэрин.

Дава зарычал, как ракшасы наверху, и, воздев топор, пошел на Цэрина.

– Да нет же, – завизжала Пассанг, повиснув на руке Давы. – От кого-то из вас, дурни, ребенок! Чужак ни при чем, ни при чем! Благие тэнгри ведают, я с ним не была!

В пещере повисло молчание. Казалось, что все затаили дыхание. Время замерло.

– Ну что же, славно, славно… – Густую тишину разрезал по-старчески дребезжащий голос ламы-лекаря. – Теперь, стало быть, ясно, за кем явились ракшасы. Если учуяли, то не уйдут. Зубами будут скалу грызть, но не отступятся.

– И что же ты предлагаешь, уважаемый кушог Намхабал? – напряженно уточнил Чунта.

– Дело ясное. Надо ради блага прочих девицу беременную выдать чудовищам, или все тут сгинем.

– Ох! – выдохнула Бяньба и испуганно прижала ладони ко рту.

– Нет… – Пассанг упала на пол и, сжавшись в комок, зарыдала от ужаса.

Глава 17. Джэу

Наказания за большинство преступлений в Тхибате – штрафы да битье палками. Иногда преступнику могут сковать ноги цепями и вынудить ходить в таком виде по улицам в назидание. Это не относится к смертоубийцам – их спускают на канате в «каменные мешки», выдолбленные в скале вертикальные ниши в два-три человеческих роста. Как правило, это путь в один конец. Хоть жизнь священна, и ее насильственное прерывание заслуживает равнозначной кары, но это не касается ситуации, когда преступники угасают сами по себе от голода и жажды.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу упала на брусчатку, споткнувшись о выпирающий камень, когда в очередной раз оглянулась. Ладони и локти засаднило, но она тут же вскочила и побежала дальше. Но сколько бы она не петляла по улочкам Икхо, все равно ей чудились торопливые шаги позади. Тревога рвалась изнутри, колола в боку и срывалась с губ сиплым дыханием.

Еще в гомпа она решила, куда направится в надежде укрыться, хотя бы временно – в тассам, где остановились торговцы из Лао. Там ее не должны искать. Нужно лишь переждать всю суматоху, а когда наступит самый темный лунный день – украдкой вернуться в монастырь и забрать из тайника на скале все свои накопления.

Но когда, наконец, показался тассам, Джэу осознала, что вместо кисло-сладкого аромата, что обычно окружал лаосцев, вокруг пахло гарью. Вверх над крышей гостевого дома вздымался столб черного дыма, отовсюду раздавались яростные крики, споры, жалобные всхлипывания и мольбы…

Джэу притаилась за углом ближайшего дома. Со своего места ей хорошо было видно, как гарпен Норбу, которому она недавно передала четки настоятеля Бермиага, стоял перед горящим зданием и следил, как один из его воинов вытаскивает изнутри упирающегося толстого лаосца. Кажется, того звали Ким. А другой подручный гарпена тут же надел на его руку браслет с цепью. Ко второму концу цепи приковали Мэйлинь – молодую красавицу-жену Ю Ханга. Свободной рукой она вцепилась в рукав Норбу:

– Пожалуйста! Мы не в чем не виноваты!

– Разберемся, – ответил гарпен, стряхивая ее руку с таким отвращением на лице, будто та была скользкой змеей-куфией. – Отвести их в каменный мешок.

«В мешок?! За что?»

– Да, гарпен.

– Это какая-то ошибка! – воскликнул Ким. – Вы не смеете…

Полыхающая крыша тассама с грохотом обвалилась с одного бока.

– Ю!!! – отчаянно воскликнула Мэйлинь и дернулась в сторону горящего дома. Но ей не позволили – потянули за цепь, уводя прочь.

«Он остался там?»

Скованные лаосцы скрылись в клубах чадящего дыма. А Джэу, не раздумывая более, бросилась в тассам. Она отняла жизнь Намгана, но если спасет Ю, то возможно, тэнгри, если они вдруг все же существуют, примут это равновесие и смилостивятся над ее судьбой, и все станет как прежде.

Доски трещали, жаром обдавало кожу, глаза слезились от дыма, он же разъедал и горло, мешая дышать.

– Ю! – позвала она и закашлялась. – Ю Ханга?!

В ответ лишь сильнее загудели охваченные огнем доски. Джэу упрямо шла в глубь дома. Сквозь дымную завесу она наконец разглядела возле сломанной лестницы неподвижное тело и бросилась к нему. Ю лежал, раскинув руки, будто упал с высоты. Его висок и щека были запачканы кровью.

– Ю? – Джэу потрясла его за плечо.

Он слабо застонал. Стон тут же перешел в сиплый кашель.

Джэу схватила его под мышки и, пятясь спиной, пыхтя и кашляя, потащила к выходу. Этот невысокий, но крепко сложенный мужчина, казалось, весил больше дикого яка.

– Да вставай же ты! – в сердцах воскликнула она, выбившись из сил.

– Я помогу, – раздалось вдруг сзади.

Джэу вздрогнула, а когда рядом мелькнула шафрановая ткань монашеской кашаи, и вовсе выпустила ношу из рук. Часть одежды невысокий монах намотал на лицо, так что остались видны только щелки глаз, да и те было не разглядеть из-за дыма.

Он перехватил Ю, оттолкнув Джэу, и хрипло скомандовал:

– Бери за ноги.

Она замешкалась, лихорадочно обдумывая вариант бросить все и сбежать – подальше от огня и монаха. Но что-то внутри не позволило так поступить. Помянув про себя злых духов бон и разных демонов, Джэу подхватила Ю под колени.

Выход уже был так близко, когда в дверях мелькнули тени, а в следующий миг в помещение вбежали люди. Но вопреки ожиданиям они схватили не ее, а Ю, помогли выбраться на улицу. Без промедления они потащили его в подворотню соседнего дома. Джэу бежала с ними, уже не понимая, что происходит. Казалось, смешалось все: лаосцы, монахи, воины гарпена, агрессивная толпа жителей Икхо…

– Ю! – встревоженный оклик чуть привел Джэу в чувство.

Мэйлинь, гремя цепью, упала на колени рядом с супругом и принялась похлопывать его по щекам и трясти. Кто-то подал черпак с водой, кто-то запричитал на лаоском. Джэу оглянулась, но монаха, что помог вынести Ю из горящего дома, рядом больше не было.

«Вероятно, вернулся дальше помогать и выносить раненых. И прекрасно – это ведь кто-то из гомпа!»

– Выведи нас отсюда, Джэу-сань, – попросил Ким, хватая ее за локоть. – Ты ведь знаешь город и окрестности. И ты лучше других понимаешь, что нет нашей вины в бедах тхибатцев. Что бы там ни говорили… – Он осекся.

– А что говорили? – сипло переспросила она. – Я не понимаю. Как начался пожар? Почему вы в цепях? И… – Джэу замялась. – Я слышала слова гарпена, про каменный мешок. Что вы натворили?

– Самим бы понять, – коротко бросил Ким и отвернулся: – Толпа ворвалась в тассам, пронеслась с яростными криками по помещениям. Люди кричали что-то про Бездушных, я не все разобрал. Когда нас вывели и надели кандалы, все вокруг уже заволокло дымом. Началась паника, и нам удалось отбиться от остальных. А воины не стали преследовать.

– Конечно, не стали, – понимающе хмыкнула Джэу. – Потом сами вернулись бы – никто из местных не пустит в дом преступников в цепях, да еще и лаосцев.

– Но мы ничего плохого не совершили! – всхлипнула Сюин, еще одна девушка из Лао, которой повезло сбежать из-под стражи. – Что же теперь будет? Пожалуйста, Джэу-сань, помоги.

– Через границу нас ведь не пропустят теперь, – донесся с земли слабый голос. Ю Ханга наконец-то пришел в себя. – Но я слышал, есть и другой путь. Кхе-кхе. Через перевал, что на юге… Эм-м… В сторону Красной Гаруды, по-вашему. Говорят…

Он сильно закашлялся, не в силах продолжать.

– Ох, Ю, – засуетилась рядом с ним Мэйлинь.

Джэу и так поняла, что он хотел сказать. Безопасного способа преодолеть «врата голодного демона» не было, однако, она давно уже обдумывала эту мысль. В тайне от Хиён, конечно же, хоть та и сама поведала ей про ход, скрытый в горах, даже водила посмотреть на те врата, в которых плескалась живая мерзкая тьма. Плата за вход была слишком высока. Однако, теперь… Джэу покосилась на лаосцев, обдумывая решение.

«Каменный мешок ведь все равно что медленная смерть. Так какая тогда разница? Почему бы не рискнуть?»

– Джэу-сань, я заплачу тебе, – привел весомый аргумент Ю, поднимаясь с земли. – Щедро заплачу. Пусть мой товар сгорел, но и дома у меня осталось немало.

Она снова хмыкнула, кивнула, наконец решившись, и твердо произнесла:

– Я знаю, где переход. Доведу. В обмен ты заплатишь, возьмешь меня с собой и поможешь устроиться в Лао. Это мое условие, Ю.

«Выжить бы только».

– Я принимаю твое условие. – Ю протянул ладонь и Джэу негромко по ней хлопнула, скрепляя сделку.

Он поморщился, будто боль пронзила его висок. Наверняка так и было. Все же выглядел Ю белым, как обглоданная стервятниками кость, а на его побледневшей коже бурыми полосами подсыхали кровавые разводы. Однако взгляд его не утратил решительности.

– Идем, – тихо сказала Джэу и выбрала направление.

Они миновали несколько домов, когда Джэу резко повернулась:

– Цепями бренчите громче, чем Нанг Лха котелками! Так мы далеко не убежим.

– И как же нам их снять? – Ким вытянул руку.

Мэйлинь резко подалась вперед, утягиваемая звеньями. Стройная и невысокая, она определенно проигрывала в силе толстяку Киму, отрастившему не только длинные тонкие усы, но и внушительный живот.

– Ким, полегче! – Ю предостерегающие положил ему руку на плечо и бросил на Мэйлинь полный сожаления взгляд.

Джэу осмотрела потрепанных лаосцев. Помимо Кима и Мэйлинь скованными оказались Вэй с Фангом и Сюин с Чжиганом. Кажется, так их представил за ужином Ю. Тогда Сюин пела красивые лаоские песни, а ее муж Чжиган подпевал, но получалось у него, откровенно говоря, плохо. Про Вэя и Фанга Джэу не могла сказать ничего – эти торговцы лишь кивнули ей, быстро опустошили миски с пряным рисом и поднялись в комнаты.

«Тот вечер будто случился вечность назад».

Отринув воспоминания, она велела лаосцам подождать в тени двухэтажного каменного дома, из-за стены которого доносилось блеяние перепуганных коз. Сама же она украдкой проникла внутрь, миновала первый – скотный – этаж и поднялась в жилую часть, не особенно переживая, что наткнется на хозяев. В это время дня все обычно были заняты работами.

«Или беспорядками», – добавила она мысленно. – «Может громят очередной обоз чужаков? Их ведь много было, лаосцев. А теперь от каравана осталось лишь семь человек».

Наскоро похватав одежду из сундуков и заодно парочку тонких одеял, Джэу вернулась к беглецам. Кое-как они обмотали цепи тряпьем, чтобы те не звенели при каждом шаге, и поспешили прочь.

Она вела их обходными безлюдными улочками, но все равно то и дело вынуждена была юлить и менять направление. Иногда приходилось отсиживаться в кустах или в козьих загонах. Старики, по обыкновению своему сидевшие на невысоких каменных приступках и раскручивавшие на палочках молитвенные барабаны, провожали их удивленными взглядами, но крика не поднимали. А стоило вдалеке мелькнуть оранжевым цветам монашеских одеяний, как у Джэу внутри все переворачивалось, и она снова выбирала другой путь.

У Икхо не было никакой ограждающей стены, и Джэу постаралась вывести лаосцев с той стороны города, что была дальше от гомпа. Из-за страха быть пойманными они так торопились, что не вспомнили ни о пропитании, которое понадобится в пути, ни о защите от диких зверей, ни о том, как будут разжигать огонь. В результате Джэу пришлось ненадолго оставить своих скованных спутников и вернуться в Икхо, чтобы на небольшую имеющуюся в их распоряжении сумму спешно купить немного цампы, бурдюк с козьим молоком, кресало да пару рогатин.

Вечером того же дня, когда солнечный свет сменился лунным, уставшие путники устроились у подножья крупного валуна. Они жались друг к другу в попытке согреться, ведь с заходом солнца пришла не только тьма, но и холод, приносимый горными ветрами. Ужин разделили поровну на восьмерых – вышло совсем скудно.

– Завтра нужно постараться найти воду, – пробормотал Ю, откладывая в сторону опустевший бурдюк, прикрыл глаза и тут же провалился в беспокойный сон.

– Спи, мой дорогой, – Мэйлинь погладила его по плечу и повыше подтянула тонкое одеяло. – Тебе надо отдохнуть.

За ее спиной завозился Ким, потянул цепь, устраиваясь поудобнее. Мэйлинь тоже дернулась вслед за ним, но не отреагировала – сил на это не осталось. Когда все наконец задремали, Джэу поднялась, оправила свою кашаю и шагнула прочь от костра.

– Ты куда, Джэу-сань? – раздался ей вслед взволнованный шепот Мэйлинь.

– Хочу собрать еще немного хвороста, – успокоила она ее. – Если костер быстро прогорит, мы околеем от предрассветного холода. Спи.

Но у Джэу была и другая причина отойти от их жалкой стоянки и скрыться в темноте. Весь день она чувствовала смутную тревогу, словно от следящего за ней взгляда. Хотя многократно убеждалась – погони за ними не было. Вот и теперь ощущение чужого присутствия не давало заснуть, и ей хотелось еще раз проверить окрестности.

Джэу обошла их лагерь по большому кругу, а затем залезла на раскидистую дикую айву и затаилась в листьях ее кроны в ожидании сама не понимая чего.

«Главное, не свалиться с дерева, заснув от усталости!»

Время тянулось мучительно медленно, и Джэу действительно начала погружаться в дрему, когда в кустах саган-дайля, что росли у подножья, что-то зашуршало, и наружу выбрался невысокий монах.

Джэу судорожно вцепилась в ветку. Страх, отступивший было на время, теперь снова захлестнул ее.

В подлеске было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, но чем сильнее Джэу всматривалась в монаха, тем больше убеждалась, что его фигура ей знакома.

Глава 18. Цэрин

Свои молитвы тхибатцы возносят благим тэнгри, которые, являясь суть духами земли, присматривают за благополучием жителей. Но до тэнгри далеко, так что люди почитают и лха, духов-хранителей рангом поменьше. Считается, что каждый лха является хозяином в своей вотчине, например, свиноголовый Нанг Лха хранит домашний очаг, Шибдаг Лха, с посохом и верхом на баране, присматривает за скотиной и покровительствует путешественникам, а Ньян Лха, морщинистая старуха в желтых одеждах, может наслать лихорадку, если испоганить воду в ее источнике.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Фигура скрючившегося старика лежала на пыльном полу. Над ним хлопотал Цзяньян. Потрепанные Цэрин, Чунта и Дава стояли плечом к плечу, закрывая Пассанг от других жителей деревни.

Ринчен был в первых рядах среди тех, кто хотел выдать Пассанг ракшасам. И именно его кулак Цэрин ощутил на своей скуле, а ведь совсем недавно Ринчен угощал его рисовой водкой и вел откровенные дружеские разговоры.

В пещере повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь женскими всхлипами да тяжелым дыханием разгоряченных дракой мужчин. И неизвестно, чем бы все закончилось, если б Цэрин в пылу рукопашной схватки случайно не толкнул плечом старого ламу Намхабала. Тот отлетел к стене, мешком сполз на каменный пол. Это великое кощунство заставило всех испуганно замереть.

Старик пошевелился и распахнул глаза. По пещере тут же пронесся общий вздох облегчения, который перерос в шепот молитв. Дава вытер рукавом рассеченную бровь и поднял свой топор, который отбросил во время драки, чтобы ненароком кого не убить.

«Будь ты проклят! Будь проклят!» – отчаянно выкрикнул мужской голос.

Цэрин вздрогнул, но быстро понял, что никто из жителей этого не говорил. Он потер пальцами виски:

«Кйакпа! Как же не вовремя».

– Слышите? – тихо спросил Чунта, выступая вперед.

«Да лучше б не слышать», – мысленно простонал Цэрин.

– Что? – переспросил Ринчен.

«Проклятия, что сыплются на мою голову!»

– Все стихло. Там. – Он указал пальцем в направлении двери. – Они наконец ушли?

Ответом на вопрос Чунты стала напряженная тишина. Каждый вслушивался в то, что происходило наверху, в доме Ринчена. Но оттуда теперь не доносилось ни звука.

Все понемногу успокаивались. Кто-то тихо затянул мантры, кто-то едва слышно переговаривался, и лишь в голове Цэрина по-прежнему звучали чужие голоса. Пассанг жалась к Даве, но украдкой бросала благодарные взгляды и на Цэрина. Намхабал тоже посматривал на него из своего угла, вот только в старческих глазах благодарности не было.

– Пойду, проверю, – спустя какое-то время вызвался Ринчен.

Тхори безразлично хмыкнула и зачем-то снова принялась качать на руках младенца, который и без того молчаливо и равнодушно взирал в потолок пещеры.

– Давай лучше я. – Лхамо протянула руку вверх, и Бяньба, стоявшая рядом, помогла ей подняться. – Мне терять уже нечего.

– Лхамо… – начал было Цэрин.

– Ничего, – упрямо произнесла она. – Я стара и прожила свою жизнь. Я ощущаю дыхание Бардо в своей груди. Уж лучше сгину я, чем ты или кто-то из молодых.

Другие старики, в том числе и Намхабал, одобрительно закивали, но даже и не подумали встать, чтобы пойти с ней. Цэрин скривился.

Лхамо окончательно распрямилась, хрустнув костями, и уверенно сделала шаг к двери, но Цэрин оказался быстрее. А за ним шагнули Дава и Ринчен.

– Цэрин, не ходи! – крикнула ему вслед Лхамо. – Лучше я! Я!

Но тот уже закрыл дверь, оставляя старуху внутри.

Наверху было светло и пусто.

– Выходит, мы и правда просидели в пещере весь лунный день, – подал голос Дава, рассматривая погром.

По дому словно прошел грязевой оползень: мебель перевернута и загажена, посуда сброшена на пол, а деревянную колыбель, что была подвешена к крюку в потолке, сорвали и разодрали на части. Оборванные концы веревок мохрились волокнами, будто их с остервенением драли когтями.

– Кйакпа, что за вонь? – воскликнул Цэрин, прикрывая нос рукавом. – Они тут испражнялись, что ли?

Ринчен молча покачал головой и стал обходить комнату, поднимая уцелевшее.

– Ракшасова шерсть смердит хуже испражнений, – ответил Дава и осторожно шагнул к выходу. – Нужно проверить двор и загон для скота.

– Демоны проклятые! – прошипел Ринчен, споткнувшись о перевернутый котелок.

Одной рукой он оперся на кладку печи, а второй принялся растирать ушибленную ногу. Цэрин хотел было его немного подбодрить, но слова застряли в горле, когда он заметил, как из темного угла за печью на Ринчена взирают два красных, словно искры, глаза.

– Ра… кшас-с-с, – выдохнул он.

– Где?! – тут же отскочил Ринчен и, схватив кочергу, заозирался.

Цэрин пальцем указал в сторону красных точек-искр. Те на миг погасли и снова засияли, будто ракшас моргнул. Ринчен прищурился, всматриваясь в темный угол, а Цэрин подхватил из вороха обломков ножку стола и замахнулся, готовясь отбиваться.

Время шло. Искры моргали в темном углу, но тварь нападать не спешила.

– Да где ракшас-то? – наконец произнес Ринчен.

– Там…

Ринчен шагнул вперед, помахал в углу кочергой и повернулся, качая головой:

– Нет тут никого.

– Но как же? Ты не видишь разве? Голова правда такая странная, уши будто свиные.

– Эх, Цэрин, – вздохнул Ринчен, – зря я тебе столько водки наливал. Теперь тебе мерещится свиноголовый Нанг Лха, хранитель домашнего очага. Или это с перепугу?

Он невесело усмехнулся и повернулся спиной к печи, а позади него колыхнулась тьма, красные точки будто стали на шаг ближе, а за плечом и впрямь проявились очертания свиной головы.

– Кйакпа! – тихо ругнулся сквозь зубы Цэрин.

«Мало мне голосов в голове, теперь еще и это?»

– От очага мало что осталось, – продолжил тем временем Ринчен. – Придется печь перекладывать. Надеюсь, наш лха не устанет ждать и не уйдет искать себе новый дом. Эти духи, говорят, страх какие ревнивые да капризные…

Так, вздыхая и причитая, поднимая уцелевшую утварь и ногой сдвигая обломки, Ринчен добрался до дальней стены и неожиданно приложился губами к трубке, что торчала на уровне головы. Округлив щеки, он с натугой дунул внутрь, но никакого звука в ответ не раздалось. Зато Цэрин почувствовал легкую вибрацию, что щекоткой прокатилась по груди.

– Что ты делаешь?

– Этот дунгчен вторым концом ведет в пещеру, – пояснил Ринчен. – Я подал условный сигнал людям, что наверху безопасно.

– Но мы же еще не проверили двор!

Цэрин встревоженно оглянулся на дверь, из которой недавно вышел Дава.

– Да что там проверять? Все одно – нет тут ракшасов. Эти твари хоть и свирепы, но, слава тэнгри, мозгов у них – что у глиняного горшка. Никогда они не задерживаются там, где нечем поживи…

В этот момент со двора раздался истошный вопль. Цэрин и Ринчен бросились на улицу и едва не упали, поскользнувшись на ошметках чьих-то кишок на каменном крыльце.

– Дава? – крикнул Ринчен.

Цэрин видел, как часто бьется вена на его виске и мелко подрагивают руки, сжимающие кочергу. В следующий миг Ринчен отбросил свое оружие и схватил валяющиеся у крыльца вилы. Там же они обнаружили и разодранную пополам козу. Но Давы видно не было.

– Э-эй, Дава?! – снова позвал Ринчен. – Ох, благие тэнгри, не оставьте.

Переглянувшись, они с Цэрином двинулись к углу дома по следам Давы, четко выделяющимся на земле, освещенной лучами рассвета. Ринчен выставил вперед вилы, а Цэрин в одной руке сжимал ножку стола, другую сунул в карман и крутил в пальцах свой талисман, но беспокойство с каждым шагом только нарастало.

В загоне животных не было – Цэрин понадеялся, что их угнали на выпас, а не сожрали или разодрали, как несчастную козу у порога дома. Но и курицы, обычно с деловым видом снующие по заднему двору то там, то здесь, отсутствовали… Попрятались? Дверь, ведущая в зимник для скотины, висела на одной петле и пронзительно скрипнула, покачнувшись на ветру.

– Дава? – Ринчен сглотнул и оглянулся на Цэрина. – Дава, ты там?

Потянувшись вилами, он толкнул створку, и дверь распахнулась, открывая небольшое пространство с плетеными перегородками в половину человеческого роста. Оно хорошо просматривалось от входа – внутри никого не было. Так что Ринчен с облегчением выдохнул и первым вошел в зимник.

– Слава тэнгри, тут никого. Но где же Дава?

– Мне казалось, что крик раздался отсюда. – Цэрин стоял снаружи и продолжал тревожно осматриваться.

– Ну здесь ракшасы тоже явно побывали, судя по смраду и выбитой двери. – Ринчен нервно тряхнул головой и зачем-то потыкал вилами в тюк соломы справа от двери. Затем провел рукой по волосам, словно стряхивая что-то капнувшее с потолка. – Да что за?..

Ринчен уставился на свои пальцы, а затем медленно перевел взгляд наверх и заорал от ужаса:

– Ракша-а-ас!

Сверху мешком рухнуло тело, нижняя часть которого осталась в тени помещения, а торс и голова оказались в желто-розовой полоске рассвета, падающей со двора.

Цэрина прошибло холодным по́том, ведь теперь только по одежде можно было угадать Даву. Все остальное было изувечено, вспорото и разодрано. Будто бешеный пес растрепал тряпичную куклу, выворачивая наружу все, что было зашито в ткань.

Ринчен отмер первым и выбежал из зимника, перескочив через Даву. Но уйти далеко ему не удалось. Демон спрыгнул на пол, ему хватило пары размашистых прыжков, чтобы нагнать Ринчена и вонзить когтистую лапу ему в бедро. Тот заорал от боли и повалился наземь, но быстро перевернулся, выставляя перед собой вилы и попытался отползти спиной назад.

– Ах ты отродье!

Цэрин кинулся вперед и замахнулся своей «дубинкой», но ракшас взревел и неуловимо сместился вбок, оставив Ринчена. А в следующий миг прыгнул на Цэрина, вырвал из рук незамысловатое оружие и с силой швырнул об стену. Ножка стола разлетелась в щепки. Цэрин ловко увернулся от нового взмаха когтей, сам от себя не ожидая такой прыти. Он не сводил взгляда с чудовища и одновременно осматривался в поисках хоть чего-то для защиты. Ракшас яростно размахивал лапищами, но каждый раз его длинные кривые когти рассекали лишь воздух, проходя в опасной близости от Цэрина. А тот уклонялся, приседал, перекатывался в сторону, снова и снова уходя от ударов взбесившейся твари.

– Получай! – крикнул Ринчен, подползший ближе, и ткнул вилами перед собой, но не попал. – Цэрин, у загона должен быть топор. Скорей! Я отвлеку!

Топор нашелся чуть дальше, на траве у колодца, но Цэрин не успел до него добежать. В голове так не вовремя вновь забубнил чей-то голос:

«Вот свежий овес, и вот ключевая вода, и вот новый горшок – пусть лха примут дары и хранят нас в новом доме, и Ньян Лха, и Шибдаг Лха, и…»

Цэрин отвлекся на мгновение, пытаясь выкинуть очередного личного демона из мыслей. А ракшас подобрался и перепрыгнул через распластавшегося на земле Ринчена, метнулся за Цэрином, раскинув лапы в разные стороны, словно в жутком подобии нетерпеливых объятий, и замер в двух шагах. Его вывернутые наружу ноздри трепетали, принюхиваясь, а затем тварь чуть наклонила косматую голову и заскулила. Да так тоскливо, что у Цэрина сердце сжалось. А в голове его по-прежнему бормотал неизвестный:

«…и Шибдаг Лха, и Нанг Лха, и…»

При свете восходящего солнца Цэрину удалось наконец рассмотреть это уродливое существо, точь-в-точь походившее на того, что он пытался отвязать от клыка дзонг-кэ в пещере.

– Да что ты такое, лха тебя задери?! – рявкнул Цэрин, невольно помянув духов-хранителей, как и голос в его голове. А затем наконец подхватил с земли топор и попятился.

Его возглас потонул во вспышке знакомого перламутрового сияния. Цэрину пришлось прикрыть глаза ладонью, но через разведенные пальцы он продолжал смотреть на ракшаса, боясь выпустить его из вида. Тварь встрепенулась, совсем не испугавшись яркого света, и как будто бы довольно осклабилась.

Когда сияние погасло, в глазах Цэрина привычно замелькали точки и пятна… Только вот в этот раз пятна эти двигались в едином направлении. Тень выплыла из зимника и потянулась к ракшасу, на лету принимая форму человека с головой барана.

«А это еще что?!»

Из-за колодца выступила другая тень. Она плыла над землей в сторону ракшаса, с каждым мгновением все больше походя на морщинистую старуху, что опиралась на посох. Из-за угла метнулся третий сгусток тьмы, и Цэрин вновь уловил в нем очертания свиной морды.

Тени оплели фигуру ракшаса, завихрились вокруг, не давая тому ни пошевелиться, ни сдвинуться с места. Тварь захрипела, забилась в полупрозрачном коконе из дыма. А затем вдруг издала жуткий, пробирающий до костей вопль и… истаяла в воздухе с еле слышным хлопком.

В звенящей тишине Цэрин обернулся на Ринчена, который теперь сидел, прислонившись к покосившейся двери. Его штанина намокла от крови, струящейся из располосованной ноги, в побелевших руках он стискивал рукоять вил, а на лице его застыло ошеломленное выражение.

Ринчен перевел взгляд за плечо Цэрина, и тот резко обернулся, вскидывая топор. Но опустил его, облегченно выдохнув, когда увидел, что за углом дома стоят, сбившись в кучу, жители деревни, что выбрались из пещеры-погреба. Все они смотрели на Цэрина, и на лицах было написано благоговение.

– Сын дракона! – всхлипнула Пассанг и повалилась на колени. – Благие тэнгри услышали наши мольбы и ниспослали нам сына дракона!

Вслед за ней на колени стали опускаться и остальные, пока во дворе не остались стоять только сам Цэрин и равнодушная Тхори с младенцем на руках. Сердце гулко стучало у Цэрина в груди, и он открыл было рот, чтобы что-то сказать. Начать оправдываться. Признаться, что он не имеет отношения к произошедшему. Но он не успел произнести ни звука. Бездушный ребенок на руках у матери судорожно вздохнул, затем изогнулся дугой, будто судорога прошила его крошечное тельце. А потом тишину разорвал пронзительный детский плач.

Глава 19. Джэу

Водные источники в Тхибате не всегда безобидны и пригодны в качестве питья. Лишь местные жители всегда точно знают, лха каких рек и ручьев бережно стерегут свои воды и не сыграют злую шутку с путником, мучимым жаждою.

«Записки чужеземца», Вэй Юань, ученый и посол Лао при дворе правителя Тхибата

Пронзительный крик птицы в подлеске, так похожий на детский плач, напугал Мэйлинь, и она дернулась в сторону, увлекая за собой Кима. Он в ответ гневно прошипел что-то себе под нос, но слов Джэу не разобрала, да и не пыталась. А затем он резко потянул соединяющую их с Мэйлинь цепь на себя.

– Прекрати так делать! – Шедший следом Ю буравил его недобрым взглядом. – У нее и так синяки на руках от проклятых оков.

– Пусть и она прекратит шарахаться от каждого звука, – бросил Ким, не оборачиваясь. – А то я чувствую себя собачонкой на привязи.

– Мог бы и проявить толику терпения! – рявкнул Ю, сжимая кулаки.

Сюин, переглянувшись с Джэу, поспешила привлечь его внимание:

– Ю, посмотри, как там Фанг?

Вэй и Фанг шагали самыми последними по узкой тропе, что змеилась между валунами, то поднимаясь выше, то спускаясь. Точнее Вэй шагал, а Фанг еле плелся.

Эти двое утром проснулись раньше всех. В свете зари они обнаружили неподалеку от стоянки заросли ревеня и нарвали его на завтрак. Джэу потом еще долго ощущала на языке его кисловатое послевкусие. Они даже попытались наполнить бурдюк водой из пересохшего ручья, но ничего не вышло. Однако Вэй и Фанг не унывали, а напротив, настраивали всех на нужный лад, скрашивая путь шутками и пересказами лаоских сказок. Так идти было действительно проще. Да и солнце с каждым шагом припекало все сильнее, обещая теплый день. Однако уже через пару пиал пути Фанг начал сдавать. Словно ранний подъем отнял у него все силы.

«Или злые духи бон за лунный день высосали из него всю энергию ла».

Как бы там ни было, чем дальше уходила тропа, тем ниже падало общее настроение. Движение по горам с неподготовленными лаосцами, привыкшими путешествовать большим караваном на ослах, оказалось намного сложнее, чем Джэу предполагала. Так что уже к середине солнечного дня настроения в небольшом отряде были далеко не дружественные.

А на бледных щеках Фанга и вовсе проступили розовые пятна, глаза лихорадочно блестели. Пропустив вперед остальных, Ю поравнялся с ним и сжал его плечо:

– Эй, друг, ты как? Держишься?

Но тот лишь равнодушно пожал плечами, то ли от усталости, то ли от плохого самочувствия.

Джэу отвернулась, вновь сосредоточившись на дороге и пытаясь найти еще с десяток причин, чтобы спровадить одного несносного мальчишку обратно в гомпа. Мало что ли ей уставших и скованных парами лаосцев, еле плетущегося Фанга, да Ю, которого то и дело выворачивало в кустах или пошатывало, словно тропа вдруг начинала извиваться под его ногами. Так еще и Лобсанг увязался с ними.

Вечером прошлого дня Джэу спрыгнула на него с дерева и отругала так, что едва не перебудила всех. Но Лобсанг проявил неслыханное упрямство и теперь шел впереди, всем своим видом демонстрируя, что в монастырь не вернется.

«Вот же дикий осел!»

Джэу поравнялась с ним:

– Помню, как ты злился на днях. Никогда прежде я не видела тебя столь подавленным. Не в том ли кроется причина твоего ухода из гомпа?

«Если он в который раз скажет, что переживал за меня и идет просто, чтобы помочь, я отлуплю его веткой саган-дайля!»

Лобсанг открыл было рот, но бросил на Джэу быстрый взгляд и снова его закрыл.

«Молодец, чувство опасности еще не утратил!»

Наконец Лобсанг вздохнул и решился:

– Знаешь, Джэу, ты мой друг и я верю твоим словам, доверяю поступкам. Я не допытываюсь, что произошло тем лунным днем между тобой и Намганом, но убежден, что у тебя имелись причины поступить так, как ты поступила.

Джэу опустила взгляд и уставилась в землю перед собой. Выслушать упрек было больно, но он звучал справедливо. У нее имелись и свои тайны, поведать о которых она не смогла бы другу до сих пор. Лобсанг тем временем продолжил, воодушевившись отсутствием ответа:

– Я не могу назвать причину – она прозвучит столь неправдоподобно, что ты просто поднимешь меня на смех. Я и сам себе порой не до конца верю. Но одно могу сказать точно – мне больше нельзя оставаться в гомпа. Это вопрос жизни и смерти. – Он помолчал, придавая последним словам весомости своим серьезным и строгим видом. А затем извиняюще улыбнулся: – Я не стану обузой, ты знаешь. К тяготам мы, в гомпа, привычные. Да и если дикие звери нападут, смогу защитить остальных.

Джэу усмехнулась.

– Как? Составишь голодному тигру гороскоп что ли? Ты ученик астролога, Ло. Тебя не гоняли до седьмого пота на тренировках, как твоего брата и прочих сынов дракона.

– Астролога, точно! Значит, если мы собьемся с пути и заплутаем, я смогу отыскать дорогу по звездам. Куда мы, кстати, направляемся?

Но Джэу покачала головой, не давая сбить себя с мысли:

– А как же Рэннё, Лобсанг? – вспомнила она еще один весомый аргумент: – Что подумает твой брат, когда вернется в гомпа и обнаружит твое отсутствие?

– Я оставил ему свиток, где все объяснил.

– Ты… что сделал? – Джэу на ходу схватилась за голову. – Написал ему, что ушел за мной?

– Нет, конечно! – возмутился Лобсанг. – Я бы не стал так подставляться. Я написал, что ушел с другом, и что за мной есть кому присмотреть… Что? – воскликнул он в ответ на скептический взгляд Джэу.

– А напомни мне, Ло, сколько друзей у тебя было в гомпа?

Тропу перед путниками неожиданно пересекло стадо горных коз, что позволило Лобсангу вновь уйти от ответа. Грациозные, словно серны, они ловко перепрыгивали с одного камня на другой, взбирались по склону и быстро скрывались из виду. Лаосцы с тоской проводили животных взглядами, но никто не проронил ни слова, хоть наверняка их желудки не были с этим согласны. Но обсуждать тут было нечего – охотиться в скованном виде невозможно, а никто из двух тхибатцев не стал бы убивать живое существо.

– Гань! – емкое лаоское ругательство огласило ущелье, по которому пробирались путники.

Все разом обернулись, а в следующий миг бросились к Вэю, который с трудом удерживал бессознательного Фанга, не давая тому упасть на каменистую тропу с высоты своего роста.

Ким и Чжиган помогли уложить Фанга. Из-за короткой цепи Вэю пришлось осесть рядом.

– У него жар, – озвучил он, убирая руку со лба друга.

Джэу про себя помянула неблагих тэнгри. Одно дело вести людей через горы, другое – тащить нелегкую ношу, считай, обузу. А в пути и без того много опасностей.

«Тропа будет все круче забирать вверх, да еще и реку переходить».

– Если свернем в сторону Снежного Льва, – подал голос Лобсанг, перекрывая обеспокоенные шепотки, – то вскоре доберемся до одной из деревенек.

– Ло… – одернула его Джэу.

– Я точно знаю, я хорошо изучал карты.

– Не сомневаюсь, – кивнула она. – Но ты забываешь законы. Чужакам помогать не станут.

– Но мы-то с тобой – не чужаки. К тому же я монах. Мне не откажут. Попросим еды, воды и сушеных трав. Заварим чай для Фанга. А если повезет, переждем пару лунных дней под крышей, придумаем как снять оковы…

Джэу скептически усмехнулась. Еще свежа была в памяти «доброта» деревенских жителей, по чьей милости она осталась без матери и без дома. Но не успела она ничего возразить, как лаосцы единогласно поддержали Лобсанга. Пришлось свернуть с намеченного пути.

Вскоре и правда показалась горная деревенька. Но чем ближе они подходили, тем явственней ощущался витающий дух беды. Джэу знала, как устроена жизнь в деревнях, но подобная разруха не была обычным делом: под ноги то и дело попадалась разбитая утварь, одежда, молитвенные барабаны… У домов были выбиты двери и оконные ставни, а на светлых глиняных стенах виднелись бурые мазки или четкие отпечатки ладоней с длинными когтями.

– Что тут произошло? – Ю обратился к Джэу.

Но ответил за нее Лобсанг:

– Ракшасы. Совсем недавно. Значит…

– Значит, скоро прибудут монахи из гомпа, – зло перебила его Джэу.

– Я собирался сказать, что стоит быть осторожнее, вдруг ракшасы еще где-то рядом. Но и ты права. Сыны дракона придут отмаливать деревню и осматривать окрестности, если местные успели сообщить о беде.

– Не нужно было сюда идти.

Словно в ответ на эти слова Фанг громко застонал, и Джэу удержала на языке рвущееся ругательство.

«Не время цепляться к Лобсангу. Тем более он вовсе не виноват в своей юной наивности».

Торопливо обогнув крайние дома в селении, они ступили на широкую улицу, вдоль которой тянулся каменный желоб. По ней с сосредоточенным видом сновали хохлатые курицы, а в нескольких шагах впереди негромко переговаривались две девицы – одна держала в руках метлу, а вторая сидела на приступке у дома и слегка покачивалась, закрыв руками лицо.

– Светлого утра! – выступил вперед Лобсанг. – Не подскажете ли, где живет гарпен этого селения?

– Пассанг, чужаки! – вскрикнула девушка с метлой и метнулась прочь, добавив издалека: – Зови мужей!

Сидящая бессмысленно уставилась на Лобсанга, словно витала где-то далеко и с трудом возвращалась в реальность.

– Мир вашему дому! – Лобсанг на этот раз еще и поклонился.

Но это не помогло настроить местную жительницу на мирный лад, и она внезапно громко заверещала:

– Чунта, Цзяньян, Да…

На последнем слове ее лицо исказилось, и она снова уткнулась в ладони и тихонько завыла.

– Болезная что ли? – пробормотал Ю за спиной у Джэу, но она не успела истолковать столь странное поведение. Из внутреннего двора выбежали двое мужчин, оба вооруженные вилами.

– Пассанг, что слу?.. – начал один из них, и осекся, заметив лаосцев. Беспокойство сразу исчезло с его лица, уступив место мрачной настороженности. Он подобрался, переглянулся со своим земляком и демонстративно переложил вилы из одной руки в другую:

– Непохоже, что вы из гомпа.

– Добра и процветания вашей деревне, – в третий раз начал Лобсанг, внешне никак не реагируя на столь неприкрытую агрессию.

– И тебе не хворать, кушог монах, – буркнул мужик, чуть шепелявя из-за отсутствия двух передних зубов. – А это кто с тобой? Лаосцы? Почему скованы?

– Это долгая история, – неопределенно повел плечами Лобсанг, а Джэу за его спиной раздраженно закатила глаза. – Но мы мирные путники, хотим купить еды в дальнюю дорогу и показать нашего друга лекарю, коли есть такой среди вас.

Мужчина кивнул и немного расслабился. Впрочем, слова его не стали при этом дружелюбнее.

– Нам проблем не нужно. Уходите, – отрезал он грубо.

– Видят благие тэнгри, мы не принесем в ваши дома беды́, – снова попытался Лобсанг.

– Воды можешь набрать в колодце на площади, он общий. Но только ты сам, кушог монах, или тхибатка, что носит маску. А чужаки пусть идут прочь из деревни.

– Но с нами больной.

– Вот именно, что больной, – вставил второй из тех, кого позвала Пассанг, более щуплого телосложения и чуть пониже ростом. – Я сам лекарь, и не собираюсь рисковать, осматривая лаосца. Кто знает, какую хворь вы нам еще принесли.

Тем временем из дома поспешно вышел третий тхибатец из деревенских. Если те, с кем пытался договориться Лобсанг, выглядели похожими, словно родственники, то этот явно не приходился им родней. Хоть волосы его были седыми, но стариком его никто не посмел бы назвать. Рослый и широкоплечий, он молча прислонился спиной к стене дома и стал прислушиваться к разговору.

«Если б не его длинные белые косы, то вылитый Рэннё», – промелькнула мысль у Джэу. – «Странный он какой-то».

– Верно! Мой брат Цзяньян дело говорит! – подхватил беззубый мужчина, стискивая вилы. – Да и еды продавать чужакам никто из наших не станет.

Цзяньян кивнул, подтверждая, и добавил:

– Мы бы и разговаривать не стали, если б не монах. Так что не гневите людей, уходите.

Глава 20. Цэрин

Забойщики скота – одни из самых одиноких людей в Тхибате. По доброй ли воле они выбирают свое нечистое ремесло или перенимают его от родителей, но означает это провести остаток жизни изгоем на выселках.

С другой стороны, несмотря на уединенность существования, забойщики чаще прочих тхибатцев едят мясо. За свою работу они получают в оплату ноги, голову и требуху от скотины. А те умельцы, что могут заваливать животных на спину перед умерщвлением, успевают даже вычерпать или сцедить кровь.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин видел, что пришлые уходить явно не хотели. В их взглядах читалась надежда, хоть и выглядели они измученно и странно: некоторые в цепях, один стоял на ногах только за счет поддержки с двух сторон, другой хоть и не был скован и храбрился, но казался болезненно бледным, хотя лаосцы в целом довольно светлокожи. Был с ними и монах, совсем еще юный, возможно, даже послушник, но шафрановый цвет его кашаи сам по себе уже вызывал в душе Цэрина неприязнь. Тхибатка в маске на пол лица была самой непонятной из всех. Но смотрела она прямо, уверенно и даже… зло.

Цэрин находился в доме Пассанг, когда пришли чужаки, помогал готовить тело Давы к похоронному обряду. Заслышав окрик Пассанг, он наспех обтер руки тряпицей, поспешил на улицу и успел застать только окончание разговора между Чунтой, Цзяньяном и молодым монахом. Больше никто из пришлых в переговоры вступить не пытался.

Впрочем, ничего нового Цэрин не услышал – когда-то и его самого встретили так же, с недоверием и опаской. Правда накормили и дали перевести дух, но этим бледнолицым лаосцам такого ожидать не стоит.

«И если бы не Пхубу тогда…»

Мысль о друге отрезвила, и Цэрин шагнул вперед, как раз когда плечи молодого монаха поникли, и он начал разворачиваться с горестным видом.

– Подожди, Чунта. Путники могут пойти со мной. – Он кивнул монаху: – Уж чай и цампа у нас найдется, не обеднеем.

В ответ на его слова монах расцвел благодарной улыбкой, а девушка в маске, наоборот, пронзила подозрительным взглядом.

Цзяньян возмущенно охнул:

– Не положено.

– А бросать людей в беде положено? – развернулся к нему Цэрин.

Чунта же удрученно покачал головой:

– Мало нам напастей что ли? Только накличешь еще несчастья.

Но Цэрин поджал губы и ничего не ответил. Без толку тратить слова, если сердца людские зачерствели и озлобились. Только махнул рукой пришлым:

– Идите за мной.

– Да пошлют тебе удачу и процветание благие тэнгри, – поклонился монах и зашагал рядом с ним.

Следом двинулись и остальные, позвякивая цепями. Тхибатка в маске поднырнула под руку единственного нескованного лаосца, помогая ему идти прямо. А бессознательного больного с одной стороны удерживал тот, кто был с ним скован, а с другой – полный лаосец, рубашка которого на груди и подмышках темнела пятнами пота. Худенькая девушка, прикованная к толстяку, неловко пыталась подстроиться под шаг.

Благо идти долго не пришлось. На крыльце дома, прижавшись спиной к стене и перебирая в старческих пальцах красную кисточку амулета, сидела Лхамо. Она обернулась на шум, и найдя взглядом Цэрина, вновь погрузилась в свои мысли. Чужаков она будто и не заметила.

– Что случилось, Лхамо? Тебе отдыхать нужно. Зачем встала?

– Не мешай мне, Цэрин, я готовлюсь уйти в Бардо.

Он тяжко вздохнул. Лхамо твердо вбила себе в голову, что ее время среди живых сочтено, и никакие разговоры не могли отвернуть ее мысли с этой тропинки. Обернувшись к чужакам, Цэрин указал на циновку, которую недавно расстелил для Лхамо:

– Больного можно уложить вот там, вдоль загона, в тени. В дом не приглашаю – там разруха, да и смердит ракшасами.

Монах кивнул и сменил неповоротливого толстяка, помогая аккуратно уложить больного на циновку.

– Мое имя Цэрин. А как к тебе обращаться? – уточнил он у монаха.

– Я Лобсанг, ученик астролога. Из гомпа Икхо. А это Джэу, – он указал на тхибатку, – и наши… э-э-э…

– Ясно, из гомпа Икхо. – Цэрин все же скривился, не удержавшись. Затем вздохнул и кивнул на бессознательного лаосца. – А с ним что?

– Мы и сами не поймем, – нехотя сообщила Джэу. – Со вчера никто из нас толком не ел и не пил, но Фанг не мог так ослабеть только из-за этого.

– Вообще-то Фанг как раз и пил, – тихо добавил второй лаосец, что был скован цепью с больным. Он присел рядом, привалившись к забору загона для скота, и устало прикрыл глаза. Его короткие черные пряди липли к влажному от пота лбу, а с затылка на плечо была перекинута тонкая косичка. – Рано утром мы с Фангом пытались разыскать воду. Хоть какой-нибудь ручей или озерцо, чтобы наполнить бурдюк. Наткнулись на небольшой водоем с мутной жижей, и Фанг тут же упал на колени и стал пить огромными глотками. Почти сразу он закашлялся и затем его стошнило.

– Как так, Вэй? Вы же сказали, что нашли лишь пересохший ручей, – возмутился толстяк.

Вэй вздохнул и провел ладонью по волосам:

– Фанг умолял не рассказывать никому про этот позорный случай. Да и толку-то.

Внезапно от крыльца послышался равнодушный голос Лхамо:

– Вероятно, это была одна из тех луж, в которых, спасаясь от дневной жары, по много часов проводят куланги, и поэтому в них по большей части не вода, а моча.

Лобсанг при этих словах скривился, а один из лаосцев повернулся к Лхамо и почтительно склонил голову:

– Куланги – это дикие ослы, да? Так он отравился, выходит… Вы знаете, почтенная, как можно ему помочь?

Лхамо молча встала и вошла дом, а через некоторое время вынесла тканевый мешок.

– Я не лекарь, но вот эти травы должны помочь восстановить равновесие его ла. – Она передала мешочек одной из лаоских девушек. – Чайник я уже поставила. Пойду посмотрю, что осталось из припасов. Поможешь? – и Лхамо поманила с собой Джэу.

Они скрылись за покосившейся дверью, а следом из дома донеслось бряцание посуды и тихий разговор:

– Мой сын тоже часто носил маску.

– Да?

– Пхубу, наш пастух. Яки всегда слушались его, словно старшего брата…

Цэрин облегченно выдохнул:

«Кажется, путешествие Лхамо в Бардо откладывается».

Вскоре вода вскипела, и путники смогли утолить голод жидко разведенной цампой да подсохшими пельменями-момо, что остались целы после набега ракшасов. Джэу поела первая и принялась поить Фанга настоем трав, но у нее плохо выходило. Лаосец пребывал в забытье, и вливать жидкость ей приходилось крошечными порциями. Лхамо взялась помогать и придерживала его голову.

– Ни один из деревенских целителей не притронется к вашему другу, – наконец произнесла она.

– Да мы уж и так поняли. – Джэу кивнула. – Мыши Длиннохвостки! Зарываются в землю при малейшей опасности! Чаще всего мнимой. И…

– Погоди, Джэу, не горячись, – перебил ее Лобсанг. – Подскажите, почтенная, может поблизости есть другое селение, куда мы можем дойти?

– Вы-то дойдете, а вот он… – Лхамо кивнула на Фанга. – А даже если и дойдете, то лекари откажут и там. Я вот думаю, возможно вашему другу станет легче в горячем источнике. Его воды врачуют не только тело, но и укрепляют ла.

– Я слышал про такие места, – встрял в разговор толстяк-лаосец. – Говорят, они обладают поистине чудодейственной силой.

Цэрин кивнул:

– Я могу объяснить, как туда добраться. Мы ездили туда с…

На последнем слове он смешался, бросив виноватый взгляд на Лхамо, но она никак не отреагировала на заминку.

Когда Цэрин стал описывать дорогу к лечебным источникам, с улицы послышался шум возбужденных голосов, и вскоре к дому Лхамо подошли люди. На лицах их была написана мрачная решимость вперемешку с тревогой. Деревенские взбудоражено переговаривались и были настроены враждебно. Все из них, включая женщин, были вооружены кто чем, словно это не лаосцы пришли в деревню, а сами ракшасы.

Вперед выступила Бяньба:

– Чунта сказал, что чужаков приняли в доме пастуха. Я отказывалась в это верить, но теперь вижу собственными глазами.

Люди за ее спиной шептались и кивали, поддерживая. Цэрин тоже шагнул вперед, собираясь возразить, но не успел.

– На Пхубу пало проклятие, и его увели сыны дракона. Теперь это дом Лхамо. Мой дом, – отрезала старуха, выпрямляя и без того прямую спину. В ее голосе отчетливо было слышно осуждение, хоть словами она того и не выразила.

Бяньба смятенно потупилась, но затем совладала с собой:

– Конечно, конечно. Теперь мы видим, что не по твоей воле, а по самоуправству Цэрина чужаки…

И снова резкий голос Лхамо перебил ее:

– Цэрин в своем праве приводить в наш дом тех, кого сочтет достойными.

Цэрин потянулся и сжал сухую ладонь Лхамо. Он и не чаял, что она встанет на его сторону. Теперь же благодарность затопила его сердце теплой волной.

– Может ты его и приняла как родного, – подался вперед лама Намхабал, – но все помнят, что не так давно он и сам явился в деревню, оголодавший да грязный.

– Верно, – поддержали его из толпы. – А теперь привечает чужаков, попирая наши законы.

– Законы должны помогать людям, заботиться о них, облегчать жизнь! – не выдержал Цэрин. – Ту самую жизнь, что столь легко может прерваться – ракшасы ли нападут или волки, оползень ли в горах или суровая зима придет.

– Да, Цэрин! Потому и важны традиции. Тэнгри следят за их соблюдением, – поддержали жители. – Ты не понимаешь…

– Нет, это вы не понимаете! Нельзя так поступать! Ваше бездействие и молчание привело к тому, что Пхубу изгнали. А теперь вот и Ринчен… Почему я не вижу среди вас никого из семьи Ринчена и Тхори. Где же они? Почему не изгоняют чужестранцев вместе со всеми?

– Не до того им теперь.

– Ну, конечно, ведь Ринчена теперь ждет то же самое, да? А ребенок его теперь будет без отца расти?

– У Ринчена появилась метка проклятия!

– И что с того? Его ранил ракшас, значит, надо лечить, а не изгонять! А вы… – Он покачал головой. – Нельзя бросать людей на произвол судьбы, тхибатцы они или нет, какая разница?!

– Они чужаки! Ты должен знать и чтить законы, Цэрин! Ты ведь сын дракона!

– Сын дракона? – не сдержал удивления Лобсанг.

Цэрин ощутил на себе его пристальный взгляд и сжал кулаки, чувствуя, как гнев переполняет его:

– Я – не он! Сколько раз уже говорил. Хватит болтать ерунду!

– Цэрин… – Бяньба в ответ сперва упрямо вздернула подбородок, а затем демонстративно медленно поклонилась. – Мы благодарны тебе, сын дракона, что избавил нас от ракшаса. Мы видели твою силу. Но чужаки должны уйти из деревни, и не тебе идти против всех, меняя вековой уклад.

Цэрин вздохнул и повернулся к пришлым. Юный Лобсанг бормотал молитву. Ю, единственный не скованный цепями, что-то шептал девушке, связанной с толстяком, и утешающе гладил ее по волосам. Остальные отводили взгляды, и лишь Джэу гневно смотрела на деревенских и стискивал кулаки, словно готовая ринуться в драку.

Как ему хотелось, чтобы снова поднялся ветер и налетел дождь, чтобы молнии сверкали в небесах, как в тот день, когда монахи-воины увели несчастного Пхубу, а все остальные просто разошлись по домам. Но его хваленые силы, если они и имелись, не слушались его желаний, как бы он не ярился, как бы не жаждал их проявления.

– Чужаки вас больше не побеспокоят, – наконец выдохнул Цэрин и пошел в дом, чувствуя, как множество взглядов, буравят его спину.

– Будь ты проклят!

Он резко обернулся, но лаосцы хоть и смотрели хмуро и тревожно, однако молчали.

– Ненавижу! Ненавижу! – звенел мальчишеский голос в голове.

«Кйакпа, опять началось».

Потерев виски, Цэрин переступил порог и поднял с пола свой мешок, что собрал, когда собирался идти искать Пхубу, а потом зачем-то таскал с собой в пещеру-укрытие. Добавил туда торбу с дробленым ячменем, пару бурдюков с водой, ложки и нож, железный чайник, с которым Пхубу обычно ходил на выпас…

Вскоре он вновь вышел на крыльцо, собранный и готовый отправиться в путь. Во дворе стояли гвалт и ругань, но встревать в споры не было ни сил, ни желания.

– Прости, Лхамо. – Цэрин крепко обнял старуху. – Я благодарю вас с Пхубу за кров и теплоту, что согрели мое тело и душу. Но мне больше нет здесь места.

– Цэрин…

– Прости. Я должен идти с ними. Так я чувствую. Да не оставят тебя благие тэнгри…

– Хватит пороть чушь! – гневно воскликнула Лхамо и даже слегка толкнула Цэрина в плечо. – Благие уже отвернулись от моего дома!

Она резко отшатнулась и поспешно скрылась в доме, оставив в душе Цэрина гнетущую тоску. Но это не могло изменить его решение. Снова тяжело вздохнув, он подошел к Фангу и схватился за край циновки:

– Я помогу его нести. Идемте.

Вэй встал рядом с ним, взявшись за другой угол.

– Чжиган, бери со стороны ног, – предложила одна из лаосок и подошла к больному, увлекая за собой и прикованного к ней спутника. – Ким с Мэйлинь подменят, когда устанем, верно?

Толстяк, которого, теперь стало очевидно, и звали Кимом, кивнул, хоть и на лице его читалась безнадежность.

Деревенские молча расступились, выпуская процессию со двора. Руки их все также напряженно сжимали вилы и топоры, будто измученные, не успевшие как следует отдохнуть лаосцы могли вдруг наброситься на них. Но этого, конечно, не случилось.

Вскоре деревня осталась позади, а потом и поле, где Цэрин и Пхубу пасли яков. Величественные животные щипали траву на другом его конце, а среди них мелькали две мальчишеские фигурки. Ракшасы ли, чужаки ли, а жизнь в деревне продолжалась.

Путники преодолели небольшой горный подъем и снова спустились в низину. Цэрин помнил, как непрост был путь в лечебные источники, но в прошлый раз они ехали на ослах, коих теперь деревенские им не позволили бы взять.

– Я устала, – выдохнула лаоска и едва не выпустила из рук свой край циновки. Фанг начал опасно съезжать вниз.

– Гань! – ругнулся Вэй сквозь зубы.

Пришлось опустить раненого на землю. Лаоска со стоном разогнула спину, а Цэрин вздохнул:

«Так мы и к закату не доползем до источников. Еще толком отойти от дома не успели».

Он бросил взгляд в сторону деревни, но за пригорком ее уже не было видно. Зато неожиданно оттуда показалась знакомая шапка – серая, овечья.

– Пхубу? – Цэрин в изумлении подался вперед, но тут же спохватился, вспомнив, что пастушья шапка осталась дома.

Следом за шапкой появилась и маска.

– Лхамо? – Признав старуху, Цэрин бросился к ней, с удивлением отмечая ее воинственный вид.

Она надела штаны, вместо привычной длинной юбки. На рубаху натянула ворсистую короткую чубу без рукавов, а за пояс заткнула топор. Шапка и множество амулетов-кисточек, что украшали шею и запястья, довершали образ. Так и не поймешь сразу, что за маской скрывается старуха, еще недавно готовившаяся отпустить душу в Бардо.

«А в молодости она наверное была очень даже…» – с восхищением подумал Цэрин, скользя заинтересованным взглядом по ее фигуре, но тут же одернул себя: «Кйакпа! Ну что за мысли лезут в голову!»

Он подошел ближе и опустил ладони на ее расправленные плечи:

– Лхамо, ты чего?

– С вами пойду, – сказала она таким тоном, что он понял – препираться бесполезно.

«Может, оно и к лучшему. Путь до источника не такой уж и далекий, зато Лхамо наконец-то оживилась и перестала думать о смерти».

Цэрин снова схватился за свой угол циновки:

– Передохнули? Тогда, в путь.

Но идти стало еще сложнее. Уже через несколько десятков шагов полотно носилок перекосило. Худенькая, невысокая Мэйлинь и толстяк Ким совершенно не сочетались как пара носильщиков. На каждый его шаг, ей приходилось делать два, а то и три. А вскоре угол циновки и вовсе выскользнул из слабых пальцев Мэйлинь, и Фанг с громким стоном покатился вниз, а вслед за ним на земле оказался и Вэй, увлекаемый цепью. Среди лаосцев поднялся шум и ругань. Юный Лобсанг пытался призвать всех к спокойствию, но его никто не слушал.

– Они не отдохнули толком, Цэрин. – Лхамо подошла ближе и подняла маску на шапку, как это часто делал Пхубу. – Не дойдут до источников.

– Но и вернуться мы не можем! – резко возразила стоящая рядом Джэу.

Внимательно прислушиваясь к гневным фразам спутников, она тем не менее не принимала участия в препирательствах лаосцев, с самого начала была частью группы, но как будто отстранялась от происходящего. В другое время Цэрину, возможно, было бы интересно понять, что у нее на уме. Что связывало ее, юного ученика астролога из гомпа и оборванных лаосцев, явно побывавших в какой-то передряге? Да и маска, которую Джэу ни разу не сняла, прибавляла таинственности. Но теперь было не до того.

Лхамо кивнула:

– Не можем. Но вон там есть еще деревня…

Джэу скептически рассмеялась.

– Это ты зря, – укорила ее Лхамо. – По ту сторону поля живут забойщики скота – они не как прочие, знаешь ли. Их душам и без того уготовано перерождение в низшее существо. Вряд ли они станут так рьяно чтить законы. – Лхамо повернулась к лаосцам и, перекрикивая их споры, заявила: – Давайте, немного осталось до крыши над головой. Идемте же!

Цэрин редко видел кого-то из забойщиков скота за то время, что жил в деревне. Сами они к соседям не приходили, никто не горел желанием общаться с нечистыми. А если уж кто из деревенских принимал решение о забое, то делалось это не в своем дворе, чтобы не гневить лха пролитием крови. Животину вели через поле, а обратно возвращались уже нагруженные разделанным мясом.

Впрочем, Лхамо Цэрин доверял. И уж если она уверила, что забойщики не прогонят чужаков, значит так и будет. Он и сам видел, что не дойдут лаосцы сегодня до источника, а проводить лунный день в горах… Он вздохнул, вспомнив стаю волков, что набросились на них с Пхубу.

Лаосцы, понукаемые Лхамо, притихли и зашагали вперед. Даже Фанг перестал стонать и лихорадочно метаться по циновке – вероятнее всего, наконец забылся глубоким сном.

Вскоре и правда показалось поселение, крошечное, всего на два дома: одноэтажные, маленькие, с потрескавшейся глиняной штукатуркой и высушенной травой на крышах. По двору вместо привычных куриц вышагивали стервятники и воронье. Особенно много их слетелось к большому плоскому камню, покрытому подсохшими бурыми разводами.

Казалось, даже горные ветра не могли прогнать смрад, окутавший это место. Сладковатый запах разложения, вызывая дурноту, мешался с другим, очень знакомым… таким, что Цэрин жестом приказал лаосцам опустить носилки, а сам выхватил из своего мешка нож.

– О благие тэнгри, не оставьте! – с тревогой прошептала Лхамо, доставая из-за пояса топор.

Глава 21. Джэу

Тхибатцы по природе своей довольно суеверны и бесхитростны. Если что-то им не по нраву – так и скажут, а если все же удержат слова, то выражения лиц и взгляды не станут прятать за масками лживых улыбок. В крайнем случае опустят головы, склоняясь и выказывая должное уважение, если таковое положено собеседнику, но мыслями будут призывать благих тэнгри, перекладывая на них свои тяжелые думы.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу с завистью посмотрела на топор в руках старухи и покрепче сжала подобранный с земли камень.

«Эх, сюда бы мой рэ-ти», – мелькнула непрошеная крамольная мысль.

Цэрин осторожно двинулся к ближайшему дому, велев остальным оставаться на месте. Спорить никто не стал – лаосцы и до изнурительного побега из Икхо были торговцами, а не воинами. А вот Цэрин, хоть и отрицал свою принадлежность к сынам дракона, но выглядел внушительно. Впрочем, вороны так, похоже, не считали. Они нехотя разбредались с его пути, провожая недовольным карканьем. Следом двинулся и Лобсанг, на ходу вытащив из-за голенища сапога небольшой ножик-кхукри, чуть изогнутый, словно соколиное крыло.

«Стой, дурень, куда?!»

Джэу попыталась ухватить его за кашаю, но Лобсанг увернулся и быстро нагнал Цэрина.

«Глупый мальчишка!»

Джэу развернулась к Лхамо, не церемонясь, выхватила топор из старческих пальцев, и, мысленно обзывая Лобсанга всеми грязными словами, что приходили на ум, бросилась за ним. Позади недовольно каркнул ворон, вынуждая обернуться. Ю тоже не остался в стороне и последовал за ними, подхватив с земли какую-то рогатину.

«Ещё и этот… Он же едва на ногах стоит».

Дверь дома была сорвана с петель и валялась внутри помещения, среди беспорядка – это не удивляло, ведь так же теперь выглядело жилище и Цэрина. Что там, что тут, приходилось переступать через обломки мебели и утвари и, конечно, осматривать каждый угол. Цэрин отчего-то уставился на потолок. Но на беленых балках не было ничего, кроме буро-бордовых капель. Лобсанг двинулся в правую комнату, но не успел шагнуть внутрь, как тут же выскочил бледный, словно ячье молоко. Нож в его руке мелко дрожал. Цэрин тут же оттеснил Лобсанга и заглянул в комнату.

– Нет тут ракшасов, – наконец произнес он с тяжелым выдохом. – Мы опоздали.

– Может, оно и к лучшему, – еле выдавил из себя Лобсанг, но поймав на себе осуждающий взгляд Цэрина, поправился: – Я имел в виду… Приди мы раньше… Тоже могли бы…

Он неловко дернулся и кашлянул в кулак, будто сдержал тошнотворный спазм. Джэу шагнула к проему, но Цэрин преградил ей дорогу:

– Не стоит женщинам на такое смотреть.

Она скептически хмыкнула и мягко надавила ему ладонью на грудь, предлагая отступить. Даже через ткань рубашки чувствовалась твердость его мышц. Словно Цэрин и правда сын дракона, с детства закаленный изнурительными тренировками.

Он лишь пожал плечами:

– Как знаешь, Джэу. Пойду проверю второй дом.

Цэрин вышел на улицу, потеснив Ю, а Джэу все же заглянула в комнату и увидела то, что осталось от семьи забойщиков. У порога лежал мужчина со вспоротым животом, его рука, сжимающая рэ-ти для забоя, покоилась на полу чуть поодаль отдельно от тела. Бордовая змея из его внутренностей тянулась до стопки пропитавшихся кровью циновок, на которых нашел свою смерть другой мужчина. Он лежал спиной вверх, уткнувшись лицом в живот женщины. Та смотрела в потолок пустым взглядом единственного уцелевшего глаза…

Джэу глубоко вздохнула и погрузилась в состояние отрешенности. Небесные погребения, не раз проведенные ею, научили этому. С каждым разом выходило все лучше. Джэу осторожно прошла внутрь, наклонилась и забрала меч из оторванной конечности.

«Вот теперь можно и топор вернуть старухе».

– Ты в порядке, Джэу-сань? – тихо спросил Ю, привалившись плечом к стене и прикрыв рукавом лицо. Пряди его черных, слегка посеребреных сединой волос, в беспорядке спадали на глаза.

– То же могу спросить у тебя. Зачем полез сюда?

– А что, надо было стоять и смотреть, как женщина и мальчишка-монах идут навстречу ракшасу?

«Будто от твоей рогатины был бы прок. Ты торговец, а не воин», – мысленно проворчала Джэу, но вслух спорить не стала.

Во втором доме не было ни убитых, ни ракшасов. Разве что бардак и вонь свидетельствовали о нападении. Там и решено было провести лунный день. Мэйлинь было попыталась возразить, что спать по соседству с мертвецами – дурная затея, но смешалась и замолчала после язвительных комментариев Кима. Лхамо вновь приняла на себя заботы по хозяйству. Она поручила Джэу наносить воды, а сама стала перебирать в кладовой запасы продуктов.

У колодца Джэу сняла маску, умыла лицо, а затем подставила его солнцу. Теплые розовеющие закатные лучи нежно ласкали раздраженную кожу. Все же маска была хоть и удобной, но ее требовалось иногда поднимать и протирать лицо. А в спешном походе без воды и в окружении пристальных взглядов у Джэу такой возможности не было. Теперь у колодца, в отдалении от всех, она позволила себе немного расслабиться.

– Тебе помочь?

Она вздрогнула и резко обернулась. Позади стоял Цэрин.

«Как он так бесшумно подкрался? Ступает, прямо как Реннё. Наверняка все же он сын дракона, только почему отрицает? Ох, моя маска!»

Джэу спохватилась было, но вдруг замерла, поняв, что не видит отвращения на лице Цэрина. Словно он и не заметил ее уродливого шрама. А ведь люди, глядя на нее, всегда кривились, морщились, отворачивались или отводили взгляды – она настолько привыкла к таким реакциям, что теперь сама удивленно смотрела на Цэрина, отмечая четкие правильные черты и упрямое выражение его лица. Волосы он расплел, теперь они развевались на ветру и по длине определенно превосходили ее собственные. Лоб Цэрина пересекали два жгута-обруча с желтой кисточкой, свисающей возле уха.

«Похоже, это Лхамо нацепила ему оберег. Старуха и сама вся увешана ими. Да вот только глупо это. Тэнгри – это просто слова. Никто не сбережет нас, лишь мы сами в ответе за свои жизни. А всерьез полагаться на тэнгри – бестолковое суеверие!»

– Для Фанга нужно тра́вы заварить, – нарушил необычный момент Цэрин и взялся крутить ворот колодца. – Да и остальным попить не помешало бы.

Когда ведро поднялось, Джэу со вздохом надела маску и придержала бадью, чтобы Цэрин перелил в нее воду. Возвращались в дом они вместе, окутанные странной, но уютной тишиной, которую нарушало лишь хлопанье крыльев воронов, что сновали под ногами. В дверях столкнулись с Ю и Лобсангом.

– Куда это вы? – обеспокоилась Джэу.

– Хотим унести подальше тела тех несчастных. – Ю кивнул на соседний дом. – Мэйлинь права, не дело это.

– Отмолить надо, – добавил Лобсанг. – Полноценное небесное погребение не сможем устроить, но хоть что-то.

Цэрин кивнул, соглашаясь:

– Я помогу. А ты, – он слегка похлопал Ю по плечу, – сам едва держишься. Мы с монахом вдвоем управимся. Отдохни лучше.

Джэу проводила Лобсанга и Цэрина взглядом и внесла бадью в дом. Ю быстро перехватил ее и водрузил на стол. Наполнил водой чашу, но не выпил сам, а протянул Джэу.

– Да я уже у колодца попила, – мягко улыбнулась она и поблагодарила за заботу.

Тогда Ю с жадностью опустошил чашу, наполнил заново и пошел к своим, а Джэу прошла в кухню и принялась готовить отвар, крепко задумавшись. В деревне, откуда их изгнали, не дав даже передохнуть как следует, у нее не было возможности осмыслить события. Все происходило слишком быстро, тем более для утомленного долгой дорогой путника. Но то, как Цэрин держал себя, то, какие речи вел перед озлобленными деревенскими жителями, произвело на нее впечатление. Новый знакомый не боялся отстаивать свое мнение, даже если оно шло вразрез с устоявшимися правилами. И сами его слова – о справедливости, о взаимопомощи, о бессмысленности деления на своих и чужих – казались свежим глотком воздуха в закостеневших людских умах и порядках, что царили в Тхибате.

Лхамо уже разожгла огонь в печи и толокла ячменные зерна в каменной ступке. Джэу перелила воду в заготовленные сосуды и, решившись, тихо спросила:

– Кто он такой, этот Цэрин?

Старуха взглянула на нее с печальной улыбкой:

– Он и сам не знает. Скитался в пещерах, вышел к нам, да так и остался. Пхубу мой верил в Цэрина. И я верю. Не простой он человек, ох не простой.

– А волосы его? Почему они такие странные?

Лхамо лишь плечами пожала, не дав ответа.

Вскоре отвар был готов, и Джэу с Мэйлинь вдвоем пытались напоить Фанга, но тот в себя не приходил. Кожа его покрылась красными пятнами лихорадки, от тела исходил жар, а зубы, наоборот, стучали об чашу так, будто он замерз.

– Джэу-сань, я зажму ему нос, – негромко сказала Мэйлинь, и в голосе звучали искренние сочуствие и жалость. – А ты постараяйся влить отвар.

Пришлось изрядно постараться. Вэй придерживал его голову, Мэйлинь – нос, толстяк Ким мешался, занимая много места, а Фанг захлебывался и кряхтел. Отвар из чаши булькал в его горле и стекал по подбородку.

– Фанг, пожалуйста, глотай. Нужно это выпить, тебе станет легче, вот увидишь. – Щеки Мэйлинь раскраснелись от напряжения, а в глазах стояли слезы. – А потом мы доберемся до Лао и отпразднуем наше возвращение. Позовем гостей. И музыкантов! Ты ведь так любишь праздники. А еще ту девушку пригласим, из семьи, что занимается производством шелка…

Джэу же сильно сомневалась, что Фанг сейчас слышит все эти обещания. Лишь облегченно выдохнула, когда чаша наконец опустела.

Снаружи донесся громкий лязг, а затем еще и еще. Вороны раскаркались, даже изнутри было слышно, как вспорхнула и улетела стая.

– Что там такое? – выскочила из кухни взволнованная Лхамо, держа в одной руке свой топор, в другой – букет кисточек-амулетов.

– Чжиган пытается разбить оковы, – пояснил Ю, сидевший на стуле у окна. – Пока выходит плохо.

– Потому что их не рубить надо, а отпирать, – пробурчал Ким.

Сам он привалился спиной к стене и давно уже скреб в железном замке зубцом вилки. Но и у него ничего не получалось. Лхамо покачала головой и вернулась на кухню, откуда доносились манящие ароматы жареных ячменных лепешек. Мэйлинь укрыла Фанга краем циновки, устроилась поудобнее между ним и Кимом и прикрыла глаза, но не заснула, а принялась упрекать мужа:

– Говорила я, что не стоило ехать в Тхибат. Но ты ведь у меня такой упрямый!

– Мэй, дорогая… – Ю вздохнул.

– Хотел заработать побольше, чтобы новый дом купить. Ты прости, я не жалуюсь… Но, Ю, посмотри, как все обернулось.

– И я искренне сожалею об этом. Если бы можно было повернуть время назад, я бы внял тебе. Но теперь… Эх! – Он удрученно махнул рукой. – В прошлый раз, когда я приезжал сюда караваном, мы еще не были знакомы. Но какой же удачной оказалась та поездка! Я даже смог оплатить брату мертвую невесту.

– Что? – удивилась Джэу, располагаясь у стены напротив лаосцев.

– Обычай у нас есть, – подал голос Вэй, который сидел по другую сторону от Фанга, связанный с ним цепью. – Погребальный. Чтобы умершему мужчине было не одиноко в загробном мире, ему следует подобрать пару. Конечно, живую невесту никто принуждать и убивать не будет, а вот уже умершую незамужнюю девушку можно перезахоронить вместе с погибшим.

– Я был на той свадьбе, – кивнул Ким.

– На свадьбе?

– Ну да, – пожал плечами Вэй и перебросил косицу с одного плеча на другое. – По традиции и для умерших проводится полноценная свадьба с гостями и большими расходами…

Джэу с интересом слушала рассказ Вэя. Старая Хиён, у которой она жила в детстве, тоже часто рассказывала удивительные истории про Лао, но такой среди них не было.

– А у тхибатцев обычаи другие, – втянулась Джэу в разговор. – Вот та же пхова…

Она принялась рассказывать про то, как настоятель Бермиаг определил ее в состав погребальной процессии. Так за разговорами шло время, потом и Лхамо подсела к ним, поставив прямо на пол большое блюдо с пышными ячменными лепешками и брусками сыра-чхурпи, пару чаш и чайник с масляным чаем. Чжиган и Сюин вернулись чуть позже, запыхавшиеся, потные, но довольные собой – ведь теперь их связывали лишь брачные браслеты. Разбитая же надвое цепь болталась на запястьях, но больше не сковывала их.

– Вот же гань! – завистливо буркнул Ким, который со своим замком так и не справился. – Завтра тоже пойдем дробить цепь. Надоело извечное твое дерганье, – недовольно бросил он Мэйлинь, и в подтверждение потянул на себя цепь. Мэйлинь завалилась на бок и уткнулась лбом в его пузо.

– Ким, хватит! – прикрикнул на него Ю.

Назревающий конфликт прервала хлопнувшая дверь – это наконец вернулись Цэрин с Лобсангом. Выглядели они еще более уставшими, чем Чжиган и Сюин. Лобсанг и вовсе был сильно бледен, и Джэу забеспокоилась, не подхватил ли он тоже лихорадку, как и Фанг. Ощупала его лоб, но признаков жара не заметила.

– Да хватит трястись надо мной, Джэу, – недовольно проворчал Лобсанг. – Все со мной в порядке. Лучше чаю налей.

Она взялась за чайник, взболтала его немного, чтобы лучше размешалось ячье масло. А наполнив кружку, бросила туда дополнительную щепоть соли – вспомнила, что в трапезной Икхо Лобсанг всегда так делал. Но кажется, он был настолько вымотан, что не заметил ее заботы. Залпом выпил чай, надкусил лепешку, да так и задремал, сидя на полу у стены.

Разговоры стали тише, лаосцы шептались о своем, Лхамо хлопотала вокруг Цэрина, а он из-под ресниц смотрел на Джэу – она чувствовала на себе его взгляд. Но потом Сюин затянула лаоскую песню и завладела вниманием Цэрина.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Пусть заботы тебя не тревожат.

Цинь в саду гудит осторожно,

Слышен крик журавлиных стай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Дождь шуршит в тростниковой крыше.

Над рекою туманы дышат.

Риса добрый грядет урожай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Пусть приснится тебе песнь драконов,

И в багрянце верхушки кленов,

И с дымком мандариновый чай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Под бамбуковой флейты напевы

Пляшут карпы, и тигры, и девы,

Камни гор, и тростник, и джурбай.

Фейерверки взмывают в небо,

В танце огненных искр сплетаясь.

Вместе кружатся быль и небыль,

Лишь бы милый мой спал, улыбаясь.

А лисица сидит под сливой

И рисует по красному шелку.

Кисть бежит по холсту торопливо,

Выводя хризантемы и джонку,

Зимородков и старый бонсай,

Весь наш край златокрыших пагод…

Спи, мой милый, скорей засыпай

И не ведай во сне бед и тягот.

Под ее тихое мелодичное пение остальные постепенно погружались в сон, а Ким и вовсе уже громко похрапывал. Ю задремал, положив голову жене на колени, и Мэйлинь перебирала его волосы, беззвучно вторя словам, что пела Сюин.

«Видимо, это известная в Лао колыбельная. Красиво… Жалко, что Хиён не пела мне ничего подобного».

Джэу накинула на Лобсанга отрез ячьей шкуры, что нашла на заборе во дворе – видимо, забойщики оставили на просушку. Сама же ушла в кухню и устроилась подле печи, подоткнув под спину ворох циновок. У печи пока было довольно жарко, но она знала, что ближе к рассвету холод спустится с гор и выстудит дом, и лишь остаточное тепло камней будет согревать ее.

Так и вышло. Она проснулась от чьего-то прикосновения. Приоткрыв один глаз, увидела в свете зари шафрановую кашаю устраивающегося по соседству с ней Лобсанга. Лхамо тоже обнаружилась рядом. А вот подмерзшие лаосцы возились и перешептывались в комнате. Но все равно провести лунный день под крышей было гораздо лучше, чем их прошлый привал под горой.

«А в монастыре наверняка уже позвонили в колокол, поднимая всех».

Джэу улыбнулась, осознав, что может еще подремать, и никто не придет и не отлупит ее за это палкой. Но сон уже не шел, а потому она осторожно встала и, тихо ступая, выбралась из дома, намереваясь умыться в спокойствии и без маски. Но выйдя во двор поняла, что ее опередили.

У колодца плескал на себя воду Цэрин, будто совсем не ощущая холода. Струи стекали по его голой спине, блестя в розовых лучах рассвета. Джэу не отказала себе в любопытстве взглянуть и на его крепкие ягодицы и жилистые ноги.

«Да он точно сын дракона! Вот только дракона-то у него нет… Это странно».

Действительно, кожа на его спине была смуглой, как и полагается, но абсолютно чистой. Даже у Лобсанга имелся рисунок дракона, пока еще набитый в тонких линиях, не залитый полностью краской, но все же был!

– Что ты тут разглядываешь? – ткнула ее в бок Лхамо. Джэу даже не заметила, как та вышла на крыльцо. – Иди лучше помолись.

С этими словами Лхамо сунула ей в руку молитвенный барабан и буквально затолкала с крыльца обратно в дом. А там уже все проснулись.

Началась обычная утренняя суета. Сюин принялась собирать все полезное в дорогу, Лобсанг сел в центре комнаты, поджав колени, и запел утреннюю молитву, приветствуя новый солнечный день. Лхамо негромко вторила ему со стула у окна. А со двора доносились звонкие удары – это Чжиган пытался разбить цепи Ким и Мэйлинь. Но звенья не поддавались – то ли толще были, то ли сплав другой. Ю крутился возле них, раздавая советы. Джэу отметила, что отдых пошел Ю на пользу и состояние его улучшилось. А вот про Фанга такого сказать было нельзя. Он так и не пришел в себя, метался в бреду, бормотал на лаоском что-то бессвязное или резко замолкал, словно злые духи бон завладели его сознанием. Вэй снова напоил его отваром трав, но не мог сделать большего для друга.

– Нужно быстрее добраться до источников, – сказал он наконец. – Лобсанг, пора. Собирай всех.

Вскоре путники покинули деревеньку, состоящую всего из двух домов, теперь уже опустевших. Солнце окончательно взошло, а ветра́ подталкивали в спину. Тропа под ногами то ширилась, то сужалась, проходя по кромке обрыва. Отдохнувшие и сытые лаосцы двигались бодро. Цэрин и Вэй несли циновку с Фангом спереди. Сзади ее придерживали Чжиган и Лобсанг. Остальные шли за ними, тихо переговариваясь друг с другом.

– Здесь осторожнее, – обернулся ко всем Цэрин. – Смотрите по сторонам. В прошлый раз тут на нас напала стая красных волков.

Все испуганно забормотали, стали оглядываться и высматривать среди кустов и кривых сосен бурую шерсть. А Цэрин снова всех окликнул:

– Идемте же, я просто предупредил.

– Нет! Стойте! – вскричал вдруг Вэй, и все взглянули на него с недоумением.

– Что? Волки? – пискнула Мэйлинь и испуганно прижалась к Ю, дернув Кима.

Но Цэрин покачал головой, и они с Вэем аккуратно стали опускать циновку на землю. Остальные с тревогой смотрели на них, не понимая, чем вызвана заминка.

– Не дышит, – прошептал Вэй, опустившись на колени рядом с Фангом. – Я потянулся проверить, не спал ли жар, а Фанг не дышит.

Сюин жалобно вздохнула и прижала ладони к лицу. А Вэй обвел всех растерянным взглядом, полным самого искреннего недоумения:

– Но как же так? Как давно он?.. – Он запнулся. – Мы что же, просто шли, каждый в паутине собственных мыслей, а он в это время?..

Лхамо подошла ближе и тоже опустилась на колени у тела Фанга. Дотронулась до шеи, пытаясь уловить движение крови.

– Его душа действительно ушла в Бардо и… – начала она, но Вэй перебил ее, не дав закончить.

– Не надо нам было останавливаться на отдых в том доме. Да?

В воздухе повисло молчание.

– Гань! Мы должны были сразу направиться к этому лечебному источнику. Даже если пришлось бы идти весь лунный день. Исцеляющие воды помогли бы Фангу. Да? Ведь помогли бы?

Никто Вэю не ответил. Ведь только тэнгри могли знать ответ на этот вопрос, но их среди уставших путников не было. Лишь Ю подошел к нему и сжал его плечо.

Глава 22. Цэрин

Путешествовать по Тхибату от одного поселения к другому безопаснее в группе или караване, особенно если путь идет через горы. Хоть места здесь зачастую выглядят пустынными, но это впечатление обманчиво. Наткнуться на ракшасов – несомненно, худшее из бедствий, но и встреча с голодным медведем-пищухоедом или снежным барсом тоже не сулит одинокому путнику ничего доброго.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин стоял, расправив плечи, широко расставив ноги и перекрывая спиной обзор остальным, полагая, что не стоит неподготовленным чужакам на такое смотреть. Он бы и Джэу прогнал, но она хранила удивительное спокойствие, выверенными движениями делая надрезы на коже Фанга, рассекая сухожилия, готовя его к небесному погребению. Вэй сидел рядом, перебирал в пальцах звенья цепи, словно четки, а доходя до опустевшего браслета Фанга, перепачканного кровью, тяжко вздыхал и начинал сначала.

Лобсанг и Лхамо стояли напротив Цэрина и тянули прощальную мантру. Цэрин тоже собирался, но голоса в его голове снова слали проклятия еще яростнее, чем раньше, а потому сбивали с молитвы.

Позади слышался скорбный плач Сюин и Мэйлинь. Мужчины-лаосцы стойко хранили молчание. Все они потеряли друга, да к тому же не могли достойно проводить его в загробный мир, ведь ни красной витой свечи́, ни бумаги для сжигания, ни тем более белых ирисов у них не было. А потому они с тяжелым сердцем вынуждены были положиться не на свои, а на тхибатские обряды, о которых были наслышаны.

Джэу встала и предплечьем вытерла пот со лба.

– Сделала, что возможно. Теперь очередь за ними. – Она кивнула в сторону крупных птиц, что кружились над стоянкой. Один из стервятников уже приземлился на ближайший валун и невозмутимо смотрел на происходящее своими желтыми глазами. – Вернуться, чтобы, как полагается, измельчить выбеленные кости и смешать с обжаренной цампой для птиц, у нас не получится. Но уверена, они позаботятся о Фанге. Птицы мудры. Все будет так, как до́лжно.

– Откуда ты столько знаешь про погребальный обряд? – негромко произнес Цэрин, чтобы не привлекать внимания скорбящих лаосцев.

– Ты разве не слышал? – Джэу усмехнулась. – Я вчера рассказывала, что в монастыре меня допускали к небесным погребениям. Я выполняла обязанности рогьяпы, могильщицы. Успела поднатореть…

Когда солнце поднялось высоко над горами, путники двинулись дальше. Под ногами шуршали мелкие камни, ветерок играл ветвями саган-дайля, а позади чужаки неустанно пересказывали друг другу истории из жизни Фанга. Вспоминали самые яркие, самые интересные, а порой и довольно забавные. Делали они это шумно, не стесняясь смеяться сквозь слезы. Рассказы перемежались с песнями Сюин и хлопками в ладоши. Пела эта лаоска действительно хорошо. Дивный тонкий голос мог вобрать в себя скорбную печаль или звенеть переливчатым весельем, в зависимости от выбранной песни. Но как бы ни был хорош ее голос, Цэрину не нравился шум, что учиняли чужаки, ступая по горным тропам. Лаосцы же, напротив, следовали своим традициям, полагая, что прощание и должно быть громким. Так они отпугивали злых духов, чтобы ни один из них не посмел встать на пути Фанга в загробную жизнь.

Джэу шла перед Цэрином и то и дело поглядывала вверх, на отвесные скалы, очевидно, тоже опасаясь оползней. Он рассматривал ее фигуру со странным интересом. Хоть такие невысокие и угловатые женщины его привлекали меньше, чем пышногрудые красавицы вроде Пассанг, но он чувствовал, что есть внутри Джэу и сила духа, и железная твердь, и тайна. Там, у колодца, он впервые увидел ее без маски и так и не понял, зачем она ее носит. Тонкие черты лица, высокие скулы, ровный ряд зубов и внимательные темно-карие глаза – она могла бы затмить многих девушек из деревни, где он жил. Цэрин был уверен, что живи и она там же, то непременно уже была бы чьей-то женой. И наверняка для нескольких мужчин.

Но Джэу пришла из монастыря. Сама она не говорила про это, но Цэрин наблюдал, прислушивался к разговорам. Джэу была немногословна, но молодой монах Лобсанг еще не научился сдерживать мысли и говорил чаще всего то, что первым приходило ему на ум.

Тропа вывела их к ущелью. Слева и справа ввысь уходили скалы, словно огромные ступени, поросшие скоплениями незабудочника. Мелкие голубые цветочки казались горной рекой, что водопадом срывалась сверху и бежала по каменным стенам. Лхамо сорвала несколько соцветий, разделила на две кучки и аккуратно замотала в тряпицы:

– Цэрин, возьми. – Она протянула ему одну мотанку, а вторую спрятала к себе за пазуху. – Незабудочник привлечет благих тэнгри, когда тебе в сложный момент потребуется удача.

«Благие тэнгри, помогите!»

Цэрин резко обернулся на крик, едва не выронив оберег, но эти слова не принадлежали спутникам. Он сунул незабудочник в карман, не забыв мимоходом ощупать пальцами и другой свой талисман, а затем потер виски и мысленно посетовал на своих внутренних демонов:

«Вы отвяжетесь от меня или нет?!»

Тем временем лаосцы и Лобсанг тоже собрали себе цветов. И лишь Джэу осталась стоять в стороне со скептической ухмылкой на половине лица, не скрытой маской.

«Странная».

– Сюин, стой! – вдруг негромко, но твердо произнесла Лхамо. – Замри, не шевелись!

Голос ее звучал ровно и размеренно, но было в нем что-то такое, звенящее опасностью, что тотчас замерли, послушавшись, все.

– Медленно сделай несколько шагов назад.

– Что? Лхамо, о чем ты го…

Ее вопрос прервало глухое низкое рычание.

Цэрин подобрался и не спеша развернулся, стараясь не делать резких движений – на валуне, чуть в стороне от Сюин, стоял тигр. Рыжая шерсть с черными полосами была встопорщена на загривке, а кончик хвоста нервно подрагивал, сбивая головки голубых цветов.

– Лха его дери, откуда он взялся?! – прошептала Джэу и медленно обнажила свой рэ-ти.

– Спустился со склона, – так же спокойно ответила ей Лхамо. – Не смотрите ему в глаза. – А затем чуть повысила голос, обращаясь уже к тигру: – Мы приветствуем хозяина гор и не желаем ссоры.

Справа коротко всхлипнула Мэйлинь, но Ким довольно грубо зажал ей рот рукой. Чжиган шагнул к Сюин и потянул ее за полу платья. Та отмерла и дерганными движениями попятилась. Тигр снова угрожающе заворчал, прижал уши к крупной лобастой голове и припал к камню, словно собираясь прыгнуть, когда Чжиган задвинул жену себе за спину и выставил вперед рогатину, которой до этого раздвигал кустики незабудочника, чтобы не наткнуться на змею.

Цэрин мысленно перебирал все их оружие – ни с топорами, ни с рогатинами, ни с ножиком-кхукри, который, как он припоминал, был у Лобсанга, против тигра не выстоять. У него и самого был нож, но им в пору лишь резать масло и мазать на лепешки. Рэ-ти Джэу выглядел внушительнее, чем все прочее, но тоже больше годился для ритуалов, чем для защиты от тигра – из-за короткого лезвия пришлось бы подпустить хищника слишком близко, но хватит ли ей ловкости и решительности, чтобы нанести удар первой? Цэрин мог бы попытаться сам, но Джэу стояла в стороне от него.

«Надо как-то забрать у нее меч, не привлекая внимания тигра…»

Он покосился на Джэу и заметил, как она медленно и осторожно передвинула маску на затылок. Очевидно, вспомнила, что тигры предпочитают нападать со спины, и мнимое лицо может запутать хищника, когда человек попытается убежать.

Тигр встопорщил усы, приподнимая верхнюю губу и обнажая желтоватые длинные клыки, и мягко спрыгнул с валуна на землю, не сводя взгляда с Лхамо, тщетно продолжавшей взывать к благоразумию хозяина гор. Пока она говорила, ровно и ритмично, остальные шаг за шагом отступали, пятясь. Цэрин же стиснул зубы, готовый броситься на зверя, ведь тот, очевидно, уже выбрал себе жертву, пронзая ее цепким взглядом желтых глаз. А в следующий миг этот взгляд вдруг потух, да и ущелье внезапно накрыло тенью, словно солнечный день на мгновение сменился лунным, сбившись с цикла.

Тигр тем временем встряхнул головой, осмотрелся по сторонам, словно недоумевая, что за дела привели его в это ущелье. А затем лениво качнулся из стороны в сторону, повернулся к путникам полосатым боком и зашагал прочь, но делал это неторопливо, будто сами благие тэнгри тянули его за собой за невидимую веревку.

Стоило зверю скрыться за валунами, Сюин буквально сползла по спине Чжигана и рухнула на колени. Ее заметно потряхивало, и она быстро затараторила что-то на лаоском, который Цэрин понимал плохо несмотря на схожесть звучания. Лишь иногда в потоке ее слов проскальзывало «Тигр!» на тхибатском. Лхамо опустилась рядом и обняла ее за плечи, успокаивая и утешая.

– Я уж думала все, это конец, – всхлипнула Сюин. – Полосатый людоед разорвет нас на части и полакомится нашими внутренностями!

– Не стоит винить тигра за любовь к мясу, – произнес вдруг незнакомый мужской голос у них за спинами.

Лаосцы дружно охнули, вздрогнули и обернулись, выставив перед собой рогатины. Цэрин же быстрым плавным движением оказался рядом с Лхамо и вытянул топор у нее из-за пояса. И лишь затем окинул взглядом незваного гостя. На камне-близнеце того валуна, на котором еще совсем недавно скалился тигр, стоял рослый монах в шафрановой кашае. Разворот его плеч и дубинка-дордже в руках свидетельствовали, что их обладатель – не простой астролог или геомант. Перед ними определенно возвышался воин. Выждав несколько мгновений, незнакомец наконец мягко спрыгнул с камня и добавил, словно завершая начатую фразу:

– Тем более, что тигр хоть и опасен, но полосат снаружи. А вот человек – изнутри.

На последних словах монах-воин развернулся к Джэу, успевшей вернуть маску на лицо, и в упор уставился на нее, как будто они были знакомы. И действительно – в следующее мгновение она демонстративно закатила глаза, потом все же чуть-чуть склонила голову, выказывая намек на уважение:

– Как же я скучала, кушог Рэннё. – А сама при этом сдвинулась ближе к Цэрину. – И по тебе, и по твоим дивным многомудрым речам. И как это понимать?

Монах не успел ответить. К нему вихрем бросился Лобсанг, будто собирался повиснуть у него на шее, но замер в шаге и почтительно склонился:

– Брат!

Цэрин медленно выдохнул. Очевидно, что чужак не представлял опасности – раз и Джэу, и Лобсанг признали его. Но поворачиваться к Рэннё, как его очевидно звали, спиной он не спешил, словно тот был сродни тигру. Было в пришлом что-то странное, некая двойственность – с одной стороны, он вызывал располагающее доверие, смутное приятное чувство поднималось в душе, будто встретил давнего друга или позабытого родственника. Но и тревога не отпускала – монах-воин определенно был опасен. Цэрин бросил взгляд на лаосцев, но не нашел на их лицах подтверждения своих противоречивых ощущений.

На вопрос Джэу, повисший в воздухе, внезапно ответила Лхамо:

– Это понимать так, что тигр хоть и опасен, но его намерения столь же очевидны, как и черные полосы на шкуре. А вот истинную сущность человека, в отличие от зверя, не распознать по одному лишь внешнему виду. – Она задумалась на несколько мгновений, а затем с усмешкой добавила: – А жаль, это было бы так удобно.

Джэу бросила злой взгляд на Лхамо, будто та только что выдала ее тайну.

«А Джэу явно прячет под маской не только лицо, но и душу, видимо тоже покрытую темными полосами».

– Благодарим тебя, сын дракона, – Лхамо выступила вперед и низко склонилась перед Реннё.

– За что, старая? – не сдержавшись, выпалил Цэрин вслух. Что-то задевало его, царапало изнутри: какая-то ускользающая мысль, неясное, но нарастающее тревожное чувство.

– Сила сынов дракона велика. – Выпрямившаяся было Лхамо поклонилась вновь. – Слыхала я, что способны они заговаривать самых опасных хищников.

– Вот только на ракшасов сил у них явно не достает, – очень тихо съязвила Джэу, стоящая рядом с Цэрином, но он все же услышал.

«Ракшасов?»

Цэрина внезапно пронзила яркая вспышка воспоминания: темные пещеры; чудовище, привязанное к клыку дзонг-кэ; вокруг монахи, поющие неправильную молитву, и среди них один рослый, мощный… Цэрин нервно сглотнул и провел пальцами по скуле, будто та до сих пор хранила отпечаток кулака… кулака Рэннё?

Глава 23. Джэу

Есть в горах Тхибата тайное место, полное ужасающей силы, о котором знают лишь посвященные ламы, да и те не распространяются, не доверяют чужакам. Зовется оно «Долиной смерти», ибо ламы приходят туда умирать, отдавая тело времени, а душу – Бардо. Мне неведомо, что за ритуалы проводят там просветленные монахи. Читают ли мантры, рассевшись перед «каменными зеркалами», или впадают в транс, общаясь с благими тэнгри. Но говорят, что дно того ущелья покрыто серой-бурой пылью, что суть человеческий прах.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Фигурки Кирти-Мукхи на рукояти рэ-ти наверняка отпечатались на ладони Джэу – так сильно она ее сжимала. В остальном же внешне она оставалась невозмутимой, по крайней мере, рассчитывала, что никто не заметит ее волнение. Она понимала, что Рэннё не оставит без внимания побег брата, но не думала, что он нагонит их так скоро. Да еще пустится в мудреные намеки.

«Тигр полосат снаружи», – мысленно передразнила она. – «А еще он усат, клыкаст и когтист – про это еще ничего умного придумать не успел?»

Джэу знала, что за злостью, обманывая саму себя, она прячет страх. Да, Рэннё пока беседовал с Лобсангом и не спешил обвинять ее в убийстве Намгана, надевать оковы и силком тащить обратно в монастырь. Но это только пока. Непроизвольно она все же старалась держаться рядом с Цэрином, а потому заметила, как тот переменился в лице, рассмотрев Реннё, и теперь очень недобро косился на него.

«Кажется, здесь не только я полосата изнутри».

Она еще ближе подошла к Цэрину, встав практически у него за спиной и тем самым заслужив неодобрительный взгляд Лхамо.

«Вот же глазливая старуха! Что ж она следит за ним, как за собственным мужем».

Тем временем беседа братьев из мирной превратилась в жаркий спор. Менее сдержанный Лобсанг и вовсе вдруг перебил нравоучительный монолог Рэннё, громко воскликнув:

– Бермиага, ха! Да знал бы ты…

Но тут же осекся и как-то съежился, поняв, что привлек внимание не только брата, но всех.

– Знал, что? – требовательно переспросил Рэннё. – Говори, Лобсанг. Иначе все это выглядит так, словно духи бон высосали из тебя душу, и теперь ты ведо́м. Стоило Джэу поманить, и вот ты уже лезешь в пасть тигру, как кусок мяса.

– Вздор!

– Разве, Лобсанг? В который раз я призываю тебя к ответу. И я в одном глотке чая от того, чтобы перекинуть тебя через плечо и унести в Икхо. Пара-тройка лунных дней в каменном мешке пойдет тебе на пользу.

– Да что ты говоришь!

Не сдерживаясь больше, Лобсанг звонко рассмеялся, сгибаясь пополам, и столько отчаяния звучало в этом смехе, что у Джэу аж мурашки побежали по спине и затылку.

«Да что с ним такое случилось?»

– Лобсанг? – насторожился Рэннё.

«Даже этого пробрало».

– Каменный мешок, ха, – все еще посмеивался Лобсанг, утирая рукавом слезы. – Не каменный мешок, Рэннё, а настоящая могильная плита. Слыхал про ритуал закладки первого камня? Что бы ты сказал, если б узнал, что мне уготовано вечность гнить под новым монастырем, что возводят в Пхаяти?

– Что неблагие тэнгри совершенно точно лишили тебя разума. Настоятель Бермиаг раз…

– Бермиаг то, Бермиаг се. Надо изловить ракшасов – Рэннё первый. Надо спасти деревню от последствий оползня – Рэннё снова первый. Ты как ручной волчонок у него!

– Не смей. – Кулак Рэннё впечатался в грудь Лобсанга, и тот охнул, согнувшись, но не замолчал:

– А пока ты разъезжаешь по его поручениям, твоего брата готовятся закопать на веки вечные. Живьем.

– Да что за ересь ты несешь?! Это она тебе наплела?

Рэннё полоснул по Джэу гневным взглядом, а затем шагнул к Лобсангу, но тот увернулся.

«Что? А я-то тут причем?!»

Однако в следующий миг Рэннё легко настиг его и ухватил за кашаю.

– Эй, полегче! – Цэрин вышел вперед, поравнявшись с Рэннё. – Отпусти его, монах.

Джэу показалось, что последнее слово он выплюнул, будто то было скисшим ячьим молоком.

– Не тебе судить наши распри с братом, незнакомец! – Рэннё окинул Цэрина тяжелым взглядом, но пальцы не разжал. – Не вмешивайся!

– Мне нет дела, братья вы или нет, по крови или по монастырским стенам. Но поднимать руку на того, кого явно превосходишь в силе, недостойно.

Цэрин, более не сдерживаясь, положил руку на плечо Рэннё, обозначая, что не останется в стороне.

«Вот ты и встретил того, кто может составить тебе достойную партию в схватке!» – с мстительным удовлетворением подумала Джэу.

Но схватки не случилось. Отпустив Лобсанга, Рэннё неуловимым движением вывернулся из захвата Цэрина и отступил на шаг, словно оценивая противника. Затем коротко кивнул и произнес:

– Чтобы управлять людьми нужна сила, но лишь управление собой требует истинного могущества.

На это многозначительное высказывание Цэрин лишь хмыкнул и неторопливо отошел обратно к Лхамо.

Когда испуг от появления тигра, а затем незнакомого монаха-воина схлынули, Ю, ласково прижимавший к себе Мэйлинь, призвал всех идти дальше:

– Не стоит нам здесь задерживаться. Время уходит, силы тоже.

Джэу была с ним согласна:

«Лунным днем ходить горными тропами опасно, так что следует пройти как можно больше пиал, пока на небосводе сияет солнце».

Рэннё больше не пытался вразумить Лобсанга. Наоборот, вызвался идти первым, когда Джэу неохотно сообщила, в каком направлении они движутся. Спустя время путники вновь друг за другом шагали по узкой тропе, погруженные в свои думы. Джэу знала, что Реннё не так прост и наверняка держит в уме какой-то план. Но пока их пути совпадали, она позволила себе немного расслабиться и встала в хвост вереницы так, что за ее спиной оказался лишь Лобсанг.

– Я пойду с вами в Лао, – тихо, но твердо заявил он. – Здесь мне нет больше места.

– Но не ошибся ли ты? – оглянулась через плечо Джэу.

– Считаешь, что я выдумал? – вскинулся Лобсанг, а затем сразу же поник: – Я знаю, как это выглядит.

– Я верю тебе, Ло. В то, что касается ритуала закладки первого камня…

«И не просто верю. Ведь я прекрасно знаю, что этот жуткий ритуал существует!»

– … но точно ли эту участь назначили тебе?

– Я сам слышал кушога Бермиага.

– Стал бы он тебе такое рассказывать.

– Конечно, нет! Однажды учитель Нгян наказал меня, выдал три удара палкой и отправил мести пол в коридоре, который соединял… Это не так важно, Джэу, как то, что я случайно подслушал. Бермиаг-тулку принимал у себя ламу Мингьяра Линга.

– А это еще кто? И откуда ты его знаешь?

– Ну конечно, я знаю имя настоятеля монастыря Тра-Йерпа, ведь именно туда я мечтал отправиться на обучение. Это гомпа, где готовят лучших астрологов Тхибата, и учитель Нгян обещал за мои старания дать мне рекомендации… – Он замолчал, сбившись с дыхания, но через несколько шагов горько продолжил: – Он и дал. Рекомендовал меня как самого одаренного ученика для ритуала закладки монастыря. И лама Линг высочайше подтвердил все его астрологические расчеты.

– Возможно, ты что-то неверно понял?

– Сперва я тоже так подумал. Но решил проверить. Спросить у учителя побоялся, но тем же лунным днем пробрался к его столу.

– Что ты сделал? – удивилась Джэу. Она легко могла представить себя, крадущейся во тьме, но никак не открытого, бесхитростного и непосредственного Лобсанга.

– Что слышала, огрызнулся он. – Цэти Нгян действительно составил астрологическую карту, и звезды указали на меня. Да чтоб мне всю оставшуюся жизнь котлы от жира отскребать, я видел тот свиток собственными глазами!

– В темноте-то?

– К окну поднес. Не веришь, да? – горестно поник Лобсанг. – Я перепроверил все сам, тоже сделал расчеты. Гороскоп верный. И он мой. Я – жертва, понимаешь?! Меня должны погрузить в самадхи и накрыть могильной плитой. Сверху отстроят монастырь. Люди будут приходить и возносить молитвы. Какая-нибудь другая Джэу станет намывать котлы и ругаться с воинами. Какие-нибудь другие Лобсанги будут учиться читать по звездам. А я останусь там, внизу, отдавая свою жизненную ла медленно, по крупице. Вечно. И знаешь, Джэу, что самое интересное в моей истории?

– М?

– Мы идем в направлении Пхаяти, города, где закладывают новый монастырь. И кушог Бермиаг как раз собирался ехать туда. Наверное, он уже добрался. На ослах-то скорее, чем на ногах, да с чужаками, непривычными к лишениям. Что, думаешь, Рэннё так спокойно ведет нас?

Джэу сбилась с шага.

«Так вот в чем дело! Вот почему Рэннё так легко согласился».

Разговор стих сам собой, что тут скажешь. И лишь спустя пиалу пути Джэу встрепенулась, а затем бросилась вперед, обгоняя лаосцев и остальных. Догнав Рэннё, она встала перед ним, загораживая тропинку, что теперь поднималась вверх.

– В чем дело, Джэу-сань? – выглянул Ю из-за спины Рэннё.

– Вот и я хочу спросить кушога монаха – в чем дело?!

Рэннё ничего не ответил, лишь поднял бровь в немом вопросе. Но Джэу молчать не стала:

– На прошлой развилке наш провожатый свернул не на ту тропу.

– И в чем же причина, монах? – требовательно попросил Ю, буравя взглядом Рэннё. – Мы измучены, скованы. Мы, в конце концов, простые торговцы, а не опытные путешественники или закаленые воины. Для нас этот путь сложен. И блуждание по неверным тропам… – Он развернулся к Джэу. – Уверена, что неверным?

– Нам нужно вон туда, спуститься в ущелье. – Она махнула за спины путников.

– Можно пройти и этим путем, – невозмутимо парировал Рэннё. – Через горы ненамного длиннее, но безопаснее.

– Ненамного?! Да мы три дня будем карабкаться по скалам, словно дикие козы, пока переберемся на ту сторону да снова спустимся к реке Ярланг.

Все путники наконец дошли до места остановки. Они окружили Рэннё и Джэу и начали возбужденно переговариваться.

– Три дня – это долго! – произнес Чжиган, с беспокойством глядя на осунувшуюся Сюин, чьи некогда блестящие черные волосы теперь покрывала дорожная пыль.

– А что за опасность может поджидать в ущелье? – Мэйлинь сжала руку мужа. – Тигры? Ракшасы?

– Нет, ракшасы и звери обходят его стороной. – Рэннё качнул головой, и на его лице промелькнуло непонятное выражение. – То коварное место, гиблое. Мы в Икхо зовем его Долина смерти.

– Никогда не слышал этого названия. – Лобсанг выступил вперед. – А я постоянно изучал свитки в библиотеке.

– Свитки, которые выдал тебе учитель. – Рэннё снисходительно взглянул на него. – Ты еще слишком молод, брат, и не дошел до нужной ступени посвящения.

– Так в чем же опасность? Чем мы рискуем, если сбережем время и пойдем по ущелью? – уточнила Джэу. – В прошлый раз, когда я… э-э-э… проходила там, со мной не случилось ничего плохого.

Рэннё долго смотрел на нее и молчал, затем оглядел членов группы и наконец изрек:

– Путь через Долину смерти подобен бездонному колодцу: можно черпать, но не вычерпаешь до дна. Людям сложно постичь его, ведь они ждут ответов, а путь тот полон бесконечных возможностей.

– О, ну теперь все стало понятно! – Джэу закатила глаза. – Благодарю, уважаемый кушог, что объяснил.

Затем она обратилась к Ю:

– Что скажешь? Ты обратился ко мне в поисках проводника через горы в… в то место, которое мы обсуждали. Тебе и решать.

– Что тут решать-то?! – влез Ким, тяжело дыша. – Три дня по скалам – это издевательство.

– Да, путь не прост… – начал было Рэннё, но Ким не дал договорить.

– Мало нам Фанга? Как, по-твоему, мы пройдем таким путем скованные цепями? Я на себе Мэйлинь тащить не собираюсь.

– Тебе бы пузо свое дотащить, – тихо буркнула Лхамо, стоящая между Джэу и Цэрином.

– Ким, сколько можно… – принялся упрекать его Ю, загораживая собой Мэйлинь.

Между лаосцами завязался спор. Рэннё пытался влезть со своими советами, но Ким слишком распалился. Да и Лобсанг переметнулся на сторону Кима, принявшись описывать трудности скалистой тропы.

Джэу понимала, что Лобсанг всеми силами старается отвернуть брата от пути в Пхаяти. Ведь выбранное Рэннё направление было удобнее всего как раз для этой цели, а не для путников. Пока они спорили, а Джэу решала, стоит ли ей высказать свое мнение, рядом зазвучал совсем другой разговор. Она прислушалась к Лхамо:

– Цэрин, но вдруг то, что сказал мальчишка – правда? А ты ведь из пещер близ Икхо вышел. Говоришь ты иначе. Порой ведешь себя странно. Многих обычаев наших не знаешь, хоть и тхибатец.

– Все дело в памяти, что скрыта от меня.

– Так и я про то, Цэрин. Ты даже ругаешься неправильно! Кйакпа, да? Да так еще дед мой ругался. – Она скептически хмыкнула. – Может ты не помнишь ничего оттого, что все проспал? Где-то под каменной плитой… в основании монастыря.

Джэу украдкой кинула взгляд на Цэрина, не сдержав удивление.

«Быть того не может. Старуха явно выжила из ума. Хиён никогда не говорила мне, что из-под краеугольной плиты можно выбраться живым».

Отвлекшись, Джэу упустила момент, когда лаосцы приняли решение сократить путь через ущелье, которое Рэннё упорно называл Долиной смерти. Путники вернулись назад к небольшой развилке, свернув в другую сторону, и постепенно тропа пошла под уклон. Скалы же, наоборот, с каждым шагом поднимались все выше и выше, а угрюмо-грозовой цвет каменной породы – на несколько тонов темнее, чем прежде – навевал уныние. Наконец спуск прекратился, и перед путниками предстало узкое пространство, которое тянулось вперед так далеко, что серые скалы на горизонте сливались с тенями, падавшими от стен по бокам.

Рэннё снова обошел всех, возглавив строй, и обратился к нервничающим людям:

– Первым пойду, чтобы путь проверить. – Он говорил спокойно. На лице не было следов обиды или уязвленной гордости, хотя его совет не так давно отвергли. – Важно смотреть под ноги и ни в коем случае не сходить с тропы. Прислушайтесь!

– Почему не сходить? – подбоченясь, поинтересовался Ким. – Змеи? Или по религиозным соображениям – чтоб не оскорбить каких-то ваших местных духов?

– Поверь, ты не захочешь испытать на себе действие каменных зеркал.

Рэннё отвернулся и зашагал по дну ущелья, а в спину ему прилетел вопрос от Лобсанга:

– Что еще за каменные зеркала?

– Увидишь, брат.

И они пошли, ступая за ним след в след. Джэу шла третьей – сразу за братьями, раздумывая над тем, что Реннё довольно ловко и незаметно поменял строй и теперь Лобсанг плелся не в конце вереницы путников, а был в такой доступности, что Рэннё мог с полуразворота схватить его.

«И не дать сойти с тропы? Закинуть на закорки и умчаться в сторону Пхаяти? Надо бы за ними приглядывать. И лучше бы Цэрин тоже…»

Тут она поняла, что Цэрин-то напротив, оказался по другую сторону строя – замыкающим. Она покосилась на широкую спину Рэннё, отмечая четко очерченный рельеф тугих натренированных годами мышц. Его шафрановая кашая, перекинутая наискось только через одно плечо, открывала взгляду и знак ордена – морду дракона, такую же широкую и опасную, как сам Рэннё.

«То ли новоявленного недруга от себя подальше решил держать, то ли все же есть тут какая-то опасность, и Цэрин, как сильный мужчина, должен будет прикрыть нам спины. Правда, не уверена, что Цэрин хоть что-то подозревает. Рэннё сам, словно тигр, говорит одно, а что на уме – только тэнгри ведают, может, и не благие вовсе».

Не прошло и пиалы, как Джэу в полной мере поняла, что имел в виду Рэннё, называя это место коварным и гиблым. Крутые стены скрадывали и солнечный свет, и будто сам воздух. В груди ныло. А стоило одному из группы надсадно закашляться, как эхо подхватило звук и разнесло его по сторонам, усилив и превратив в страшное хриплое карканье.

«Как все это странно. Я не помню ничего подобного в тот раз, когда Хиён вела меня этим путем, направляясь в Икхо. Правда, мне было двенадцать… может на детей это место воздействует иначе? Но и с Хиён все было в порядке. Хотя, что ей сделается…»

То там, то здесь по ходу пути и по бокам от тропы лежали скелеты животных, а иногда и людей, но запаха гниения не чувствовалось. Если это стервятники так чисто обглодали кости, то непонятно, почему они тогда не кружили в небе над ущельем.

– Теперь ясно, почему это дивное местечко называется Долиной смерти, – проворчал Лобсанг. – Так и хочется тут сдохнуть.

– Мне даже дышать тяжело, – с надрывом всхлипнула Сюин.

Джэу обернулась на лаосцев.

– А у меня голова кружится, – простонала Мэйлинь.

Ю, шедший перед ней, сильнее стиснул ее ладонь, но ничего не произнес, тем и обеспокоив жену:

– Милый, а ты как? Держишься?

– Да что ему будет, муженьку твоему, – буркнул Ким, тяжело дыша ей в спину. – Сама, главное, не грохнись в обморок, я тебя тащить на себе не собираюсь.

«А толстяку-то тоже поплохело, хоть и пытается это скрыть за грубостью. Да и Ю явно не лучше – даже не осадил Кима».

Джэу украдкой бросила взгляд на Лхамо и Цэрина. Последний замыкал их цепочку и внимательно следил за старухой, шедшей перед ним. Но та упрямо шагала вперед, молча, ни на что не жалуясь, и лишь сжатые губы и побледневшее лицо говорили о том, что и ей приходится нелегко. Сам же Цэрин словно и не замечал странностей, что творились с прочими.

– Первое каменное зеркало! – негромко сообщил Рэннё, но звук его голоса донесся до каждого.

Участок ущелья, к которому они подходили, расширялся с одной стороны. Тропа вильнула, прижимаясь к отвесной скале, а справа показалась широкая площадка, покрытая мелкой серой-бурой пылью, похожей на сажу в печи. Камень по ту сторону ущелья был так гладко стесан, что его глянцевая кобальтовая поверхность блестела, словно настоящее зеркало. Он выгибался внутрь небольшой, но заметной дугой. И Джэу внезапно подумала, что никогда в жизни не видела своего отражения в полный рост.

«А что, если?..»

– Подождите, – донесся сзади голос Чжигана. – Сюин нехорошо.

Джэу снова обернулась и увидела, как лаоска оперлась одной рукой о скалу, и гримаса боли исказила ее лицо. Чжиган поддерживал ее за талию.

– Меня бы кто поддержал, – прохрипел Ким, чуть согнувшись и упершись ладонями в колени.

– Не стоит тут мешкать, – прервал короткую передышку строгий голос Рэннё. – Кто знает цель – да обретет волю, чтобы не свернуть с пути.

«Очередная мудрость от кушога-мудреца», – язвительно подумала Джэу, но не стала ничего говорить вслух. Не время и не место.

– Да-да, идем, я уже в порядке, – пробормотала Сюин, выпрямляясь.

Растянутая цепочка путников двинулась дальше. Они миновали первое «каменное зеркало», а затем еще несколько. Джэу сбилась со счета, все силы уходили на то, чтобы осторожно переставлять ноги и не оступиться. Виски ломило, а в груди разверзлась пустота, поглощающая все светлые мысли и надежды на лучшее будущее.

– Осталось недолго, – сообщил Рэннё.

– Да уж скорее бы, – проныл ему в ответ Лобсанг.

Как раз в тот момент, когда Джэу лениво перекатывала в голове мысли о неминуемой гибели всех их в этой долине, про́клятой тэнгри, сзади раздался протяжный стон, а следом и лаоское ругательство. Джэу, стиснув зубы, повернулась и увидела, что путникам совсем нехорошо. Они все виделись ей словно мухи, увязшие в масляном чае. Мэйлинь буквально висела на Ю, обхватив его за шею свободной рукой. Сзади покачивался из стороны в сторону Ким, бледный, как снег на вершинах гор. Чжиган, шедший за ним, подставил плечо, чтобы тот не упал. Сюин тоже пошатывалась, замерев на месте, словно у нее закружилась голова, а потом она обвела тех, кто стоял рядом, помутневшим взором и вдруг сошла с тропы.

– Сюин, куда ты?.. – первым встрепенулся Вэй, заметив неладное. А Чжиган резко обернулся и потянулся за женой. Одновременно с этим прозвучал резкий окрик Рэннё:

– Стой! Сходить нельзя!

Вэй и Ким тут же ухватили Чжигана за одежду, не давая сдвинуться.

– Но там же Сюин… – Чжиган беспомощно огляделся по сторонам, а затем снова уставился на жену, которая, не разбирая дороги, брела в сторону каменного зеркала, словно то манило ее. В следующий миг он сжал кулаки и нахмурился. – Да что мне ваши монашьи правила! Ей плохо! Сюин, подожди!

Он дернулся, легко сбросив руку Кима, который и сам еле держался на ногах. Вэй все еще цеплялся за рубаху Чжигана, но тот решительно шагнул с тропы, и хлопковая ткань затрещала. Но тут рядом с ним возник Цэрин, рывком вернул Чжигана на тропу, силой удерживая на месте:

– Стой. Я не знаю, в чем дело, но чувствую, что монах говорит правду. – Цэрин метнул мрачный взгляд на Рэннё. – Зови жену обратно, но сам с тропы не сходи.

Чжиган и звал, и рвался вперед. Но Цэрин обхватил его со спины и удерживал на месте. По комплекции они не уступали друг другу, однако Чжиган тщетно бился в стальном захвате Цэрина.

– Сюин, вернись! – воскликнула Мэйлинь, заламывая руки.

– Назад, Сюин, назад! – вторил ей Ю.

Эхо их криков заметалось между скалами, как стая диких гусей-нгангпа, перепуганных хищником. А когда оно стихло, вскрикнула сама Сюин. Замерев напротив каменного зеркала, она согнулась, словно от удара в живот, и закрыла лицо руками.

– Нет, нет! – Ее крики переходили в стоны и обратно, а всю фигуру хрупкой лаоски заметно потряхивало. Темные волосы, растрепавшиеся за время пути, свесились вперед, и все увидели, как те в момент начали терять цвет, пока окончательно не побелели, как у Цэрина.

– Да чтоб вас всех! – рявкнула Лхамо и неожиданно проворно для своих лет бросилась к скрюченной фигурке.

– Кйакпа! – воскликнул Цэрин, и едва не выпустил Чжигана. – Лхамо, куда! А ну вернись!

Но та лишь рукой махнула.

– Не дорос еще меня поучать, – бросила она и, обхватив Сюин за талию, поволокла к остальным. Лаоска едва переставляла одеревеневшие ноги, не особенно помогая. Не дойдя до тропы и пары шагов, она и вовсе отступила, рухнула наземь, выскользнув из старческих рук Лхамо. От удара о землю в воздух взметнулась серо-бурая пыль, что в обилии покрывала поверхность за пределами тропы. А когда она осела, Джэу с ужасом уставилась на лицо Сюин. Прежде миловидное гладкое лицо лаоски прямо на глазах иссекала сетка морщин, которые становились все глубже. Глаза ввалились, а губы иссохли, но приоткрылись, выпуская тихий вздох:

– Чжи… га…

Молодая прежде девушка стремительно старела, превращаясь в древнюю старуху. Прижав морщинистые руки, теперь больше похожие на уродливые птичьи лапы, к впалой груди, Сюин рвано вздохнула и закатила глаза.

– Сюин… – ошарашенно произнес Чжиган и рванулся с новой силой. – Да пусти ты меня!

Но Цэрин был неумолим. Держал крепко.

Старческое тело Сюин пронзила судорога, а затем оно осыпалось прахом. Несколько мгновений – и все было кончено. Лишь пустая одежда лежала на земле, наполовину зарывшись в такую же серо-бурую пыль, что и вокруг.

Над Долиной смерти разливалась тяжелая тишина, лишь ветер шуршал песком и пылью и, подхватив прах Сюин, понес его прочь от тропы. У Джэу волосы встали дыбом на затылке, а кожу защипал морозом страх. Ей казалось, что в этом тягучем безмолвии не было звука громче, чем неровное и слишком быстрое биение ее сердца. Но в следующий миг тишину пронзил женский вскрик, и Лхамо, так и не вернувшаяся на тропу, согнулась пополам, задрожала будто в лихорадке и, припав на колени, закрыла лицо руками.

– Лхамо… Нет, только не ты… – тихо произнес Цэрин и наконец отпустил Чжигана.

Глава 24. Цэрин

Тхибатцы полагают, что нет чая вкуснее, чем тот, в который бросили щепоть каменной соли. Ее розовые кристаллы быстро тают, смешиваясь с растопленным ячьим маслом, и придают напитку особый солоноватый вкус, оттененный легкой горчинкой. Но не каждый лаосец способен проникнуться таким сочетанием, ведь в Лао понятие об истинном чае совсем иное.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Отпусти, Чжиган, отпусти, – кричал на него Ю, вырывая из одеревенелых рук одежду, с которой все еще сыпалась пыль вперемешку с частицами праха. – Успокойся!

Но Чжиган вцепился в вещи Сюин мертвой хваткой. Ю и Вэй чуть ли не волоком тащили обезумевшего от горя Чжигана вперед по тропе.

– Это все ты! – орал он, тыкая пальцем в сторону Лхамо. – Ведьма старая! Проклятая бон! Бон!

Сама Лхамо никак не реагировала на выкрики Чжигана. Когда она распрямилась, все ахнули и отшатнулись от нее, а она, глядя на искаженные ужасом лица, стала дрожащими руками ощупывать свое лицо. Пальцы ее скользили по разгладившейся коже, на которой больше не было морщин, и Лхамо всхлипнула – то ли от испуга, то ли от непонимания. Голос её тоже теперь звучал по-другому: низкий, грудной, бархатистый, не чета прежнему надтреснутому старческому скрипу.

А вот Цэрин стиснул зубы, пытаясь сдержать гнев, рвущийся в ответ на оскорбления Чжигана. Он-то знал, что никакой колдуньей бон она не являлась. Наоборот, всегда с почтением относилась к тэнгри и монахам Икхо. Возможно даже где-то и чрезмерно. Но поклоняться духам бон – никогда. Однако Чжиган оставался глух к словам, что пытались донести до него все вокруг.

– Зовущая тьму! – не унимался он. – Бон!

– Кйакпа! – ругнулся Цэрин сквозь зубы, а в следующий миг подхватил Лхамо на руки и побежал вперед, обгоняя и извергающего проклятия Чжигана, и лаосцев, пытавшихся успокоить и увести его, и монахов с их просветленными молитвами. Все они остались позади. Все, кроме Джэу, которая тоже припустила за ним, и теперь торопливая поступь ее шагов вторила его собственным. Возможно, ей не было дела до него и Лхамо, возможно, лишь хотелось быстрее миновать Долину смерти – Цэрину было не важно. На руках он держал гораздо больше вопросов.

Наконец под ногами перестала взвихряться пыль и хрустеть древние кости, а жуткая долина осталась позади. Теперь их окружали розовато-коричневые барханы, а в воздухе витала солоноватая горечь и оседала на языке при каждом вдохе.

– Поставь меня, Цэрин, – пошевелилась в его руках Лхамо.

Совсем недавно он вот так же с ней на руках бежал в дом Ринчена, спасаясь от ракшасов. Всего-то третий солнечный день пошел с тех пор, но как же иначе она теперь ощущалась! Не костлявая, сухая и пустая, а вполне округлая и заметно тяжелее…

«Как Пассанг. Или нет, та все же совсем мягкая. А у Лхамо под одеждой будто крепкие мышцы. Что за долина такая, которая у одной годы отбирает, а другой, наоборот, возвращает?»

– Сама пойду, Цэрин.

Но он не слушал, погруженный в собственные мысли.

«Надо бы хорошенько потолковать с монахом, с этим Рэннё. Он явно что-то знает».

– Осторожнее тут, – предупредила Джэу, поравнявшись с ним. – Не упади.

Цэрин хмыкнул, совершенно не ощущая усталости или напряжения в руках.

– Местами может быть скользко, тут соленые источники где-то…

Она в задумчивости осмотрелась по сторонам. Половина ее лица, неприкрытая маской, выражала глубокую задумчивость, но затем Джэу просияла и взяла чуть левее, уходя с основной тропы.

– Чтоб ты провалился в огненную пасть Ундзэн!

– Что ты сказала?! – прикрикнул на нее Цэрин.

– Э-э, – обернулась Джэу в недоумении, а он понял, что опять его разум играет с ним. – Источники, говорю, рядом. Соляные. А от них и до Ярланг недалеко. – Она махнула рукой туда, где внизу простиралась небольшая равнина, рассеченная надвое темной лентой реки. Нам точно сюда, я помню эту скалу. Тогда еще решила, что это сама Ньян Лха. Глупо вышло, и Хиён тогда велела…

Она резко замолчала на полуслове и отвернулась, делая вид, что разглядывает приближающихся спутников.

– Цэрин, поставь меня, – в который раз попросила Лхамо, да так требовательно.

И не было больше в ее голосе старческого дребезжания или суховатой осиплости. Но не появилось в нем и звонких девичьих переливов, что еще недавно нежно звучали в песнях Сюин.

Нет, Лхамо стала иной. Ни той, ни другой.

Цэрин поставил ее на землю, но рук не отнял, а с любопытством перебирал шелковистые черные косы, и в их плетении лишь изредка виднелись серебристо-белые волоски. С не меньшим интересом рассматривал он и лицо прежде старухи, но теперь зрелой женщины, в уголках глаз которой наметились мелкие милые морщинки – не чета тем набрякшим глубоким морщинам, коими Лхамо «красовалась» раньше. Исчезла с ее кожи и россыпь старческих коричневых пятнышек. Цэрин был уверен, что ушли они не только с лица, но и с рук Лхамо. Он потянулся проверить, взялся за рукав ее рубахи, когда услышал позади топот, которому вторило множество тревожных окликов. А в следующий миг он только и успел, что оттолкнуть от себя Лхамо, вставая на ее место. И тут же свалился навзничь под тяжестью крепкого рослого Чжигана.

Не зря Джэу предупреждала, что источники рядом. Так и заскользили они вниз по пологому склону. Цэрин чувствовал, как крошится под лопатками хрупкая, насквозь просоленная горная порода. Его рубаха взмокла, пропитываясь влажностью. А на шее болезненно ощущались пальцы Чжигана.

Они рухнули в теплую горьковато-соленую воду, расплескав ее во все стороны. Голова Цэрина на несколько мгновений погрузилась под ее поверхность, но он быстро вынырнул и, перевернув Чжигана, прижал к себе спиной, фиксируя, не давая двигаться. Тот сопротивлялся, пытаясь вырваться, но силы были не равны, и вскоре он затих. Лишь судорожная дрожь иногда пробегала по его телу, перемежаясь со всхлипами, которые не пристало издавать мужчине.

– Это все неправда… Это проклятое колдовство… Сюин, моя Сюин… – бормотал он, словно не понимая, где находится.

Чуть отдышавшись, Цэрин осмотрелся. Из-за нападения Чжигана они скатились как раз в те источники, про которые говорила Джэу. И теперь полусидели-полулежали в небольшом овальном водоеме, что время, ветер и вода выдолбили в розовато-буром соляном пласте, вышедшем на поверхность. Подобные углубления-чаши, созданные самой природой, спускались ниже террасами, и в одном из них испуганно замерли двое тхибатцев.

Судя по убеленным сединой волосам и глубоким морщинам, а также отсутствию поблизости какой-либо дорожной поклажи и вьючных животных, это были пожилые паломники, что шли поклониться священной горе. Они таращились на дерущихся мужчин, как на ненасытных ракшасов, явившихся по их души.

Когда с тропы, идущей сверху вдоль соляных чаш, послышались встревоженные голоса Джэу и Лхамо, паломники наконец зашевелились. Бросив напоследок на Цэрина и Чжигана опасливые взгляды, старики боязливо выбрались из своего водоема и второпях обтерлись. Один быстро намотал на себя поношенную коричневую кашаю, подпоясался кушаком и сложил за пазуху какой-то нехитрый скарб, до этого прятавшийся под горкой одежды. А другой и вовсе по-простому натянул штаны и просторную рубаху.

По тропе первой сбежала Лхамо. Так непривычно было видеть старуху такой помолодевший и полной сил. Заметив ее, Чжиган снова задергался в захвате Цэрина, но тот держал крепко.

– Цэрин, ты как? – Встревоженным взглядом Лхамо осматривала его, не обращая внимания на гримасу ненависти на лице Чжигана. – Не расшибся?

– Да что мне сделается, – проворчал он, ощущая как соль щиплет расцарапанные лопатки. – Одежду вот только замочил.

Джэу, спускавшаяся следом за Лхамо, задержалась, чтобы перекинуться парой фраз со старыми паломниками. Испуганно оглядываясь, они махнули вниз по тропе и затем быстро скрылись из виду, обогнув один из уступов. Вскоре со склона спустились и остальные – оба монаха, юный и постарше, а также лаосцы. Последние старались держаться подальше от Лхамо и сбились вместе у дальнего водоема на этом же уровне террасы.

– Подобру пойдешь? Или силком тащить тебя к твоим? – угрожающе произнес Цэрин прямо в ухо Чжигану.

Тот дернулся, но затем бросил в ответ:

– Сам. Пусти!

Через мгновение Чжиган зло оттолкнул Цэрина, вылез из водоема и, плюнув под ноги Лхамо, побрел в сторону лаосцев. Цэрин тоже выбрался, но лишь для того, чтобы скинуть одежду и разложить ее сушиться на одном из валунов поблизости.

Никто из путников более не произносил ни слова, над террасой повисло гнетущее молчание. Затем Джэу и Лобсанг переглянулись и направились к соседнему углублению-озерцу в соляной породе. Там они начали деловито разоблачаться, не выказывая никакого стеснения, и вскоре уже забрались в воду. Рэннё некоторое время стоял, словно в нерешительности, поглядывая то на Лхамо, то на Лобсанга. Наконец, родственные связи, видимо, одержали верх, и он направился к брату.

– Каменная соль смоет все дурное, принесенное из Долины смерти, – заявил он и кивнул лаосцам, чтобы те следовали его примеру.

Вэй и Ким угрюмо молчали, погруженные в скорбь. Мэйлинь всхлипывала на плече у Ю, который поглаживал ее по волосам, сам же он не сводил взгляда с Чжигана. А тот вновь принялся твердить про злобных колдунов, что поклоняются духам бон, правда уже тише, сквозь зубы.

Цэрин заметил, как скривилась Джэу при виде присоединившегося к ним монаха-воина Рэннё, но тут же отвернулась, скрывая свое отношение. Она, очевидно, поджала ноги, так что белесо-мутная вода доходила ему по пояс, а ей – до горла, скрадывая наготу.

Лхамо и Цэрин, не сговариваясь, заняли тот водоем, куда он изначально рухнул, тем самым завершив недружелюбное разделение единой ранее группы на три части. Поначалу Цэрин отводил взгляд, не желая смущать Лхамо, но любопытство все же пересилило, и он украдкой стал наблюдать за ней, рассматривая ее обновленное тело. Не чета тому, что открылось ему ранее, когда монахи устроили досмотр и вывели всех жителей деревни на площадь голыми. Прежде пустые и обвисшие груди Лхамо теперь налились, словно спелые плоды айвы.

Впрочем, Лхамо не замечала его интереса, ведь и сама занималась тем же – ощупывала себя, гладила кожу, переплетала косы, подолгу рассматривая их новый или давно забытый цвет.

Понадобилось немало времени, прежде чем теплая вода расслабила напряженные сложным переходом тела путников, а также умиротворила их мятущиеся мысли. Первым застоявшуюся тишину нарушил Лобсанг. Он откашлялся и обратился к Рэннё:

– Так… брат, э-э-э… может объяснишь нам, что произошло с… – Он бросил встревоженный взгляд в сторону водоема, где столпились лаосцы. – …у последнего каменного зеркала?

Все замерли в ожидании ответа.

– Неверные помыслы и деяния, что отягощают души людские, обнажаются и начинают давить… Приманить таких… – Рэннё вновь замолчал, не торопясь раскрывать секреты монахов. – Впрочем, я предупреждал, что путь через Долину смерти таит в себе опасность.

Цэрин услышал, как Чжиган с силой втянул в себя воздух.

– Нечего мутить воду, монах, – выкрикнул тем временем толстяк Ким, сидящий на краю другой природной чаши и опустивший ноги в воду. Он зло хлопнул по поверхности тряпкой, которой обтирал пот со лба и шеи. – Все мы знаем, что такое опасность. Но это… то, чему мы стали свидетелями… это какое-то богомерзкое колдовство!

– Она давно это задумала, – прошипел Чжиган. – Я слышал, что колдуны-нгаспа, что поклоняются бон, в Тхибате умеют говорить с мертвецами и подчинять саму смерть. Она точно бон, говорю вам!

Он взмахнул рукой, намереваясь указать на Лхамо. Цэрин тут же напрягся, готовый вступить в новую схватку. Чжиган сделал шаг вперед, но Мэйлинь, сидевшая на коленях рядом с Кимом, ухватила его за штанину. А ее муж, Ю, перегородил Чжигану дорогу.

– Хватит с нас драк. Этим не поможешь… – Ю похлопал ладонями Чжигана по плечам. – Не вернешь Сюин. Надо смириться, принять… Жить дальше.

– Дальше?! Дальше, говоришь? А как, Ю Ханга? Скажи мне, как жить-то? Когда она… Гань! Гань!!!

– Я слышал, что в Лао есть поговорка: кто уходит, чтобы дать место жизни – бессмертен, – невозмутимо изрек Рэннё из своего водоема, привлекая внимание. – Возрадуйся. Твоя жена обрела бессмертие, высвободив свою ла перед каменным зеркалом. И не вина Лхамо в том, что тэнгри решили одарить ее лишними годами.

– Возрадуйся? Возрадуйся?! – Чжиган сжал кулаки, а его лицо налилось краснотой.

Ю сильнее сжал его плечо, пытаясь привести в чувство. И тот внезапно откинул голову и захохотал, визгливо и уныло, словно лисица затявкала.

– Гань! Эта поговорка о матерях, что умерли родами, понимаешь? О матерях, что ушли вслед за призраками старейшин, но продолжились в своих новорожденных детях. А моя Сюин и этого была лишена!

Он вырвался из рук Ю и едва ли не подлетел к Рэннё. Но тот, даже будучи в воде, ловко отклонился от его пинка.

– Сам возрадуйся, ганьская ты скотина! – орал Чжиган, снова и снова сотрясая воздух вокруг Рэннё.

«Чтоб ты сдох, ракшас бесчувственный!»

Цэрин едва не вздрогнул – настолько явственно прозвучал чей-то сиплый, полный ненависти голос, но совсем не похожий на голос Чжигана. Да и остальные лаосцы явно этого не говорили. Цэрин стиснул зубы:

«Опять начинается».

Он вылез из воды и поднял штаны, но тут же выронил их, хватаясь за виски.

«Бездушный! Проклятый! Ненавижу!..»

Чужое многоголосье болезненно зазвенело в его голове, сливаясь в жуткую какофонию. Внутренние демоны разбушевались. Как бушевал и Чжиган, который, словно обезумевший як, кидался на Рэннё. А поняв тщетность наносимых ударов, решил брать мощью, наваливаясь на него всем телом в стремлении то ли прижать к просоленной стенке, то ли и вовсе утопить.

Лобсанг метался рядом с ними и пытался призвать Чжигана к благоразумию, порывался даже вклиниться между ним и Рэннё, но тот не позволил. Джэу же выползла на четвереньках из их водоема ближе к Цэрину.

– Домудровствовался, умник, – тихо прошептала она, поднимаясь и глядя на потасовку. – Может, Чжигану удастся хоть раз выдать ему оплеуху, чтоб впредь… Ох!

Она не договорила, подавившись словами и отклоняясь в сторону, нелепо взмахнула руками. Цэрин тут же среагировал, хватая ее. Но падение было не остановить. Под ногами просоленная хрупкая порода дрожала и трещала. Первой обрушилась стенка водоема, к которой Рэннё прижал обездвиженного Чжигана. Она лопнула с хрустом, выпуская вниз по склону скопившеюся воду и двух мужчин. Следом с криком полетел и Лобсанг. Сбоку орали лаосцы, но громче всех визжала Мэйлинь, и визг этот отдалялся, перемежаясь с хрустом каменной соли. Терраса разламывалась, схлопывалась, устремлялась вниз большими розовато-коричневыми пластами, увлекая с собой всех, кто был на этом уровне.

Цэрин упорно перескакивал с одного осколка породы на другой, крепко держа Джэу за руку и утягивая ее за собой. Видел, как Лхамо, которая до обвала стояла дальше всех, у стены, подтянулась и выбралась на уровень выше.

– Цэрин! – воскликнула она, свесившись с уступа и протягивая руку.

Но он не успевал. Чувствовал, как под ногами крошится соль, затягивая ступни в жижу, словно в зыбучие пески. Джэу тоже увязла и, недолго думая, разжала пальцы, освобождая Цэрина от бремени. Но он не внял – сильнее стиснул ее руку, вытягивая на себя. Может у него и получилось бы, да только вся терраса окончательно рухнула.

– Цэрин! – долетел в спину испуганный оклик Лхамо.

А следом в уши и рот хлынула вода, вынуждая закашляться.

«Не оставляй нас!» – звенел чей-то детский голосок в голове, а потом сменился скрипучим старушечьим. – «Изыди!»

Все завертелось в кутерьме. Цэрин вновь скользил вниз, обдирая кожу спины. Но Джэу он по-прежнему не выпускал. Напротив, подтянул ее ближе, а потом и вовсе усилием закинул на себя.

«Даруй же нам благодать!» – Новый женский, визгливый голос настойчиво вонзился в мозг. – «Пошли дары, пусть не обильные, но добрые!»

– Кйакпа! – ругнулся Цэрин ей в ответ. – Хватит!

«Дай нам масла для чая!» – требовала внутренняя демоница. – «Дай чая! Дай чая!»

Цэрин взвыл:

– Да отвали уже, мерзкая девка!

– Сам ты драный осел! – возмущенно воскликнула Джэу, сползая с него. – Я и не просила помогать.

Пока он боролся с голосами, они уже съехали вниз, на один из других уровней каскадного склона, и замерли на самом краю. Снизу доносилось причитание лаосцев. Видимо, их снесло еще дальше. Но Цэрин лопатками чувствовал, как хрупка порода под ними. А Джэу, как назло, заелозила, шлепая руками по соленой жиже:

– Где моя маска?

– Замри, – предупредил он ее.

– Отвали, – огрызнулась она.

Он дернул Джэу за руку, увлекая на себя, а потом резко вместе с ней перекатился в сторону. Она оказалась под ним, но не успела выплюнуть ругательство, как край, где они только что лежали, хрустнул и съехал вниз.

– Это я и пытался сказать, – вздохнул Цэрин, глядя в темно-карие глаза Джэу. – И про мерзкую девку – не тебе было.

– А кому? – пытливо спросила она, все еще хмурясь.

– Не знаю. Со мной такое, порой, случается.

– Ну и ладно. Слезь уже с меня.

– Мне почему-то не хочется, – признался вдруг он, чувствуя, как тепло ее обнаженного тела согревает и его. Демоны словно разжали щупальца и выпустили его в объятия Джэу, правда, не такие мягкие, как объятия Пассанг, но все равно уютные и, главное, настоящие.

– Да мне плевать, что тебе там хо…

Он заткнул ее рот поцелуем. Дерзким, настойчивым. Джэу замычала, уперлась ладонями в его грудь, но Цэрин уже ощущал, как меняется ее настроение, как вздымается ее небольшая грудь при каждом потяжелевшем вздохе.

«Надеюсь, у тебя все хорошо, друг?» – отчетливо прозвучал знакомый голос.

Цэрин оторвался от сладких губ Джэу и обвел замутненным взглядом пустую террасу:

– Хорошо, Пхубу. Ты бы только знал, насколько мне хорошо.

Цэрин расплылся в шальной улыбке.

Глава 25. Джэу

Один торговец из Лао путешествовал по Тхибату и как-то раз встретил истощенного ламу, жившего в одиночестве в хижине посреди леса.

– Как давно ты живешь в такой простоте и строгости? – спросил торговец у него.

– Двадцать пять лет, – отвечал лама. – И теперь я могу перейти полноводную Ярланг, ступая по воде!

– Бедняга! – сочувственно сказал торговец. – Ты правда потратил столько лет, чтобы научиться такой малости? Зачем? Любой паромщик переправит тебя на другой берег за восьмушку шранга.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Совсем ошалел!

Вслед за громким окриком раздался хлесткий удар, а за ним еще один и еще.

– Лхамо, прекрати… – Цэрин попытался прикрыться, но та не унималась.

Джэу приходилось и того хуже. Если на спину Цэрина обрушивалась почти вся мокрая тряпка, то Джэу доставался лишь тонкий ее конец, который болезненно хлестал сбоку по ребрам.

– Благие тэнгри не дали тебе шею свернуть, а ты тут что затеял?!

– Ничего такого, Лхамо, – принялся отнекиваться Цэрин, поднимаясь. – Это не то, что ты подумала…

– Живо одевайся!

Она пнула в его сторону узел с одеждой. А в Джэу небрежно бросила свое недавнее оружие, оказавшееся антаравасакой – нижней частью кашаи.

– Ом Мани Падме Хум… – затянула Лхамо, перебирая пальцами кисточку амулета. – Ом Мани… Цэрин?

Он со вздохом подхватил слова молитвы, одновременно натягивая штаны.

– А ты чего? – рявкнула Лхамо на Джэу. – Радуйся, что хребет не сломала! Воздай благодарность тэнгри.

Джэу пришлось, скрипя зубами, затянуть мотив. Снизу пение подхватили Лобсанг и Рэннё, и она только теперь про них вспомнила; да и вообще – про все.

«Вот же ракшасов Цэрин! Чтоб его…»

Она сбилась с молитвы и замолчала. Затем осторожно подошла к краю террасы и заглянула низ. Монахи и Чжиган оказались на два уровня ниже, а лаосцев снесло в самый низ. Среди них Джэу рассмотрела и двух стариков-паломников, барахтающихся в луже из соли и пластов хрупкой породы. Видимо, они не успели уйти далеко, и их тоже снесло оползнем.

«Надеюсь их не пришибло там».

В узле, что принесла сверху Лхамо, одежды было немного, и, похоже, верхняя часть кашаи Джэу безвозвратно утонула где-то под обвалом. Пришлось оторвать широкий лоскут от подола и обмотать им грудь. А следом на плечи легла тяжелая, пропитавшаяся соленой водой чуба – Лхамо расстаралась.

«Ревнует что ли, старуха? Хотя какая она теперь старуха… Надо все же выпытать у Рэннё про те зеркала. Вернее, пусть Ло выпытывает, а уж потом он и мне расскажет».

– Я бы мог обездвижить тебя одним лишь прикосновением пальцев, – донесся снизу голос Рэннё, который обращался к Чжигану. – Но тогда остальным бы пришлось не меньше пиалы тащить тебя на себе. Не смотри на меня тигром и не пытайся вновь применить силу – лишь себе навредишь.

– Но ты… – просипел Чжиган, но фразу не закончил.

– Я сожалею, если задел твои чувства, – выдал вдруг Рэннё, легко признавая свою ошибку, и даже слегка склонил голову.

– В том не было злого умысла, – поддержал брата Лобсанг.

Чжиган стоял к Джэу спиной, он повел лопатками, словно разминая затекшее тело. На разодранной льняной рубахе виднелись розоватые разводы крови – видимо, ему досталось при падении. Мысли о том, что спина Цэрина наверняка выглядела не лучше, она затолкала подальше. Не желала думать об этом ненормальном, который позволят себе слишком много, да еще и разговаривает то ли сам с собой, то ли тэнгри ведают с кем.

Чжиган тем временем так ничего и не ответил Рэннё. Просто развернулся и побрел к краю террасы, а затем также молча спрыгнул вниз.

– Джэу, ты как? – отвлек ее оклик Лобсанга. – Ну и спуск, да? Я думал всю ла по дороге растеряю. Но горные лха стащили лишь мою одежду.

– На вот, – подошедшая Лхамо скинула ком тряпья вниз, – собрала, что нашла.

– Благодарю, почтенная… кхм.

Лобсанг осекся. Видимо, так и не сообразив, как теперь обращаться к бывшей старухе, он принялся облачаться в шафрановые одеяния. Рэннё, как и Джэу, тоже досталась только нижняя часть монашеской кашаи, но это его, кажется, не смутило.

«Ну да, монахи-воины ежедневно в таком виде расхаживают в гомпа: и тренируются, и красуются перед работницами драконами на спинах».

Цэрин помог Лхамо спуститься на уровень к Рэннё и Лобсангу. Джэу же с надменным видом от помощи отказалась и спрыгнула сама, сперва повиснув на руках. Мокрая чуба хоть и была без рукавов, но все равно ужасно мешала. Впрочем, Джэу справилась.

К ней подошел Рэннё и протянул маску:

– Каждой голове – своя шапка.

«Вот ослиное вымя! Когда он уже разговаривать научится?!»

Джэу едва удержалась от того, чтобы не закатить глаза. С трудом, но все же склонила голову в знак благодарности. Забирая свою маску, она случайно дотронулась до ладони Рэннё – шершавой и мозолистой, привыкшей держать дордже, не то, что у Цэрина. Мысли о последнем она снова прогнала и поспешила дальше, вслед за Чжиганом.

* * *

Привал решено было сделать в речной пойме, подальше от источников. В отличие от просоленной почвы вокруг них, где растительности почти не было, здесь зеленела сочная трава, и виднелись островки мелких белых цветов, над которыми жужжали пчелы.

Лобсанг и Лхамо бродили поодаль, собирая засохшие бычьи лепешки для костра. Цэрин уселся в траву и прикрыл глаза. Но он не спал – шевелил губами. И то не было похоже на молитву, скорее на разговор с незримым собеседником.

«Ненормальный!»

По другую сторону поляны так же, прикрыв глаза, сидел Рэннё. А вот в нем все казалось знакомым и привычным. Джэу сразу поняла – медитирует.

И если Рэннё и Цэрин оба сидели с прямыми спинами, поджав под себя ноги, то Чжиган, наоборот, припал на колени, согнулся вперед, касаясь лбом земли. Молился ли он своим богам или скорбел по Сюин, Джэу не знала.

Она перевела взгляд на остальных лаосцев. Мэйлинь крепко досталось при падении. Если Джэу повезло скатиться верхом на Цэрине, то бедной Мэйлинь Ким такой услуги не оказал. Помимо царапин и содранной кожи, что-то неладно было с ее рукой. Она старалась лишний раз не шевелить ей, но при каждом неосторожном движении Кима с ее губ слетал болезненный стон. Ю суетился рядом, пытаясь очередным камнем разбить проклятую цепь. Но куда уж ему. Если не вышло ни молотом, ни топором в доме забойщиков, то какой прок от камня?

Вэй, очевидно, полагал также – сокрушенно покачал головой, а потом стал помогать Джэу с обустройством привала.

Вскоре костер был разведен. Хозяйственная Лхамо перебрала и разделила на всех остатки сыра-чхурпи, мешочек с которым удалось найти среди пожитков, не поглощенных обвалом. На вкус чхурпи теперь был горько-соленым, но выбирать не приходилось.

– А он есть не будет? – кивнул Вэй на Рэннё, обращаясь к Лобсангу.

– Может позже. Он практикует туммо.

– Что?

Лобсанг, сидевший на небольшом валуне, дожевал кусочек сыра и пояснил:

– С помощью своей ла выделяет тепло, чтобы согреться и высушить одежду прямо на теле.

Цэрин приподнял бровь, красноречиво кивнув на костер и на свою высохшую одежду. Но его скептицизма остальные не разделили, ведь их одежда еще оставалась мокрой и неприятным холодком липла к телу.

«Как он так быстро обсох?»

– А нас заодно монах не может просушить? – недовольно проворчал Ким.

– Может быть, кого-то одного… мне сложно судить о возможностях брата, – смешался Лобсанг.

– Вот то-то и оно! Лучше б он помог топлива для костра насобирать. А то как тот лама-отшельник в истории, что кто-то рассказывал в тассаме, помните? Один торговец из Лао путешествовал по Тхибату, встретил истощенного ламу, жившего в одиночестве в хижине посреди леса…

Ким замолчал, так и не встретив тени одобрения или заинтересованности – на лицах путников отражалась лишь усталость. После пережитого в Долине смерти, а затем на источниках ни у кого не осталось сил даже разговаривать. Сюин в такие вечера во время их пути обычно пела лаоские песни, но Сюин больше не было.

Ю обнял свою жену и тихо покачивал ее, глядя в костер. Время от времени Мэйлинь поворачивала к нему голову, и они то шептались о чем-то своем, то украдкой целовались, разделяя пополам горести пути.

– Постеснялись бы хоть лобызаться, – проворчал Ким в их сторону. – Тут человек скорбит об утрате, а вы…

– Оставь их, Ким, – мрачно возразил Чжиган. – Сюин не хотела бы, чтоб… Она вообще была… А как-то мы с ней…

Он замолчал и уставился в костер. Хотя по обычаям Лао полагалось предаться воспоминаниям о погибшем, пересказывать его жизненные истории, но, очевидно, Чжиган никак не мог собраться с силами.

Джэу могла бы начать первой и рассказать о том, как красиво звучал голос Сюин, но не считала себя вправе вмешиваться. Чтобы отвлечься от тяжких дум, она стала разглядывать Цэрина. Его смуглая кожа казалась красноватой в свете костра, а непривычные седые волосы горели пожаром. Давно уже не мокрые, как и одежда на нем. Цэрин провел по ним растопыренными пальцами, разбирая колтуны, а потом принялся заплетать в косы, добавляя в них амулеты-нити Лхамо.

Хоть он и был седым, но уж точно не старым. Джэу это хорошо прочувствовала, лежа под ним в той луже. Воспоминания тут же мурашками защекотали кожу, будто Цэрин снова прикоснулся к ней: горячо, страстно и… совершенно неуместно. Джэу зябко передернула плечами, прогоняя эти мысли.

Цэрин тем временем повернулся к Лобсангу и негромко поинтересовался:

– Туммо – сложная практика. Настоятель вашего гомпа обучил Рэннё этому?

Лобсанг кивнул:

– Но я так не умею. Хоть и читал про туммо в свитках, но еще не достиг нужной ступени обучения, чтобы познать все тонкости медитации. А кушог Берми…

Лобсанг осекся, замолчав.

– Я чувствую груз противоречий, что лег на твои плечи… – произнес вдруг Цэрин.

Джэу тихо хмыкнула.

«Еще немного, и начнет как Рэннё умничать».

– …и я думаю, что ты прав в своих сомнениях, Лобсанг.

«Нет, Рэннё бы такого точно никогда не сказал».

Лобсанг тоже вскинул голову, явно удивленный поддержкой, а Цэрин медленно продолжил, осторожно выбирая слова:

– Мне сложно это объяснить, но… я чувствую, что ты не лжешь и не ошибаешься. Хоть о традиции, про которую ты рассказал, я и не слышал прежде. Когда основали первые гомпа, мир был не таким жестоким, как нынче. Под плиту действительно закапывали человека, но давно уже почившего. И то были лишь истолченные кости. А не живой монах.

– Откуда ты знаешь про это? – спросил Лобсанг, ковыряя прутиком землю под ногами. – Ты был на обучении в одном из монастырей?

– Может быть и так. Прошлое скрыто от меня, но иногда внутренние демо… хм… внутренний голос дает подсказки, которые еще ни разу не подвели.

– И что он говорит про настоятеля Бермиага?

– Что он не тот, за кого себя выдает, – пробормотал Цэрин едва слышно.

Прутик Лобсанга хрустнул, преломившись.

Если бы Джэу не прислушивалась специально к их тихому разговору, то вряд ли бы разобрала последнюю фразу.

«Что ж, если и так, то пресветлый Бермиаг отлично вписывается в нашу компанию».

* * *

Ко второй половине следующего солнечного дня они, наконец, вышли к Ярланг. Река оказалась бурной и полноводной. Волны с белыми гребешками пены порой поднимались до утлого подвесного моста, который протянулся между двумя скалами на разных берегах. На веревках, что выполняли роль поручней, и тех, что отходили от него в разные стороны, на ветру трепетали разноцветные флажки. А с центральных досок свисали подношения речным лха – бычьи черепа, которые время от времени захлестывали волны Ярланг.

Ким с подозрением уставился на мост.

– Хлипкий он какой-то…

– Старики-паломники, что шли перед нами, ведь как-то справились, – поддела его Лхамо, указывая на цепочку следов, оставленную двумя парами ног. – Так что и такой здоровяк, как ты, должен справиться.

– Да в том-то и дело, что здоровяк! – ничуть не смутился Ким. – А другой дороги нет?

– Можно заночевать на этом берегу, – подал голос Лобсанг. – За день горные ледники подтаивают на солнце, и к закату реки вроде Ярланг или Нааг наполняются потоками воды. Но на рассвете здесь скорее всего появится брод.

– Да, давайте сделаем привал, – простонала Мэйлинь. – Я так устала…

Она покачнулась, но Ким тут же ухватил ее за руку, не давая завалиться вбок. Мэйлинь болезненно вскрикнула.

– Ким! – рявкнул на него Ю, подхватывая жену с другой стороны.

– Да я ничего… – начал оправдываться тот. – Не дергал цепь.

– Ну-ка погодите… – Лхамо подошла к Мэйлинь и почти дотронулась до ее руки.

– Не смей, ведьма, – угрожающе процедил Чжиган, заступая ей дорогу.

Перед ним тут же встал Цэрин:

– Не надо, – сказал он Лхамо, оттесняя ее подальше. – Сами разберутся.

Джэу тоже не осталась в стороне, вместе с Ю и Вэем они осмотрели руку Мэйлинь. За прошедший лунный день и половину солнечного она покраснела и сильно распухла, так что железный браслет впивался в нежную кожу, стирая ее в кровь.

– Нужно показать ее лекарю. – Поскреб в затылке Вэй. – Как бы жар не начался.

– Гань! Да где ж тут лекаря взять-то?! – воскликнул Ю, прижимая к себе Мэйлинь.

– В Пхаяти есть ламы-лекари, – подал голос до сих пор молчавший Рэннё. – Всего четыре пиалы пути. Придется вернуться назад и свернуть в сторону, в коей Желтый Тигр гасит закат.

– Или пойти вперед, – возразил брату Лобсанг. – До священного озера Тхайпул те же четыре пиалы пути. А как известно, на его берегу стоит большая деревня. Уж точно лама-лекарь там найдется, а то и не один.

– Не четыре пиалы, а пять, – уточнил Рэннё.

Но Лобсанг не сдавался:

– Четыре с половиной. Зато по пути и не придется возвращаться.

– Да какая разница, сколько! – возмутился Ю. – Это все равно очень долго!

– Милый, успокойся. Я в порядке, – храбрилась Мэйлинь, даже нашла в себе силы улыбнуться. – Сделаем небольшой привал, а потом и дальше в путь двинемся.

– Мэй…

– Тс-с-с. – Она прижала палец к его губам. – Лучше вперед, Ю. Ведь столько уже пройдено. Так хочется домой, в родные места, под родную крышу.

– Но твоя рука…

– Рука – не нога, милый. Идти-то я могу.

Ю и Ким помогли Мэйлинь усесться на поваленное бревно.

Вэй, все еще стоявший рядом с Джэу, цокнул губами, покачал головой и тихо сказал:

– Плохо выглядит. А если она сляжет, как и Фанг, а потом… Даже думать про это не могу.

– Но она же не пила из лужи, – также тихо, чтоб супруги Ханга не услышали, возразила ему Джэу.

– Зато соли нахлебалась, пока со склона падали. Мало ли какая гань попала… Здоровая рука так пухнуть не будет.

– Вэй, может оно и не связано вовсе. Ким же вон какой крупный. Придавил или дернул неудачно, когда падали. Вероятно, Мэйлинь всего лишь ушиблась.

– Всего лишь? – За их спинами оказался Чжиган и стал торопливо шептать: – Да она измучена, еле держится. Только виду старается не подавать. Знаю я женщин… А к монахам у меня и вовсе доверия нет. – Он кивнул на стоящего чуть поодаль Рэннё. – Себе на уме, сразу видно. Джэу-сань, вот ты скажи, ты же наш проводник, есть тут еще какое селение, где можно лекаря найти?

Джэу поджала губы, медля с ответом.

– Ну? – Чжиган в нетерпении взял ее под локоть. – Так есть?

– Тебе это не понравится.

Чжиган сильнее сжал ее локоть, вынуждая продолжать.

– Не так далеко отсюда живет… кхм… – Она старалась подбирать нейтральные слова. – Отшельница. Её зовут Хиён, и она приняла и вырастила меня, после того как… я осталась сиротой. Хиён не лама-лекарь, но врачевать умеет и очень хорошо.

– Откуда знаешь?

Джэу усмехнулась, сдвинула маску вбок и указала пальцем на шрам. Чжиган, до этого момента, не видевшей ее такой, непроизвольно поморщился.

– У нее неплохо получилось, да? – с ехидством спросила она.

– Зато ты жива, – истолковал ее жест Вэй. – Очевидно, могло быть и хуже.

Джэу кивнула, но в объяснения не пустилась, вернув маску на место. А Вэй вдруг выдал:

– У нас говорят: шрамы на теле – лишь отголоски прошлого. Куда страшнее шрамы на душе, ведь они болят даже сегодня.

– Мудрствуешь как Рэннё, – Джэу слегка подтолкнула Вэя локтем. – Может это заразно?

– Ладно, хватит вам, – вмешался Чжиган. – Как далеко до отшельницы твоей? К закату успеем?

– Если привал не затянется, то вполне.

Вэй и Чжиган ушли с новостями к остальным лаосцам. А Джэу подошла к обрыву и вгляделась в бурлящий поток реки. Так же было и у нее на душе: тревожно и беспокойно. До этого дня к Хиён она заходить не собиралась. Это бы все усложнило. Сильно усложнило.

«Рэннё тоже добавит проблем. И Чжиган. Да все они! Вот же ракшасовы потроха! Не стоило вообще говорить о Хиён!»

Ветер донес тихий голос Мэйлинь.

«Нет, все правильно. Вэй прав, Мэйлинь совсем скверно выглядит. Ничего, Хиён подлечит ее и мы пойдем дальше…»

– Джэу, ты идешь? – окликнул ее Лобсанг.

Она обернулась и поняла, что за своими беспорядочными мыслями не заметила, как путники выстроились у моста, решив, очевидно, подолгу не рассиживаться.

Лаосцы пропустили ее вперед, и она ступила на дощатый настил переправы сразу за Лобсангом. А впереди неизменно вышагивал Рэннё. Разноцветные флажки, привязанные к веревкам-поручням, шумно трепетали на ветру, снизу о каменистый берег хлестала вода, а под ногами скрипели старые доски.

– Так какую деревню ты наобещала чужакам? – не оборачиваясь, спросил Рэннё. – Еще и с ламой-лекарем.

«Кажется, Вэй с Чжиганом передали остальным что-то не то».

– Тхайпул – ближайшее поселение, и больше в этих горах никто не живет, – строго заявил Рэннё. Кажется, даже дракон с его спины взглянул на Джэу с укоризной. – Пять пиал пути.

– Четыре, – влез Лобсанг. – Я в картах видел.

Но Рэннё не так-то просто было сбить с толку. Он ступил на берег и обернулся, преграждая путь:

– Джэу?..

Он явно хотел добавить что-то еще, но вдруг переменился в лице.

– Осторожно! – только и успел он воскликнуть.

А следом донесся треск, веревка-поручень в руке потеряла натяжение, Джэу не удержала равновесие, а мигом позже и опору под ногами.

Глава 26. Цэрин

Редкий тхибатец умеет плавать. Озера в их стране священны: ни омовение, ни ловля в них рыбы недопустимы. А реки Тхибата – полноводные, бурные и несущие с гор талые льды. Воды их слишком опасны… для живых. Однако, тела мертвых, коим не посчастливилось обрести небесное погребение, реки готовы принять всегда.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Доски под ногами прогибались и поскрипывали, вынуждая Цэрина чуть отстать от остальных, чтобы не перегружать старенький мост.

«Все из-за тебя!» – Звук старчески надтреснутого голоса перекрыл рокот реки.

Цэрин бросил взгляд на спину Лхамо. Та уверенной и легкой походкой следовала за Вэем, едва ли не вприпрыжку, словно маленькая девочка, переполненная той ла юности, которая не дает усидеть на месте. Она даже за веревку не держалась, за что Цэрину захотелось на нее прикрикнуть.

«Глухой и слепой демон!» – злобно зашипела старуха. Не Лхамо. Другая, невидимая, что терзала его разум. – «Ты забыл про нас!»

Треск раздался неожиданно и тихо, заглушаемый шумом бурлящего внизу потока. Цэрин, остановившийся и растирающий пальцами виски, не сразу понял, что этот звук означает. Но затем и без того шаткая опора вовсе стала уходить из-под ног. Где-то впереди взвизгнула Мэйлинь, а следом выругался на лаоском Ким.

– Нет-нет-нет… – одновременно запричитал еще кто-то из путников.

А затем мост рухнул, и все, кто стоял на нем, полетели вниз. Падая, Цэрин схватился за веревку, но она оказалась тонкой и облепленной флажками. Он повис на ней, ощущая, как болезненно она врезается в ладони. Цэрин сумел краем глаза выхватить, что Рэннё, шедший первым и уже успевший перебраться на другой берег, резко метнулся обратно, хватая своего брата и вытягивая за собой на скалу.

«Повезло парнишке!», – отстраненно мелькнуло в голове.

А потом веревка лопнула, не выдержав вес Цэрина. Зеленый пыльный флажок, словно насмехаясь, хлестнул его по лицу. Все перед глазами закружилось, завертелось, и он рухнул в ледяную воду. Удар и холод вышибли воздух из легких, лишили ориентации. Когда Цэрин наконец вынырнул на поверхность, кашляя и отплевываясь, он судорожно вздохнул ртом и забил руками, стараясь удержаться, не уйти вновь под воду.

Когда ему удалось оглядеться, Цэрин понял, что большинство лаосцев уже снесло вниз по течению. Да и сам он уже был далеко не под мостом, чьи остатки уродливо повисли на скалах. Река в этом месте делала поворот вправо, и на одном из выступающих на берегу валунов распласталась Лхамо.

«Жива! Выбралась!» – облегчение затопило Цэрина, и он, на мгновение забывшись, расслабился и тут же ушел под воду.

Вынырнув, Цэрин завертел головой в поисках Джэу, но ее нигде не было видно. Зато к каменистому выступу с Лхамо прибило Чжигана. Он снова и снова цеплялся за камни, но, кажется, у него свело пальцы, потому что он никак не мог закинуть себя на валун.

Цэрин двинулся в их сторону, рассекая воду размашистыми гребками. Течение сносило его, но чувствовалось, что в этой битве он сильнее. Он подныривал под воду, а потом мощными рывками раз за разом преодолевал стихию. Лхамо тем временем встала на колени и, приложив руки ко рту, что-то крикнула ему, указывая назад.

Оглянувшись, Цэрин увидел, как Ю бьется в опутавших его веревках и флажках. Бурный поток нес его, словно нарядную куклу, швырял на валуны, накрывал с головой все чаще и чаще.

Цэрин и сам налетел на уступ спиной. Течение потащило было его дальше, но он что было сил оттолкнулся ногами от валуна и сделал размашистый гребок в сторону Ю. Еще гребок и еще…

«Я сильнее реки, я смогу».

«Демон!» – Визжала незримая старуха. – «Будь ты проклят!»

«Береги себя, друг!» – перекрывая ее, добродушно прозвучал голос Пхубу. – «И мать мою береги…»

Вода захлестнула с головой, смывая нахлынувшее многоголосье. А в следующий миг Цэрин вынырнул рядом с Ю и дернул того вверх, сминая в пальцах его рубаху.

– Мэйлинь… – прохрипел Ю. – Помо… ги лучше Мэй…

Поток швырнул их на очередной валун, но Цэрин пальцев не разжал. Не видел он ни Мэйлинь, ни Кима. Лишь Лхамо на уступе. Она теперь лежала на животе у самого края и тянула руку к Чжигану, пытаясь ухватить того за промокший рукав.

Цэрин и Ю пронеслись мимо, и Лхамо проводила их обеспокоенным взглядом, но с места не сдвинулась, не помчалась им вслед, не бросила Чжигана. Цэрин видел, как тот сумел ухватиться за ее руку и подтягивал себя вверх. А потом они скрылись из вида – река снова делала изгиб.

– Мэй… линь, – рвано выдохнул Ю.

Цэрин окинул взглядом бурлящую реку и заметил черноволосую макушку вдали у скопления валунов, что делили русло надвое. Вода здесь особо неистовствовала, пенно расшибаясь о камень.

Мэйлинь скрылась под поверхностью, а вместо нее вынырнул Вэй, но также быстро исчез, накрытый новой волной. И снова показалась Мэйлинь.

Ю бросился к ним, вырвавшись из руки Цэрина, и пнул его пяткой в живот в попытке оттолкнуться. Цэрин охнул, тут же хлебнул воды, закашлялся.

Течение неумолимо сносило их обоих в сторону от тех валунов. Ю что-то кричал на лаоском, но поперхнулся и внезапно дернулся, неестественно застряв посреди бурлящего потока. Мгновением позже Цэрин поравнялся с Ю, снова сомкнув пальцы на его рубахе. Ю одной рукой пытался удержаться на плаву, а второй вцепился в веревку, что оплетала его шею и душила. Гирлянда пестрых флажков уходила под воду и была натянута, будто сам лха горной реки удерживал ее в темной пучине. Ю уже выбился из сил, хрипел и кашлял, заглатывая воду. Цэрин еще держался, хоть и чувствовал, что тоже слабеет. Но бросить Ю он не мог. Сперва дергал веревку, но та застряла намертво. Тогда он протиснул пальцы под флажок у шеи Ю и принялся расширять петлю.

Когда и это не помогло, Цэрин набрал полную грудь воздуха и нырнул в толщу воды. Вереница флажков уходила все глубже и терялась в черноте. Он продолжал перебирать веревку, опускаясь ниже.

«Мое!» – пронеслось шелестом в голове.

Голос незримого мучителя был новым, тихим и неприятным. Цэрин даже не смог определить, сказал ли то мужчина или женщина. Да и не до того ему было. Он судорожно дергал веревку, пытаясь высвободить ее где-то застрявший конец.

«Не трож-ш-шь! Это мое!»

Цэрин ощутил, как поток воды стал другим, словно какая-то струя течения вдруг повернулась вспять. А в следующий миг что-то хлестнуло его сбоку, резко и болезненно. Благие тэнгри ведают, каких усилий стоило ему не выпустить из рук веревку. А иначе бы снесло его прочь, и Ю бы уже никто не сумел помочь.

«Сил тебе, друг мой!» – в мысли вернулся голос Пхубу. – «Демоны повсюду, будь осторожен. Они даже там, где их больше всего не ждешь. Ничего святого!»

Цэрин кожей ощутил, как новая струя отделилась от потока. Он резко уклонился, удар прошелся по веревке и рассек ее.

«Кйа-а-кпа-а-а…» – шепеляво простонал кто-то.

В этот раз Цэрин был согласен, ведь его вместе с Ю снова куда-то несло. В кутерьме и пене потока едва удалось различить пологую часть склона. Обхватив обмякшего, совершенно выбившегося из сил Ю, Цэрин сделал размашистый гребок и неистово замолотил под водой ногами. Берег, к счастью, становился все ближе.

Цэрин рывком подтянул Ю на камни. Один из них болезненно впился в ребра неровным краем, но Цэрина это не остановило. Он карабкался выше, стиснув зубы. И вдруг перед лицом возник кожаный мужской сапог. Кто-то ухватил его за подмышки, помогая взобраться на берег.

– Цэрин! Слава благим тэнгри! – Лхамо подскочила к нему и вцепилась так, что в запястье вонзились ее ногти.

Новый рывок, Лхамо повалилась назад, Цэрин на нее. Рядом плюхнулся на задницу Чжиган, но тут же подался вперед, дотянулся до надсадно хрипящего Ю и помогал теперь ему.

Цэрин прижался, обнял колени Лхамо, лежа на них щекой и переводя дух. Взглядом нашел скопище валунов посреди реки. На них сидели лишь двое.

Вэй поджал ноги и сокрушенно склонил голову, обнимая себя руками. А рядом с ним – женщина. Ее оголенная грудь значительно уступала пышным формам Пассанг, да и ростом женщина едва ли достала бы Цэрину до пояса. Лоб ее был стянут обручем из речного жемчуга. Подобные украшения болтались на ее запястьях и… на хвосте, что змеиными кольцами отходил от тела вместо ног.

Цэрин с силой зажмурился и открыл глаза, не веря в то, что видит.

«То ли сильно приложился головой о валуны, то ли… Что еще за лха?»

Женщина-змея внезапно повернула голову в его сторону, и Цэрин мог бы поклясться, что она поморщилась, хоть их и разделяло такое расстояние, что разглядеть выражение лица было сложно.

«Не лх-х-а-а… Наги-и-ини…» – прошелестело у него в голове, и волна чужеродного внимания прокатилась по всему телу.

Цэрин дернулся и вскочил, сжимая кулаки. Огляделся по сторонам, но и Лхамо, и Чжиган хоть и всматривались с тревогой в поникшую фигуру Вэя, но на их лицах не было ни суеверного ужаса, ни замешательства.

«Так значит я один вижу эту… нагини?»

Вэй пошевелился и едва не соскользнул обратно в воду. Но удержался, нелепо взмахнув рукой, которая вдруг прошла сквозь женщину, и губы той некрасиво изогнулись. Нагини ударила по воде хвостом, вздымая новую волну. Та обрушилась на Вэя и смыла его с валунов. Цэрин, не раздумывая, спрыгнул за ним в воду.

– Стой! Куда! – только и успела воскликнуть Лхамо.

Цэрин видел, как она бежала по берегу, поскальзываясь на камнях и падая, что-то кричала ему, но шум реки проглатывал ее слова. Зато мерзкий шепелявый голос вновь неистово заявлял о своих правах:

«Мое, не отдам, уйди!» – слышалось сквозь рокот.

Цэрин не сдавался, нагини – тоже. Она хлестала его встречными потоками, что накрывали с головой, стремились утопить. Когда очередная волна обрушилась сверху, закрутив его так, что он перестал понимать, где дно, а где небо, он вновь увидел ее – змееподобную женщину, обвивающую Вэя, словно страстная любовница. Красивая, яркая, поблескивающая жемчугами. Они белели в темной глубине, но все вместе взятые не сравнились бы с тем перламутровым сиянием, коим был наделен его собственный талисман.

«Чинтамни!»

Цэрин выхватил из кармана жемчужину, что нашел в пещере с клыками дзонг-кэ, и, отбросив лоскут тряпицы, вскинул руку вперед.

Луч света полоснул Нагини, и она закрыла лицо ладонями, будто свет этот даровали сами благие тэнгри, и теперь он жег лицо ей, злобной речной демонице. Она яростно зашипела. Мерзкий звук тысячи мышей, скребущих когтями по стеклянным банкам, разнесся по реке вместе с водами, которые больше не бесновались, словно усмирившись. В перламутровом сиянии видел Цэрин, как опадают кольца змеиного хвоста, выпуская Вэя из объятий. И тот, встрепенувшись, устремился к поверхности. А нагини, шипя проклятия, отплывала прочь, скрываясь во мраке за валунами.

За ними же открылась Цэрину ужасная картина.

Ким, будто еще один валун среди прочих, лежал на дне, устремив невидящий взгляд вверх. Кожа его посерела, сливаясь по цвету с камнями, а одежда покрылась буро-зеленым налетом ила, как будто утонул он не только что, а много солнечных и лунных дней тому назад. И если бы не поднятая в тщетной надежде рука, Цэрин, вероятно, и не различил бы его. Он направил свет чуть выше и увидел цепь, отходящую от запястья Кима, а потом и хрупкую безжизненную фигурку Мэйлинь, что парила над Кимом, покачиваемая водой.

Дольше Цэрин не мог оставаться на глубине. Всплыв, он сделал судорожный вздох. Воздух болезненно оцарапал легкие.

– Слава тэнгри! Жив! – Лхамо носилась по берегу, размахивая руками. – Сюда! Плыви сюда, Цэрин!

«Убирайся прочь!» – прошелестела напоследок нагини и волной выпихнула его из реки.

Цэрин долго хрипел и кашлял, ощущая на себе беспорядочные прикосновения – Лхамо раздевала его и растирала, видимо хотела обогреть. Но все это происходило словно в тумане. А что чувствовал он ярко, так это то, как пульсирует зажатая в ладони маленькая жемчужина-талисман.

– Спасибо, – едва слышно прошептал он.

– Ничего, Цэрин, ничего, милый, – суетилась Лхамо, очевидно приняв благодарность на свой счет. – Скоро станет теплее… Что? Не слышу?

Она прижалась к нему всем телом, не переставая поглаживать, и он повторил:

– Что с Джэу?

Глава 27. Джэу

Туммо – это практика Внутреннего Огня, один из секретов тхибатских лам. Говорят, что те, кто обладают этим тайным умением, способны в самые лютые холода обходиться без теплой шерстяной одежды, довольствуясь лишь тонким хлопковым одеянием. А те просветленные, чьи внутренние запасы жизненной ла превосходят прочих, могут высушить теплом своего тела мокрые лоскутки ткани или даже растопить вокруг себя снег.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу дрожала всем телом, сжавшись в комок, стучала зубами от холода.

– К-как? – только и смогла вымолвить она, вопросительно уставившись на дракона.

Его черная хищная морда с торчащими клыками будто по-настоящему недовольно оскалилась. И казалось, что из широких ноздрей вот-вот вырвутся струйки пара. Но Рэннё, сидевший к ней спиной, лишь пошевелил плечами, невольно демонстрируя тугие мышцы. Молчание затягивалось. Джэу уже и не надеялась на разговор, но Рэннё все же снизошел:

– Что именно ты хочешь узнать? Как сломался мост? Как все упали? Как мы спаслись? Или, может, как Лобсанг… – Рэннё обернулся, и в его темнеющем взгляде читалась укоризна. – …Лобсанг, которого я успел вытянуть с моста на берег, бросился за тобой в реку?

– Я н-не просила… – Холод пробирал до костей, мешая нормально говорить. – Не хотела…

Рэннё вновь отвернулся, принялся вглядываться в противоположный берег, скалы которого уже окрасились багрянцем закатных лучей. Но удалось ли всем спастись – было сложно сказать. Выше по течению река делилась скопищем валунов на два рукава, отдаляющихся друг от друга. Джэу помнила, как ее снесло влево, а панически бултыхающийся рядом Ким со всей мочи врезался в эти скалы. Помнила она и кровь на его разбитом лице, и крик Мэйлинь. Рядом тоже кто-то барахтался, но вода заливала глаза, накрывала с головой, едва давая возможность сделать вдох. Вэй то был или Чжиган – она уже не различила. Промокшая чуба, что у соленых источников Лхамо надела на Джэу, камнем тянула на дно. И не было тогда даже мысли скинуть ее – все силы уходили на то, чтобы вынырнуть и сделать хотя бы еще один вздох, ведь Джэу плавать не умела.

«Наверное, всех остальных снесло в правый рукав реки. А нас с Рэннё сюда… Хоть бы так!»

Хотя она знала, что это не совсем справедливое утверждение. Рэннё сам бросился в ее сторону. До сих пор ныли ребра от его жесткой хватки. Но если бы не это, если бы не сила его рук…

Джэу вздохнула, понимая, что теперь обязана этому монаху жизнью. И что виновата перед ним за Лобсанга, который потерялся в бешенном потоке. Да и вообще за всех.

«Я могла прислушаться к совету и убедить всех отступить, вернуться. Уйти другим путем. В Пхаяти. А теперь что вышло?»

Она снова тяжко вздохнула.

– Не кори себя, – вдруг произнес Рэннё. – Мост не ты сломала.

– Да, но…

– Демон польстился на сочную добычу.

Джэу вздрогнула:

– Демон? Ракшас? Он…

– Она. Речная демоница.

– Э-э-э, – Джэу опасливо покосилась на воды Ярланг. – Но как ты понял? Как увидел?

Старая Хиён говаривала о таких порождениях зла, но человеку недоступно было узреть их. Хиён и сама не могла их видеть. Только слышать, и то через раз на третий. Но Рэннё принадлежал к сынам дракона, считался в гомпа одним из лучших учеников настоятеля Бермиага. Кто знает, какими тайными умениями он обладал, к каким ступеням посвящения был допущен…

– Если родился в теле осла – наслаждайся вкусом травы.

Выдав очередную премудрость, Рэннё поднялся и отошел в сторону. Джэу смотрела, как он перебирает топляк, вынесенный на берег, но отбрасывает ветки в сторону, очевидно, посчитав их непригодными.

«Если это для костра, то чем он собрался его разжигать?»

Наконец Рэннё выбрал одну из палок, покрепче, не размокшую в воде Ярланг, и направился вместе с ней к зарослям невысокого, но пышного кустарника, что окаймляли берег. Там он некоторое время бродил, глядя себе под ноги, а затем остановился и стал рыхлить подобранной веткой землю.

Джэу с недоумением наблюдала за его действиями, пока не осознала, что от холода почти не чувствует ног. Со стоном она поднялась и стала ходить вдоль берега, делая резкие наклоны в попытке разогнать кровь и согреться.

– Что м-мы б-будем делать дальше?

От холода у нее уже зуб на зуб не попадал.

– Заночуем здесь, а на рассвете вернемся к скалам, где раньше был мост. Будем ждать тех, кто перейдет обмелевшую реку вброд.

– Ясно. – Джэу замялась. – Ты так спокойно об этом говоришь – «тех, кто перейдет обмелевшую реку вброд». Неужели ты совсем не переживаешь за Лобсанга? Что он мог…

Ее голос осекся, то ли от холода, то ли от волнения. Рэннё же даже не оглянулся, продолжая копаться под кустами.

– Даже тэнгри, если он из глины, не уцелеет, переплывая реку, – наконец ответил он в своей обычной туманной манере. Затем, бросив взгляд на Джэу, вопросительно поднявшую брови, пояснил: – А мой брат отнюдь не из глины. Он молод, полон сил и тренировался с прочими сынами дракона. Я верю, что он справился.

Его слова немного успокоили Джэу.

– Да, ты прав, – пробормотала она. – Конечно, я зря так… – Она резко оборвала себя и, уставившись на его возню с веткой и землей, добавила: – Послушай, что ты там делаешь?!

– Летом трава, зимой насекомое, – отрывисто бросил Рэннё, сосредоточившись на чем-то небольшом, что он выкапывал из земли, стоя на коленях.

– А, ярцагумбу! – Джэу мысленно поздравила себя с тем, что хоть что-то разгадала в сложных речах Рэннё.

Она не очень любила эту еду – грибы, растущие из высохших гусениц, хоть в столовой гомпа частенько подавали их вдобавок к традиционной цампе. Считалось, что ярцагумбу обладают целебными свойствами и помогают от двадцати одной болезни, питая и тело, и ла. Однако, Джэу понимала, что найти питательные ярцагумбу в сложившихся обстоятельствах весьма кстати.

– Раздевайся! – Рэннё внезапно встал и отряхнул ладони от земли.

– Что?! – от неожиданности Джэу замерла, перестав растирать себе плечи.

– Я подсушу твою одежду, а ты пока продолжишь собирать нам ужин. – Рэннё направился в ее сторону, но, не дойдя пары шагов, уселся в позу для медитации. – Можешь разложить кашаю прямо на камнях, передо мной.

– Подсушишь? Но у нас же нет…

Рэннё молча уставился на нее.

– А, туммо, понятно…

Джэу торопливо стала стягивать с себя мокрую ткань, которая неприятно липла к коже. Стеснения она не чувствовала, не до того. Рэннё был прав: если не высушить одежду, то она вскорости просто-напросто окоченеет. Несмотря на жару в светлое время суток, лунные дни в Тхибате были холодными.

Небрежно раскидав вещи на камнях, Джэу вернулась к реке за брошенной чубой и тоже подсунула ее Рэннё. Удивительно, но чувствовала себя она неуютно не из-за отсутствия одежды, а потому, что маска из дубленой кожи, так привычно закрывавшая половину лица, теперь была безвозвратно потеряна. Возможно, бурный поток уже вынес ее к озеру Тхайпул или еще дальше.

Джэу по-прежнему мерзла. Не помогали ни прыжки, ни растирания, ни пощипывания кожи.

«Ну чего он там так долго возится со своим туммо?»

Солнце уже окончательно скрылось, и на землю опустились густые сумерки. Искать грибы дальше в потемках было и вовсе делом бессмысленным.

«Придется довольствоваться той горсткой, что удалось наковырять Рэннё. Если, конечно, он разделит ее со мной».

Зря она переживала. Когда подошла, он с ухмылкой покосился на ее пустые ладони.

– Ешь, я их немного подогрел. Чуба тоже сухая. И остальное. – Он кивнул на одежду, а сам поднялся на ноги. – Пойду еще раз пробегусь до моста. Вдруг все же Ло… – Он осекся, и принялся разминаться, размахивая руками.

Джэу бросила недоверчивый взгляд на Рэннё. В сумерках его шафрановая антаравасака – нижняя часть монашеской кашаи, кое-как намотанная на бедра, была ещё заметна, а вот смуглая кожа груди и лица казалась уже почти неразличимой. Она присела и потрогала одежду – ткань и вправду оказалась сухой.

– Спасибо, кушог монах, – произнесла Джэу и почтительно склонила голову. – Твое мастерство достойно высшей похвалы.

Рэннё кивнул, принимая благодарность, как само собой разумеющееся, и Джэу все же не смогла удержаться, чтобы не поддеть его.

– Так ты же говорил, что веришь в брата. Мол он справится, раз тренировался с сынами дракона и прочее. А теперь до моста сбегать решил зачем-то… еще раз.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн, что несла Ярланг. Джэу отчаянно пожалела, что не видит в темноте так же хорошо, как снежный барс. Она могла бы поклясться, что в этот миг на лице Рэннё можно было бы разглядеть неловкость или, того больше, порозовевшие от смущения уши.

– Волк дерет овец и яков, но он учит пастуха осторожности, – наконец бросил Рэннё и стремительно скрылся во тьме.

– Ну да, точно, – хмыкнула Джэу ему вслед.

«Ох уж эти монахи. И что такого ужасного в беспокойстве за брата? Можно же прямо сказать, а не прятать переживания под маской мудреной шелухи, но при этом носиться туда-сюда по берегу».

Джэу и сама постоянно думала об остальных. Не ранен ли кто, не… Нет, мысли о самом дурном она гнала прочь. Лаосцы же не тхибатцы. Они должны уметь плавать. Не то что Джэу. Или Лхамо. Хотя, пожалуй, старуху ей было бы не жаль, если бы на ту позарился речной демон.

«Цэрин тоже тхибатец», – напомнила она себе. – «Но этот точно справился. Он сильный, как сын дракона».

Щеки тут же опалило жаром, а губы будто снова почувствовали тот поцелуй, тягучий и томительный, разжигающей в Джэу какое-то особое пламя…

От дурацких и неуместных мыслей она отмахнулась, как от назойливого овода. Принялась вспоминать то бревно, на котором сидели Мэйлинь, Ким и Ю.

«Хорошая была полянка для привала и от моста недалеко. На их месте я бы пошла туда».

Но Джэу и Рэннё оказались на другом берегу. А он первым делом, как только выбрались из реки, сбегал до моста и вернулся с новостями, что скалы и ветра не позволят им провести там лунный день и лучше остаться тут. Ему виднее.

Когда Рэннё прибежал обратно, Джэу отчаянно пыталась заснуть, улегшись на чубу и накрывшись своей потрепанной, размотанной антаравасакой. Получалось плохо, ведь лунный день уже вступил в свои права, и холод спустился с гор, вцепился в ее тело своими безжалостными когтями.

Джэу не услышала его шагов, не увидела его приближения. Просто в один момент холод схлынул, и ее омыло волной тепла, будто в середине лунного дня внезапно вышло солнце. От неожиданности она распахнула глаза и уставилась на Рэннё, сидящего рядом с краем чубы в позе для медитации. Его веки были полуопущены, но он не сводил пристального взгляда с Джэу, от чего ей тотчас стало еще жарче.

«Снова туммо…» – промелькнула мысль, но уже в следующий момент она зажмурилась, испытывая болезненную неловкость.

Джэу знала, что другие работницы в гомпа, да и просто девушки из городка Икхо были не прочь завести интрижку с кем-то из монахов-воинов. Сыны дракона почти никогда не создавали долгих союзов, не начинали жить одной семьей с той, кого выбирало их сердце. Тому было много причин. Многие из воинов гибли в схватках с ракшасами, иных отсылали в другие гомпа или ко двору правителя Тхибата в качестве стражей. Но это не отвращало девушек, не снижало их заинтересованности. Союз с одним из сынов дракона, пусть и кратковременный, был почетен. А если в нем зачиналось дитя, с большой долей вероятности мальчик, то благие тэнгри благоволили к таким детям. А кто-то из них в будущем мог стать монахом-воином.

Сама же Джэу никогда не испытывала ни желания, ни интереса к отношениям. Воспоминания о том, как монахи забрали ее мать, а ее саму, совсем малышку, изгнали из поселения, каленым железом жгли сердце, вынуждая ненавидеть воинов из гомпа. А уродливый шрам на пол лица не позволял и кому-то из мужчин заинтересоваться ей. Хоть и был след от ожога сокрыт под маской последние годы, но все вокруг помнили, что спрятано за тонкой преградой из черной выделанной кожи.

Но Рэннё… он всегда выделялся среди других, и не только статью и умениями. Каждый его взгляд, безразличный и равнодушный, ранил, а каждое непонятное глубокомысленное замечание раздражало. Джэу много лет наблюдала за ним, не выходя из тени своей работы, и теперь, когда он сидел так близко и без стеснения водил взглядом по изгибам ее тела, едва прикрытым небольшим лоскутом ткани…

Мысли и воспоминания лихорадочно метались, но зато тело, наконец, расслабилось, согревшись, и усталость взяла свое.

Над ухом что-то прожужжало, и Джэу лениво отмахнулась, а затем потянулась, пробуждаясь. Она лежала на боку, а сзади приятно обволакивало уютное тепло, которое накрывало, словно одеяло. Джэу еще поерзала, пытаясь глубже закутаться, но вдруг уперлась поясницей во что-то непонятно твердое и распахнула глаза. Перед лицом торчали жесткие, выжженные солнцем травинки, на одной из которых сидела пузатая муха и задними лапами терла крылья. Наступило утро.

«Мы пережили еще один лунный день. Уже хорошо».

Вторым открытием стал Рэннё. Он крепко обнимал Джэу, прижимая к себе. И дыхание его не было ровным и глубоким, как полагалось спящему человеку. Наоборот, спиной чувствовалось, как вздымается его грудь. Хватка ненадолго ослабла – ладонью Рэннё провел по талии Джэу, а от последующего прикосновения к бедру она и вовсе вздрогнула. Тут же встрепенулась, и вскакивая, запуталась ногой в антаравасаке.

«Вот же… монах ракшасов! Что он о себе возомнил?!»

Она зло дернула ткань на себя, собираясь одеться, но тем самым открыла всего Рэннё. Тот ничуть не смутился. Напротив, с ленцой перекатился на спину, развалившись на расстеленной чубе, и заложил руку под голову, устремляя взгляд в рассветное небо:

– Осла узнаешь во время езды, а женщину…

– Хватит! – с возмущением оборвала его Джэу. – Порой мне кажется, что тебя зря научили читать и пустили в библиотеку гомпа, или где ты там нахватался своих премудростей.

– А мне кажется, что тебя зря не научили читать. Глядишь, не была бы такой.

– Какой? Несговорчивой? Извини, кушог, меня это не прельщает. Я не такая, как прочие работницы Икхо, которые благоговеют и трепещут под взглядами воинов.

– Это я уже давно понял. Но интересно было проверить.

– Что? – Она недоуменно замерла, не закончив с узлом антаравасаки. – Проверить?

– Все же вопросов к тебе, Джэу, у меня накопилось достаточно. Но лишь благие тэнгри вправе судить по справедливости. Или пресветлый Бермиаг. Хочешь ты этого или нет, но до Пхаяти мы дойдем. Не одним путем, так другим. Ведь путешествие есть не что иное, как возвращение.

«Да ракшасовы же потроха!» – мысленно ругнулась Джэу и прибавила сверху еще парочку неблагозвучных слов.

– Если ты закончила с одеждой, то присаживайся, воздадим тэнгри молитву, а затем отправимся к мосту.

Зло сопя, Джэу расположилась чуть поодаль от Рэннё и уставилась на реку. Молиться она не собиралась, лишь по привычке сделала вид, что шевелит губами. Воды Ярланг успокоились и неспешно шуршали, задевая прибрежные камни.

«Лобсанг был прав. Без талых снегов и льдов реку и впрямь можно перейти вброд. Не тут, где она раздвоилась на рукава, а выше. Когда с Хиён мы шли здесь, Ярланг действительно была такой, как теперь – спокойной и неторопливой. И да, тогда тоже было утро».

Мысли устремились к необычной женщине, что вырастила ее. Хиён дала Джэу возможность выжить, а еще кров, пищу и… бесчисленные поручения. Такова была плата, с которой Джэу никогда не спорила. А еще ярмо, которое душило.

– Знаешь, кушог, – произнесла Джэу, когда с губ Рэннё сорвались завершающие молитву слова. – Я тоже вспомнила одну мудрость.

– Удиви меня.

«Хиён часто говорила это…»

Джэу обернулась к Рэннё:

– У монастыря только крыша золотая.

– Что? – Он аж вдохом подавился. – Ты откуда это взяла?

А Джэу не стала отвечать – пусть теперь он думает, что хочет. Она подобрала с земли чубу, накинула ее на плечи и двинулась в сторону моста.

Рэннё больше не допытывался. А Джэу лишь удивлялась тому, как он вчера носился по этому скалистому дикому берегу, где так легко можно было подвернуть ногу или угодить ступней меж камней. Он наверняка и теперь мог бы бросить ее и легко убежать вперед, но почему-то продолжал брести чуть позади. И взгляд его жег лопатки даже сквозь чубу.

Когда, наконец, показались оборванные веревки, которые болтались на ветру, привязанные к уцелевшим столбам, Джэу уже проклинала все на свете: и чубу, в которой сопрела, и отбитые на ногах пальцы, и день, когда согласилась вести лаосцев через горы. К слову, их она как раз и увидела. Но гораздо дальше от обломков моста. Очевидно, они таки провели лунный день на той поляне с поваленным бревном, где делали привал, а утром перешли по броду и теперь двигались вперед по направлению к озеру Тхайпул.

Солнце слепило глаза, и Джэу, прикрываясь ладонью, насчитала шесть фигур. Пересчитала еще раз – все равно шесть. Крупного силуэта Кима и тонкой Мэйлинь не хватало.

«Они ушли дальше? Отстали?»

Джэу оглянулась назад и по сторонам, а потом бросила обеспокоенный взгляд на Рэннё. Тот продолжал хранить молчание, но зашагал быстрее. Совсем скоро они нагнали остальных – идти по тропе было не в пример легче, чем по скалистому побережью. Да к тому же путники почему-то замерли на месте и не двигались.

– Лобсанг! – негромко окликнул Рэннё брата.

Все вздрогнули и резко обернулись. Лобсанг скупо улыбнулся, облегченно выдохнув, но эта мимолетная радость тут же перекрылась тенью беспокойства. На мрачных лицах лаосцев и вовсе читался откровенный страх. Лхамо цеплялась за рукав Цэрина, второй рукой сжимала свой топор, который каким-то чудом не унесло рекой. Цэрин кивнул Джэу и Рэннё в знак приветствия и быстро отвернулся, уставившись куда-то за валун. Джэу только и успела, что отметить странный перламутровый блеск, появившийся в его седых волосах. А затем она увидела уродливый огрызок руки, что виднелся из-за валуна, и побуревшую от запекшейся крови траву.

Глава 28. Цэрин

Чужеземцам сложно понять, как в Тхибате уживаются одновременно и монахи различных гомпа, и колдуны бон. Разве не являются они конкурентами друг для друга в глазах местного люда? Мне и самому потребовалась много времени, чтобы разобраться. В монастырях совершенствуют душу и тело, укрепляют ла, развивают знания в одной из четырех важнейших наук. Колдуны бон же, или как их называют – нгаспа, считаются более искусными в обращении с демонами и прочими зловредным сущностями, которые насылают напасти и болезни, а также мешают людям или душам обрести покой.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Идем, – бросил Цэрин и потянул Лхамо за руку. – Им уже ничем не помочь. А нам лучше тут не задерживаться.

Она послушно последовала за ним, отвернувшись от страшной картины, открывшейся перед ними, но губы ее продолжали шевелиться, бормоча молитву. Вслед за ними по тропинке потянулись и прочие, обходя по большому полукругу место кровавого побоища. Два старика-паломника, что так спешили обогнать их странную компанию, закончили свое путешествие ужасным образом.

– Уверен, что это ракшасы? – глухо отозвался Чжиган.

– Да, он верно говорит, – ответила вместо Цэрина Лхамо, передергивая плечами. – Хоть зловоние, что обычно сопровождает их, уже улетучилось, но ни один дикий зверь не станет так глумливо терзать тела, раздирать на части, словно пытаясь вывернуть наизнанку и…

Она замолчала, так как Чжиган побледнел еще сильнее и прижал ладонь ко рту.

Краем глаза Цэрин заметил, как Джэу, которая догнала их вместе с монахом-воином Рэннё, придержала Лобсанга, пропуская лаосцев вперед.

– Ким? Мэйлинь? – донеслись до Цэрина ее тихие вопросы.

Лобсанг покачал головой, а затем метнул предупреждающий взгляд на сгорбленные от горя спины Ю и Чжигана.

– Понимаю, – прошептала Джэу. Затем прочистила горло и добавила громче, привлекая всеобщее внимание:

– Стойте, разве нам не нужно… Мы не должны как-то позаботиться о телах? Воздать им последние почести?

Ответил ей Рэннё, указывая на кружащих высоко в небе птиц:

– Их души уже в Бардо, а тела ждет небесное погребение. Что может быть более почетным?

– Но может хотя бы… – Она растерянно замолчала, не получив ни от кого поддержки.

– Ступай за всеми. Я задержусь и сделаю, что требуется, – неожиданно мягко проговорил Рэннё и аккуратно подтолкнул Джэу вперед.

«Кажется, отношения между этими двумя наладились. Всего за один лунный день… Совместно проведенный лунный день…» – промелькнула в его голове ревнивая мысль, и Цэрин нахмурился, удивившись самому себе.

– В случившемся с паломниками нет нашей вины! – До его руки дотронулась Лхамо, идущая рядом. Вероятно, она неверно истолковала озабоченность на его лице. – Они бы не захотели присоединиться, из-за чужаков.

– Конечно, я понимаю это.

– Тогда из-за чего ты так мрачно сдвинул брови?

– Ракшасы. Столько бед от них! Столько смертей! – соврал ей Цэрин. – Сперва разорванный Дава… Ну чем он заслужил? Да и все они… Волки, тигры тоже нападают, но ими движет голод. А ракшасы? Что они такое?

Лхамо сжала его руку чуть сильнее, словно разделяя на двоих терзавшие его думы, и отпустила. Цэрин чуть кивнул ей, а затем окинул взглядом измученных спутников.

Лаосцев осталось лишь трое. Сколько из них доберутся к себе домой? Торговцы, они явно не были приспособлены к долгим пешим переходам через суровые Тхибатские горы и ущелья. Не все местные могли бы отважиться на подобное путешествие. Но, как видно, им не оставили выбора. Один – Цэрин уже и не помнил его имени – по глупости напился вредоносной жижи и за краткое время сгорел от лихорадки. Сюин не смогла отринуть смертельный зов черных каменных зеркал, а Мэйлинь досталась злобной нагини в водах Ярланг, вместе с толстяком Кимом. Остальные чужаки – Ю, Вэй и Чжиган – подавлены горем, измучены дорогой и нет уверенности, что дотянут до Лао. А если все же повезет, то дни этого похода всегда будут довлеть над ними отравленными воспоминаниями.

Цэрин прислушался к разговору лаосцев.

– На свадьбе моего умершего брата Ким перепутал кружки и… А Мэйлинь потом долго не могла найти… Думала, что лотосы…

Ю рассказывал веселую историю, очевидно преследуя лаоские традиции, но голос его был сухим и блеклым. Будто он с усилием выталкивал из себя слова, и то не все – терял куски того, что хотел рассказать.

– Хватит, Ю, – Чжиган положил ему руку на плечо. – Ты вспомнил уже достаточно. Уверен, Мэйлинь и Ким уже встретились с призраками старейшин.

– А вдруг нет? Вдруг на пути их душ… Нужно отгонять демонов… Я должен!

– Нет, Ю. Теперь ты должен жить. Просто жить дальше. И добраться невредимым до Лао, чтобы сообщить родителям Мэйлинь о той судьбе, что ее постигла.

– Это не просто.

– Знаю, – Чжиган горестно усмехнулся. – Знаю, Ю. Как никто другой, знаю.

– Послушай, Цэрин, – Лхамо вновь завладела его вниманием, – тогда в деревне, когда мы выбрались из подвала, и на Даву напал ракшас… ты что-то сделал с ним, как-то смог…

– Ну хоть ты не начинай! – поморщился Цэрин.

– Я знаю, что ты не считаешь себя одним из сынов дракона. Пусть так. Но мы все видели… Я видела… Да и Пхубу… – Она запнулась. – Пхубу считал, что ты обладаешь особыми силами.

– Все, чем я обладаю… – воскликнул Цэрин, но тут же понизил голос, чтобы не привлекать внимание к разговору: – Все, чем я обладаю – это проклятыми голосами невидимых демонов, которые болтают всякие глупости у меня в голове. Иногда они становятся настолько невыносимы, что мне хочется расколоть собственный череп и выскрести их изнутри!

– Что? – Лхамо отшатнулась и споткнулась о камень, и Цэрин схватил ее за плечо, одновременно поддерживая и притягивая поближе.

– Я никому не говорил об этом до тебя. Вот именно из-за такой реакции, – проворчал он. – Думаешь, я не понимаю, как это звучит? Не хочу, чтобы меня считали безумцем.

Некоторое время они шли молча. Лхамо обдумывала сказанное, а Цэрин настороженно смотрел по сторонам. Наконец Лхамо повернулась к нему:

– Я не считаю тебя безумцем, – твердо произнесла она. – Я бы доверила тебе свою жизнь, не раздумывая. Да и глаза мои хоть и старые… – Она замялась. – Были старыми, но все хорошо разглядели. Не знаю, что за демоны тебя мучают, да только не простой ты человек. А что они тебе говорят, голоса эти? Может то неблагие тэнгри тебя изводят? Или злобные духи бон?

Цэрин покачал головой:

– У меня нет ответов, Лхамо. Голоса разные и говорят о разном. Детские тоже. Они плачут чаще всех прочих. Разве будут так делать духи бон?

Лхамо уцепилась за локоть Цэрина, вынуждая его остановиться, отстать от остальных, и с жаром зашептала:

– Ну что ты упрямишься? Вот же монахи Икхо с нами. Лобсанг, конечно, еще только послушник, но хорошо начитан. Зато его брат высоко взобрался по ступеням обучения. Спроси Рэннё, что он знает про подобное.

– Нет.

– Цэрин!

– Я не буду. Воспоминаний о прошлом у меня может и мало, но дни в пещерах я хорошо помню, как и увиденное там. Веры монахам, особенно из Икхо, у меня нет.

Лхамо впилась ногтями в его локоть, намеренно причиняя боль и вынуждая замолчать:

– Ох, лишь бы тэнгри не услышали твоих слов! Цэрин, как можно?!

– А ты разве согласна с ними? Они выгоняют людей голыми из домов. Досматривают, будто ослов перед покупкой. А потом изгоняют на смерть неугодных. Ты так быстро смирилась с участью Пхубу.

– Не смей такое говорить! – в глазах Лхамо блеснули слезы. – Не смей, слышишь! Мой Пхубу…

– Он тоже предостерегает меня.

– Что?

– Его я тоже слышу, Лхамо. А еще голоса нашептывают мне дурное про настоятеля Икхо, самого́ пресветлого Бермиага-тулку… Впрочем, что толку, даже ты не веришь мне.

Цэрин высвободил локоть, бережно подтолкнул Лхамо в спину, вынуждая продолжить путь.

– Нет, послушай, – принялась упорствовать она. – Не дело это оставлять вот так. Разве самому тебе не хочется во всем разо…

– Бегите! – раздался впереди дикий вопль Лобсанга. Лхамо дернулась всем телом и развернулась, а затем схватилась за топор, отшатываясь. Цэрин же, наоборот, подобрался, шагнул вперед, силясь рассмотреть хоть что-то в облаке пыли, что взметнулась над фигурами их спутников. В облаке, в котором крики, вой и рычание слились воедино.

– Да куда же ты! – донесся в спину отчаянный возглас Лхамо, но Цэрин уже бежал к остальным, сплетенным на земле в единый клубок, словно гнездо ядовитых змей.

Первой ему попалась Джэу, что вывалилась из людской массы спиной вперед. Она попятилась по земле на четвереньках, видимо, не в силах встать. Цэрин рывком поднял ее на ноги, и она вскрикнула от испуга, но в то же мгновение извернулась в его руках и почти вцепилась ногтями в лицо. В последний момент Цэрин успел отвести ее скрюченные пальцы, растопыренные, словно когтистая лапа тигра. И тут же с силой оттолкнул ее в сторону Лхамо, подальше от ужаса, что спустился с гор, источая зловоние.

Ракшас.

В третий раз Цэрин воочию видел это порождение то ли неблагих тэнгри, то ли самой бездны. Тварь, покрытая смердящей свалявшейся шерстью, сидела верхом на Чжигане. Когти правой лапы глубоко погрузились в его грудь. Но Чжиган был жив и с диким воем боли и ужаса двумя руками силился оттолкнуть ракшаса. На другой лапе твари висел Лобсанг, изо всех сил оттягивая ту на себя, не давая располосовать Чжигана. Ю в этот момент оседал на землю чуть в стороне, явно получив удар. Вэй и вовсе лежал рядом. Перепрыгнув через него, Цэрин краем глаза заметил клоки выдранной шерсти в его руках да окровавленное лицо.

– Благие тэнгри! – взвыл Лобсанг.

Пятками он скользил по пыльной тропе, но продолжал упираться. И все же силы у твари было не занимать. Цэрин и сам это понял, обхватив демона со спины и рванув на себя. Показалось, что монолитную скалу было бы проще сдвинуть, чем ракшаса. Вонь от него забивала ноздри, шерсть будто разъедала кожу, а рычание вибрацией ввинчивалось в мозг.

– Лха тебя задери! – крикнул Цэрин, памятуя, что в прошлый раз лха дома Ринчена действительно помогли.

Но теперь скалы, обступающие тропу, остались глухи.

В этот миг Лобсанг не удержался, упал, громко вскрикнув. Цэрин понял, что еще миг и с лаосцем будет покончено. Он собрал все силы, уперся ногами, сжав туловище ракшаса покрепче, и резко отклонился назад, перекидывая тварь через себя. Он даже прочувствовал тот момент, когда с мерзким чавканьем вышли когти из тела Чжигана, будто наконец поддался переросший сорняк с грядки.

Ракшас и Цэрин вскочили на ноги одновременно. Вывернутые ноздри демона трепетали, принюхиваясь. Уродливый рот приоткрылся, обнажая в оскале желтовато-коричневые зубы – словно на морде появилось жуткое подобие ухмылки… или предвкушения. Цэрин вдруг явственно ощутил себя засахаренным бутоном рододендрона, который вот-вот сожрут.

– Лха! – крикнул он, но скалы ответили лишь гулким эхом. – Ну же, кйакпа! Лха! Давай!

Вновь Цэрин испытал то острое отчаяние, которое пришло к нему в тот миг, когда монахи уводили Пхубу. Те самые силы, которыми он якобы обладал, в нужный и опасный момент не спешили являть себя, приходить на помощь. А без них… что мог он противопоставить ракшасу, не имея никакого оружия?

Цэрин мог бы пожалеть, что не выхватил топор у Лхамо. Но нет, не жалел. Оставлять женщин без оружия в такой ситуации было неверно.

«Кхукри! У Лобсанга был нож! Он мог бы…»

Цэрин бросил взгляд в сторону, на юного монаха, и застыл – тот лежал, неестественно подвернув ногу, а на ткани кашаи на животе расползалось бурое пятно.

Промедление, которое допустил Цэрин, дорого обошлось. Ракшас ринулся на него с утробным ревом, снося с тропы и впечатывая в массивный валун. Удар вышиб из Цэрина воздух, но он успел в последний момент отскочить – когти чудовища просвистели у самого уха и чиркнули по поверхности камня. Цэрин пригнулся и нанес ракшасу удар туда, где у обычного человека должны находиться ребра.

«Монстр он или нет, но он явно состоит из плоти и крови… или что за жидкость течет в его венах?»

Ракшас, не ожидавший такого, осоловело замотал головой, но в следующий миг пришел в себя и снова замахнулся когтистой лапой.

В этот раз его снесло в сторону так быстро, что Цэрин сначала даже не осознал произошедшего. Подоспевший Рэннё наскочил на ракшаса и мощным ударом отбросил того на камни. Затем, не медля ни мгновения, кинулся на него, воздев свой доржде, и с невиданной силой обрушил жезл на череп монстра. Еще и еще. Он бил так быстро и метил в знакомые ему точки, что ракшас не успевал ему ответить. Теперь у Цэрина язык не повернулся бы назвать дордже жезлом. Рэннё орудовал им как палицей, а может и по-простому, как дубинкой. А потом он запрыгнул ракшасу на плечи и вцепился в голову. Его плечи напряглись, на руках вздулись вены, и Цэрин услышал характерный треск ломающихся костей. А следом раздался тихий хлопок, и тварь истаяла в воздухе – ни мертвого тела, ни праха. На этом месте теперь стоял только Рэннё, но удивленным он не выглядел, скорее хмурым и сосредоточенным. Он пробежался взглядом по окрестностям и, не найдя новой угрозы, метнулся к Лобсангу.

– Брат… – Рэннё отлепил от его тела пропитавшуюся кровью кашаю.

Цэрин тоже не стал рассиживаться. Спину ломило, затылок гудел – но то было ерундой, по сравнению с тем, как досталось остальным. Ближе всех лежал Вэй, и Цэрин потряс его за плечо. Тот отозвался глухим стоном, но глаза распахнул. Видимых ран на нем не было, а потому Цэрин сместился ближе к Чжигану. Этому лаосцу повезло меньше. Светлая рубаха свисала клочьями вперемешку с кожей. Дыхание со свистом вырывалось из его растерзанной груди, но Чжиган все еще был жив.

«Ла убегает из тела вместе с кровью», – назидательно проскрипел в мыслях какой-то старческий голос.

Цэрин стянул с себя рубаху и разорвал, так чтобы можно было опоясать Чжигана. Ю подполз на четвереньках и стал помогать с перевязкой.

– Как же жаль, что мой мешочек с травами утоп в соляных источниках, – вздохнула позади Лхамо.

Джэу промчалась мимо и упала на колени рядом с Рэннё:

– Что с Ло? Он…

– Ты говорила, что знаешь горную деревню неподалеку.

– Не то, чтобы дерев…

Рэннё окровавленной ладонью смял чубу на груди Джэу, чуть тряхнул и произнес тихо, но угрожающе:

– Если знаешь, где лекарь – веди.

Джэу только и оставалось, что кивнуть.

* * *

Тропа начала подниматься в гору, и идти становилось все тяжелее и тяжелее. Лаосцы устали и вымотались. Схватка с ракшасом всем далась тяжело, не только им. Да и погода словно в насмешку испортилась. Примерно четверть пиалы назад посреди ясного неба внезапно соткалась грязно-серая туча, и из нее посыпался град, крупный, размером с яйцо куропатки. Когда куски льда стали сечь путников по головам и плечам, они растерянно заозирались по сторонам в поисках хоть какого-то укрытия.

Цэрин поднял голову и тут же получил градиной в лоб.

– Кйакпа! – прошипел он сквозь зубы. – Этого еще не хватало.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, хотя сосредоточиться под ударами льдинок было непросто.

«Что там говорил Пхубу? Трава ко мне льнет, а волки лижут пятки, покорные, как ягнята? Так и туча – часть природы. Ха! Значит, я могу ее развеять! Ну давай же, туча, проваливай! Оставь нас в покое!» – Он мысленно застонал. – «Кйакпа, я чувствую себя идиотом…»

Цэрин глубоко погрузился в свои мысли и не сразу осознал, что ни по плечам, ни по голове больше не стучат ледышки. Он открыл глаза и понял, что поднявшийся ветер отнес ледяную тучу выше в горы. Вскоре она то ли скрылась из вида, то ли и вовсе развеялась.

– И часто здесь такое? – прищурился Рэннё, сверля подозрительным взглядом Джэу.

– Бывает.

Она смотрела себе под ноги, кусая губы, и было непонятно, о чем она думает.

– Долго еще? – простонал-пропыхтел Ю.

– Давай я сменю тебя. – Вэй подскочил, принимая край антаравасаки Лобсанга, которую превратили в подобие носилок для Чжигана.

– Недолго, – ответила Джэу, очнувшись от раздумий, и махнула рукой вперед. – Дом Хиён укрыт за тем острогом. Дойдем задолго до конца солнечного дня.

– Какое необычное имя, – пробормотала Лхамо. – Хиён… У нас в деревне так никого не…

– Уж как назвали, – перебила ее Джэу, бросая злой взгляд на Цэрина, как будто это он виноват в любопытстве Лхамо.

Разговоры постепенно смолкли, никто не хотел тратить на них последние силы. Как ни старались они спешить, чтобы оказаться у лекаря как можно скорее, но нести рослого Чжигана и Лобсанга, впавших в забытье, с каждой пиалой пути становилось все тяжелее.

Лхамо в очередной раз обтерла лица раненых тряпицей, смоченной водой из бурдюка.

– Они горячие, как пекло внутри священной горы Ундзэн, – прошептала она, но Цэрин услышал. – Мы не успеваем.

Наконец тропа, ведущая по очередному ущелью, снова круто повернула, и скалы расступились, открыв глазам путников серый каменный дом, под цвет валунов, к которым он примыкал. Если бы Цэрин не знал, куда вглядываться и что именно высматривать, он бы запросто мог пропустить эту невзрачную постройку, столь непохожую на традиционные тхибатские жилища. Цветные флажки не трепетали на ветру над крышей, замысловатые пестрые узоры не украшали стены и наличники окон, да и бычий череп над входом отсутствовал.

Зато на пороге, словно встречая их, стояла женщина, яркий костюм которой – на контрасте с неприметным строением – бросался в глаза и притягивал внимание. Морщины бороздили суровое лицо, но нельзя было сходу назвать ее возраст почтенным, ведь из замысловатого, скрученного жгутом тюрбана на голове вилась длинная черная коса, до самой земли.

Ее белая юбка доходила до пят, аляповатым пятном выделяясь на фоне серого камня дома. Как и цветной жилет лаоского покроя, из широких пройм которого пенились пышные рукава желтой рубашки. На шее экзотической, словно невиданная птица, незнакомки висело ожерелье из какого-то серого камня и коралловые бусы. А проколотые уши оттягивали крупные золотые кольца с бирюзой.

Цэрин уставился на лекаря, к которому привела их Джэу, отказываясь верить своим глазам. Он скорее почувствовал, чем услышал, как напряглись сзади Ю и Вэй, несущие Чжигана. Как замер Рэннё, держащий на руках обмякшее тело брата.

А затем раздался ошеломленный голос Лхамо:

– Джэу, тебя что, вырастила колдунья-нгаспа?!

Глава 29. Джэу

Тхибатское слово «бон» можно перевести как «ритуал». И именно этим и занимаются нгаспы (колдуны бон) – проводят ритуалы по усмирению и изгнанию зловредных сущностей, что мешают людям во время жизни и после смерти. Ритуальные предметы, которые они используют, чаще всего довольно неприятны, связаны с останками людей и животных, а также продуктами их жизнедеятельности.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Раненых разместили в гостевом шатре, что стоял недалеко от дома нгаспы, где выросла Джэу, под слегка выступающим козырьком скалы. Остальные разместились там же, за тканевой перегородкой.

Самой Джэу Хиён предложила место в доме, но та решительно отказалась. Знала, что последуют неминуемые расспросы или того хуже – бормотание старухи, порой, так пугало в детстве, будто та душу вынимала и рассматривала изъяны. А изъянов теперь у Джэу скопилось предостаточно. Она сослалась на то, что неудобно покидать остальных после всех совместных испытаний, да и за ранеными нужен присмотр. Хиён неодобрительно хмыкнула, но настаивать не стала. Дала указания, куда уложить пострадавших, и ушла в дом, плотно притворив за собой дверь.

В шатре было не слишком убрано. Под ногами скрипел занесенный ветром песок, а из угла, где были свалены какие-то тюки и вещи, тянуло подгнившей ботвой.

«Видимо пока у Хиён нет ни учеников, ни прислужниц, которые помогли бы с уборкой».

Джэу помнила, как порой приходили к Хиён люди. Чаще то были просители. И еще чаще им нечем было заплатить, кроме как своим трудом. А бывало, приходили и женщины, набивавшиеся к Хиён в ученицы. Не то чтобы они неистово верили в бон, скорее были разочарованы в тэнгри, которые оставались глухи к их мольбам. Но женщины эти с Хиён не уживались. Слишком уж требовательной та была. И опасной. Джэу знала о том не понаслышке.

– Что задумалась? – Выдернул ее из мыслей голос Лхамо. – Ты ведь здесь жила. Так давай, хозяйка, покажи, что где. Надо обустроить…

– Она вернется? – Ю перебил Лхамо. – Бон вернется? Она поможет им?

Джэу кивнула. Более не медля, она выволокла циновки из рассохшегося сундука и застелила ими лежанки, что располагались вдоль тканых стен шатра. К Хиён порой приходили целыми семьями и селились здесь, пока шло лечение. Джэу обычно была на подхвате, а потому теперь действовала по привычке: принесла конусы с сандаловыми благовониями, расставила их вокруг больных в особом порядке и подожгла. По шатру потянулся легкий древесный аромат с приятным молочным оттенком. Возможно, по этой части своей жизни Джэу хоть немного да скучала, в отличие от всего прочего. Благовония в закромах Хиён были разными, но ни от одного из них не свербило в носу так, как от жженых трав тхибатских лам-лекарей.

Джэу вздохнула, взглянув на бледное лицо Лобсанга, и покосилась на полог шатра.

«Скорее бы Хиён закончила свои приготовления и пришла».

На душе было тревожно, но Джэу старалась не подавать вида.

– Ю прав в своих опасениях, – заявила вдруг Лхамо, протирая тряпицей лицо Чжигана. – Твоя нгаспа не очень-то хотела нас пускать. Если бы не Цэрин…

Она замолчала, поджав губы, а Джэу недоуменно нахмурилась. Но с вопросами ее опередил Вэй:

– Что – Цэрин?

– Ничего, – буркнул тот.

Он выгребал излишки золы из небольшой печи, предназначенной для обогрева шатра, и даже не повернулся. Сквозь щель у полога при входе пробивалась полоска солнечного света и подсвечивала необычные волосы Цэрина, в опаловой белизне которых плясали перламутровые искры.

– Лхамо? – позвал Вэй. – Время нынче не лучшее, чтобы недоговаривать.

Она отжала тряпку в таз, а когда капли перестали бренчать, тихо сказала:

– Град. Нгаспа умеют насылать его, чтобы отогнать нежеланных гостей, ведь так?

Джэу почувствовала, как взгляды спутников схлестнулись на ней. Особенно тяжело смотрел исподлобья Рэннё. Лишь Цэрин продолжал скрежетать железной лопаткой по золе.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Меня в это не посвящали.

– Хиён призвала град. Это очевидно. Ведь не было на небе ни облачка.

– Да, – кивнул Вэй. – Не было. А потом раз! И началось. И так же внезапно закончилось.

– Так я и говорю, что Цэрин…

– Лхамо, прекрати! – Цэрин швырнул лопатку в ведро. – Это просто совпадение. И нечего тут обсуждать.

От Джэу не укрылось, как недобро покосился Цэрин на Рэннё, а потом и вовсе вышел наружу.

– Упрямый, как куланг, – проворчала Лхамо. Она уже отставила таз в сторону и теперь перебирала кисточку амулета на запястье. – Помолимся? Ом Мани Падме Хум…

Рэннё сел в позу для медитации и подхватил напев. Но постоянно отвлекался на стоны Лобсанга, который, как и Чжиган, метался в лихорадке. Молитва кончилась, а тревога осталась. Рэннё принялся вышагивать взад-вперед по шатру, пока Джэу не выставила его вон:

– Иди займись чем-нибудь полезным, кушог. Принеси еще воды из горного источника, выше по тропе в небольшой пещере. А потом нарви свежих веток годжи – пригодятся, чтобы перестелить тюфяки, когда эти запачкаются в крови.

Вэй тоже встал и потянул Ю к выходу из шатра:

– Пойдем затопим жаровню и во дворе. Если не для лекарских дел, то хоть с обедом подсобим. А то с этой печью, – он кивнул на ведро с золой и покосившуюся кладку, – видимо, совсем дело худо.

Когда Хиён зашла в шатер, то недовольно зыркнула на оставшуюся внутри Лхамо. У нгаспы в руках была плетеная корзина, набитая чем-то доверху, но прикрытая отрезком ткани, так что разглядеть содержимое было невозможно. Зато сама Хиён придирчиво осмотрела расположение конусов с благовониями, а потом удовлетворительно кивнула.

– Хорошо. А теперь, идите, – указала она в сторону выхода из шатра. – Людям нужно поесть, ты знаешь, где все лежит. А тут я сама. Только мешаться будете.

* * *

Небольшой дворик располагался сбоку от каменного дома Хиён, чуть поодаль от шатра. Толстый слой сена, предназначенный для сидения, широким кольцом опоясывал кострище, где уже вовсю трещали дрова, а внутри плоской жаровни закипало ячье масло. Вэй держал в руках плошку, доверху наполненную промытым рисом. Раньше Джэу ела его едва ли не через день, но, уйдя в монастырь, о вкусной, сытной и пряной пище пришлось забыть.

Решив, что Вэй, как истинный лаосец, с приготовлением обеда справится, Джэу прошла в дом. Его каменные стены хранили прохладу, куда приятно было зайти с полуденной жары. Внутри привычно пахло лавандой и дымом костра, да и вообще ничего не изменилось. Первая комната – жилая. Жесткий прямоугольный тюфяк располагался у окна. Неизменная каменная подушка Хиён тоже была на прежнем месте. Рядом лежанка пониже и поуже – когда-то принадлежала Джэу, а может, и другим девочкам до и после нее. Дальше виднелся низенький проем, прикрытый кисеей из куриных косточек. Джэу вспомнилось вдруг, как она, будучи совсем маленькой, просыпалась от мерзкого, глухого стука этих костей. Хиён говорила, то шуршит ветер, проникающий в щели дома. Но в Джэу тогда еще сильна была вера в тэнгри и лха, взрощенная родной матерью, а потому казалось, что это свиноголовый Нанг заявляет о своем присутствии.

Она поежилась, отгоняя воспоминания прошлого. Миновала кисею и оказалась во второй комнате. Хиён и тут не утруждала себя порядком. На узком длинном столе толпились банки различных размеров и форм, лежали холстяные мешочки, грудились плошки с травами или же таким содержимым, от которого до сих пор хотелось поморщиться. Отыскав среди бардака нужные специи, Джэу поспешила к остальным, в очередной раз убеждаясь, что сделает все возможное, чтобы больше в этот дом не возвращаться.

«Когда пройду через „врата голодного демона“ в Лао, у нее больше не будет надо мной власти».

Рис получился отменным. Даже лучше, чем приготовила бы Джэу или Хиён. Но тревога за Лобсанга и Чжигана отравляла и этот вкус. Даже истинный лаоский чай, заваренный из горных цветов по всем правилам, без масла и соли, оседал на языке терпкой горечью.

Ели в тягостном молчании и постоянно косились на шатер. Рэннё и вовсе не садился и к еде не притрагивался. То ли переживал так сильно, то ли считал кощунством есть еду чужаков, да еще и на постое у нгаспы, а может и все вместе взятое.

Лаосцы недолюбливали колдунов бон, монахи недолюбливали колдунов бон, тхибатцы по большей части – тоже. И тем не менее теперь именно нгаспа в своих старческих руках держала две жизни.

Джэу задумалась:

«А я… Смогу ли? После всего, через что мы вместе прошли. После стольких потерь, ранений и лишений. Смогу ли довести их до врат? И дальше?..»

Наконец, полог шатра колыхнулся, выпуская Хиён. И без того светлокожая, она теперь выглядела такой бледной, будто еще больше поблекла. Даже плечи ее поникли, а взгляд бесцельно блуждал по лицам путников.

Рэннё вскочил первым:

– Что?

– А? – переспросила Хиён, словно возвращаясь из одной ей известных глубин.

Джэу знала, что так оно и было. Общение с духами бон во время ритуалов высасывало Хиён, забирало ла. А потому приходилось подпитывать его разными способами, от которых, порой, у Джэу бывали и мурашки, и желудок сворачивался в узел.

Не успела Хиён ответить, а Рэннё уже вбежал в шатер. Но вскоре вернулся с облегчением на лице:

– Живы, спят.

Только после этого он позволил себе усесться в круг и взять плошку с рисом. Джэу наоборот вскочила на ноги и по старой привычке засуетилась вокруг Хиён, подавая той то тарелку, то палочки для еды, то чай.

– Дозволь спросить, почтенная… – вдруг произнес Вэй. – Правду ли говорят, что такое ожерелье, как у тебя, – он указал взмахом руки на шею Хиён, – делается из ста восьми костяных бусин, каждая из которых вырезана из отдельного человеческого черепа?

– Может да, а может и нет, – пожала плечами Хиён и шумно хлебнула рисовый бульон, показывая, что секреты свои выдавать не собирается.

Зато Джэу точно знала, что так оно и есть. Она сама собирала эти кости. Да и не только эти. За время служения в монастыре ей приходилось делать разное. Неприятное. Противное. Запрещенное. Повезло, что не попадалась. Как она радовалась, когда настоятель Бермиаг дозволил ей присоединиться к похоронной процессии в качестве рогьяпы! Наивно полагала, что наконец-то добывать необходимое для Хиён станет гораздо проще. Как же она ошиблась!

И вот теперь Джэу снова здесь – там же, откуда и начался ее путь. Но нынче она не одна. И где-то в глубине души крепла уверенность, что эти люди могли бы защитить ее от Хиён, если потребовалось бы. И больше всех надежд почему-то подавал Цэрин.

«Он странный во многом. Порой кажется безумцем. Но что-то в нем чувствуется такое…»

Джэу не могла объяснить себе того, что ощущает в отношении Цэрина, лишь наблюдала за тем, как он водит палочками в своей плошке и как придирчиво осматривает кусочек мяса.

– Откуда у тебя… припасы, почтенная? – спросил он у Хиён. – Ты живешь здесь совсем одна.

Хиён заметила его паузу и с усмешкой ответила:

– Люди приносят, в оплату за мою помощь, а я не спрашиваю у них, где они раздобыли… припасы.

Краем глаза Джэу заметила, как Лхамо сжала его колено, привлекая внимание, а когда Цэрин обернулся, еле заметно покачала головой.

«Хоть и раздражает эта бывшая старуха, но в этот раз она права. Закон гостеприимства никто не отменял, и негоже Цэрину проявлять разборчивость у чужого очага».

Лхамо сидела дальше всех от нгаспы. Не то, чтобы жалась к Цэрину, нет. Но словно отгородилась им от беседы и погрузилась в заботу о нем – то подкладывала риса, то подливала воды. В беседе тоже не участвовала, в отличие от любопытного Вэя, который осмелел, видя, что Хиён не прочь поболтать. Так что он так и сыпал вопросами, пытаясь выведать какие-нибудь секреты бон, хоть иногда и бросал виноватые извиняющимся взгляды на безучастно-мрачного Ю. Тот тоже ел молча, уставившись в одну точку. После гибели Мэйлинь горе стало его привычным спутником, поэтому его старались лишний раз не трогать.

Солнце вовсю припекало спины путникам. Лхамо подставила лицо теплым лучам, а потом вдруг повернулась к Рэннё:

– А скажи, кушог, что произошло с ракшасом, после того как ты свернул ему шею? У нас не было прежде ни времени, ни возможности это обсудить. Но как такое возможно, что существо из плоти – в этом нет сомнений, ведь его тело так смердит, а когти остры, – не испускает дух, как все прочие? А словно растворяется в воздухе…

Джэу, как и все остальные, тоже с интересом уставилась на Рэннё. Она не задавалась этой мыслью прежде, слишком сильно было потрясение от нападения и схватки, а затем от ранения Лобсанга. Но ведь и правда – мертвой туши ракшаса нигде не было видно, когда они спешно переделывали кашаю в носилки для Чжигана!

Лхамо тем временем слегка повела плечами, словно извиняясь, и добавила:

– Я бы грешила на свои старые глаза, на то, что надумала себе глупость в пылу драки, но я и прежде видела такое, – она кивнула на Цэрина, – когда на нашу деревню напали ракшасы. Так скажи же, кушог, что это за проделки демонов?

Рэннё с преувеличенным вниманием перебирал рис в своей миске, не торопясь отвечать.

– Или то секрет монахов Икхо? – подначила его Лхамо.

– Отнюдь, – наконец отозвался тот. – Монахи-воины не делают из этого секрета, как впрочем и не болтают о том направо и налево. Тем более, что я не знаю ответа на твой вопрос.

– Как так?

– Уж как есть. – Рэннё развел руками. – Ни пресветлый Бермиаг-тулку, ни другие просветленные ламы из прочих гомпа так и не смогли понять – что есть ракшасы. Они, очевидно, не люди, но они и не звери. Откуда они берутся в недрах священной горы Ундзэн, как появляются на свет, как плодятся и куда деваются их тела после умерщвления – эти вопросы будоражат умы всех просветленных уже почти семь десятков лет.

– Неужели даже предположений нет? – влез Вэй, вскинув брови от удивления. – У нас в Лао ученые мужи не остановились бы, пока…

– А у нас в Тхибате говорят: ешь мясо, что во рту, а не женись на рыбе, которая в озере, – перебил его Рэннё.

«У нас в Тхибате, как же» – мысленно усмехнулась Джэу. – «Просто не хочет больше это обсуждать!»

Затем Рэннё спешно проглотил то, что оставалось в миске, поднялся и, в три шага дойдя до шатра, стал нерешительно топтаться у входа.

– Можно мне снова?..

– Чего ж нельзя, – пожала плечами Хиён. – Проведай, да только не буди.

Рэннё нырнул под полог, но не успели остальные возобновить прерванный разговор, как он выскочил обратно – бледный, словно увидел внутри еще одного ракшаса.

– Ну чего всполошился?

– Там… Брат мечется, и одеяло сползло. Я поправил… – Грудь Рэннё вздымалась от волнения.

– И? Оно тебя укусило за палец что ли? – усмехнулась Хиён.

– У Лобсанга появилось пятно проклятого!

Джэу ахнула и сжала кулаки, но Хиён лишь невозмутимо кивнула:

– Что ж, печально, раз так. Но чему ты удивляешься, если на его пути повстречался ракшас?

– Но у второго, у лаосца, ничего – я внимательно осмотрел его! Как может такое быть? Парню располосовало грудь, а Лобсанг…

Рэннё обхватил руками голову, бормоча себе под нос:

– Нет, брата тоже коснулось мерзкое отродье. Ранило. Наверное, у лаосца проявится позже… Но для Ло нет никакой разницы… Он уже…

Джэу невыносимо было слушать, как всегда невозмутимый и равнодушный Рэннё поддался панике. Она вскочила и подошла к нему. Замерла, не зная, что сделать, что сказать, чтобы унять его отчаяние. Он уставился на нее совершенно больным взглядом.

– Он про́клят, он теперь про́клят! Ты хоть понимаешь, что это значит?

Джэу отшатнулась, как от пощечины, не успев ни положить руку ему на плечо, ни ободряюще сжать пальцы.

– Знаю, – глухо подтвердила она. – Но мне плевать! Хоть десять проклятий, я не оставлю Лобсанга одного. И ты не должен.

– Много ты понимаешь, – процедил Рэннё, развернулся и зашагал прочь.

Джэу проводила взглядом дракона на его спине, снова подивившись: тот будто тоже поник, поддавшись эмоциям своего носителя. Остальные сидели в молчании. Лхамо тяжко вздыхала, положив голову на плечо Цэрина. Хиён равнодушно и шумно прихлебывала вторую порцию риса с бульоном. Ю думал о своем, глядя в пустоту, а Вэй принялся собирать грязные плошки. Джэу хотела было ему помочь с этим, как из шатра донесся слабый стон:

– Рэннё… Брат, не уходи.

Но тот уже скрылся за уступом скалы, и Джэу решительно откинула полог, входя в шатер.

– Ло! Проснулся наконец! – неестественно суровым голосом заявила она. – Отвесить бы тебе пару палок!

– За что? – сипло отозвался Лобсанг.

– За то, что нас так напугал, конечно. – Джэу тепло улыбнулась, присела рядом с лежанкой и взяла Лобсанга за руку. – У нас еще чужаки до места не доставлены, страна новая не смотрена, лаоские блюда не испробованы. А ты разлегся!

– Глупая ты, Джэу.

– Это почему еще?

– Рэннё не отпустил бы меня. А уж теперь…

Он медленно отогнул край одеяла. На смуглой коже живота и груди белели повязки, под которыми неровно бугрились травяные припарки, призванные облегчать боли. А из-под повязок по коже расползлось уродливое темное пятно. Оно словно поглотило острые ключицы Лобсанга и теперь тянулось к его шее красными прожилками.

– Не глупи. Теперь тебе надо набираться сил. – Джэу вновь накрыла его одеялом. – Нам еще много пиал до Лао, и нужно…

– Да ты не видишь разве?! – с отчаянным возмущением воскликнул Лобсанг и тут же поморщился от боли.

На соседней лежанке простонал Чжиган, но так и не пришел в себя. А когда спазм боли отпустил, Лобсанг тихо и смиренно прошептал:

– Джэу, если… когда я умру…

– Только не проси меня позаботиться о Рэннё! – шутливо покачала головой Джэу, изо всех сил сдерживая слезы. – Сам с ним мучайся! И к тому же ты не умираешь, Ло, не выдумывай. Просто лихорадка. Хиён и не такие хвори лечила!

– Даже если у нее получится, то моя жизнь все равно окончена. Ты же сама понимаешь. Я проклят, Джэу. Проклят.

Она пожала плечами:

– Я тоже. И что с того?

– Ракшас и тебя поранил? – бросил он на нее обеспокоенный взгляд. – Ох, благие тэнгри, как же так…

– Да не переживай ты. Это не сегодня случилось, а много лет назад.

– Что?! – Лобсанг даже попытался приподняться с лежанки, но Джэу его удержала.

– Лежи уж, герой. – Она вздохнула, настраиваясь на долгий и неприятный рассказ. – Ты никогда не спрашивал, а я никогда не упоминала, откуда у меня это…

Джэу потерла бугристую, словно смятую кожу – ненавистный ожог на лице, который она старательно прятала под маской все эти годы.

– Это все, что осталось от татуировки про́клятой. Мне нанесли ее монахи из гомпа Лхундуп, когда обнаружили на мне уродливую ракшасову метку.

Лобсанг еле слышно ахнул. А Джэу чуть повертела руками, а потом поскребла ногтями кожу на тыльной стороне ладони, вспоминая те времена, когда мать постоянно заматывала ей потемневшие руки тряпицами и заставляла носить свои рубахи, чтобы не в меру длинные рукава болтались и скрывали уродливое пятно проклятия. Но, видимо, где-то все же не доглядела, раз деревенские прознали…

– Джэу? – позвал Лобсанг.

Но она не нашла в себе сил взглянуть ему в глаза – увидеть там ненависть или, того хуже, омерзение было бы невыносимо. Поэтому она вскочила и прошла немного вперед, встав у изголовья лежанки.

– Моего отца звали Чоэпэл, и он был лучшим пастухом яков в нашем селении. Однажды мы всей семьей перебрались на дальнее горное становище, и на нас напал ракшас. Отца разорвал почти сразу, но тот перед смертью успел зарубить тварь, отвлекшуюся на… меня. Мама никогда не объясняла мне, пятилетней, зачем мы после гибели отца поселились за пределами деревни, в крошечной лачуге среди скалистых утесов, а мне было запрещено даже произносить слово «ракшас» – отца задрал тигр, и все тут. Да и что бы я тогда поняла, напуганная девчонка. Но однажды за мной явились монахи – забрали из дома, увели в ближайший гомпа отмаливать, а там опоили дурманом и пометили лицо татуировкой. Когда меня оставили в горах одну, на верную смерть, случилось чудо – я набрела на Хиён, и она меня приняла. Зареванную, испуганную, одинокую… Про́клятую.

Джэу обняла себя за плечи, пытаясь прогнать горько-соленый вкус воспоминаний. Горький от трав, которые ей дали выпить перед нанесением татуировки, а соленый от слез. С годами ракшасово проклятие поблекло и сошло само, а вот татуировка на пол лица – осталась.

– Через некоторое время Хиён предложила скрыть татуировку. К ней то и дело приходили больные, кто-то мог заметить меня и донести в гомпа, хоть я тогда уже носила маску. Но мало ли… Ну и вот.

Джэу неловко указала на свою скулу.

– Что – вот? – тихо переспросил Лобсанг, лежа с закрытыми глазами.

Джэу вздохнула.

– Хиён сделала что-то, от чего я ненадолго перестала чувствовать боль. А затем раскалёнными углями прижгла мне кожу на лице, вытравливая чернила из-под кожи. Вместе с самой кожей.

Лобсанг резко втянул воздух сквозь зубы, и Джэу метнулась к нему.

– Что? Больно? Где?

– Ох, Джэу. Мне так больно. За ту малышку, которой ты была, – прошептал Лобсанг, беря ее за руку. Его ресницы дрогнули, и он открыл глаза, полные непролитых слез.

– Это все в прошлом, – криво усмехнулась Джэу, скрывая за бравадой истинные чувства. – Для всех: я задремала у жаровни и упала на нее. А проклятие… ну и где оно? Разве оно убило меня? Разве сломило? Я рассказала тебе не ради жалости. А чтобы ты знал. Проклятие – это не приговор!

– Но если все так…

– Все так, Ло, все так. Теперь отдыхай, а то ты совсем бледный какой-то. Тебе силы нужны и здоровый сон.

– А…

– А о прочем подумаем позднее.

Джэу знала все его вопросы наперед, она и сама когда-то засыпала ими и маму, а потом и Хиён. Но никто не мог дать ответов. Она подоткнула ему одеяло, обновила один из конусов с благовониями, который почти догорел.

– Как скажешь, – сдался Лобсанг и прикрыл глаза. Дрема тут же завладела им.

Выглядел он и правда болезненно. Но получше второго пострадавшего. Джэу подошла к соседней лежанке. Хиён хорошо потрудилась – зашила раны, наложила припарки… Но Чжиган дышал со свистом, в себя так и не приходил, а вот проклятия на нем и правда не было.

«Могла ли Хиён как-то повлиять на это? Или просто Лобсангу досталось больше яда с когтей или откуда там она берется, метка эта?..»

Так, в раздумьях, Джэу вышла из шатра и тут же замерла, будто налетев на стену. А стеной той оказался Рэннё. Рельефные мышцы его были напряжены, а во взгляде горела ярость. Грозному виду вторило и потемневшее перед дождем небо. Рэннё тяжело дышал, будто пробежал два десятка тренировочных кругов в Икхо. Но здесь он не бегал. Нет. Внутренним чутьем Джэу поняла, что он, наоборот, стоял. Стоял за пологом и все слышал.

«Теперь он знает… Знает, что столько лет про́клятая жила под крышей монастыря! Под носом у самого Бермиага-тулку… Среди сынов дракона, что призваны изгонять таких на смерть. Он знает это».

Рэннё ничего не сказал и, не спуская с Джэу взгляда, опустил ладонь на свой ритуальный дордже.

У Джэу внутри все похолодело.

Глава 30. Цэрин

Более всего тхибатцы страшатся, что нгаспа, практикующий ритуалы бон, нашлет на них ту́льпу. Это призрачное существо, сотканное из ла, чтобы выполнять поручения своего хозяина. Слуга-призрак может передавать послания, подсматривать и подслушивать, или даже вселяться в тело неугодного, заставляя того совершать чудовищные поступки. Рассказывают и о случаях, когда тульпа обретает подобие сознания и пытается освободиться. Например, отправленный с каким-либо заданием, не возвращается назад, а бродит по окрестностям в виде опасной и злобной куклы.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Набежали тучи, и сразу заметно похолодало. Лхамо, сидящая рядом, поежилась и сделала глоток горячего чая. Цэрин покосился на Хиён, но та назидательно, с особой скрупулезностью указывала Вэю, как правильно мыть посуду в тазу. На его месте Цэрин давно бы уже надел этот таз Хиён на голову. Она вообще вызывала у него странное раздражение, хотя пока ничего плохого не сделала, наоборот, лишь помогала. А Вэй оказался послушным учеником, или может таким способом унимал свои переживания. В любом случае, вряд ли нгаспа и в этот раз была виновна в переменчивости погоды.

– Надеюсь, дождь пройдет стороной, – тихо сказала Лхамо. – А то в шатре такие щели, что нас мигом зальет.

– И печь внутри едва ли пригодна для растопки, замерзнем, – кивнул Цэрин. – Пойду, принесу тебе одеяло и посидим еще немного. У жаровни теплее.

Пережидать дождь внутри шатра ему не хотелось – слишком уж тягостная атмосфера там была, болезненная и удушливая. И дело даже не в благовониях – они-то, наоборот, пахли тонко и приятно. Но казалось, будто само Бардо вот-вот разверзнется и поглотит чью-то душу. Цэрин даже не сомневался, чью именно, ведь до сих пор помнил, с каким мерзким звуком выходили когти ракшаса из груди Чжигана.

У шатра стоял Рэннё. Лица его Цэрин не видел, но спина была напряжена, а морда дракона будто стала злее и суровее. А может, так и раньше было – Цэрин особо не приглядывался.

– …он был лучшим пастухом яков в нашем селении, – донесся из шатра голос Джэу.

«Пхубу?»

Цэрин остановился, не доходя до Рэннё, и тоже прислушался.

– Однажды мы всей семьей перебрались на дальнее горное становище…

Чем дальше Джэу рассказывала свою историю, тем явственней скалилась драконья морда на спине Рэннё. Да и сам он дышал словно разъяренный як, разве что копытом не бил. Этого Цэрин понять не мог. Как и глупые устоявшиеся правила, которым слепо следуют тхибатцы во главе с монахами.

«Сперва Пхубу. Но он хотя бы взрослый, привычный к дикой природе и способный позаботиться о себе. И то за него душа болит. Но Джэу? Изгнать ребенка?! Мыслимо ли?»

Полог шатра всколыхнулся, и Джэу выскочила, едва не столкнувшись с Рэннё, который медленно опустил руку на дордже на поясе. В следующий миг Цэрин оказался рядом и с такой силой хлопнул Рэннё по спине, прямо по драконьей морде, что тот качнулся вперед, шагнул на Джэу, но на ногах удержался.

Цэрин не дал ему опомниться – одной рукой обнял за плечи, другой перехватил запястье, не давая пустить в ход дордже.

– Хватит, – угрожающе произнес Цэрин. – Не позволяй чувствам затмить твой разум. Она ребенком была. И выжила. Вот что важно.

– Она нарушила… – прошипел Рэннё и бросил взгляд на Джэу. – Я знал. Я чувствовал, что с тобой что-то не так. Какая-то внутренняя гниль, что разъедает душу и не дает познать покой…

Цэрин оборвал его, по-прежнему удерживая:

– Тэнгри смилостивились над ней, смирись и ты.

– Не тэнгри… Бон.

– Да какая разница. Ритуалы бон и мне не по душе. Но важнее – жизни людские, и тем более детские. Уйми свой гнев, Рэннё, и раскрой глаза.

Джэу тем временем отмерла и с грустью произнесла:

– Мне все равно, кушог монах, что ты думаешь обо мне. Но не смей так относиться к брату! Он…

Джэу шагнула ближе к Рэннё и понизила голос, видимо, чтобы до раненых в шатре не донеслись ее последующие слова, но тот отшатнулся от нее, как от облитой помоями из выгребной ямы, спихнув с себя руку Цэрина.

Джэу не сдержала горькой усмешки:

– А ведь совсем недавно ты согревал меня, спасая от холода лунного дня. Как переменчив твой нрав, кушог…

«Согревал? Они что…»

Внутри Цэрина забурлило негодование. А перед мысленным взором предстала картина, что не он, а Рэннё лежит на Джэу и наслаждается вкусом ее губ и угловатыми изгибами тела.

Он даже головой тряхнул, прогоняя совершенно неуместные видения.

– Зайди к Лобсангу, – тем временем продолжала Джэу уговаривать Рэннё. – Поговори с ним. Ему плохо, ла утекает из раны на груди, но и душу терзает невыносимая боль вместе со страхом. Страхом, что ты от него отвернешься.

Но Рэннё лишь покачал головой.

– Мне не нужны советы от про́клятой.

– Не глупи, кушог. Что может сделать пятно на коже против вашей кровной связи.

– Сколько пучков волос ни связать, они никогда не заменят балки для дома, – процедил Рэннё и сделал шаг назад, а затем развернулся и быстрым шагом пошел к остальным.

Цэрин бросил взгляд на Джэу.

«Наверное, нужно что-то сказать… Как-то подбодрить ее?»

Но передумал, видя, как она плотно сжала губы.

Когда они вернулись к площадке перед домом Хиён, где по-прежнему дымилась жаровня, Вэй уже закончил ополаскивать посуду и теперь сидел рядом с Ю, что-то шепча ему на ухо. А его место у бочки занял Рэннё – он плескал себе в лицо и на грудь, бормоча что-то под нос.

– Слыхала я, как монахи из гомпа поют мантры, – усмехнулась вслух Хиён. – Но чтоб заговаривали воду – такое впервые вижу.

– Мудрый сначала выслушает, потом решит, – донесся от бочки раздраженный голос Рэннё. – Глупый, – и он посмотрел прямо на Хиён, – сначала скажет, потом начнет размышлять.

Цэрин почувствовал, как Джэу напряглась от резких слов монаха. Но Хиён лишь заливисто захохотала.

– Давно мне никто не перечил, да еще так витиевато! Дай-ка тоже попробую… – Она на пару мгновений задумалась, а затем с торжественным видом произнесла: – Уши вырастают раньше рогов, но рога крепче ушей.

– И что это значит, почтенная? – Вэй с интересом повернулся к нгаспе. – Никогда не слышал этого выражения.

– А ракшас его знает! – снова усмехнулась Хиён. – Просто хотела перемудрить вашего монаха. Вышло у меня?

Внезапно Рэннё издал странный звук, то ли зарычал, то ли застонал, и со всей силы ударил по бочке ребром ладони. Раз. Другой. Несчастная бочка не выдержала натиска, накренилась, а затем и вовсе повалилась на бок, расплескивая воду. А Рэннё с досадой втянул воздух, а затем развернулся и зашагал вниз по тропе, туда, откуда они все недавно пришли, пока не скрылся за поворотом.

– А вот это он зря… – Хиён хмуро посмотрела вслед удаляющейся фигуре. – Вода всегда нужна, особенно когда больные в шатре стонут. Джэу! – прикрикнула она так, что та аж вздрогнула. – Сходи к источнику!

– Да, Хиён, – кивнула Джэу.

Она вынесла из дома два ведра. Цэрин не остался в стороне:

– Я тебе помогу.

– А вот это хорошо, – отозвалась со своего места Хиён. – Тогда еще ведер возьми. Джэу! Принеси ему!

– Ну и я тогда с ними пойду. – Лхамо поднялась, отряхивая со штанов солому.

– А ты-то куда, старая? – Хиён прошлась по ней тягучим, цепким взглядом.

«Она и это видит? Или…» – Цэрин тоже посмотрел на Лхамо и облегченно выдохнул: «Нет, все такая же, не юная, но и не старуха. Тридцать пять, может ближе к сорока. Годы не забрали свое обратно».

– Ведер у меня столько нет. А раненым припарки пора менять. Их двое, а я одна. Будешь мне помогать, – принялась распоряжаться Хиён. Затем она повернулась в Ю и Вэю: – А вы дом обойдите, там, у входа в кладовую, дверь перекосило – надо поправить…

– Идем скорее, – шепнула Джэу, сунув Цэрину в руки вторую пару ведер, – а то и у нас обязанностей прибавится.

Они поспешно зашагали вверх по тропе, а когда та разделилась, Джэу взяла правее. Среди камней, песка и земли виднелись цветущие островки саган-дайля, низко летали птицы, предвещая дождь, ветер порывами вздымал из-под ног пыль. На Джэу по-прежнему была нижняя часть кашаи, лоскут ткани на груди и короткая безрукавная чуба с длинным ворсом.

– Ты даже не переоделась, – озвучил Цэрин свои мысли. – Настолько неприятно брать что-то у нгаспы?

– У Хиён, – буркнула Джэу. – Там, что ни возьми, потом втройне отдавать придется. Не хочу.

– Понимаю…

– За Лобсанга и Чжигана она тоже плату потребует. Не могу знать, что придет ей на ум. Тут не угадаешь. Я вообще не хотела сюда возвращаться. Если б не обстоятельства…

– И это понимаю. Не беспокойся, Джэу. С оплатой придумаем что-нибудь. Это бремя на твои плечи не ляжет.

Цэрин уловил, как она едва заметно выдохнула, и продолжил высказывать свои мысли:

– Если она подобрала тебя, изгнанную монахами, про́клятую ракшасами, то каков же твой долг этой ведьме?

– Непомерный. – Джэу грустно улыбнулась.

Улыбка ее вышла кривоватой из-за шрама. А ведь его могло и не быть, если б не раскаленные угли и не монастырская татуировка.

«Они испортили ребенка! И теперь она носит это напоминание о прошлом. О том, как жестоки люди. О том, как они заблуждаются. Но это их ошибка, а не ее!»

– У тебя такое лицо, будто ты хлебнул мочи вместо чая.

– Ты поэтому ушла в монастырь? Сбежала от нее?

– Нет, Цэрин, это она меня туда послала.

– Бон?! В монастырь? Но зачем?

– Да много зачем. Для своих обрядов ей то одно надо, то другое. Чаще всего кости. Разные. Животных, людей. Иногда я передавала книги или свитки. Порой то были ритуальные амулеты или что-то из одежды лам…

«Передавала? Кости? Свитки?! Она что, все это воровала по требованию своей нгаспы?!»

– …Хиён в условленный день являлась в Икхо.

Цэрин удивленно вскинул брови:

– Прямо в гомпа приходила? Ну и наглость!

– Не сама, конечно. Она… – Джэу замялась. – Она отправляла свою тульпу передать новый список желаемого. А иногда тульпа вселялась в кого-то из города. Тогда мы встречались у тайника, и одержимый забирал скопленное мной. И так много лет подряд. Поначалу было жутко. Ты даже не представляешь, как я боялась! Потом я привыкла. А затем и вовсе завела себе собственный тайник.

Цэрин поморщился:

– Ты тоже решила стать бон?

– Скажешь тоже! Убежать хотела. Скопить ценностей, денег и спрятаться от Хиён в Лао. Она хоть и нгаспа, но по ту сторону у нее нет власти. Она сама как-то обмолвилась. Вроде как горная цепь, что опоясывает Тхибат обладает особой природной ла, которая не дает колдовству вырваться. Хиён нужно самой пересечь границу и быть в Лао, но тогда она потеряет власть над теми, кто в Тхибате.

– То есть таких как ты – много?

– Имеются, – только и сказала Джэу.

Нгаспа все сильнее раздражала Цэрина. И еще сильнее сжималось сердце за Джэу. Захотелось бросить ведра и обнять ее.

– Пришли! – сообщила она и юркнула в узкую расщелину в скале.

Цэрин протиснулся следом. Но узким, хоть и длинным, был только вход, который в итоге расширился пещерой. Внутри она напоминала небольшую комнатку, утопающую в полумраке. Имелся тут и грубо сколоченный стол с кувшином и чашами. И даже куча соломы на полу, видимо старуха отдыхала тут, когда сама отправлялась за водой. Из дальней стены, мерно журча, била крупная струя воды и скапливалась в небольшом водоеме. Гораздо меньшем, чем тот, в котором Цэрин отмокал с Пхубу, или же тех, что составляли соляной источник. Свет дня проникал из расщелины скалистого потолка над водоемом, но из-за набежавших туч не мог разогнать полумрак пещеры.

– С деньгами или без, но я пересеку горы, – решительно заявила Джэу, подставляя первое ведро под струю. – К тому же Ю обещал помочь обустроиться в Лао. Надеюсь, там мне повезет больше. Слушай, Цэрин, – она чуть повернулась к нему, – Лобсанг тоже хочет пойти с нами. Но Рэннё… Ты можешь его как-то отвадить? Задержать, может… Ой!

Потяжелевшее ведро едва не выскользнуло у нее из рук. Цэрин тут же оказался рядом и подхватил его за дно.

– Спасибо… – выдохнула Джэу, невольно прижимаясь к нему спиной. – И ты ведь сильный, можешь дать отпор даже тренированному монаху-воину. И справедливый. Твои суждения… они так отличаются от всего, что я привыкла слышать.

– М-м-м… – невнятно промычал Цэрин, как будто бы соглашаясь, но на самом деле не особо вслушиваясь в то, что говорила Джэу.

Сосредоточиться на разговоре становилось сложнее, ведь в замкнутом пространстве пещеры мысли о том поцелуе на соляных источниках нахлынули на него с новой силой. Не удержавшись, Цэрин провел свободной рукой по боку Джэу, лаская и обнимая одновременно. Она на мгновение напряглась, словно готовая отпрянуть, но почти сразу выдохнула и тихо усмехнулась.

– А ты из настойчивых, да? – Джэу потянула ведро, отставляя его в сторону, а затем сама развернулась и положила руки на грудь Цэрина.

– Если ты не хочешь… – начал он.

– Я не говорила, что не хочу, – криво улыбнулась Джэу и потянулась к его лицу, привстав на носочки.

Их губы встретились осторожно и изучающе, словно знакомясь, примеряясь друг к другу, пробуя на вкус. Но уже через несколько мгновений Цэрин вжал податливое женское тело в себя, целуя ее глубже и неистовее, и Джэу отвечала ему тем же. Дыхание их потяжелело и смешалось, но когда она шевельнулось в кольце его рук, высвобождаясь, Цэрин не стал удерживать.

– Я просто хотела сказать, что… – Она замялась, а потом решительно кивнула: – Ой, да в ракшасову бездну!

– Согласен, – хрипло подтвердил он. – Иди сюда.

И потянул ее ближе к источнику, где снова принялся целовать, переходя с губ на шею и обратно. Руки его тем временем высвобождали Джэу из видавшей виды чубы.

– Что ты делаешь? – пробормотала Джэу в перерывах между поцелуями. – Мы совершенно точно не поместимся в эту каменную чашу.

– А мы и не будем залезать внутрь. Но мне хочется тебя обмыть.

– Боишься испачкаться? – хмыкнула она. – Нет, после купания в Ярланг мы уже, конечно, успели порядком пропылиться, но тебе не кажется, что это как-то слишком…

– Помолчи! – Цэрин улыбнулся и мягко закрыл ей рот ладонью. – Ты слишком много болтаешь. Мне хочется этого не ради чистоты, но для удовольствия.

– Удовольствие мыть кого-то? В жизни не слышала большей глупости!

Цэрин потянул за обмотку ткани, что удерживала антаравасаку на груди у Джэу, и вдруг спросил, о том, что не давало ему покоя:

– Ты была с Рэннё?

– Нет.

Цэрин почувствовал, что она сказала правду, и лукаво наклонил голову вбок:

– А вообще с мужчиной?

– Нет, но я прекрасно знаю, что к чему, – проворчала Джэу. – Очень сомневаюсь, что ты сможешь меня чем-то удивить.

– Как я уже сказал… – Цэрин наконец снял последний слой ткани и теперь с жадностью скользил взглядом по худым девичьим ключицам и небольшой груди, – … ты слишком много болтаешь!

Он избавился и от своей одежды тоже, зачерпнул ладонями прохладную воду и полил плечи Джэу. Ему нравилось смотреть, как тонкие струйки бегут по ее смуглой коже, вызывая мурашки. По его собственному телу прокатилась приятная волна желания, а какая-то особая мягкая теплота словно окутала душу, заглушая все тревоги, неопределенности и, главное, навязчивый гул голосов в голове.

– Твои волосы, – прошептала Джэу, отрываясь от поцелуя, – они светятся… Они…

– Плевать, не отвлекайся.

Он перехватил ее руку, которой она собиралась потрогать его косицу, и прижал к своей груди. Джэу угадала его желание и принялась ответно поглаживать ладонями его торс, в то время как Цэрин вновь завладел ее губами, совершенно не стесняясь в ласках.

Спустя время они лежали, обнявшись в ворохе ткани и соломы, в который превратилась их одежда. Джэу откинулась на стену пещеры, ощущая под разгоряченной кожей лопаток приятную прохладу камня. Цэрин же улегся на ее живот головой, удобно устроившись меж ее разведенных бедер.

– Ты не боишься, что кто-то пойдет нас искать и увидит, что мы… ну… тут? – неловко закончила она, перебирая его жемчужные волосы.

– А чего бояться? Разве мы делаем что-то дурное?

– И то верно, – вздохнула Джэу. – Кому какое дело!

– И потом почти все время снаружи шел дождь. Лишь недавно закончился. Так что, думаю, наши спутники прятались от ненастья под крышей. Им было не до нас.

– Откуда знаешь про дождь? Я и не заметила.

– Просто знаю.

Цэрин пожал плечами. Он и сам бы не мог сказать, почему так решил. Просто чувствовал это со всей уверенностью обострившихся ощущений.

– Ну ладно, раз кушог знает, то мне остается только поверить. – Ему было слышно, что Джэу улыбается, хоть он и не видел ее лица. – Тогда расскажи, что случилось с твоими волосами? Ты и до падения с моста в Ярланг выглядел необычно. Но воды реки словно что-то изменили. Твои волосы превратились из седых в шелковые, наполненные тем удивительным блеском, которым сверкала чешуя священной рыбы, что выпрыгнула на миг из воды. А когда мы с тобой начали ласкать друг друга, то и вовсе будто засветились лунным сиянием. Как это возможно?

– Понятия не имею, – пожал плечами Цэрин, испытывая удовольствие от ее нежных прикосновений. – Может нагини меня прокляла?

– Нагини? – Джэу моментально напряглась и села прямо. – Рэннё тоже упоминал речного демона. Хочешь сказать, что?..

– Хочу сказать, – проворчал Цэрин, также приподнимаясь, – что ничего об этом не знаю. Спрашивай про демонов у своих монахов!

Он потянулся и встал, не удержавшись, впрочем, от того, чтобы покрыть быстрыми поцелуями грудь Джэу.

– Куда ты?

– Хочу еще раз ополоснуться, прежде чем пойдем к остальным. Прелое сено меня всего искололо, – Цэрин добрался до ее губ и провел по ним языком. – Хотя можем еще немного побыть вдвоем.

Джэу заметно покраснела и зарылась обратно в ворох одежды:

– Идти нужно. Хиён ждет воды. А мы и так задержались.

– Да там наверняка дождевой воды набралось хоть сколько-нибудь, вполне хватило бы… – Цэрин замолчал, ощущая напряжение, исходившее от Джэу.

«Кйакпова нгаспа. Ладно, в другой раз, значит».

Цэрин вздохнул и направился к роднику, перебирая в мыслях приятные воспоминания о том, как медленно скользила смоченная ткань по смуглой коже Джэу, обводя изгибы, заставляя покрываться мурашками от предвкушения, разжигая в глазах огонь желания.

Пока он неторопливо плескался, Джэу, наоборот, спешно обмылась, держась от него в паре шагов, а потом вернулась к соломенной подстилке и закопошилась там, очевидно, отделяя свои вещи от его. Цэрин, стоящий вполоборота к Джэу, бросил на нее украдкой взгляд, желая полюбоваться напоследок обнаженным телом, и обнаружил, что она замерла, разглядывая что-то крошечное, зажатое в пальцах. В полумраке пещеры блеснул жемчужный всполох, и Цэрин понял, что Джэу наткнулась на его чинтамни.

Она воровато оглянулась, а Цэрин сделал вид, что намывает шею. Так и не заподозрив, что он подглядывает за ней, Джэу сунула жемчужину в свою антаравасаку, которую уже успела обмотать вокруг бедер.

Цэрин покачал головой, еле сдержав ругательство. Та теплота и расслабленность, что окутали его, тут же улетучились, в голове стал нарастать посторонний шум, а желание вернуть свое сокровище нестерпимо закололо кончики пальцев. Он даже сунул руки по локти в воду, чтобы сдержать порыв.

«Раз так поступила, значит, ей нужнее», – убеждал он себя. – «Я и без талисмана справлюсь. А может и вовсе стану нормальным».

Он хмыкнул своей мысли.

«А если и правда? Голоса, конечно, раньше стали меня терзать, но вдруг волосы из-за жемчужины поменяли цвет… на жемчужный?»

– Что ты так долго? – вырвал его из размышлений возглас Джэу.

Она схватилась за ведра и первой вышла из пещеры. Он тоже не стал задерживаться, быстро собрался и протиснулся наружу со своей парой ведер. После дождя землю под ногами развезло, и Джэу, бредущая впереди, то и дело поскальзывалась.

– Да не спеши ты так. – Он поравнялся с ней. – Толку-то будет, если упадешь и расплескаешь всю воду.

– Не хочу разозлить Хиён, – коротко ответила Джэу, избегая смотреть на Цэрина.

Какое-то время шли в молчании. В мысли снова врывалось многоголосье неведомых личных демонов, и Цэрин предпочел им беседу с настоящим человеком:

– А расскажи мне про Хиён, – попросил он. – Она ведь не тхибатка?

Джэу кивнула:

– Да. Хиён когда-то была лекарем в Лао. И лекарем очень хорошим. Но потом жизнь ее привела сюда, и она стала практиковать ритуалы бон.

– С чего вдруг такие перемены?

– Она об этом никогда не рассказывала. Я даже не уверена, настоящее ли это её имя. – Джэу пожала плечами, поставив ведра на землю и переводя дух. – Зато в целительстве она и правда сильна. И убеждена в том, что проклятие ракшасов – суеверная глупость. Это лишь болезнь.

И Джэу понизила голос, передразнивая Хиён:

«Уж мне ли, нгаспе, не знать про проклятия? Они ломают жизни и судьбы, а не размениваются на нелепые пятна на коже!»

– Ты к тому, что Рэннё не прав, отвернувшись от брата? – понял ее мысль Цэрин.

– Вот именно! По себе знаю, что с годами пятна сходят с кожи. Сначала пропадают красные прожилки, а вот шелушиться потемневшие участки начинают все сильнее. Кожа облезает слой за слоем, медленно и очень долго. Помню, у меня тогда часто постель по утру была в этих серых то ли хлопьях, то ли чешуйках, словно я куфия, меняющая шкуру. Все это еще и жутко чесалось. Хиён давала мне успокаивающие настои, и за это я ей благодарна, как и за то, что вообще приютила меня.

Джэу подхватила ведра и вновь двинулась в путь.

– Но почему же ты не рассказала об этом в гомпа? Вероятно…

– Никто бы мне не поверил. Схватили бы, поставили вторую татуировку на здоровую часть лица и вновь выгнали бы из города. Или и того хуже – в каменный мешок за ослушание.

– Все равно я не понимаю. Ракшасы уже много десятков лет терзают тхибатцев. Неужели за это время никто из лам-лекарей так и не понял истину?

– Люди суеверны и боятся того, чего не понимают. А для того, чтобы понять, нужно ждать. Очень долго ждать, Цэрин. Годы. Проще и быстрее изгнать опасность. Если проклятого не убьет пятно-проклятие, так он сам издохнет в суровых условиях. Ты же знаешь, как сложно тут, в горах.

Цэрин кивнул, вспоминая погибших Мэйлинь, Кима, Сюин, Фанга…

– Я в этом не разбираюсь, но Хиён считает проклятие чем-то вроде яда, – продолжила Джэу. – Она полагает, что яд воздействует не только на кожу, но и на разум, и проклятый человек, порой, меняется в поведении, становится нервным или агрессивным, будто в него сам ракшас вселяется.

– Это проходит?

– Когда как. Но такое случается не со всеми. Зависит от самого человека и от силы его ла. У меня вот припадков злости не было. Только руки потемнели. Но я ведь не одна такая у Хиён была. Насмотрелась всякого. Но даже если Лобсанг станет вести себя словно одержимый демоном, я все равно не оставлю его. Буду ждать сколько потребуется, пока болезнь не выйдет из него. И хорошо бы, Рэннё тоже был рядом с Лобсангом.

– Согласен. Я поговорю с ним. Хотя не уверен, что Рэннё станет слушать.

– Надо хотя бы попытаться.

С этими словами она вошла во двор нгаспы, в котором уже никого не было. Даже угли под жаровней не тлели, залитые дождем. Цэрин помог перелить воду из ведер в бочку.

– Спасибо тебе. – Он ощутил тепло Джэу, с которым она украдкой прижалась к нему, но тут же отстранилась. – Спасибо, что веришь. За поддержку. И вообще…

– Наконец-то. – Позади них стояла Лхамо. Она укоризненно поджала губы, словно подозревала их в чем-то. – Где вы были так долго?

– Решили переждать дождь в укрытии, – невозмутимо пожал плечами Цэрин. – Все равно торопиться некуда.

– Теперь уже точно, – прошептала Лхамо и ее плечи поникли. – Одному из нас больше никогда не придется никуда спешить.

Цэрин перевел взгляд на шатер, из которого вышел Вэй. Он прошлепал прямо по грязной луже, уселся на ближайший валун и, чуть согнувшись прошептал:

– Да сколько же можно? Чем мы заслужили все это?

Он обхватил голову руками.

Глава 31. Джэу

Супруги в Лао скрепляют свой союз богато изукрашенными брачными браслетами, которые, как принято считать, несут память предков двух отныне соединенных родов. Это драгоценный символ верности и трепетной любви.

В Тхибате же нравы довольно простые и незамысловатые, в том числе и в отношении телесной близости. Про практику многомужия я уже упоминал ранее, да и до брака связи между мужчиной и женщиной отнюдь не порицаются.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу откинула полог и ворвалась в шатер, обхватив себя за плечи и затаив дыхание. У лежанки Чжигана сгорбился Ю и что-то шептал, раскачиваясь взад-вперед. Рэннё сидел у стенки шатра в позе для медитации, тень падала на его лицо густой вуалью, мешая рассмотреть, да Джэу и не приглядывалась. Бросила быстрый взгляд на Лобсанга – он спал, чуть бледнее, чем обычно. Его черты слегка заострились от болезни, рот был приоткрыт, а темные щупальца пятна́ добрались до подбородка.

«Ничего, с годами пройдет».

Подойдя к Чжигану, Джэу наконец выдохнула – все это время она, оказывается, не дышала.

«Как же так? Почему?.. Хиён ведь не говорила, что все настолько плохо!»

Она открыла рот, чтобы произнести для Ю какие-то слова сочувствия, когда Чжиган вдруг застонал и дернул рукой.

Осознание молнией взорвалось в голове у Джэу.

– Ло?! Нет, Ло!

Она метнулась к его лежанке и рухнула на колени. Схватила Лобсанга за руку, но та лишь безжизненно повисла. Только теперь Джэу заметила, что его грудь не вздымается.

– Я не верю, нет! Как это произошло? Он же разговаривал… Совсем недавно… Почти только что.

Джэу затрясло. Слезы катились из глаз, застилая взор, смазывая лицо умершего друга.

– Ло…

Внутри все сжималось от колючего осознания и неприятия. Казалось, что сам ракшас наступил ей лапой на грудь, не давая вдохнуть. Удушливая и мрачная тишина заливала уши, а холод запястья Лобсанга пронзал ее кожу.

Джэу потеряла отца, потеряла мать – но то было так давно, что внутри ничего не осталось кроме злости на ракшасов, на монахов, на всех подряд. Но теперь…

Лобсанг был ее другом. Ее единственным другом. И знать, что он никогда больше не встанет с лежанки, не улыбнется, не скажет что-то забавное с привычной долей наивности… Это было больно. Так больно!

– Ло-о-о, – она затрясла его за руку, – проснись. Проснись!

– Хватит выть! – рявкнул на нее Рэннё из своего угла. – Если бы ты не потащила его с собой в горы, этого бы не случилось!

Джэу подавилась вдохом и закашлялась.

«Я не тащила. Он сам. Но… я виновата. Нужно было спровадить его обратно в гомпа. Нужно было! Я не настояла. Я не смогла. А Рэннё…»

Она резко повернулась к нему и ядовито процедила:

– А сам-то хорош, кушог. Отвернулся от брата в трудный момент. Пятна́ испугался.

– Закрой свой рот, куфия, – почти прорычал Рэннё.

– Ушел куда-то гулять, проветрить голову, вместо того, чтобы быть рядом. Чтобы…

Рэннё вскочил на ноги, Джэу – тоже. Ярость и боль так сильно жгли изнутри, что она не могла заставить себя замолчать, не могла остановиться:

– Так и не попрощался с ним, верно?

– Да как ты смее…

– А ну замолчали оба! – гаркнула вошедшая в шатер Хиён.

Ее голос неестественно отскакивал от тканых стенок шатра и пробирался под кожу мерзким покалывающим холодком.

– Бон! – Рэннё чуть ли не сплюнул это слово. – Не смей колдовать… рядом с моим братом…

Ему явно было всё равно, на кого нападать – на Джэу, на Хиён… Любой подошел бы, лишь бы выплеснуть свое горе наружу ядовитыми словами. Джэу внезапно осознала, что Рэннё задыхается от боли, как и она сама.

– Выйди, монах гомпа Икхо, – тем временем приказала ему Хиён. – Собачиться, как две торговки на рынке, у постели мертвого – не дело, ты знаешь это.

Рэннё смерил ее тягучим, полным ненависти и боли взглядом, но затем быстрым шагом вышел из шатра, чуть не оторвав при откидывании полог.

– Не смей рядом с братом! – Хиён передразнила Рэннё, но тот уже не услышал. – А то, что лечила их колдовством и своими ритуалами, тебя не смутило, монах?

– Ни ритуалы, ни колдовство не помогли, – прошептала Джэу и громко всхлипнула.

– Ну, утрись же! – Хиён шагнула в ее сторону и недовольно цокнула языком. – Развела сырость. Разве я этому тебя учила?

Джэу подняла на нее взгляд, полный слез. Фигура нгаспы размазалась, будто та плыла под толщей воды.

– Возьми вот, я подумала, что тебе может пригодиться. – Хиён сунула что-то Джэу в руку. – Нашла одну из твоих прошлых. Не новая, конечно, там один шнурок оборван был, но у тебя и такой нынче нет.

Джэу вытерла глаза запястьем и уставилась на странный черный сверток.

– Это что? Маска? Моя старая маска?

– Она самая, – проворчала Хиён. – И как нельзя кстати, скроешь опухшее лицо. Чего так убиваешься-то, словно родного брата хоронишь?

– Он и был мне как брат, – снова всхлипнула Джэу. – Лобсанг обучался в одном гомпа со мной. Он был учеником старшего астролога, и… – Ее голос задрожал.

– Да? – Хиён наклонила голову набок. – Забавно.

Джэу перекосило. Она не видела ничего забавного в смерти единственного друга.

«Проклятая нгаспа!»

– Они оба были на пороге смерти, – тем временем продолжила Хиён, с любопытством наблюдая за бывшей воспитанницей. – А у меня закончилась бурая вода из ста восьми родников да пепел орлиного помета. Ты знаешь, как сложно достать эти средства…

– Что? – До Джэу с трудом доходили слова, которые произносила Хиён.

– Ну да, – буднично кивнула та. – На два исцеляющих ритуала па-ванг не хватило бы, а расплачиваться с духами бон собственной ла я не собираюсь. Так что выбрала его. – Хиён ткнула пальцем себе за спину. – В конце концов он мой земляк. И его брачный браслет довольно ценный – в разных отношениях, ты знаешь. Так что я взяла его в оплату. А с твоего парнишки что было взять? Да и монахи мне никогда особенно и не нравились.

– Ты… что сделала? Излечила одного, потому что… он твой земляк?! И за браслет?

Джэу перевела взгляд с Хиён на Чжигана. Ю, сидевший рядом с другом, задрал тому рукав и с удивлением вперился на пустое запястье:

– Она и правда забрала… Память о Сюин. Самое дорогое…

– Не дороже его жизни, – равнодушно хмыкнула Хиён.

Ю издал сдавленный стон.

– У Рэннё есть ритуальный дордже. Он бы отдал его в оплату за брата. Да и деньги наверняка у него тоже есть. И работать он может! И я могу! – принялась сквозь слезы тараторить Джэу. – Ты ведь и трудом, бывало, брала плату.

– То есть, по-твоему, нужно было сделать иной выбор, а? Позволить умереть ему, – она кивнула на Чжигана, – а второго спасти, потому что он что? Твой друг? То есть, это, по-твоему, справедливо?

– Нет! Нет же! – выкрикнула Джэу, с силой сжимая в руках сверток с маской. – Нужно было спасти обоих. Сказала бы мне, что тебе нужно для ритуала. Чего не хватило. Я бы достала!

– Достала бы она, как же, – рассмеялась Хиён. – Воды-то простой принести не могла. Был бы тебе парнишка важен – сидела б у его беспамятного тела, лихорадку б унимала. А ты что? Нашла время утешаться в мужских объятиях! Понравилось хоть?

Джэу вздрогнула, будто Хиён только что хлестнула ее по щеке.

– А ты, как всегда, за всем подглядывала. Вместо того, чтобы направить свое колдовство на лечение Ло! На мерзкую тульпу тебе ла хватило, а на ритуал нет? – не сдержавшись, выкрикнула Джэу в лицо Хиён.

Хотя она никогда прежде не позволяла себе подобной вольности. Но теперь все было по-другому. Теперь будто стало безразлично. Будь что будет. Внутри разверзлась болезненная пустота.

Джэу развернулась и выскочила из шатра, не в силах более находиться рядом с Хиён.

Стоило только откинуть полог, как перед лицом промелькнул жемчужный всполох, а в следующий миг прямо в грязь под ее ноги упал Цэрин:

– Кйакпа! Бьет, как бешеный як. О, Джэу, – уставился он на ее голые колени, – и ты здесь. Отойди лучше, чтоб не задели.

Цэрин поднялся, отряхивая грязь с ладоней.

– Так достаточно понятно? – спросил у него Рэннё, стоявший позади в боевой стойке. Сосредоточенный и напряженный. Розово-золотистые лучи заката обнимали его плечи, подсвечивая мощную фигуру.

– Конечно, понятно, монах, – ответил ему Цэрин. – А вот ты так и продолжаешь смотреть на все с закрытыми глазами.

Цэрину тут же пришлось уклониться и отскочить в сторону – и новый удар Рэннё не достиг цели.

– Что вы делаете? Прекратите! – Голос Джэу прозвучал отчаянным писком, но никто не обратил на нее внимания.

Она дернулась вперед, намереваясь вклиниться между дерущимися, но в плечо болезненно вцепилась подоспевшая откуда-то Лхамо.

– Куда?! Совсем дурная что ли? Промеж воинов лезть!

– Но они… Они что же, из-за меня? Они же покалечат друг друга…

Лхамо одарила ее презрительным взглядом:

– Ну да, конечно, из-за тебя! Ты ж не Пассанг, чтоб за тебя мужья дрались.

«Пассанг? Это еще кто?»

– Да и не сделают они ничего друг другу, ребра только пересчитают, – продолжила Лхамо, не замечая недоумения Джэу. – Один горе да ярость выплеснет. Другой может достучится до разума монаха, а если тот Цэрину хорошенько настучит – так на пользу только, а то он, знаешь ли, совсем уже… Хотя ты-то как раз и знаешь. – Она бросила на Джэу странный взгляд, покачала головой и вновь повернулась к дерущимся. – Редкость ли – парни бьются?

Рэннё тем временем не сдавался, снова и снова нападал, яростно сотрясая воздух. А если ему и удавалось достать Цэрина, то тот выставлял руки, прикрывая себя так, будто он и сам годами тренированный воин, умеющий как задержать противника, так и предугадать его намерения. Оскорблениями они больше не обменивались. Видно, прошло время разговоров. Оба дышали тяжело, но не отступали, бросались вперед с молниеносными ударами – теперь уже не только Цэрин защищался.

Небо вновь затянуло тучами, полил дождь. Хиён скрылась в доме, презрительно сплюнув напоследок. Лхамо и Вэй некоторое время топтались и мокли неподалеку от Джэу, но затем махнули рукой на драку и спрятались от непогоды в шатре. А двое мужчин сцепились, не желая прекращать. Удары сыпались с обеих сторон, и рубаха на Цэрине окончательно изорвалась. Струи воды стекали по их жилистым разгоряченным телам, но не могли остудить пыл, а лишь заливали глаза. Земля же под ногами превратилась в месиво.

Рэннё двигался так быстро, что Джэу не всегда могла уловить начало его движения. Да еще и дождь застилал ей глаза. Он крутился вокруг Цэрина, внезапно оказываясь то с одного бока, то с другого. Использовал не только кулаки, но и работал ногами, ставя то подсечки, то подножки, пока Цэрин все же не пропустил удар. А следом и еще один.

– Ну хватит уже, – взмолилась Джэу, прижав ладони к груди.

Но Цэрин сплюнул кровь и так резко бросился на Рэннё, что Джэу и охнуть не успела, как Цэрин повалил Рэннё на землю, прижал его руки коленями и вцепился в горло, словно собираясь задушить. Поверженный монах-воин отчаянно пытался сбросить с себя противника, напрягал мышцы и резко дергался из стороны в сторону, но все было бесполезно.

И тогда Цэрин склонился и начал что-то говорить прямо в ухо Рэннё. Джэу не слышала слов, но видела искаженное ненавистью лицо монаха. Его прищуренные глаза полыхали таким огнем, что она сама сжала кулаки и затаила дыхание, вглядываясь в переплетенные тела.

Цэрин не прав был, когда сравнил Рэннё с бешеным яком. В нем не было присущего им бессмысленного безумия. Джэу бы сказала про Рэннё иначе:

«Отчаявшийся тигр. Раненый в самое сердце».

Глава 32. Цэрин

В своих ритуалах нгаспы часто используют музыкальные инструменты из человеческих костей. Например, флейту ганлин, которая изготавливается из берцовой кости девственницы, погибшей насильственной смертью или в результате несчастного случая. Флейту из кости правой ноги называют ганлин дака, из левой – ганлин дакини. Причем играть на флейте из кости самоубийцы категорически запрещено, а из рога и кости животного – крайне нежелательно, дабы не разгневать духов бон фальшивым звучанием.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин забылся тревожным сном уже под самое утро. За шаткой тканной перегородкой время от времени стонал Чжиган, и Ю бормотал ему что-то успокаивающее. А в другой части шатра Джэу, почти не переставая, вздыхала и всхлипывала, хоть и старалась не шуметь. Если бы не Лхамо, что улеглась между ними, Цэрин бы перебрался к ней, чтобы утешить. Но тревожить сон Лхамо ему не хотелось – пусть хотя бы она выспится этим лунным днем.

«Надо было уйти обратно в пещеру с родником, хотя монах после драки наверное так и поступил…» – промелькнула мысль, прежде чем Цэрин окончательно провалился в сон.

Пробудился он с тяжелой головой и не сразу сообразил, что же его выдернуло из беспокойного сна. Из-за перегородки, где лежали Чжиган и тело умершего Лобсанга, доносились голоса, сначала не громче, чем шорох песка на тропе, но постепенно шепот перерастал в яростное змеиное шипение.

Цэрин осторожно встал и накинул рубаху, которую Лхамо умудрилась как-то подлатать при свете тлеющих углей в кособокой печке. Заглянув за перегородку, он стал свидетелем того, как Рэннё укрывает и перетягивает тело брата светлой холстиной, явно собираясь забрать. Рядом в напряжении замерла Джэу, снова в черной кожаной маске на половину лица.

«И откуда взяла только? Ведь прошлую унесли воды Ярланг. Да и зачем?..»

– Тогда тем более мне следует заняться его погребением! – прошептала она, продолжая ранее начатый разговор. – Мы ведь оба про́клятые.

– Я уже сказал – нет. Мне противна даже сама мысль, что ты будешь рядом с моим братом на пороге его посмертия.

– Но я могла бы…

– Достаточно. Хороших друзей и ста мало, коварных и одного много.

Джэу бросила на Рэннё гневный взгляд, но так больше ничего и не сказала. Лишь молча наблюдала, как он завершил укрывание, подхватил одеревеневший сверток и вышел из шатра.

– Куда направишься, кушог? – прозвучал снаружи голос Лхамо.

– Вверх.

– А после небесных похорон? Вернешься?

– Пхаяти – мой путь. Это мой долг перед Тхибатом и перед настоятелем Бермиагом, как бы кто не пытался его очернить.

– Я помолюсь за тебя, кушог. И за Лобсанга.

Негромко застучал ручной барабан, и Лхамо также тихо затянула молитву.

Цэрин подошел к Джэу и обнял со спины:

– Не осуждай его. Горе и неведение затмевают его разум.

– Но я только хотела помочь. Лобсанг и мне был как брат.

Цэрин нежно погладил ее по плечам:

– Я знаю, Джэу. Я знаю. Просто помолись за него. Тэнгри отовсюду молитвы услышат. Не важно, на вершине ли ты горы или у подножья.

Цэрин почувствовал, как Джэу слегка откинулась на него, отпуская напряжение.

– Его душа отправилась в Бардо. А тело… Рэннё и сам все сделает правильно.

– Пи-ить, – хрипло донеслось сбоку.

Джэу было встрепенулась, но Цэрин не позволил ей выскользнуть из объятий, продолжал согревать своим теплом, даря успокоение и облегчая страдание. Ему казалось, что он кожей, через одежду ощущает ее боль. Будто она серыми тупыми иглами входит в него, отделяясь от Джэу. Вряд ли он мог это объяснить, но казалось, что так и должно быть, так правильно.

Пока они стояли, Ю суетился вокруг Чжигана, поднося к его губам чашу с отваром. Чжиган чуть приподнялся на локте, и одна из повязок сбилась в сторону, обнажив ровные и буро-розовые полосы на его груди. Раны затянулись в бугристые шрамы всего за один лунный день. Колдовство нгаспы действительно сработало, хоть и признавать это претило Цэрину. Он поморщился. Джэу, словно ощутив эти перемены, повернулась и удивленно на него взглянула. Но ни ей, ни себе он не смог бы ответить, почему испытывает такую неприязнь к Хиён.

А она не заставила себя ждать, вошла в шатер, неся плошки с мазями и притирками, от который пахло не слишком приятно. Джэу тут же выскользнула из объятий и принялась помогать, не дожидаясь указаний.

Цэрин не стал мешаться и вышел наружу. Рассвет уже давно сменился полноценным солнечным днем. В отличие от вчерашней хмари нынче небо было чистым, без следа непогоды. Вэй вновь принял на себя обязанности повара и мешал варево в котелке над жаровней. Лхамо сидела недалеко от него, что-то размалывая в ступке у себя на коленях. Бросив косой взгляд на Цэрина, она не встала, не подошла как обычно, не улыбнулась благожелательно, а продолжила заниматься своим делом.

– Светлого дня! – кивнул он, подойдя ближе. – Нужна помощь с завтраком?

– Ты уже вчера с водой помог, – тихо буркнула под нос Лхамо, но Цэрин услышал.

– Может день и светлый, но не для всех, – с грустным вздохом отозвался Вэй. – С каждым новым восходом нас все меньше и меньше. Иногда кажется, что мы никогда не доберемся до дома.

– Не стоит отчаиваться, друг мой, – Цэрин потрепал его по плечу. – Не теперь, когда пройдено столько пиал. Лао ближе, чем тебе кажется.

– Хорошо бы, – снова вздохнул Вэй. – Поможешь с углями? Жар слабый.

Цэрин выволок ведро с сухими ячьими лепешками и подкинул несколько в костер под жаровней.

– Так она что, злится на меня? – вполголоса спросил он, чуть кивая на отвернувшуюся Лхамо. – С вечера сама не своя. Сегодня и вовсе не разговаривает со мной.

– Ты же не с ней… за водой ходил.

– И что с того?

Вэй пожал плечами:

– Женщины.

– Кйакпа. И как это понимать?

Полог шатра чуть хлопнул, прерывая разговор, – вышла Хиён и, одобрительно принюхавшись, подошла к жаровне.

– Давненько не ела я таких лаоских блюд, – произнесла она, хитро посматривая на Вэя. – А у тебя здорово получается! Не хочешь остаться у меня? Об условиях договоримся.

Лхамо и Цэрин удивленно уставились на Хиён, а сам Вэй закашлялся от такого предложения.

– Я… э-э-э… благодарен тебе, почтенная, но, откровенно говоря, мои поварские навыки оставляют желать лучшего. Боюсь, что тебе скоро наскучат те несколько блюд, что я умею готовить.

– Одно наскучит, другое придумаем, – заявила Хиён, откровенно рассматривая лаосца с неприкрытым интересом. – В хозяйстве дополнительные руки никогда лишними не бывают, уж тем более крепкие мужские. А в одиночестве зимы здесь иногда бывают такими тоскливыми.

Цэрин ушам своим не поверил.

«Она что, заигрывает с Вэем? Нашла же время, старая карга!»

Лаосец же беспомощно оглянулся на Лхамо, словно в поисках поддержки, но та сделала вид, что увлечена своей ступкой.

– Я подумаю, – наконец промямлил Вэй. – Хотя до этой поры у меня не было намерения задерживаться в Тхибате дольше, чем потребуется. Дома, в Лао, меня уже заждались родные. Да и остальные с нетерпением хотят покинуть этот негостеприимный край. Как думаешь, почтенная, скоро ли Чжиган сможет продолжить путь?

– Это зависит от того, как его далее врачевать. Если позволить организму восстанавливаться самостоятельно, то, пожалуй, через неделю он встанет на ноги.

– Но ты можешь как-то ускорить процесс? – понял намёк Вэй.

– Верно. Могла бы, но что взамен? Духи бон не просто так отвечают на мои призывы. В уплату за спасение жизни твоего друга я забрала его брачный браслет. Но чтобы вновь проводить мои ритуалы – этого недостаточно.

Цэрин недовольно сжал губы. Джэу предупреждала, что нгаспа потребует оплату за свое целительство и постой, но не думал, что разговор об этом зайдет так скоро – ведь еще недавно мертвое тело Лобсанга лежало в шатре. С Джэу мысли перескочили на его чинтамни – светящуюся жемчужину из пещеры.

«Возможно, колдунья приняла бы ее в оплату, но талисман теперь у Джэу, и я сам не стал уличать ее».

Видимо мысли у всех потекли в одном направлении, так как тишину разрезал голос Вэя:

– У нас с собой нет ничего ценного. Может ты согласишься отсрочить оплату? Вернувшись в Лао, я мог бы прислать тебе богатые дары.

– Ну или же мы можем отработать чем-то, – добавила Лхамо, не поднимая головы. – Может надо в доме или в пристройках с чем-то подсобить.

– Или же… он может за вас расплатиться! – Палец Хиён неожиданно уткнулся в грудь Цэрина, от чего тот вздрогнул.

– Что?!

Хиён молча обошла его по кругу, внимательно рассматривая с ног до головы. Потыкала в плечи, пропустила прядь волос через пальцы, хмыкнула каким-то своим мыслям.

– Не надо меня рассматривать, будто яка перед покупкой, – отрезал Цэрин. – Ты бы еще мне в рот заглянула!

Та хохотнула.

– Мысль интересная, но зубы мне твои без надобности, а вот язык взяла бы, да ты вряд ли добром согласишься…

Цэрин почувствовал, как по плечам пробежал холодок.

«Она что же, серьезно?! Вот же… нгаспа!»

А Хиён тем временем остановилась и пристально взглянула прямо ему в глаза:

– А вот от волос твоих прекрасных не откажусь!

Она резко сунула руку за пазуху и вытащила нож. Цэрин еле удержался от того, чтобы позорно не отшатнуться в сторону. А вот Лхамо вскрикнула и прижала ладонь ко рту.

Ситуацию немного разрядил Вэй, который, словно не замечая напряжения, повисшего в воздухе, подошел ближе и простодушно поинтересовался:

– Это что же, кхукри у тебя? Так похож на тот, что у Лобсанга был…

– Так он и есть, глаз у тебя наметан. – Хиён повертела лезвием в воздухе, ловя на него солнечные блики. – На него я тоже поистратила сил, пока врачевала. А мертвецу кинжал без надобности. Так что, Цэрин, отдашь в уплату за лечение Чжигана пару своих косиц, что сверкают, как лунная пыль?

– Мало тебе того, что уже присвоила? – не сдержал Цэрин грубости.

Он все же отступил на шаг от алчной нгаспы. Но тут же голова его дернулась – Хиён так и не выпустила прядь жемчужных волос из цепких пальцев.

– А хорошего всегда мало, – как ни в чем не бывало заметила Хиён, цокнула языком и прищурилась, словно раздумывая над чем-то, а потом вдруг предложила: – А если вдобавок развею туман, что окутал твое прошлое?

– Что еще за туман? – Цэрин постарался спросить как можно равнодушнее, но не удержался, все-таки бросил укоризненный взгляд на Лхамо.

– Не злись на нее, это не старая проболталась, – усмехнулась Хиён, пристально наблюдая за ним. – Я и сама вижу, что ты заплутал, не видишь толком, куда идти.

– Можно видеть туман, а можно не видеть в тумане, – пробормотала Лхамо, но Хиён ее услышала и ответила, не оборачиваясь, по-прежнему сверля Цэрина взглядом:

– Это ты верно подметила, старая. Ну так что, жемчужный мой, согласен? Пара косиц за Чжигана и знание собственной судьбы! Неплохая сделка, как по мне.

Уголком глаза Цэрин заметил движение и перевел взгляд за плечо Хиён – Джэу вышла из шатра. Она явно слышала предложение нгаспы и теперь демонстративно качала головой, уставившись на него. У него и самого все внутри восставало против слов Хиён.

«Но с другой стороны, вдруг и правда сможет она вернуть мне утраченное?»

Вздохнув, Цэрин решился.

– Ладно, твоя взяла. Я согласен. Только как мне убедиться, что ты не обманешь?

Хиён оскорбленно повела плечами и выпустила его пряди, отступила назад. А затем и вовсе развернулась и зашагала к своему дому.

– Я колдунья, а не воровка, в отличие от некоторых, – бросила она через плечо. А затем резко крутанулась на ходу и метнула кхукри так, что тот вонзился в землю у ног Цэрина. – Если после моего ритуала воспоминания придут, самолично мне две свои косицы срежешь. Твое-то слово верное, да?

Ответа она не стала дожидаться, прошла в свое жилище, но дверь в этот раз оставила приоткрытой, словно приглашая. Цэрин задумчиво вглядывался в чернеющее нутро дома. Он уже принял решение, оставалось лишь сделать шаг, другой. Но почему-то ему было так трудно себя заставить. Словно он собирался не через порог переступить, а через самого себя.

– Не надо. – Джэу схватила его за рукав и на вопросительный взгляд Цэрина принялась с жаром шептать: – Это опасные ритуалы. Она и сама, порой, не может совладать с той силой, к которой взывает. Разное случалось…

В темно-карих глазах Джэу застыла мольба, но Лхамо подтолкнула ее локтем, вынуждая отпустить Цэрина.

– Сам решит, как лучше, – буркнула она. – А ты иди делом займись. Не молилась еще сегодня.

С этими словами Лхамо сунула в руки Джэу молитвенный барабан.

«И откуда только он тут взялся? Монастырский барабан в логове бон. Может тоже Лобсанга, как и кхукри?»

Цэрин наклонился, поднял нож и сунул себе за пояс. Не желая дальше слушать препирательства Джэу и Лхамо, он уверенно вошел в дом нгаспы. Пахло тут то ли углями, то ли жжеными сухоцветами. Обстановка была такой, что казалось, и тут похозяйничал ракшас, хоть и не столь усердно, как в доме Ринчена. Но бардак был повсюду.

Пока Цэрин прикидывал, пройти в дальнюю комнату или же остаться тут, сзади хлопнула дверь и щелкнула задвижка, отсекая его от двора и тех, кто остался там. Хиён вышла из темного угла, словно до того пряталась за тенью свиноголового Нанг Лха.

«Хотя этому тут точно не место».

– Садись. – Хиён указала на узкую лежанку у стены.

Сама она вольготно расположилась на кровати побольше да повыше. Смотреть на нее снизу вверх было неприятно, но гордость Цэрину пришлось унять. Не время и не место.

Хиён чуть откинулась назад, пошарила рукой между стеной и кроватью и вытащила оттуда сначала пыльную бутыль с какой-то мутной жижей, а следом и череп. Настоящий. Человеческий. Его верхняя часть отсутствовала, будто спиленная, по нижней челюсти тянулся кособокий, словно детской рукой намалеванный орнамент, а вокруг пустых глазниц на светло-желтой кости виднелись темные замусоленные следы от не слишком чистых пальцев.

Хиён зубами откупорила бутыль и плеснула из нее прямо в череп. Прищурилась и подбавила еще немного, а затем протянула Цэрину:

– Пей.

– Интересная пиала, – произнес он, принимая череп и одновременно подавляя брезгливость.

– Да ты не кривись. Не трепещи, как лепесток саган-дайля на ветру. Это всего лишь ритуальная капа́ла. Не видел, что ли, никогда таких?

– Может, видел, а может и нет. Это ты мне скажи. Я же не помню. А что за напиток?

– А вот этого не скажу, – усмехнулась Хиён. – Если ты, конечно, не хочешь поступить ко мне в ученики.

Цэрин помотал головой и быстро, чтобы не успеть передумать, осушил череп-капа́лу в несколько глотков. На вкус жидкость оказалась не так ужасна, как на вид – если там и были намешаны какие-то мерзкие составляющие, терпкий вкус можжевельника перебил все. Правда, на языке осели какие-то мелкие частицы. То ли песок, то ли…

«Нет!» – мысленно одернул себя Цэрин. – «Даже не буду пытаться угадать. Себе же дороже!»

А вслух поинтересовался:

– И что теперь?

– А теперь приляг, жемчужный мой, а я спою тебе колыбельную.

Из той же полости, что и прежде бутыль, Хиён достала необычную флейту. Цэрин как будто бы не видел такой прежде – в деревне Бяньба иногда выводила мелодии во время застолья, но ее инструмент был другим, тоньше и длиннее. А этот на конце утолщался и раздваивался, отверстиями напоминая ноздри осла на вытянутой морде. Но затем Хиён чуть повернулась, меняя положение, и Цэрин осознал, что и этот предмет, как и прежде капала, сделан из кости. Из крупной берцовой кости, судя по размеру – тоже человеческой.

– Ложись и слушай мой ганлин, он поведет тебя, – забормотала нгаспа. – Думай о том, что для тебя важнее всего. О том, что ты должен сделать. О своем предназначении…

С каждым вдохом голос Хиён становился все тише, пока она наконец не прошептала последнее слово прямо в флейту, из которой, будто в ответ, полилась странная мелодия. То медленная, то быстрая. То еле слышная, то громкая. Похожая то на щебет птицы, то на рев осла.

Комната вокруг Цэрина покачнулась, словно он опять плыл в бурных водах Ярланг. В лицо подул свежий ветер, оставляя на губах непривычный горьковато-солоноватый привкус. А собственные волосы вдруг больно хлестнули по глазам. Цэрин зажмурился и откинулся на спину, выдыхая:

– Ukerima, ukatima… Что?!

Слова сами выплыли откуда-то из глубин памяти и прыгнули на язык, оставляя за собой странное послевкусие – будто и не он произнес их, и не здесь. Да и произнес ли? В голове вспыхнуло жемчужное сияние, как уже не раз бывало: в пещере с монахами, перед нападением разъяренного яка, а затем и волка, во время стычки со злобной речной нагини. Цэрин распахнул глаза и понял, что он более не в домике Хиён.

Вокруг тянулись окаменелые пики. Они заполняли пещеру, врастая основанием в пол, зеркально им вторили те, что свисали сверху. Он снова оказался в пасти дзонг-кэ, клыки которого источали мягкое перламутровое свечение. Цэрин брел между ними, боясь дотронуться и вызвать гнев дракона, и, одновременно, борясь с желанием потрогать их все, превратить в жемчужины и сложить в карман взамен той, что перешла к Джэу. Желание это находило на него волнами, но разум и осторожность пересиливали, и он спешно отдергивал протянутую было руку. Так, в очередной раз он почти коснулся пальцами каменного клыка, когда сияние внутри дрогнуло, колыхнулось, словно живое:

– Спаси… – окутал Цэрина тихий шепот. – Спаси нас…

Глава 33. Джэу

Тхибат окружен горами, что делает его неприступным. Этим пользуется ченг-по, правитель Тхибата, устанавливая непомерную плату за въезд в страну торговых караванов из Лао. Казалось бы, и сами тхибатцы должны страдать от этой вынужденной изоляции – во всяком случае те, кто хочет повидать мир. Впрочем, таких людей в Тхибате почти нет – кому добровольно захочется покинуть край, хранимый благими тэнгри.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Когда Цэрин ушел в дом за Хиён, и та захлопнула дверь, словно мышеловку, из которой нет спасения, Джэу не могла найти себе места. Делая вид, что читает мантру, она постучала в молитвенный барабан, который всучила ей Лхамо. Затем снова проведала Чжигана. Принесла лишнее ведро воды, невольно освежив в памяти прошлый солнечный день, и то, как они с Цэрином укрывались от дождя.

Когда Джэу стало казаться, что от беспокойства за Цэрина у нее покалывает кожу на пальцах, внутренняя защелка на двери в дом Хиён наконец клацнула, открываясь. И выглянувшая нгаспа поманила ее к себе:

– Джэу! Зайди-ка, потолковать нужно.

«Цэрин? Что с ним?!»

Внутри все сжалось, и гнев хлынул по венам, опаляя щеки жаром. Джэу влетела в дом, едва не сбив Хиён с ног. Но та увернулась, а вдобавок еще и ухватила за чубу, удерживая и не позволяя приблизиться к Цэрину.

Он полусидел-полулежал на бывшей кровати Джэу, непривычно бледный, с закрытыми глазами. И от кожи его теперь словно исходило то же свечение, что и от волос. Солнечные лучи, падающие сквозь оконце, выхватывали кружащие вокруг Цэрина жемчужные пылинки, что сияли и переливались перламутром.

– Что это? – с замиранием сердца произнесла Джэу.

– Неправильный вопрос, – отозвалась сзади Хиён таким будничным тоном, будто ничего особенного и не происходило.

«А может она не видит этого?»

На миг Джэу уверовала, что и в ней открылись способности вроде тех, какими обладают сыны дракона. Но она тут же отогнала эти мысли:

«Да все она знает. Хиён всегда все знает».

– Сколько уже там… – тихо сорвалось с губ Цэрина. – Бермиаг… когда Бардо… А где…

Бессвязный шепот наполнил комнаты, и, казалось, что Цэрин ведет какую-то одному ему понятную беседу с невидимым собеседником.

Джэу выхватила взглядом чашу-капа́лу, лежащую на боку у бедра Цэрина, и поняла, что за ритуал провела Хиён. Внутри снова забушевало пламя. Потерять еще одного друга, ставшего даже ближе, чем она могла себе представить, было выше ее сил. А ведь она не раз видела, что просители, приходившие к Хиён, уже ее не покидали. Некоторые оставались помощниками, но бывали и те, кто терял разум, так и не сумев выбраться из лабиринтов видений, отделить мнимое от настоящего.

– Отдай, – потребовала вдруг Хиён и протянула раскрытую ладонь.

Джэу вынырнула из своих тревожных мыслей, совершенно сбитая с толку:

– Что?

– То, что ты украла у него. – Она кивнула на мечущегося в бреду Цэрина. – Отдай это мне.

Джэу покачала головой, отступая на шаг:

– Ты и так забрала слишком много, а взамен… Где теперь Лобсанг? А? И Цэрин… Он хоть знает, что он испил? Знает, что может не вернуться оттуда?

С каждым словом злость сильнее захлестывала ее, вынуждая говорить то, о чем раньше и подумать боялась в присутствии Хиён:

– Ты всегда требуешь плату. И берешь слишком много. А отдавать не спешишь. Ведь так? Повезет – хорошо. А если нет… – Джэу понизила тембр голоса, подражая Хиён: – Лунный день не подходящий. Духи отказались помогать… О! Или самое твое любимое: у него слишком слабая ла, он не справился. Сам виноват.

– Так обычно и бывает, – ничуть не смутилась нгаспа.

– Виноват кто угодно, но не ты, Хиён. Однако плату берешь именно ты. При любом исходе. Отнимаешь самое ценное. Чжиган заплатил тебе памятью о Сюин… У Лобсанга ты забрала кхукри. У Цэрина… Ты ведь заберешь его волосы в любом случае, и не важно – придет он в себя или нет.

– Если нет – так даже удобнее, – безразлично пожала плечами Хиён.

– Какая же ты бездушная! Я столько лет приносила тебе все, что попросишь. Служила твоим желаниям, отдавая долг жизни. Но больше не буду.

Хиён заломила одну бровь, а в следующий миг Джэу словно под дых ударили, хотя нгаспа даже не шелохнулась. Джэу хватала ртом воздух, но тот будто внезапно исчез. Вместо него вдыхалась колючая тьма, выжигающая горло, словно Джэу разом попыталась проглотить горящий букет лаванды, и тот встал колом – ни туда, ни сюда. Она принялась судорожно кашлять, царапать горло руками. Перед глазами поплыли черные круги, в ушах нарастал писк, в висках стучало. Джэу завалилась на бок, прямо на шаткий столик, захламленный склянками, костяными бусами и браслетами. Рухнув вместе со столом, Джэу упрямо прохрипела:

– Я тебе ничего не должна. Хватит.

– Ослица! – выдохнула Хиён. – Глупая ослица. Значит, я сперва заберу твою…

– Душу?! – воскликнул с лежанки Цэрин. – Но как можно?

Хиён отвлеклась на него, и в тот же миг Джэу смогла нормально вдохнуть. Нгаспа тем временем повернулась к Цэрину и осмотрела его цепким взглядом. Но он все еще бредил и говорил сам с собой. Или же с тем, кто был недоступен взору прочих.

– Жизнь-то, конечно, забрать проще, – задумчиво протянула Хиён. – Но и душу можно. Иначе б не ходили ко мне и через одного не просили призвать души их пустым младенцам. Ведь если души не вошли в тела детей, то отправились куда-то в другое место… К кому-то еще.

– Души просто не приходят на круг перерождений, словно застряли в Бардо, – просипела Джэу, приходя в себя.

Хиён звонко рассмеялась.

– Это в Икхо такому учат?

Джэу не стала отвечать, а с усилием поднялась на ноги. Валяться среди бардака, смотреть с пола на Хиён побитой собакой она больше не хотела. И не столько Джэу держалась за жемчужину, сколько за свое упорство и желание вырваться на свободу – поднять голову, расправить плечи и просто жить. Без страха и без оглядки в прошлое.

– Вести людей на смерть – тоже там учат? Ты, Джэу, меряешь все только чужими пиалами. А в свою заглянуть не хочешь?

– В моей – только лишения и страдания.

– Разве? Вот ты обвиняешь меня в том, что я беру плату за то, что помогаю людям. Но сама поступаешь так же.

– Нет.

– Еще как – да. Ты повела лаосцев через горы за просто так? Конечно, нет. Что они тебе пообещали? Деньги?

«Устроиться в Лао. Подальше от тебя!»

– Это другое, – вслух сказала Джэу.

– Как же! Другое! Еще скажи, что в пути ты не потеряла ни одну жизнь.

– Я…

Джэу осеклась. Внутри разливалась горечь утрат. Ло, Мэйлинь, Сюин, Фанг, Ким. Эти имена кровью стучали в висках.

– И кто следующим будет, Джэу? Кого ты скормишь голодному демону врат?

«Проклятая нгаспа! Она и это прознала! Я же не говорила ей, что пойдем через врата! Может кто-то из лаосцев обмолвился, хоть я и просила… Или опять тульпа… Да какая разница! Теперь все усложнилось. Хоть бы Цэрин мне помог».

Джэу вновь взглянула на него, неразборчиво бормочущего себе под нос. Что происходило там, в его личном невидимом мирке, понять было невозможно. Но здесь он казался таким уязвимым. Кхукри вывалился у него из-за пояса и лежал у ног на полу. Один удар и все, можно брать волосы, не спрашивая.

Словно прочитав ее мысли, Цэрин вдруг поднялся и громко, морща нос, принюхался, словно волк, вышедший на охоту. Веки его были прикрыты, но он, вращая белками глаз, все равно будто осмотрелся по сторонам и безошибочно повернулся в сторону Хиён. Губа его приподнялась, обнажая ровные белые зубы. Джэу была готова поклясться благими тэнгри, что расслышала короткое, глухое рычание.

– А ну сядь! – властно приказала ему Хиён. Джэу видела, как она напряглась, на лбу выступила испарина. – Я. Сказала. Сядь!

Но Цэрин и не подумал послушаться. Буравил ее слепым взглядом закрытых глаз. Не таясь более, его лицо теперь выражало явную неприязнь к нгаспе. А в воздухе перед его грудью и животом особенно ярко сверкали перламутровые искры. Они словно маленькие молнии вспыхивали и тут же гасли. Хиён рядом натуженно пыхтела. А Джэу вдруг догадалась, что та насылает на Цэрина те же удары, что совсем недавно едва не вышибли дух из самой Джэу. Но если она тогда мешком повалилась на пол, то Цэрин будто не замечал колдовства.

«Силен! Какой же он!..» – мысленно восхитилась Джэу.

– Цэрин? – Сзади скрипнула дверь, послышался голос Лхамо. – Что здесь происходит?

Она боком прошла в дом, не решаясь распахнуть дверь шире. Или же боясь запачкаться прикосновением к чему-либо, что принадлежит нгаспе. Окинула брезгливым взглядом царящий внутри беспорядок, подвинула Джэу локтем, вынуждая посторониться. Когда Лхамо оказалась перед Цэрином, он тут же вновь принюхался, даже в волосы ее зарылся носом. И удивительно – не зарычал, не оскалился. Лишь по-свойски обхватил ее за плечи одной рукой.

Хиён рядом с Джэу больше не сопела. Лхамо словно прервала своим появлением невидимый простому взгляду поединок. Теперь Хиён перебирала в пальцах бусины своего колдовского костяного ожерелья, восполняя силы. А Цэрин, все также не открывая глаз, уверенно пошел к выходу, увлекая с собой и Лхамо. А проходя мимо Джэу, прихватил и ее, не забыв попутно шумно вдохнуть. Так втроем они и вышли.

Снаружи маняще тянуло жареным мясом из котелка, в котором Вэй бренчал ложкой. Даже у Джэу заурчал желудок. А уж Цэрин и вовсе по-звериному бросился к котлу.

– Эй, друг, – удивился Вэй, – погоди, не готово… Осторожно, горячее же!

Но Цэрин выхватил кусок мяса руками из кипящего бульона и жадно начал рвать его зубами.

– Ох, – выдохнула Джэу, прижимая ладонь ко рту.

Вэй пытался вразумить Цэрина. Хиён из дома так и не вышла. Зато Лхамо повернулась к Джэу и чуть склонилась к ее уху:

– Так кого ты скормишь голодному демону?

– Что?

– Не прикидывайся, – отрезала Лхамо. – Я все слышала. Ну ты и…

Она замолчала, стиснув губы в тонкую линию, словно не давая гадким словам сорваться с языка. Но, совладав с собой, более спокойно произнесла:

– Ты не достойна быть рядом с таким, как он. Ты и сама это знаешь. Отступись от него, Джэу.

– А если нет? – Она смело шагнула вперед, почти упираясь в Лхамо.

– Тогда он узнает, какова ты на самом деле. Они все это узнают. – Лхамо криво усмехнулась и зло добавила, словно выплюнула: – Ты ведь уже выбрала, кого принесешь в жертву?

«Тебя было бы не жалко», – подумала Джэу, но вслух ничего не произнесла.

Лхамо и не нужен был ее ответ, а потому она резко развернулась и направилась к одичавшему Цэрину, который все еще ел мясо, но уже хотя бы не рычал на истекающий соком кусок.

* * *

Весь оставшийся солнечный день Хиён посвятила своим колдовским делам, игнорируя утреннюю стычку. Она то закрывалась в доме, то с корзиной, полной склянок, приходила в шатер к Чжигану. Там, предварительно выгнав всех наружу, она творила свои обряды – через плотную ткань до остальных доносились то заунывная мелодия ганлина, то будто стук барабана, то какое-то шипение.

Цэрин окончательно пришел в себя лишь к ужину. Держался он ото всех подальше, усевшись на один из валунов на краю уступа, и задумчиво созерцал далекие горные вершины, укрытые снежными шапками.

У Джэу тоже накопилось много мыслей, и все они были полны тревог – за Цэрина, за себя; боли и грусти – за Лобсанга и остальных погибших лаосцев. Но, кроме того, она понимала, что и Хиён, и Лхамо правы – у врат голодного демона придется сделать выбор.

Когда солнечный день сменился лунным, и с гор спустился холод, Вэй заварил травяной чай, и к костру постепенно стянулись все, кроме Хиён. Лхамо и Цэрин сидели рядом, набросив на плечи одно одеяло от подбирающейся лунной прохлады. Ю грел руки о пиалу с горячим настоем и молча подвинулся, когда Джэу аккуратно пристроилась рядом.

Неожиданно тишину нарушило хлопанье откинутого полога шатра, и наружу пошатываясь шагнул Чжиган.

– Друг! – Вэй вскочил со своего места и подбежал к нему, намереваясь подставить плечо, подхватить, помочь, но был остановлен голосом Хиён:

– Он должен сам, не мешай, лаосец!

Под пристальными взглядами Чжиган действительно смог дойти до костра и с облегченным вздохом опустился на солому. Хиён подошла вслед за ним, но садиться не стала, встала за его спиной.

– С возвращением! – с чувством произнес Ю и наклонился к Чжигану, быстро сжав его колено. – Мы рады, что ты снова с нами.

Во дворе вновь воцарилась тишина, разбавляемая лишь шорохами где-то в горах вокруг. Но теперь Джэу чувствовала, что установившееся молчание было не тягостным и напряженным, а умиротворенным. Словно все выдохнули в спустившуюся тьму лунного дня свои тревоги и обрели надежду.

– Я свое слово сдержала, – наконец произнесла Хиён. – Лаосец напитался силами, а к утру окрепнет настолько, что вы сможете отправиться в путь.

Она чуть шевельнулась, поворачиваясь, и пристально уставилась на Цэрина. Тот нехотя повел плечами, высвобождаясь из-под одеяла. Затем снял с пояса кхукри и задумчиво потрогал ногтем его лезвие.

Джэу изо всех сил сжала челюсти, чтобы не ляпнуть что-нибудь неуместное. Пойдя утром против Хиён, она пока не чувствовала в себе сил для нового противостояния. Но с другой стороны, казалось, что ритуал нгаспы не помог Цэрину обрести себя. Правда же?

«Пусть сам решает, как поступить, раз уж ввязался в сделку!»

А вот Лхамо, наоборот, не стала сдерживаться.

– А что, Цэрин, ты разве что-то вспомнил? – невозмутимо поинтересовалась она. – И откуда же ты? Кто твои родители?

– Нет, не вспомнил.

– Тогда и говорить не о чем, – пожала Лхамо плечами и демонстративно громко отхлебнула чай.

– Разве ты на ощупь блуждал в лабиринтах памяти, а глаза твои застилал туман? – вкрадчиво поинтересовалась Хиён. – Не видел и слышал ничего?

– И видел, и слышал, – буркнул Цэрин, – да вот только не понял ничего.

– Тогда обещанное исполнено. Туман развеялся. А про понимание речи не было. – Хиён издевательски выгнула бровь. – Тут ритуалы бон бессильны, они не прибавляют ума сверх имеющегося.

Цэрин зло сверкнул глазами, но все же признал правоту нгаспы. Он медленно срезал две косицы со своей головы и отдал Хиён, а та, получив желаемое, с торжествующей улыбкой ушла в дом.

Лунный день пролетел как один миг, Джэу показалось, что она только сомкнула веки, как уже шорохи в шатре разбудили ее. По негласному соглашению все поднялись на рассвете, двигались тихо и слаженно, умываясь, собирая свой нехитрый скарб. Всем хотелось как можно скорее покинуть негостеприимный двор нгаспы несмотря на ту помощь, что она им оказала.

«Помощь, как же!» – мысленно поморщилась Джэу, переплетая косу, завязывая на затылке маску и затягивая чубу. Вещей у нее почти не осталось. Самое ценное, что имелось прежде – рэ-ти, подобранный в домишке забойщиков скота – канул в завалах соляных источников.

Впрочем, уйти, не попрощавшись, не удалось. Когда Вэй и Чжиган, который с утра и правда чувствовал себя на удивление хорошо, уже двинулись первыми вперед по тропе, огибающей двор нгаспы, замо́к на двери щелкнул, и Хиён вышла наружу.

– Джэу! Обожди.

Ю и Лхамо обернулись, останавливаясь. Цэрин тоже замер и напрягся, переводя взгляд с Джэу на Хиён.

– Шагайте уж вперед, защитники, ничего я ей не сделаю. – Хиён добродушно улыбнулась им, а затем вдруг сняла с плеча небольшую котомку и сунула ее в руки Джэу. – На вот, собрала припасов в дорогу. Пригодится.

Она чуть подтолкнула опешившую Джэу вперед по тропе и сама зашагала рядом.

– Провожу немного. Пошепчемся на прощание.

Впрочем, несмотря на свои слова, Хиён брела молча, не делая попыток заговорить. Когда прошли мимо пещеры с источником воды, Джэу поймала себя на том, что прожигает взглядом спину Цэрина. Лхамо на ходу невзначай обернулась, бросая на нее предупреждающий взгляд.

– Гляди-ка, как стережет его, – усмехнулась Хиён, тоже заметившая это. – Словно сокровище какое!

Тропа стала резко подниматься в гору, закружила между выступающими валунами. С одной стороны выросла каменная стена, придвинулась почти вплотную к путникам, а вот с другой начала шириться расщелина, пока не превратилась в настоящее ущелье. Чжиган впереди неловко оступился, и каменная крошка из-под его ног посыпалась вниз. Лхамо охнула, и Цэрин поспешил наверх, аккуратно обходя и ее, и Вэя.

– Не спеши, мы никуда не торопимся, – донесся до Джэу его спокойный голос. – Если надо перевести дух, давай остановимся.

– Да все со мной в порядке, мы же только вышли, – буркнул в ответ Чжиган. – И половину пиалы не прошагали, как говорят у вас в Тхибате.

– Как же им не терпится, – вновь усмехнулась Хиён, на этот раз понизив голос. – Не знают еще, бедолаги, что их ждет в пещере-переходе. Кто их ждет!

– Послушай, Хиён… – Джэу чуть замешкалась, специально – чтобы шедшая впереди Лхамо успела повернуть за очередной уступ. Не хотелось, чтобы она опять подслушала. – Не тебе меня упрекать.

– Да я и не упрекаю, мне вообще плевать на этих лаосцев. Пусть хоть все сгинут! Я пошла проводить только ради… тебя.

– Меня?!

– Да, – кивнула Хиён, и улыбка на ее лице медленно превратилась в оскал. – И ради того, что ты прячешь в своей убогой кашае.

Джэу отшатнулась, рванула вверх по тропе, за остальными. Но было поздно. От скалы отделилась вытянутая тонкая тень. Она трепетала на ветру и сквозь нее можно было рассмотреть и дорогу, и камни, и небо. За считанные мгновения тень стала более мутной, уплотнилась и собралась в подобие человеческой фигуры с нарушенными пропорциями – длинные отростки-руки спускались вниз, до самой земли.

– Ту́льпа… – затравленно прошептала Джэу и сделала шаг назад. Как она ни боялась Хиён, прикоснуться к тульпе было выше ее сил.

– Она самая, – подтвердила нгаспа. – Стой спокойно, и скоро будешь догонять своих приятелей.

Она начала деловито обшаривать одежду Джэу, ощупывать швы в чубе, оттягивать слои намотанной антаравасаки в поисках жемчужины Цэрина.

– Не тронь меня! – взвизгнула Джэу, толкая Хиён, и в то же мгновение что-то прошелестело в воздухе, а шею Джэу стиснуло с такой силой, что в глазах помутилось. Воздух перед лицом колыхнулся – это ту́льпа подплыла ближе и теперь, подчиняясь воле своей хозяйки, сдавливала Джэу все сильнее.

– Не отдам! – прохрипела Джэу. Прижатая к скале, почти ослепшая от боли, она отчаянно молотила перед собой руками и ногами, отбиваясь, пытаясь извернуться, куфией выскользнуть из мерзких объятий колдовского фантома. – Пусти меня, тварь!

– Да стой же споко… ох!

Хиён подавилась словами, а Джэу ощутила, как на мгновение давление хватки тульпы ослабло. Она невидяще рванулась вперед. Куда угодно. Лишь бы подальше от страшной нгаспы! К Цэрину. Он поможет. Защитит. Укроет. Он…

Пальцы Джэу вцепились в тряпье, попавшееся на пути. А ноги скользнули в пыли, потеряли опору.

– Замри! – страшно закричала Хиён. – Да отпусти же ты, идиотка. Погубишь нас!

Но ее крик потонул в свисте ветра в ушах Джэу, когда они, сцепившись, полетели вниз, в ущелье.

Глава 34. Цэрин

Во всех гомпа Тхибата монахов обучают искусству медитации. Это такая же тренировка, как поединки на дордже «сынов дракона» из Икхо, но не для тела, а для духа. Говорят, что просветлённые ламы способны достигать самадхи – медитации такой глубины, что границы времени в ней стираются. Они пребывают в этом состоянии годами, десятилетиями, а их тела продолжают хранить искру жизни, не требуя ни пищи, ни воды, ни тепла.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Ветер путал волосы, в которых теперь не хватало пары косиц. Тропа забирала все выше и круче, порой становилась слишком узкой или наоборот вдруг расширялась, являя путникам ровную площадку, с которой открывался невероятный вид на Тхибат, залитый утренним солнцем.

Чжигану подъем давался непросто, а потому Цэрин встал позади него и поддерживал, если тот оступался. Спиной он чувствовал благодарный взгляд Вэя и тревожный – Лхамо. А еще щипало кожу колдовство нгаспы, что сопровождала их.

Цэрину хотелось бы верить, что Хиён так поддерживает свои силы, все же она далеко не молода. Однако этот факт как раз и вызывал беспокойство:

«Для чего старухе лезть в горы? Зачем?»

Да и голос Пхубу, снова звучащий в его голове, советовал за Хиён приглядывать.

Тропа вывела путников к новой небольшой площадке, поросшей по кромке кустами саган-дайля и ревенем. Лхамо принялась пополнять запасы, Чжиган при помощи Вэя уселся на землю перевести дух. А вот Джэу из-за поворота так и не появилась.

Темные потоки колдовства бон уже не щипали, а яростно кололи кожу.

– Что-то случилось! – вторил его собственным мыслям встревоженный голос Пхубу, и Цэрин бросился вниз по тропе.

Первое что он увидел – бесплотную тень, что длиной тонкой рукой держала Джэу за горло, прижимая к скале.

Джэу сопротивлялась, трепыхалась, дергалась. Ее страх ощущался так же сильно, как и мерзкое колдовство Хиён.

– Пусти меня, тварь! – отчаянно выкрикнула Джэу.

Цэрин коротко рыкнул, сам не понял как. А вместе с рычанием из его груди вырвались жемчужные искры и, обгоняя его самого, вонзились в ожившую тень-тульпу.

Хиён, что-то говорившая, вдруг громко охнула, словно искры обожгли и ее. Джэу, словно обезумев, рванулась из лап-отростков тульпы и столкнулась с Хиён.

– Идиотка! – взвизгнула та, заваливаясь вбок. – Погубишь нас!

Цэрину не хватило пары шагов, чтобы ухватить Джэу – в его протянутой руке остался лишь воздух, наполненный острым привкусом страха. Но Цэрин не остановился, преодолел эти два шага и сделал третий. В пустоту. Он не успел задуматься о том, какую глупость делает. Времени на это не было. Лишь мгновенное осознание, что по-другому никак. Просто невозможно.

Цэрин рухнул вниз, и ветер засвистел в ушах. Впереди, под собой он увидел искаженное ужасом и непринятием случившегося лицо Джэу. Она широко распахнула глаза и в падении перестала, наконец, цепляться за Хиён.

«Она не должна погибнуть!» – пронеслось в голове, и в следующее мгновение его взор заслонила яркая вспышка уже знакомого бело-перламутрового света. Как в подземной пещере, где монахи воспевали мантры вокруг ракшаса. Как во время нападения волков у целебного источника. Как жемчужина, что приносила ему удачу. Только много ярче. Будто само солнце сменило свой цвет с привычного желтого и разлилось вокруг него нестерпимым сиянием, которое взреза́ло глаза и уши, вонзалось в голову и разламывало ее изнутри. Мгновенная боль пронзила все тело Цэрина, и последней мыслью в угасающем сознании было:

«Ну вот и все, это конец…»

Но затем его грудь наполнилась воздухом, таким свежим, вкусным, непривычно ароматным. Пальцы его ухватили что-то мягкое и почти невесомое, и в тот же миг непривычное давление вдоль позвоночника вынудило его повести плечами, раскрыть грудную клетку.

Цэрин открыл глаза и увидел далеко внизу под собой ущелье, по краю которого они пробирались. Внутри разливалось чувство пронзительного восторга – бурливое, как воды Ярланг в паводок, и горячее, как поцелуи Джэу. Лаосцы и Лхамо казались с высоты черными точками, а разбившаяся о камни Хиён – багровой кляксой.

«Но разве такое возможно? Падать вверх, а не вниз?!»

Он перевел взгляд на свои руки, но увидел огромные когтистые лапы, покрытые молочно-белой сверкающей чешуей. Они сжимали тонкое девичье тело, обхватив в талии и груди. Цэрин закричал от ужаса, но из груди его вырвался рев, от которого скалы внизу содрогнулись, а чистое безоблачное небо расчертила ветвистая молния. Перед внутренним взором снова вспыхнуло жемчужное сияние, замелькали картинки воспоминаний, которые с каждым мгновением обретали смысл и значение.

Цэрин вспомнил.

Сделав еще один круг над ущельем, он приземлился на площадку, аккуратно положив Джэу перед собой.

Вспышка.

Цэрин-человек встал на колени и склонился над ее бесчувственной фигурой. Джэу дышала, и повреждений на теле не было. Он облегченно выдохнул и только тогда осмотрелся. Лаосцы все как один распростерлись ниц, пряча лица, глотая каменистую пыль тропы. И лишь Лхамо стояла прямо, прижавшись спиной к валуну. И такая неистовая гордость сверкала в ее глазах, такое восхищение! Было и еще что-то… Какая-то человеческая эмоция, которую Цэрин не смог сходу распознать, ощущая себя таким же далёким от людей, как сверкающая в небе молния – от полевой мыши.

– Ты!.. – выдохнула Лхамо. – Грозовой дракон. Дзонг-кэ! О благие тэнгри… то есть… ты же и сам… ох!

Она прижала ладонь к губам, заливаясь краской, словно девочка – осознала, наконец, с кем разговаривает. И сползла по валуну, опускаясь на колени, а затем и вовсе кланяясь до земли. Цэрин поморщился:

– Ну прекрати, Лхамо. Не пристало тебе целовать дорожную пыль после всего, что нас связало.

Он подошел к ней и потянул за рукав, поднимая, выпрямляя согбенную спину. Затем вынул из своих волос, теперь беззастенчиво сверкающих точь-в-точь, как речной жемчуг, нитяные кисточки амулетов и вложил в руку Лхамо.

– Вот возьми. Они хорошо хранили меня, но мне больше не нужны обереги от демонов и на удачу. Я вспомнил себя. – Он усмехнулся и горделиво повел плечами. – Это теперь демонам нужно призывать удачу, чтобы не оказаться на моем пути. И вы, друзья мои, встаньте.

Цэрин повернулся к лаосцам, и Вэй наконец поднял голову, с любопытством разглядывая живого тэнгри во плоти.

– Вот уж не думал, что мне доведется в жизни повстречать подобное чудо, – благоговейно покачал он головой.

А Ю молча встал и подбежал к Джэу, все еще пребывающей без сознания. Он легко дотронулся до нее, провел руками вдоль тела, словно проверяя, что все кости целы, а затем с опаской поднял взгляд на Цэрина:

– Что с ней?

– Все в порядке, просто сильно испугалась. Она откроет глаза, вот! – Он поднял раскрытую ладонь к губам и дунул на нее. И хотя она казалась пустой, дыхание Цэрина взвихрилось блестящей, переливающейся на солнце пылью, облачко которой полетело к Джэу и окутало ее голову и грудь. В тот же миг она звонко чихнула, распахнула глаза и мгновенно вскочила. Затем крутанулась на месте и застыла, уставившись на Цэрина. В глазах ее не было ни восторга, ни опаски, ни почтения. Лишь… настороженное недоверие?

«Это даже забавно!» – подумал Цэрин и склонил набок голову, разглядывая Джэу по-новому, с учетом пробудившихся воспоминаний. Он мог даже не читать ее мысли – выражение ее лица говорило само за себя.

– Подмышка ракшаса, так это правда? – выпалила Джэу. – Ты не человек. Ты дзонг-кэ, грозовой дракон из легенд! Тэнгри, получается, действительно существуют?!

– Не забывай с кем разговариваешь, глупая ты девчонка! – нахмурилась Лхамо, а Чжиган, до этого никак не реагирующий, издал странный звук, подозрительно похожий на смешок.

Цэрин быстро сжал руку Лхамо, как бы прося ту не вмешиваться, а затем широко улыбнулся:

– Выходит, что существуют. А ты что же, сомневалась?

Джэу стушевалась и покраснела.

– Я… Я… – Она растерянно оглянулась на лаосцев, но никто теперь не мог бы подсказать, как правильно вести себя с живым воплощением одного из хранителей Тхибата.

– Ты, ты! – продолжил дразнить ее Цэрин. – Благие тэнгри то, благие тэнгри се… Зачем же постоянно поминать тех, в чье существование не веришь?

– Чтобы не привлекать лишнего внимания тех, кто верит слишком рьяно, – буркнула Джэу.

А Лхамо задумчиво добавила:

– Если ты настоящий дзонг-кэ, то те голоса в твоей голове, что мучали тебя все это время…

– Ты все верно поняла, – кивнул Цэрин. – Я слышал молитвы, что страждущие возносили тэнгри. Да только не мог понять, что это. Просьбы, проклятия и редкие благодарности… все так перемешалось. То моя истинная суть пыталась пробиться через беспамятство. – Он задумался, припоминая события недавнего времени, которое он прожил, как смертный человек. – А иногда, в нужные моменты, с помощью этих голосов давала подсказки, как поступать.

– Что за голоса? – раздался встревоженный голос Джэу. – Это на их вопросы ты иногда отвечал словно невпопад?

– Бывало. Хоть я и старался сдерживаться. Не хотел, чтобы меня приняли за сумасшедшего, – наконец развел он руками.

– Да я бы никогда… – возмущенно начала Джэу, но Цэрин ее перебил:

– Перестань. Ты и так косо смотрела на меня поначалу.

– Ну… это… – Джэу смутилась, понимая его правоту.

А Лхамо вновь привлекла внимание своими рассуждениями:

– Если ты дзонг-кэ, то понятно, почему пришел из пещер под священной горой Ундзэн. Значит, и верно, что там обитают тэнгри. Но почему блуждал во тьме, истощенный и одинокий? Из-за чего память покинула тебя?

Теперь пришла очередь Цэрина хмуриться.

– Это долгая история, которая не должна была коснуться смертных. Но именно деяния одного из вас, людей – того, которого вы почитаете как пресветлого Бермиага-тулку – вырвали меня из самадхи, в котором я пребывал почти три столетия…

– Столетия? – вскинула брови Лхамо. – Тогда понятно, почему эта «кйакпа» постоянно крутится у тебя на языке.

Но Цэрин не обратил внимания на ее комментарий, продолжая рассказ:

– …столь глубокая медитация не должна прерываться так резко. Подобное может нарушить потоки ла, что словно реки по своим привычным руслам текут в наших телах. Так и произошло. Я забыл, кем являюсь. Смотрел вокруг, но был слеп, не понимал, что вижу.

Цэрин глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Аналогия с человеческим зрением, которую он использовал, чтобы объяснить, была на самом деле ущербной. Она не в полной мере передавала все то, что он теперь ощущал. Перед внутренним взором его раскинулся весь Тхибат, как если бы он парил в небесах над самыми высокими пиками гор. Цэрин чувствовал его весь и одновременно, всех людей и животных, что ступали по земле, хранителем которой он являлся. Легкий ветерок ласкал кожу на его лице, осторожными прикосновениями передавая вести из самых дальних уголков Тхибата. Ароматы дразнили ноздри, рассказывая о том, чем сегодня будет обедать гарпен в Икхо, и какие травы сушит лама-лекарь в монастыре Лхундуп, что в нескольких десятках пиал пути в сторону Красной Птицы-Гаруды. Камень под ногами дрожал – заметно лишь для дзонг-кэ, не для прочих – сообщая, сколько паломников меряют своими телами тропу перед горой Ундзэн. До слуха Цэрина доносилось, как всхрапнул як на выпасе, и как горько плачет малыш, оцарапавший коленку, и как престарелая мать ругает жену своих сыновей в дальней горной деревеньке.

– А теперь ты прозрел? – тем временем деловито уточнил Вэй у замолчавшего Цэрина. Он жадно прислушивался к диалогу, стараясь не упустить ни слова. – Разобрался, что именно тебя выдернуло из самадхи?

– Выдернуло! – хмыкнула Джэу. – Ну ты как скажешь, Вэй. Он же тэнгри, а не редька в огороде.

Лаосец смутился, но Цэрин не обратил внимания на перепалку.

– Конечно, – задумчиво кивнул он, все еще не открывая глаза. – Теперь я вижу ясно, что и ракшасы, и рождение бездушных младенцев – суть последствия нарушения цикла перерождений. И я намерен это исправить. Мне…

Он резко замолчал. В голове замелькали жемчужные вспышки, испуганно зашумели чужие голоса. Цэрин снова мысленно очутился в пещере – той, с которой начались злоключения его-человека. Он по-прежнему стоял на каменной тропе, рядом с Лхамо, слышал ее учащенное дыхание, но одновременно расщепившееся сознание летало меж каменных клыков, что тянулись друг к другу сверху и снизу.

Цэрин уже возвращался сюда совсем недавно – после мерзкого зелья нгаспы Хиён. Только в тот раз он смотрел, но не увидел. Слушал, да не услышал. В тот раз каменные клыки ритмично и нервно пульсировали, разгоняя тьму своим перламутровым сиянием и наполняя его сердце безотчетной тревогой. А в этот раз…

«Тэнгри, он вернулся…»

«О, великий Дзонг-кэ, ты услышал нас!»

«Благодарение небесам! Наши бесконечные страдания скоро закончатся…»

Души, души, души… Почти все каменные клыки в пещере вмещали в себя людские души, противоестественным образом запечатанные в скале. Чувствуя их боль и страдания, Цэрин взревел так, что стены пещеры содрогнулись.

«Ты! Да как ты посмел?!»

Перед мысленным взором Цэрина мелькнуло воспоминание о странном ритуале, что проводили монахи, привязав к одному из каменных столбов мешок с демоном. Не с демоном – с ракшасом! А затем еще одно – как совершенно в другом месте и в другое время ракшас, которого одолел Рэннё, испарился в воздухе, оставив после себя лишь зловоние.

– Немыслимо! – прорычал Цэрин, чувствуя, как его трясет, как ярость бурлит у него в груди, грозя излиться наружу бурей.

– Цэрин, что с тобой? – Лхамо сжала его плечо, пытаясь вернуть в реальность.

– Мне нужно… Лететь… Немедля! – Из груди его вновь вырвался гневный рык. – Ему мало тех бед, что он уже сотворил.

– Кому? – снова влез Вэй, но Цэрин его будто не слышал. Глаза его двигались под закрытыми веками, видя то, что было недоступно прочим.

– …он не пытается восстановить границу между миром живых и Бардо! Отродье нагини! – Раскат грома расколол небо. – Он ворует чужую ла, чтобы еще раз…

Джэу и Ю переглянулись, явно ничего не понимая в сбивчивом бормотании Цэрина. А он наконец распахнул глаза, и они засияли, как солнце в жаркий полдень, что отражается от снега на верхушках гор.

Вспышка.

Жемчужный дракон огласил горы утробным ревом, и в голубом безоблачном небе вновь зазмеились молнии. Лаосцы и Джэу бросились на землю, прикрывая головы, чтобы поднявшийся ветер не снес их с тропы. Мгновение, и Цэрин камнем рухнул в ущелье.

– Постой, – крикнула Лхамо ему вслед, метнувшись к краю обрыва. – Возьми меня с собой!

Ее голос перепуганным нганга заметался между стенами ущелья. Цэрин успел повернуть морду, и обострившееся драконье зрение дало возможность увидеть роковой шаг Лхамо с уступа в пропасть.

Глава 35. Джэу

Ракшасы лишь последние семь десятков лет терзают Тхибат, но и прочие существа никуда не делись – как миролюбивые, благосклонные к людям лха, так и зловредные демоны, устраивающие пакости. Одни обитают в реках, другие в подвалах домов, третьи приходят с закатом… Кто-то верит в них сильнее, а кто-то – не слишком. Но все сходятся во мнении, что спасение – в молитвах тэнгри, оберегах и щедрых подношениях. Ведь лучше отдать могущественному духу последнюю ложку цампы, чем свою собственную голову.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу точно не помнила, где расположен тот роковой переход. Она была у врат лишь однажды, когда ей было лет десять. А потому с каждым пройденным шагом закрадывалась мысль, что все-таки она где-то свернула неверно. Однако, вопреки всему, она была бы рада такому исходу. Слишком уж тяжело было на сердце.

В начале пути тайные врата казались такими далекими, а лаосцы – совершенно чужими. И тогда Джэу действительно отдала бы любого из них Махака́ле, горному демону, что стережет переход. План был бесхитростно прост: довести людей до входа в пещеру и встать в конец цепочки. А кто из лаосцев войдет первым – то воля случая. Главное, что желание любого из них было искренним и не навязанным – лаосцы очень хотели домой. А значит, и жертва была бы принята.

Джэу тогда думалось, что первым пойдет Вэй или Фанг. Ю и Чжиган вряд ли стали бы пропускать вперед своих жен в темную пещеру. Скорее уж держались бы к ним ближе, успокаивая и подбадривая. А возможно, это был бы все-таки Ю, как единственный, кто не скован цепями.

Но Джэу в первый же день их путешествия затолкала подобные размышления куда подальше.

«На месте разберемся», – сказала тогда она себе.

Теперь же безгранично желала это место не найти, обойти стороной, заплутать. Но тэнгри не слышали ее отчаянной мысленной мольбы. Вернее, не так:

«У тэнгри есть дела поважнее, чем я».

Перед глазами снова возник образ жемчужно-белого дракона, парящего высоко в небе: перламутровые переливы чешуи, жемчужные волосы, струящиеся вдоль позвоночника до самого кончика хвоста и маленькая женская фигурка, сидящая на его спине…

«Лхамо. Не я».

После того, как Цэрин спас рухнувшую в ущелье Джэу от верной смерти, а сам внезапно обратился в дзонг-кэ, прошло немного времени. Осознавший себя тэнгри помчался куда-то, полный ярости и негодования, не сказав Джэу и слова на прощание.

«Что ж, у него свой путь, а у меня свой. И тысяча пиал в нем еще не пройдена!» – устало подумала Джэу.

Солнце уже цеплялись за вершины гор, когда они наконец добрались. Темный зев пещеры возник перед путниками так неожиданно, что Джэу не сдержала вздоха. В высокой вертикальной и узкой расселине среди скал плескалась живая тьма. Даже солнечные лучи не пробивались сквозь густую дымчатую завесу, от которой веяло тленом. На скалах вокруг врат да на валунах покрупнее виднелись высеченные слова молитв, призванных оберегать от зла.

– Что это такое? – испуганно спросил Вэй, подойдя ближе к расщелине, но не решаясь протянуть руку и пощупать мглу.

«Врата голодного демона. Врата Махака́лы», – подумала Джэу. Но вслух буркнула, помрачнев:

– Переход в Лао. Как и договаривались.

– Он не выглядит… нормальным, – задумчиво произнес Чжиган, устало опускаясь на ближайший валун. – Неловко говорить об этом, но мне даже немного страшновато туда соваться.

Хоть Хиён и поставила его на ноги, как обещала, все равно столь длительный путь по горным тропам быстро отнимал у Чжигана силы. Приходилось часто останавливаться для отдыха. Но и таким заминкам Джэу была рада.

А теперь, стоя перед вратами, зная, что за проход придется платить душой и жизнью первого, кто ступит под своды пещеры, ее захлестнуло отчаяние.

– Хотя люди сюда явно приходят и даже делают здесь привалы, чтобы подкрепиться. – Чжиган кивнул на старую деревянную чашу с заплесневелыми остатками цампы, что лежала на боку у его ног.

«Это не для человека, а подношения Махака́ле», – нахмурилась Джэу. – «Так вот он, этот миг. Ю, Чжиган или Вэй?»

Каждый из них за время похода стал ей если еще не другом, то близким человеком. Не чужаком, не малознакомым лаоским торговцем… Нет. Побег из Икхо остался где-то далеко, будто в другой жизни. Той, где она воровала ритуальные предметы в монастыре, где расхищала людские останки с могильной плиты небесных погребений, где дружила с Лобсангом, ненавидела всех прочих и тряслась от страха перед Хиён.

– Джэу? – оклик Ю выдернул ее из мрачных мыслей. – Что это за мгла?

– Не знаю, – вздохнула она. – Никто толком не знает. Даже Хиён не ответила бы тебе.

– Нам точно сюда? Выглядит устрашающе!

– Так и должно быть. У нас есть легенда, что этот проход появился, когда одному из тэнгри надоело утихомиривать демонов, что хозяйничали на землях Тхибата с начала времен. Тогда он пустил стрелу, пронзившую горный хребет насквозь, и попросту вытолкал всех, кого успел схватить, наружу. Пойманные демоны были так злы, что пока брели сквозь горы, плевались ядом и отрыгивали гниль. Поэтому местные пользуются этим путем только в крайнем случае.

– Да уж, – нервно сглотнул Ю. – Умеешь ты подбодрить. Быть может есть другой проход через горы в Лао?

Джэу кивнула:

– Конечно, есть. Тот, через который ваш караван и пришел в Тхибат. С этой стороны его стерегут тхибатцы, с той – лаосцы.

– Нас не выпустят. В противном случае мы бы не избрали столь ужасный путь по горам.

– Да, Ю. Все верно. Тхибатцы не выпустят вас после того, что произошло в Икхо, лаосцы – не впустят меня. Поэтому мы здесь.

Джэу отошла в сторонку и тоже присела на валун. Она поводила ногой в дорожной пыли, давя ее и втаптывая сильнее, словно это могло бы унять противную горечь, что разливалась внутри.

«Ю, Чжиган или Вэй?»

Сердце щемило какой-то болезненной тоской, а перед глазами снова и снова появлялся образ жемчужного дракона, летящего прочь.

«Ты его недостойна», – вспомнила Джэу то, что сказала ей Лхамо.

«Воровка!» – А это уже Хиён.

«Лобсанг остался бы жив, не потащи ты его с собой!» – Больно хлестнули слова Рэннё.

Джэу вскочила с валуна. По щекам бежали слезы, а в груди было невыносимо тесно и не хватало воздуха.

«Кого из них скормишь голодному демону?»

– Эй, Джэу-сань, – Ю опустил ладонь ей на плечо. – Что с тобой?

Она лишь покачала головой – не смогла ответить.

«Ю, Чжиган или Вэй?»

– Ну что ты, милая, – Ю обнял ее и принялся успокаивающе гладить спину. – Не время для слез, когда столько пиал пройдено; когда столько осталось там… тех…

Его голос задрожал, и Джэу почувствовала, как тяжко поднялась на вдохе его грудь. Он не смог совладать с нахлынувшими чувствами и замолчал.

– Я так виновата перед вами…

– Не сто́ит, Джэу-сань – произнес Вэй, встав рядом. – Тхибат не терпит слабых, и нет в том твоей вины. Каждый из нас столкнулся здесь с потерями. Ты – тоже. Хиён вырастила тебя, какой бы она ни была. Я понимаю твою скорбь…

«Да ничего ты не понимаешь! Не понимаешь!»

– А Цэрин… твои чувства к нему… – сипло прозвучал над ухом голос Ю. – Кто же знал, что он тэнгри. И ты не знала. Но так уж случилось. Нужно… жить дальше…

Джэу громко всхлипнула, уткнувшись носом в рубашку Ю, не сдерживаясь больше. Словно не одну тысячу пиал, а с раннего детства она копила в себе боль и горечь, и теперь рубашка Ю щедро их впитывала. Перед внутренним взором хаотично мелькали невыносимо тяжелые картины далекого прошлого, перемежаясь с более яркими – теми, что рисовали случившееся во время долгого перехода по горам.

Добродушное лицо отца, вырезающего для Джэу амулет из кости, а следом его же – но искаженное в предсмертной агонии и залитое алым.

Мама, со смехом рассказывающая про Нанг Лха, хранителя домашнего очага – и она же, яростно бросающаяся с рогатиной на монахов, пришедших изгнать про́клятую Джэу.

Хиён, что протянула руку погибающей девочке и повела с собой, спасая от верной смерти – и ее жуткая тульпа, передающая мерзкие поручения.

Лобсанг, начищающий котел под веселые шутки – и его бездыханное тело с расползающейся ракшасовой меткой.

Рэннё, согревающий Джэу на берегу Ярланг, и его злые, рассекающие сердце и душу слова.

Цэрин, осыпающий ее кожу жаркими поцелуями, и длинное гибкое тело дзонг-кэ, улетающего вместе с Лхамо…

– Лучше выдвигаться, – тихо позвал Вэй. – Еще не известно, что по ту сторону, и успеем ли мы добраться до ближайшего города к закату.

Ю кивнул ему, но успокаивать Джэу не прекратил. Она была уверена, что он простоял бы так, легко поглаживая ее по спине, до тех пор, пока она сама не отстранится. Но это лишь усиливало ту горечь, в которой она утопала.

– Идем, да. – Джэу выдохнула, собираясь с силами, и резко отступила от Ю.

Она не смогла взглянуть ему в глаза. Развернулась и зашагала к проходу. Чжиган уже стоял возле расщелины, боязливо косясь на сизую мглу внутри, что клубилась будто живая. А когда увидел, что и остальные готовы продолжать путь, развернулся и шагнул в расселину. Серые дымчатые клубы сомкнулись за его спиной.

– Нет, стой! – испуганно выкрикнула Джэу и бросилась к нему.

– А? Что? – Чжиган вышел обратно.

«Целый. Живой».

Джэу окинула его взглядом, но никаких изменений не увидела.

– Джэу-сань? – Чжиган вопросительно смотрел на нее, ожидая пояснений.

«А если Хиён обманула? Если нет никакого горного демона?»

– Что не так? – Вэй тоже застыл в напряжении.

«Ю, Чжиган или Вэй?»

Она прикусила губу, ведь правда рвалась наружу.

«Они должны знать».

– Там может быть…

«Они должны сами решить. Я не могу выбирать… Это невыносимо!»

– …опасно. Эта мгла. А вдруг?..

«Ю, Чжиган или Вэй? Ю, Чжига…»

Кровь из прокушенной губы осела на языке солоноватым вкусом.

«Ю, Чжиган или Вэй? Ю, ЧЖИГАН ИЛИ ВЭЙ?! Или… я?»

Такое простое решение.

– Ну куда ты вперед полез! Там же узко, а ты дороги не знаешь, да и спотыкаешься через раз, – ворчливо прикрикнула на него Джэу, силясь скрыть за этим истинные чувства.

По выражениям лиц спутников она поняла, что не особо то ей и поверили. Но какая теперь разница.

Она не стала что-то добавлять, оправдываться или пояснять. Шагнула вперед, ощущая, как прохладная мгла касается ее рук и части лица, не покрытого маской, как щекочет оголенный живот, забираясь под чубу.

Клубящийся мрак окружал так плотно, что можно было разглядеть что-либо только на расстоянии вытянутой руки. А тропа под ногами и вовсе скрывалась в густой тени, будто Джэу шла вброд по странной туманной реке.

Если в существовании Махака́лы она еще сомневалась, то кочки и рытвины под подошвами были вполне реальны. А потому продвигаться приходилось медленно, ощупывая стопой землю, прежде чем сделать новый шаг. Да и рукой Джэу придерживалась за скалистую холодную стену ущелья. Позади слышался шорох одежды лаосцев и тихие ругательства, когда кто-то из них оступался или спотыкался.

Джэу не видела, кто именно шагнул следом за ней, но по голосу определила – Чжиган.

«Этому здоровяку, наверное, совсем неудобно в столь тесном проходе», – подумала она, представив, как тот то и дело врезается плечами в уступы.

Напряжение, сковывающие ее, с каждым пройденным шагом понемногу спадало. А когда впереди замаячил солнечный свет, она и вовсе облегченно выдохнула.

«Не так уж и страшно. Выходит, Хиён все-таки обманула. Вот же старая ведьма!»

Джэу ускорила шаг – мгла отступала, открывая взгляду тропу. Различила она и треугольной формы выход, где виднелся край пронзительно голубого неба. К затхлому запаху пещеры примешивались ароматы цветущих горных трав, слышалось жужжание насекомых.

– Мы прошли! – радостно оглянулась Джэу, но позади себя увидела лишь стену из густого темного тумана. – Эй! Чжиган? Где ты там?

Она переступала с ноги на ногу, всматривалась в темноту перехода в ожидании остальных, но их все не было.

– Ю! Вэй! – позвала она, и, не выдержав, вернулась в туман. – Чжиган!

Джэу пробиралась обратно, скрипя зубами. Ведь выход был уже так близко.

«Да куда они делись?!»

Она понимала, что прошла уже достаточно, чтобы столкнуться с ними, а потому страх холодком расползался по коже. Джэу постоянно оборачивалась, боясь потерять из вида тускнеющий с каждым шагом треугольник выхода. Но тропа забирала правее, и он все же скрылся, вынуждая Джэу зябко передернуть плечами.

– Ю? Вэй? – не прекращала она звать лаосцев.

«Они же прямо за мной шли. Как мы смогли разойтись? Ведь не было ответвлений. Один путь. Куда они делись?»

Мысли о голодном демоне она гнала прочь. Скорее обдумывала другую, более заманчивую – вернуться к найденному выходу, выбраться из пещеры и подождать спутников снаружи.

Она уже перестала считать шаги, когда впереди снова показался просвет во мгле. Джэу помрачнела.

«Если я вернулась в Тхибат, то где остальные?!»

А затем ее охватил страх – ведь увиденный выход снова был треугольным, с манящим кусочком небесной синевы. Но Джэу помнила, что входили они в узкую расщелину, тянущуюся вверх.

«Я прошла по кругу? Заблудилась?»

Она в нерешительности замерла. Сердце учащенно грохотало. А мгла, окружавшая ее рекой, теперь казалась осязаемой… живой.

«Все же подожду остальных снаружи».

С этой мыслью она бросилась вперед. Вокруг становилось светлее, мгла отступала, но сколько бы Джэу не бежала, никак не могла достичь выхода.

«Ракшасовы потроха, да что же это?!»

Она упрямо бежала вперед, казалось, целую вечность, пока совсем не выбилась из сил и не остановилась, уперевшись руками в колени. В боку кололо, в ушах стучало, дыхание со свистом вылетало из груди, а выход как был вдалеке, так там и остался.

Джэу обернулась и увидела за спиной плотную стену клубящейся тьмы. Прошла еще немного, опираясь на скалу, снова обернулась – тьма была так же близко, прямо за ней. Она шевелилась и словно тоже дышала, в такт сиплого дыхания Джэу.

«Не оставьте, ох, благие тэ…» – взмолилась было она по привычке, но осеклась на последнем слове. А потом все же отчаянно позвала: «Цэрин!»

– Я тут немного занят, Джэу, – услышала она ответ и закрутилась, озираясь, но рядом по-прежнему никого не было.

– Цэрин, это правда ты? Отзовись! – выкрикнула она. – Я заблудилась. Меня мгла догоняет.

– А меня Бермиаг убивает, – напряженно прозвучал его голос.

– Что?

– Кйакпа! – ругнулся он и затих.

– Цэрин? Цэрин!

Но сколько бы Джэу не звала, дзонг-кэ так больше и не откликнулся. И на душе стало невыносимо тревожно и за него тоже.

Джэу блуждала и блуждала по пещере. Она обняла себя руками и упорно перебирала ногами, постоянно чувствуя за спиной дыхание мглы. От него шевелились волосы на затылке, по спине струился холодный пот и деревенели мышцы.

– Да отвяжись ты! – воскликнула она, наконец не выдержав, и резко обернулась.

И едва ли теперь смогла бы вымолвить хоть слово. Язык отнялся, в горле пересохло, а сердце словно остановилось: из мглы на нее уставились два горящих расплавленным янтарем огонька – глаза Махака́лы, голодного демона врат.

Глава 36. Цэрин

Тхибатцы верят, что странствия души по Бардо представляют собой блуждание в лабиринте, и для каждого он свой. Души созерцают прекрасных светящихся существ и ужасных чудовищ. Видят причудливые тропы и сонмы странных призраков на них. Эти видения пугают души, и они озадаченно бродят по Бардо до тех пор, пока не выберут дорогу, которая приведет к новому рождению. В конце пути лона людей и животных предстают перед душами в виде приятных прохладных гротов или дивных дворцов. Думая, что найдут там отдых, души входят в тот или другой и тем самым определяют себе условия нового рождения. Кто-то становится собакой, кто-то – сыном известных людей.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Эх, сюда бы мою чубу, – ворчала Лхамо на спине дракона, прикрыв глаза от ледяного ветра.

Цэрин же холода не чувствовал. Парил над горами, наслаждаясь каждым мгновением полета. Тем более, что их осталось совсем мало – Пхаяти уже показался на горизонте. Это был крупный город – меньше столицы Тхибата, где располагался двор правителя, но больше Икхо.

Цэрин прикрыл глаза – чтобы парить на такой высоте, ему не нужно было прикладывать усилий. И это же давало возможность подготовиться к встрече получше. Невероятный слух тэнгри уже отсюда улавливал малейшие звуки в поселении, нужно было только настроиться на требуемое. На то, что было самым важным в данный момент.

– …прекрасные тренгхва из драгоценной яшмы, все бусины выточены ламой из гомпа…

– …мама, я боюсь спать один. Нанг Лха смотрит на меня из-за печки…

– …чхурпи, свежий чхурпи…

– …эй, красавица, это твой муж или брат?..

Голоса сливались в неровный шум, пока Цэрину наконец не удалось вычленить желаемое:

– …слышала? Кажется, Икхо не справляется с ракшасами в одиночку. Новый гомпа отдадут монахам-воинам.

– И хорошо. Они такие красавчики! Уж куда интересней задохликов-астрологов или геомантов…

Цэрин наклонил голову левее, чуть меняя направление – потоки ветра под ним игриво защекотали чешую. Лхамо же крепче вцепилась в его загривок, наматывая вокруг запястий его жемчужные волосы, тянущиеся вдоль хребта, аж третьим оборотом, и коленями со всей силы сжала его гибкое тело. Да еще и молитву запричитала.

– Если страшно, могу ссадить тебя на землю, – забрался он в ее мысли.

– Лети давай, – не слишком почтительно отозвалась Лхамо, не иначе, как от волнения и страха. С молитвы сбилась, затем продолжила не с того места, где остановилась, да еще и перепутала священные слова.

Цэрин не рассердился, скорее наоборот, это его позабавило:

– Вот же маленькая упрямая женщина. Хочешь расскажу тебе какую-нибудь историю, чтобы отвлечь?

– Пхубу. Расскажи мне про него, – спешно попросила она, словно только и ждала возможности задать этот вопрос. – Жив он?

– Жив и постоянно беспокоится о тебе. Облюбовал себе небольшую пещерку на склоне горы Тхаронг и пытается там обустроиться, хоть и тяжело ему – и физически, и морально. К тому же теперь Пхубу не так мил, как прежде. Метку-татуировку ему монахи прямо на лоб поставили.

– Это ничего. Шапку пониже надвинет. Ерунда. Главное – жив. Мы ведь найдем его, Цэрин? После… главного.

– После главного, – повторил он и стал осторожно снижаться, чтобы не пугать Лхамо резкими движениями.

Видел Цэрин беспорядочные крыши домов – на окраине Пхаяти простые, устланные ячьми лепешками для просушки, но ближе к центру дома становились выше, а сверху лепешки сменялись вязанками дров. Многочисленные гирлянды разноцветных флажков тянулись от одного строения к другому. Видел он и расширяющиеся в восторге глаза жителей, что падали на колени, благоговея перед ним. Его тень накрывала их, уткнувшихся лицами в землю. А ликующие возгласы разносились по городу, как пожар:

– Дзонг-кэ!

– Сюда летит сам грозовой дракон!

– Благие тэнгри не оставили Тхибат! Они вернулись!

Но Цэрина не интересовал ни центр города, ни жители. Его целью стал большой шатер, который разбили у подножия одной из гор, что ограничивала Пхаяти со стороны Красной Птицы-Гаруды. Шатер разительно отличался от того, что предлагала просителям нгаспа Хиён. Этот был значительно больше, шире, с высоким столбом по центру, на котором трепетали неизменные пестрые флажки. С трех сторон тканые стенки цвета терпкой охры были свернуты рулоном и подвязаны сверху, так что внутри создавалась приятная полутень, защищая от жаркого солнечного дня, но в то же время позволяя прохладному ветерку приносить свежесть и ароматы горных трав.

Бермиаг-тулку, облаченный в обычную дорожную кашаю, сидел в том открытом шатре на кушетке. На столе перед ним стояла небольшая чашка из тончайшего лаоского фарфора с серебряным блюдцем и крышечкой в виде крыши пагоды, украшенной кораллом и бирюзой. В кресле напротив него расплылся в угодливой улыбке гарпен Пхаяти, задрапированный в парчовые одежды, а перед ним, в знак уважения высокого гостя, стояла чашка с серебряным блюдцем, но без крышечки. Рэннё же сидел в позе лотоса, чуть позади настоятеля Бермиага, и его чашка, поставленная на коврик, не имела ни блюдца, ни крышечки.

Острое зрение дзонг-кэ выхватило все эти детали, пока Цэрин кружил над местностью, выбирая площадку для приземления. Толпа, тем временем прибывающая со стороны Пхаяти, росла. Люди спешили своими глазами лицезреть чудо явления тэнгри – впервые за минувшие столетия дзонг-кэ показался тхибатцам столь открыто.

Наконец Цэрин коснулся лапами земли и замер на несколько мгновений, позволяя Лхамо скатиться вниз по скользкой молочно-жемчужной чешуе на боку и отойти в сторону.

Вспышка.

И вот уже Цэрин-человек стоял, расправив плечи и пристально разглядывая настоятеля Икхо. Мельком брошенный взгляд на Рэннё за его спиной подтвердил, что Цэрин достиг того эффекта, которого желал – монах-воин и прежде уже вскочил на ноги, но в момент обращения глаза его ошеломленно расширились в узнавании. А вот гарпен, что до этого поил Бермиага чаем, довольно быстро оправился от потрясения и поспешил выступить вперед. Выйдя из шатра, он простерся ниц и двинулся к Цэрину, измеряя путь своим телом.

– Благие тэнгри не забыли про своих детей, – наконец возопил он, приблизившись. И голос его трепетал от волнения и восторга.

– Сложно забыть, если эти дети заигрались в опасные игры до того, что ткань мира начала трещать по швам, – отрезал Цэрин. – Я прибыл, чтобы потребовать ответа за все злодеяния с того, кто нарушил цикл перерождений, кто привел за собой ракшасов в мир живых. Того… – Он обвел глазами обступивших их людей, гарпена и его слуг, а затем остановил свой гневный взор на настоятеле Икхо и припечатал: – …кто лживо именует себя Бермиагом!

Толпа единогласно охнула, и все, разинув рты, ошеломленно уставились на настоятеля, который хоть и сполз с кушетки на колени, но подобострастия не проявлял и лбом в пол не уткнулся. Бусины четок быстро скользили меж его пальцев, и он шевелил губами в безмолвной молитве. Благочинный, уверенный в себе, невозмутимый, как и всегда. Но простым тхибатцам не дано было услышать, что вместо священных слов мысли лжеБермиага, полные злобы и страха перед пробудившимся тэнгри, метались теперь, перебирая возможные решения.

– Должно быть пресветлый дзонг-кэ что-то путает, – нерешительно произнес, не вставая с колен гарпен и тут же несколько раз поклонился. – Всем известно, что почтенный Бермиаг-тулку посвятил жизнь служению тэнгри и народу Тхибата. Он сплотил сынов дракона из Икхо и направил их дордже и мечи против ракшасов…

Гарпен не закончил фразу, вновь уткнулся лбом в землю, а недосказанность так и повисла в воздухе, как бы говоря: «…в то время, пока тэнгри спали и не отвечали на наши мольбы».

– Нет птицы красивее павлина, но немногие знают, что питается он ядовитыми змеями, – возразил Цэрин, ничуть не устыдившись немого упрека. – Для начала вовсе он не тулку. Тэнгри доступно одинаково ясно зреть и тело, и душу каждого тхибатца – и говорю вам: тот, кто стоит перед вами, занял тело Бермиага, преступив через законы Бардо.

– Но как такое возможно? – решился спросить гарпен.

– Он не является перерождением истинного настоятеля Икхо, который должен был продолжить свою духовную работу, став истинным тулку-перерожденным.

Толпа зароптала. Кто-то ахнул, возмущенно зашептался, сразу и безоговорочно приняв правоту слов тэнгри. Другие же – и было их немало – недоверчиво переводили взгляд с Цэрина на настоятеля Икхо.

Тем временем Бермиаг поборол растерянность и удивление от встречи с истинным тэнгри. В его мыслях вновь воцарились покой и безмятежность – он определенно принял решение, а потому поднялся с колен и выступил вперед:

– Пресветлый тэнгри, – склонил он голову, обращаясь к Цэрину, – твое проявление для нас словно солнце, воссиявшее на небосводе в лунный день. И я счастлив лицезреть это чудо воочию, как и каждый из тхибатцев. Монахи гомпа Икхо вот уже семь десятков лет оберегают жителей от ракшасов и неистово молятся за благополучие наших земель. И вот наконец свершилось! – Он повысил голос, раскинув руки: – Тэнгри вняли нашим мольбам. Один из хранителей пробудился!

– Слава благому тэнгри! – подхватила толпа. – Тэнгри поможет нам…

– Самадхи, – продолжил Бермиаг, – вот истинная причина путаницы в мыслях тэнгри и ошибочных обвинений. Всем известно, что пробуждение после многовекового сна требует долгого восстановления как знаний, так и памяти…

Слова лились из настоятеля, словно мед из бочки, складно и сладко. Он ловко выворачивал правду наизнанку.

«Кйакпа! Вот же старый хитрец, изворотливый, как ядовитая куфия!» – подумал Цэрин, видя, как тхибатцы жадно ловят каждое слово Бермиага. Слыша, как в мыслях своих они верят. Верят в то, что привычно и понятно. Верят настоятелю Икхо.

Гнев забурлил в Цэрине с такой силой, что вырвался из груди утробным ревом, сотрясающим горы, обрывая убедительную, но лживую речь Бермиага. Тхибатцы вновь попадали на землю и уткнулись лбами в пыль.

– Тэнгри потерял разум! – воскликнул Бермиаг, как только грозный рев дракона смолк. Его голос, усиленный десятикратно, зычно разносился над жителями Пхаяти и улетал к вершинам гор. – Столько лет тэнгри были глухи к нашим мольбам! Столько потерь и горестей вынес Тхибат. Слушайте же меня! Слушайте и внима…

Яркая вспышка ветвистой молнии пронзила центральный столб шатра, разбивая его в щепки и испепеляя разноцветные флажки. Гулкий раскатистый гром прогрохотал над Пхаяти, люди распластались так, будто хотели слиться с землей, а с губ их срывался отрывистый шепот молитв. Из-под опадающих стенок шатра в панике выбежали слуги гарпена, да и сам городской голова вскочил на ноги и рванул в сторону толпы, не желая более вести переговоры с разгневанным тэнгри. А вот Рэннё и Бермиаг ступили наружу, хоть и поспешно, но не теряя достоинства, и последний не стал терять времени даром. Воспользовавшись заминкой, он принял стойку всадника, ма-бу, будто врастая в землю – расставил ноги чуть шире плеч, согнул колени под прямым углом и слегка вывернул их наружу, выпрямил спину.

На лице Рэннё промелькнуло удивление. Он сделал шаг к настоятелю и прошептал:

– Учитель, что вы делаете?

Не получив ответа, он отступил и вновь замер за плечом Бермиага, как каменный истукан. А вот Цэрину ответ не понадобился – ему и так все стало ясно.

– Что? Ты смеешь сопротивляться? – Цэрин удивился столь неприкрытой наглости. Хотя, если разобраться, ничего другого и не оставалось этому лжецу на пороге разоблачения и гибели. – Вздумал сразиться с тэнгри, нечестивец?!

– Пхат! – вместо ответа выкрикнул Бермиаг и рубанул рукой воздух. С кончиков его пальцев сорвалось серебристо-бурое сияние, грязное, словно проржавешая стальная пыль, и полетело в Цэрина.

Лхамо, стоящая поодаль, громко вскрикнула. Цэрин видел, как она выхватила из-за пояса свой топор, готовая броситься на настоятеля. Но удар уже достиг цели – Цэрин крутанулся, принимая чужую силу на резко удлинившиеся жемчужные волосы, что окутали его спину шелковым покрывалом. Серо-бурая ла Бермиага скатилась вниз по взметнувшимся прядям, опадая как грязная пена с прибрежного утеса. Но частички ее все же просочились внутрь, искрами опалив спину. Цэрину за все время его существования не раз доводилось участвовать в схватках, но никогда прежде чужая сила так не въедалась в его плоть. Неблагие тэнгри ли, демоны ли – все они обладали силой, но силой известной, равной и честной.

Бермиаг же настолько извратил свою ла, что та поглощала жемчужные переливы Цэрина, расползаясь по коже будто ракшасово проклятие. Боль, сперва едва заметная, с каждым вдохом жалила сильнее. На губах Бермиага промелькнула улыбка, видимо настолько ошеломленным выглядел Цэрин.

– Пхат!

Второй удар последовал сразу за первым, но Цэрин более не стал беспечно подставляться. Он умел признавать ошибки, а в этот раз он явно недооценил человека. Так что Цэрин увернулся от ржавого вихревого потока, отступив в сторону и пригнувшись, и тот попал в толпу.

Раздались жуткие вопли тхибатцев, которые на глазах обращались в пыль, целиком или по частям – ла лжеБермиага пожирала их, как ржа поглощает металл. Остальные же повскакивали на ноги и ринулись прочь, толкаясь и давя друг друга.

– Учитель! – воскликнул Рэннё, больше не в состоянии оставаться равнодушным к тому ужасу, что творилось на его глазах. – Да что же…

Но его слова потонули в криках людей. Их полные боли и непонимания вопли перемежались с молитвами, а молитвы с проклятиями. У Цэрина заломило виски от громкого и противоречивого многоголосия, ведь если плач и вой можно было отсечь, то эмоции вторгались в его разум диким стихийным ураганом, снося все на своем пути. А потому он упустил момент, когда Бермиаг вскинул руку для третьего удара.

– Не смей! – закричала Лхамо.

Как бы это не было бессмысленно, она бросилась на него с топором, но тут же была перехвачена Рэннё. Из ее вывернутой руки топор выскользнул на землю. Но Лхамо и теперь не сдалась: брыкалась и извивалась, попутно пытаясь вразумить Рэннё, призывая его раскрыть глаза и увидеть истину.

Эта возня на мгновение отвлекла Бермиага, и Цэрину хватило ловкости вновь уклониться. Но о былой проворности уже нечего было говорить. Боль в спине раскаленными углями прожигала все его тело, расползалась во все стороны, разъедая кожу до кровоточащих язв.

«Нам было так же больно», – взвыл чей-то голос в его голове.

«Он свивал жгутами наше ла и запирал в каменных темницах», – подхватил второй.

«Жжет! Как же жжет!» – заскулил третий. – «Прекрати это, дзонг-кэ, прекрати наши мучения!»

Стенания плененных душ смешивались с непониманием и ужасом перепуганных тхибатцев, давили изнутри и путались с собственными мыслями, мешая и сбивая.

«Мы лишь хотели жить!» – подхватил еще один далекий голос, слышимый лишь Цэрину.

– Дзонг-кэ потерял разум! – кричал кто-то из убегающих тхибатцев. – Это не благой тэнгри. Демон, принявший его обличье! Пресветлый Бермиаг, спаси нас!

«Переродиться! Мы хотели переродиться…»

Все сливалось в беспорядочный гул, заполняющий голову. Все же Цэрин хоть и вспомнил себя, но много десятилетий, проведенных в самадхи, и правда не прошли бесследно. Ему непросто было уловить гармонию в самом себе.

«Мы вышли из Бардо, ибо не было иного пути».

«Мир живых изменил нас, извратил, лишил разума, а люди прозвали нас ракшасами».

«Бермиаг! Это все он!» – кричали пленники из далекой горы Ундзэн. – «Он виновен!»

– Бермиаг спасет нас! Он всегда помогал людям! – плакала какая-то женщина, забравшаяся под стол в ближайшем доме, прикрывая своим телом перепуганного сына.

«Цэрин!» – А вот этот голос не принадлежал ни заточенным душам ракшасов, ни жителям Пхаяти.

– Я тут немного занят, Джэу, – буркнул он, уходя от новой атаки Бермиага, который решил биться до последнего, используя преимущество неожиданности и неслыханной наглости.

«Цэрин, это правда ты? Отзовись!» – выкрикнула Джэу у него в голове. – «Я заблудилась. Меня мгла догоняет».

– А меня Бермиаг убивает.

«Что?!»

– Кйакпа!

– Пхат!

Цэрин перекатился в сторону.

– Пхат! – Бермиаг не дал передышки и возможности подняться на ноги. – Омсна чху!

Пришлось все же вновь принять удар на себя, прикрыться развивающимися жемчужными локонами, загораживая тех нерасторопных жителей Пхаяти, что еще не успели убраться с места схватки. Новая вспышка боли словно выжгла внутренние противоречия и прочие голоса. Цэрин издал утробный рев, полностью перевоплощаясь в дзонг-кэ, раненого и разъяренного. И в следующий миг защищаться пришлось уже Бермиагу. Из все той же серебристо-бурой энергии ла он создал вокруг себя кокон, успев закрыться от разряда молнии. Воздух наполнился запахом грозы и дыма. Молния выжгла остатки шатра, помяла защиту Бермиага и едва не зацепила Лхамо. Но Рэннё вовремя тоже выставил щит, сотканный из собственной ла. В отличии от Бермиага, жизненная сила Рэннё была почти прозрачной с правильным шелковистым блеском, как и полагается простым людям, а вкрапления перламутровых переливов указывали на крепкую связь с душой, как и полагается сынам дракона.

– Что ты творишь, Цэрин! – воззвал к нему Рэннё. – Уймись! Одумайся! Ты обезуме…

Хлесткая пощечина извернувшейся Лхамо не дала закончить. Рэннё тряхнул ее так, что у той мотнулась голова, а затем оттолкнул от себя, бросаясь наперерез Цэрину, который уже оттолкнулся от земли задними лапами и устремился в бреющем полете прямо на Бермиага. Но сила сына дракона многократно уступала силе самого дракона, а потому Цэрин с легкостью смел Рэннё с пути. И тот, отброшенный ударом жемчужного хвоста, повалился на тлеющие обрывки полотнища шатра.

А Цэрином двигало лишь одно желание – откусить голову Бермиагу, разорвать дерзкого врага в клочья, испепелить разрядами его искореженную ла, а черную душу заставить вечность скитаться в Бардо без права перерождения даже в червя.

Лапами, с кончиков когтей которых срывались короткие искристые разряды, Цэрин раздирал защиту Бермиага, силясь достать его. На старческом морщинистом лбу выступили капли пота, но руками Бермиаг еще твердо держал защитный кокон, стремительно покрывающийся трещинами. Хоть ржавая примесь его ла жгла лапы, Цэрин не останавливался. Они оба знали, что живым из этой схватки выйдет лишь один.

– Цэрин! Хватит! Мы обсудим все… – Рэннё тоже не сдавался, стремясь помочь учителю. – Остановись!

Он подскочил, развернувшись в прыжке для большей силы удара, обрушил на шею дракона дордже, подкрепляя силу тела энергией ла. Цэрин коротко рыкнул. Было неприятно, но не больнее, чем ржавые пятна, что до сих пор жгли его, плавя чешую и кожу под ней. Рэннё пригнулся, перекатился через спину, уходя от удара хвостом и снова ринулся на дзонг-кэ. Но вдруг словно налетел на стену, свалился на колени как подкошенный и изогнулся дугой в судороге. Лицо его исказилось от боли, и даже Цэрин уловил ее жгучие оттенки, вбирая в себя мысли и чувства Рэннё.

«Почему? Как же так?» – в голове Рэннё лихорадочно крутились эти вопросы, снова и снова, по кругу.

Судорога на миг отпустила, и он повалился вперед, уперевшись руками в землю. А затем снова выгнулся от боли. Из-под шафрановой кашаи Рэннё потянулись вверх черные рога, кольца тела, чешуя, хвост… Все то, что раньше украшало его спину – знак сынов дракона. Рисунок, нанесенный в юности и разрастающийся с течением жизни, теперь отрывался от кожи, сминался в бесформенные пятна, распадался на клоки, разрывался на части. Рэннё со стоном повалился лицом в землю, а когда последнее черное пятно краски распалось в воздухе, из его спины потянулась ничем более не защищенная ла, переходя к Бермиагу. Одной рукой он продолжал держать защиту, второй тянул жизненную энергию из своего ученика.

«Почему?» – Губы Рэннё были плотно сомкнуты, но Цэрин все равно слышал: «Почему… учитель…»

Защитный кокон Бермиага быстро наполнялся новой силой, трещины и проломы, оставленные когтями дракона, стягивались на глазах. Ла Рэннё, попавшая к Бермиагу, стремительно покрывалась буро-ржавыми пятнами, причиняя новую боль Цэрину, который тоже не сдавался, впиваясь и когтями, и зубами в мерзкую отравленную преграду.

Неистово грохотал гром, отражаясь эхом от скал. Хмурые тучи набухли сизой мглой, готовясь излить на место схватки горечь израненной, поломанной природы. И вдруг Цэрин ощутил, как ярким солнечным цветком во тьме распустилось нечто неожиданное – горячее, искреннее, непоколебимое. К жажде справедливости и равновесия Цэрина, к ненависти и страху Бермиага, к отчаянному неверию и непринятию Рэннё добавилась новая сияющая эмоция – всепоглощающая любовь и вера Лхамо.

Эта маленькая упрямая женщина подхватила упавший дордже Рэннё и решительно ступила прямо в защитный кокон Бермиага. И тот, к очередному удивлению Цэрина, пропустил обычного человека, рассчитанный, видимо, лишь на защиту от высших сил. Женская же сила оказалась невелика в сравнении с возможностями существа, давно переставшего быть человеком. Но Лхамо отчаянно замахнулась дордже и ударила лженастоятеля. А потом еще раз и еще, уже не видя и не понимая, куда бьет, лишь бы хоть как-то помочь Цэрину. Вера Лхамо, это искреннее, сияющее во тьме чувство наполнило Цэрина теплотой и светом, усмиряя боль и исцеляя его раны, ведь не было для тэнгри ничего более чудодейственного, чем сила искренней и бескорыстной веры.

Чтобы отмахнуться от Лхамо, Бермиагу пришлось бы либо прекратить удерживать вокруг себя кокон чистой силы, либо перестать тянуть ла из Рэннё. Он выбрал последнее. Опустил руку, направленную в сторону своего лучшего ученика, и двинул локтем назад с такой силой, что Лхамо вылетела прочь, за защитный барьер. Но этого краткого мига хватило Цэрину, чтобы обрушить на врага самую яростную молнию, такую слепяще-яркую, словно раскаленную добела. Она выжгла проклятый ржавый щит, распространяя вокруг себя благоухание послегрозовой свежести, а потом искрящийся свет перекинулся на вытянутую руку Бермиага, и тот закричал так безумно и запредельно, будто и не человек вовсе издавал эти звуки, а чудовище из самых темных уголков ужасающей бездны. Он рухнул на землю, корчась в агонии, и свет неумолимо поглощал всю черноту его испорченной души, уничтожал украденное тело, пока не остался лишь прах.

Но долг Цэрина на том не завершился. Перевоплотившись снова в человека, он направил свое жемчужное сияние на Рэннё, забирая его боль и восполняя украденную ла. А потом бросился к женщине, что без сознания лежала поодаль.

– Лхамо, – позвал Цэрин, осторожно приподнимая ее. Он ощутил, что жизненная энергия еще теплится в ней, и мягко наполнил светом ее русла, превращая редкие капли в полноводный поток.

– Цэрин… – открыла она глаза, – а где… зло?

– Там, где ему самое место. В вечных скитаниях по Бардо. – Он неопределенно мотнул головой куда-то в сторону, а потом улыбнулся, вспомнив, что простому человеку такое видеть не дано. – Ты как?

– Готова лететь с тобой куда угодно. Ведь дело еще не окончено.

Цэрин снова ощутил лучистое тепло внутри себя и даже непроизвольно заурчал. Как же давно он не ощущал такого искреннего благоговения! Лхамо не просила его о помощи, не молила о дарах или благополучии, не проклинала за бездействие. Она просто… любила.

Он светло и счастливо улыбнулся, наслаждаясь этим невероятным чувством.

– Цэрин? – Лхамо осторожно провела ладонью по его жемчужным волосам. – Ты говорил, что надо спешить. Что души…

– Я помню. Но дальше я не возьму тебя с собой.

– Что?! – Лхамо дернулась в его руках. – Ты обещал! Ты говорил, что сделаем главное и потом разыщем Пхубу.

– Потом разыщем, – кивнул ей Цэрин. – Обязательно. Но к ракшасам я тебя не возьму. Это слишком опасно, хоть теперь, после Долины смерти, ты полна обновленной ла и можешь справится со многим. Гора Ундзэн далеко в стороне Снежного Льва, и нужно торопиться. Ты просто окоченеешь у меня на спине. Да и сами ракшасы… Сегодня я уже совершил ошибку, не допустив и мысли, что человек может противостоять тэнгри. – Он кивнул на оставшееся от лжеБермиага пятно ржавой пыли, которое уже начал разносить ветер. – Больше я не буду рисковать. Ты останешься в Пхаяти.

– Но ты ведь вернешься за мной? – Голос Лхамо звучал жалобно и тревожно одновременно. – И как ты будешь один, там, среди демонов?

– Почему – один? – усмехнулся Цэрин. – Возьму с собой Рэннё. Кто, как не сын дракона, сможет преодолеть такое испытание? – Он повернулся к монаху-воину. – Согласен?

Тот склонил голову и тихо произнес, не поднимая взгляда:

– Тот, кто с первого шага начинает жалеть, что пошел в гору, не способен преодолеть и небольшой холм.

– Приму это как «да».

Цэрин поднялся вместе с Лхамо, прижал ее напоследок к груди и мягко подтолкнул прочь, в сторону людей, что понемногу снова стягивались к месту, где недавно произошла схватка.

Вспышка.

Жемчужный дракон чуть отставил в сторону могучую переднюю лапу, и Рэннё легко, словно тонкорогий горал, взбежал на его спину.

В этот раз полет занял больше времени. Гора Ундзэн располагалась столь далеко от Пхаяти, что нехватка сил, потраченных в битве с Бермиагом, ощущалась особенно остро. Но Цэрин не щадил себя. Хоть раны на спине и затянулись, но до сих пор каждое движение отзывалось тягучей болью.

– Ты там как? Не отморозил себе ничего жизненно важного? – мысленно поинтересовался Цэрин у Рэннё спустя какое-то время.

Тот чуть заметно дернулся – явно не ожидал, что грозовой дракон может пробраться в его голову. Впрочем, он быстро совладал с удивлением, и ответ его прозвучал как обычно спокойно:

– Я в порядке, дзонг-кэ. Туммо не даст мне замерзнуть.

– Ну да, я так и предполагал. Послушай, Рэннё… – Цэрин замялся, но все же решил поделиться размышлениями и продолжил мысленный разговор. – Пока летим, я все обдумывал один вопрос. Мне понятна необходимость в еще одном гомпа для тренировки монахов-воинов. Причина этому – угроза ракшасов. Но почему именно в Пхаяти?

Рэннё помедлил, но все же признал:

– Мне это неизвестно. Место выбирал настоятель Бермиаг. Бывший настоятель. А чем плох Пхаяти?

– Не то, чтобы плох… но я пойму, чем лжеБермиаг руководствовался. Второй гомпа для изучения боевых искусств разумно заложить недалеко от горы Ундзэн, ведь ракшасы выползают из ее недр. А Пхаяти на другом конце Тхибата. Ракшасы редко забредают в эти края, да там уже и до перевала в Лао недалеко…

В этот раз Рэннё молчал дольше, раздумывая.

– Может в этом и дело? – задумчиво протянул он наконец. – В дороге на Лао.

– Ясно. Людские интриги… – вздохнул Цэрин.

За разговорами остаток пути пролетел быстрее. Цэрин был вынужден признать, что Рэннё не так уж и плох, как ему казалось прежде – он не был скор на суждения, взвешивал каждое слово. Хоть в мыслях его, которые Цэрин иногда просматривал, более не вмешиваясь, и царила горечь и сумбур от того, что он так обманулся в учителе, но все же Рэннё смог отделить истину от лжи и теперь заново, по крупицам собирал свою разрушенную веру.

Цэрин пронесся над многоярусными крышами гомпа Икхо и устремился дальше к горе, туда, где он и пробудился от самадхи, а потом блуждал по сплетению подземных лабиринтов. Но теперь, спустя тысячу пиал, он четко видел верный путь. А потому вскоре они оказались в той самой пещере, заполненной каменными пиками, в которых сияли запертые души и молили о спасении.

– Ты знаешь, как следует поступить? – спросил Рэннё.

Цэрин не ответил, лишь протянул руку к волосам и на мгновение удлинившимся острым когтем срезал несколько своих мерцающих жемчужных прядей. Подержав их в ладонях, он осторожно подул на волосы, которые вдруг поплыли по воздуху вперед, а затем стали расти и удлиняться, сияющими нитями опутывая каждый каменный клык в пещере. Рэннё завороженно потянулся рукой, стремясь дотронуться до светящейся паутины что в считанные мгновения заполонила пространство пещеры. Но его пальцы прошли сквозь нити, словно те были сотканы лишь из света и воздуха.

– Пора, – произнес Цэрин, а затем зарычал. Его утробный рев рождался глубоко в недрах человеческого тела, и пол и стены пещеры завибрировали, отражая невероятные звуки. А сияющая паутина превратилась в сеть из тонких искрящихся молний. Разряды метались вокруг, пронзая и Рэннё, но не причиняя ему вреда, лишь наполняя новой силой. А затем Цэрин крутанул запястьем, словно наматывая что-то на руку – и сеть из молний дернулась, облепила каменные столбы с заключенными в них душами и словно выдернула те наружу. Каменные клыки тотчас погасли, а рядом с ними возникли полупрозрачные тени. Мужчины и женщины, старики и дети – они с недоверием осматривали свои призрачные тела, и их призрачные лица озарялись настоящей радостью. Один за другим души стали угасать, распадаясь снопом перламутровых искр, до тех пор, пока в пещере не осталось больше ничего, что источало бы жемчужное сияние – кроме самого Цэрина.

– Я вижу! – прошептал Рэннё, хоть и веки его были опущены. – Вижу, как души уходят в Бардо.

– Ты постиг новую ступень познания, – чуть улыбнулся Цэрин. – Рана на границе миров затягивается, разделяя живых и мертвых.

– Да, и это вижу! Проход в Бардо сужается. И ракшасы. Цэрин, они возвращаются в мир мертвых. Как же их много – десятки, сотни. А мы, глупцы, наивно верили, что сможем остановить их нашествие…

– К счастью, монахам-воинам больше не придется заниматься подобным. Скоро все ракшасы вернутся в Бардо. Разрыв затянется, и воцарится долгожданное равновесие.

Они опустились на землю в позу для медитации и принялись ждать. Сидели среди потухших каменных пиков, которые когда-то Цэрин сам суеверно принял за клыки дзонг-кэ. Он едва не рассмеялся, вспоминая свой первый испуг и то, как вертелся в пещере, показывая язык во все стороны в знак благих намерений, не понимая тогда, что он сам и есть дзонг-кэ.

– Как скоро? – переспросил спустя время Рэннё, обрывая воспоминания Цэрина. – Процесс будто остановился.

Цэрин и сам это увидел. Веселое настроение тут же испарилось, и он нахмурился. Что-то было не так. Чего-то не хватало.

– Джэу! – позвал он, осознав наконец причину.

– Джэу? – переспросил Рэннё. – Причем здесь она?

– У нее последняя душа. Ее нужно вернуть в Бардо.

Рэннё открыл глаза и с недоверием уставился на Цэрина:

– Убить Джэу? Но это же противоречит всему… И почему именно она должна отправиться в Бардо? Из-за того, что вы с ней… провели вместе тот вечер?

– Это-то здесь причем? – в свою очередь удивился Цэрин.

– Я подумал, что часть твоей силы перешла к ней, и теперь…

– Пф, – вздохнул Цэрин. – Это не так работает. Да и не саму Джэу необходимо отправить в Бардо, а душу, что она носит в кармане. Нужно освободить ее из жемчужины – в которую я когда-то непроизвольно обратил один из каменных пиков – и позволить уйти на перерождение.

Цэрин видел по лицу Рэннё, что тот не совсем его понимает. Но важным в данный момент было другое: Джэу не отзывалась. Более того, Цэрин ее совершенно не ощущал. Как ни силился он дотянуться до нее – тщетно. Откликалась лишь пустота, затянутая тьмой. Словно сама Джэу уже покинула мир живых.

Глава 37. Джэу

В Тхибате говорят: кто не перенес горя и страданий, тот не знает счастья и радости. Впервые услышав эту поговорку в одной из бедных горных деревень, я с презрением отверг ее, приняв за оправдание лени и безразличия, нежелания что-либо поменять в своей судьбе, что характерно для многих тхибатцев. И лишь пройдя через горнило жестоких испытаний, смог осознать глубокую мудрость слов, восхваляющих терпение, надежду на лучшее и истовую веру в то, что после лунного дня придет солнечный.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Тьма больше не была ни рекой, ни стеной. Она шевелилась, вырастая в фигуру. Слишком крупную для человека. Черты лица казались неуловимыми, а может лица и вовсе не было, только глаза, полные огня, отсветы от которого играли бликами на короне из пяти человеческих черепов.

«Махака́ла…»

Бусы из трубчатых костей и шевелящихся змей обвивали его шею и грудь. Ниже выпирал внушительный живот, а все остальное скрывалось под юбкой, будто сделанной из тигриной шкуры. И полосы на ней, словно живые, тоже шевелились.

Клубы тьмы кружили вокруг демона, являя новые образы: то стервятники опускались на его плечи, то волки терлись о юбку и щерили дымчатые пасти. Все они то распадались туманом у ног Махака́лы, то вновь обретали форму преданной свиты.

У Джэу подкосились ноги, и она рухнула на колени. И все что она еще в силах была делать, так это молиться, но от страха не смогла вспомнить и половины священных слов. А тьма все равно наступала, надвигаясь прямо на нее. И не осталось уже более света, кроме огненных глазниц. Запах разложения, что давно был знако́м Джэу, теперь густо забивал ноздри. А мерзкий холод пронзал ее дрожащее тело. И почему-то отстраненно подумалось, что наверняка даже шерстяные ворсинки на ее чубе встали дыбом.

Демон прошел сквозь нее, словно Джэу была ничем. Позади теперь слышалось бурчание живота и довольное причмокивание, будто демон обстоятельно обсасывал сахарную кость. Джэу сковало страхом настолько, что ни сил, ни даже мыслей не было обернуться и посмотреть.

Постепенно жуткие звуки, холод и вонь отдалялись, пока и вовсе не растворились в стелющемся поземкой тумане. Джэу еще долго сидела, окаменев и боясь шелохнуться. Она дышала глубоко и неровно, слыша, как гулко стучит ее собственное сердце.

– Джэу!

Она встрепенулась, едва не взвизгнув от страха – успела закрыть ладонями рот.

– Джэ-у… – снова позвали ее.

«Цэрин?»

– А ты кого ожидала? – усмехнулся он. – Как ты там? Нашла выход?

«Не знаю… Я видела его, но…»

– Но что?

– Цэрин, – прошептала она на выдохе. – Ты здесь?

– Я там, где и должен быть.

– Цэрин! – взмолилась она. – Будь со мной!

– Я всегда с тобой. А теперь вставай. Давай, Джэу, поднимайся.

Мысленно она отчаянно просила его прилететь, быть рядом, помочь. Даже нашла в себе силы подняться на ноги и обернуться. Демона больше не было видно, зато отливал небесной синевой треугольник выхода.

– Давай, Джэу, иди вперед. Не сдавайся, – подбадривал ее Цэрин.

И она пошла. Неуверенно, медленно, пошатываясь и держась за стену, словно ребенок, только что научившийся ходить.

– Куда ты улетел? – спросила она, не желая, чтобы его голос смолкал. – Что означали твои слова про Бермиага?

– Все то, что я и сказал, Джэу. Он желал моей смерти.

– Но ты ведь тэнгри! Настоятель гомпа не мог! – возразила она.

– Да, я тэнгри. А вот он – не настоятель вовсе. Вернее не тот, кому было уготовано им стать.

– Я не понимаю.

– Бермиаг нарушил цикл перерождений.

– Но как? Разве это возможно? – продолжала она сыпать вопросами и одновременно замечая, как ширится виднеющийся кусок неба, а выход становится ближе.

– Не думай об этом, Джэу. Это мои заботы. Потому я и пробудился от самадхи. Тхибат нуждался в хранителе и в гармонии цикла перерождений. Только что последняя похищенная душа вернулась в Бардо, и проход наконец закрылся.

– А я дошла! – сообщила Джэу, улыбаясь солнцу, что принялось золотить и ласкать теплом ее кожу. – Но я по-прежнему мало что поняла из твоих слов.

– Тебе и не нужно. Просто живи, Джэу. Радуйся каждому дню и верь в благополучие следующего.

– А ты? Ты будешь со мной?

Джэу вышла из пещеры на открытую площадку, выступающую из скалы и нависающую над далекой равниной.

– Цэрин?

Но он не ответил. А Джэу подошла к краю и восхищенно вздохнула, созерцая открывшийся вид.

Вдали виднелись красные многоярусные крыши большого лаоского поселения. Они жались друг к другу очень плотно и были окружены высокой каменной стеной, словно кольцом. А на солнце некоторые из крыш сверкали золотом – но не таким холодным, как крыши тхибатских гомпа. А теплым кораллово-розовым золотом – словно на горизонте вставала заря новой жизни.

– Весь наш край златокрыших пагод… – прошептала Джэу. – Сюин была права. Это так невероятно! Так… по-другому!

– Это наш Лао, самое прекрасное место на земле! – прозвучало за спиной.

Она резко обернулась. Ю стоял прямо за ней. А чуть правее с большого валуна поднимались Чжиган и Вэй.

– Что так долго? Ты же первой шла! – с укоризной спросил Ю. – Мы этот тоннель туда-сюда исходили, так и не поняли, куда ты пропала.

– Звали тебя, звали. А ты словно исчезла на полпути. Где ты была?

Джэу пожала плечами:

– Заплутала, видимо. Я и сама не поняла, – солгала она.

Говорить о встрече с Махака́лой она не хотела. Да и была ли это встреча на самом деле – она не понимала. Ведь тогда он должен был забрать ее душу. Но она осталась жива.

Чтобы убедиться в этом, Джэу шагнула вперед и обняла Ю, давая себе прочувствовать живого человека, его тепло, сердцебиение и запах усталого путника – пусть не самый свежий, зато настоящий. Затем она обняла поочередно Вэя и Чжигана, наслаждаясь этими мгновениями и окончательно успокаиваясь. Хотелось поделиться этим чувством и с Цэрином.

«Цэрин, ты еще со мной? Цэрин?» – мысленно позвала она, обращая взгляд в небо, но тишина была ей ответом.

– Цэрин! – громко крикнула она в высоту. – Цэрин, мы прошли, слышишь?

Ю опустил ладонь на ее плечо и чуть сжал:

– Это Лао, Джэу. Тэнгри Тхибата не имеют власти на здешних землях.

– Но…

– Уверен, он все знает про нас. Но он не прилетит, не трави себе душу напрасной надеждой.

Джэу вздохнула, принимая его правоту:

– Вот и Хиён говорила что-то подобное. Я потому так и рвалась в Лао, чтобы исчезнуть для нее навсегда.

На лице Ю отразилось замешательство.

– Исчезнуть? Для Хиён, воспитавшей тебя? Но… хотя ладно, может однажды ты поведаешь нам свою истинную историю. – Он легонько похлопал ее по руке. – А теперь пойдем. Нужно успеть спуститься с горы до заката. Не хотелось бы свернуть шею в потемках.

– Это да.

Их небольшая группа двинулась вниз по узкой тропе. Джэу шла последней и, уже уходя с открытой площадки, бросила взгляд на врата демона, из которых все-таки выбралась живой.

«Так привиделось мне или нет?»

Плотные сгустки тьмы по-прежнему клубились внутри пещеры, и, словно в ответ на ее вопрос, на миг во мгле вспыхнули два огненных глаза, провожая ее.

Джэу вздрогнула и поспешила за остальными. Одной рукой она придерживалась за скалу, другой постоянно поправляла отсыревшую в том тумане и теперь висящую на ней мешком чубу.

Чжиган шел первым и часто останавливался для передышки – все же раны, хоть и затянувшиеся, болезненно ныли и отнимали много сил. Но он не жаловался. До сумерек они успели только спуститься к подножью горы, но до поселения было еще далеко, поэтому и решили переждать лунный день здесь, а с рассветом продолжить путь.

Ю собрал сухих листьев и веток, развел костер. Чжиган задремал, оперевшись спиной на старое поваленное дерево. Джэу скинула с себя чубу, разложив ее сушиться на камнях возле костра. Сама уселась рядом прямо на землю и в очередной раз принялась рассматривать виднеющееся лаоское поселение, в котором один за другим зажигались непривычные красные фонари.

«Как жаль, что Лобсанг не видит этого».

Джэу тяжко вздохнула. Она сняла маску и смахнула подступившие слезы, а потом, почувствовав неладное, с удивлением уставилась на свои руки. На кончиках пальцев чуть блестела влага, но это были ее обычные, привычные пальцы. А вот лицо… Она снова дотронулась до щек, не переставая терла подушечками пальцев кожу… Кожу, одинаково ровную и гладкую с каждой стороны лица.

– Но как?

Мысли беспорядочно крутились в голове, но какое из предполагаемых объяснений было верным, Джэу не знала наверняка. Но одно понимала точно: теперь ее ждала другая жизнь. Совершенно новая, незамаранная прежними невзгодами, как чистый лист, и гладкая, как исцелившаяся кожа на ее лице. Разве что потрепанная чуба да украденная жемчужина станут напоминанием о пройденных по Тхибату пиалах пути. До тех пор, пока не выдастся удобный случай, чтобы продать необычную в Лао драгоценность подороже.

Джэу нащупала в антаравасаке круглый талисман Цэрина и вытащила его на свет, желая полюбоваться перламутровыми переливами. Перед внутренним взором промелькнуло непрошенное, но такое сладкое воспоминание:

– Почему ты все время отворачиваешься от меня и смотришь куда-то в сторону? – спрашивает Цэрин, ласково поглаживая ее шею и подбородок кончиками пальцев. – Тебе неприятно?

– Нет, я… Я не хочу, чтобы было неприятно тебе, – еле слышно шепчет Джэу, умирая от унижения.

Цэрин негромко смеется и тянется ладонью к ее обожженной щеке. Проводит пальцами по сморщенной коже, словно не замечая ее уродства. Аккуратно, но настойчиво поворачивает голову Джэу к себе и, заглядывая в глаза, смотрит в самую душу.

– Ну что за глупости, ты прекрасна!

Его радужки на миг вспыхивают перламутром, но Джэу кажется, что это блики света от входа в пещеру.

Да, все же Джэу склонялась к тому, что в произошедших с ней изменениях была заслуга Цэрина.

«Он ведь могущественный дзонг-кэ. Один из тэнгри. Мог ли он?.. Вероятно, да. Но почему тогда ничего не сказал?»

– Что это у тебя? – поинтересовался усевшийся рядом Вэй. – Камень?

Кругляш на раскрытой ладони действительно более всего теперь напоминал обычный речной камень, а не светящуюся чинтамни.

«У тэнгри Тхибата в Лао нет власти», – вспомнила она недавние слова Ю. – «Так может поэтому… Хотя, Цэрин прав. Не стоит забивать этим голову. Нужно просто жить».

– Да, камень, – кивнула она Вэю. – На память.

С этими словами она сунула потухшую жемчужину обратно в антаравасаку.

– О! – воскликнул вдруг Вэй. – Джэу, твой шрам… его больше нет.

Она кивнула и широко улыбнулась. А затем подняла с земли свою кожаную маску и швырнула в пламя костра:

– Я буду просто жить. Радоваться каждому дню и верить в благополучие следующего.

Эпилог 1. Рэннё

Спустя полгода

Ветер на склоне горы Кхаронг завывал, как снежный барс в брачный период. Его ледяные порывы пробирались даже под меховые чубы, в которые были укутаны домочадцы Ринчена и Тхори. Лишь сам Рэннё стоял, одетый в свою привычную монашескую кашаю, ярким шафрановым пятном выделяясь на фоне заснеженных камней. Холода он не ощущал – туммо привычно давало достаточно тепла его телу, чтобы не замерзнуть.

– Может пора начинать, кушог настоятель? – почтительно поклонился Ринчен.

– Разве больше никто не придет?

– Нет, только наша семья. – Ринчен кивнул в сторону двух стариков, родителей Тхори, и парнишки лет двенадцати. Затем он неловко добавил: – С недавних пор мы в деревне держимся особняком… Из-за метки.

Он потер ладонью татуировку изгнанника на своем лбу.

– Это теперь останется со мной навсегда, в отличие от ракшасового пятна на ноге, которое уже немного облезло.

«Жаль Лобсангу повезло меньше…»

Не проходило и дня, чтобы Рэннё не вознес молитву за душу брата и не пожелал ей скорейшего перерождения и благополучия его следующему воплощению.

– Ну… – Ринчен вздохнул, видимо не зная, что еще сказать, – вы же понимаете, кушог.

Рэннё, увы, понимал. Первым, что сделал он, когда был избран настоятелем Икхо вместо погибшего Бермиага – объявил, что более никто из жителей Тхибата не будет изгнан из-за проклятия прикосновения ракшаса. «Ракшасы сгинули», – твердили монахи, разосланные во все города и деревеньки. – «И проклятия больше нет, оно сгинуло вслед за чудовищами!»

К сожалению, новые порядки приживались плохо. Хоть монахи из гомпа перестали выискивать людей с проклятыми пятнами и проводить очищения, сами жители по-прежнему опасались тех, у кого эти пятна оставались. Вот и Ринчен, получивший отметину, когда на его деревеньку напали ракшасы, стал вызывать у соседей опасения. Поначалу с ним боялись даже разговаривать, не говоря уж о том, чтобы зайти в дом на пиалу рисовой водки. Со временем страхи соседей немного ослабли. Но все равно о былом радушии речи не шло. Вот и теперь на представление ребенка тэнгри – традиционно большой праздник для молодых родителей – никто не пришел.

– Тогда начнем, – склонил Рэннё голову.

Он взял ручной барабан, раскрутил его и затянул мантру. Мать Тхори, держащая на руках внука, выступила вперед и ловко размотала сверток из многих слоев шерстяной ткани, в которую был закутан ребенок. Контраст теплых пеленок и холодного воздуха младенцу не понравился, и тот захныкал, перекрывая молитву Рэннё. Но молодой настоятель не отвлекся и не сбился – уже достаточно ритуалов представления детей тэнгри-хранителям провел за последние полгода.

После того, как жемчужный дзонг-кэ Цэрин закрыл трещину между миром живых и Бардо, не только ракшасы исчезли из окрестностей священной горы Ундзэн, но и бездушные младенцы перестали рождаться у тхибатских матерей. Впрочем, простой люд если и связывал эти два события между собой, то не потому, что знал истинную причину случившегося. А в силу наивной веры в то, что чудеса, как и напасти, не приходят по одному!

Рэннё отложил барабан, зажег конус благовония на подставке и, по-прежнему напевая мантру, стал описывать ритуальные круги вокруг младенца на руках у старой женщины. А та, не теряя более времени, решительно шагнула к неглубокому горному ручью, что стекал по склону Кхаронг и, прежде чем течь дальше, собирался на этом небольшом плато в неглубокое овальное озерцо, что по форме напоминало амулетницу гау. Остановившись на берегу, мать Тхори выдохнула и резким движением окунула младенца в ледяную воду – и почти сразу же недовольное хныканье сменилось таким яростным ревом, что молодая мать дернулась вперед, с явным намерением забрать ребенка, защитить, спасти. Ринчену пришлось обхватить Тхори за плечи, удерживая на месте.

– Стой спокойно! – Мать Тхори бросила на дочь суровый взгляд. – Ничего ему не будет, горластому такому!

Рэннё с трудом сдержал улыбку – на душе у него было светло. Казалось бы, ничего особенного… но такие уютные повседневные моменты после многих лет горестей и печалей, которые пришлось пережить тхибатцем, наполняли сердце настоятеля Икхо радостью и непривычным умиротворением.

Когда ритуал был окончен, лица Тхори и Ринчена лучились улыбками. Паренек позади них притоптывал ногами от холода и то и дело косился на оголенное плечо Рэннё, видимо удивляясь тому, что тот не мерзнет. Парень первым двинулся вниз по тропе, за ним пошли престарелые родители Тхори и она сама с ребенком на руках.

Ринчен же чуть задержался, помогая собрать ритуальный скарб.

– Кушог Рэннё, – негромко обратился Ринчен и вдруг замялся, поправил одежду, поскреб в затылке. – Позволь спросить тебя кое о чем.

– Конечно. Если не бить в барабан, он будет молчать.

Ринчен свел брови к переносице, вынул из мешка только что убранный ручной барабан и повертел в руках, не зная, что делать дальше. Рэннё подавил усмешку, вспомнив, как всегда сердилась Джэу, не улавливая сути его изречений.

– Да, наверное, мне стоит выражаться яснее. – Он забрал барабан у Ринчена и снова убрал его в мешок. – Я имел в виду: если правду не произнести вслух и не разъяснить, она так и останется непостигнутой и непостижимой.

– Да, наверное…

– Так что тебя беспокоит? – не стал дальше мучить его Рэннё.

Ринчен словно воспрял духом и затараторил:

– Наш Лундуп родился Бездушным. Это все видели. Даже лама-лекарь Намхабал и ученик его Цзяньян подтвердят, что так оно и было.

– Я верю тебе, Ринчен. Души обрели все такие младенцы, что дожили до того солнечного дня, когда ткань миров исцелилась и цикл перерождений восстановился.

Ринчен снова почесал в затылке:

– Мне не дано понять столь сложное. Но я знаю одно. Бездушные дети из соседней деревни обрели сознание будто все разом. Примерно в один день.

– Когда грань миров стянулась, – повторил Рэннё.

– Но Лундуп-то наш обрел душу раньше прочих. В день, когда на деревню напал ракшас. Цэрин…

– Цэрин?

– Да жил тут у нас один… в доме пастуха. Старик – не старик. Молодой – не молодой. Странный очень. Так вот он ракшаса победил непонятно как. Был ракшас, ногу мне разодрал, Даву и вовсе… – Он вздохнул. – А потом раз – и нет ракшаса. Словно в воздухе растворился. И в тот же миг Лундуп заплакал. В первый раз заплакал, понимаешь, кушог?

«Не понимаю ровным счетом ничего» – подумал Рэннё, но уверенно кивнул и вслух произнес:

– Продолжай.

– Да, собственно, это и был мой вопрос. Нет ли беды в том, что Лундуп обрел душу раньше других?

Рэннё ободряюще похлопал Ринчена по плечу:

– Хоть будущее никому и не ведомо, но уверен – впереди много светлых дней. Теперь уж точно!

Сам же он, вернувшись в гомпа, отправился прямиком в опустевшие и закрытые покои Бермиага. Ему давно следовало разобраться в том, что за ритуалы проводил настоятель Бермиаг. Разобраться лично, хотя бы попытаться проверить то, что сказал дзонг-кэ Цэрин. Конечно, подозревать тэнгри в обмане было кощунством, но Рэннё просто не мог теперь слепо верить кому бы то ни было. Не после того, как его предал собственный учитель.

Рэннё все откладывал и откладывал, мысленно ссылаясь на более важные и срочные дела, а на самом деле просто боясь той правды, которую мог обнаружить. Но теперь откладывать больше было нельзя. Не после того, что рассказал Ринчен. Ракшасы пришли неизвестно откуда и вернулись неизвестно куда после того, как Цэрин сомкнул разлом между мирами живых и мертвых. Но что из себя представляли эти чудовища? Кем были? Или чем?

Ни на столе, ни в ящиках бывшего настоятеля ничего стоящего не нашлось. Разве что несколько тренгхва, но к ним Рэннё прикасаться до сих пор не решался.

– Что, если ракшасы – это души, скитавшиеся по Бардо в ожидании перерождения, искореженные нарушениями в цикле перерождений и выбравшиеся в мир живых через открывшийся проход? – произнес он вслух, разговаривая сам с собой, пытаясь разобраться. – А раз они – души без тела, то логично, что они искали себе сосуды…

Он обошел комнату, заглядывая в каждый угол, ощупывая стену. Изучил содержимое шкафа, не переставая рассуждать и перебирать варианты:

– Возможно ли, что ракшасы потому и предпочитали охотиться на беременных и детей? Пытались обрести новые тела? Переродиться в этом мире? Тогда им следовало бы выбирать Бездушных. Но ракшасы их, напротив, не чувствовали. Быть может все дело как раз в пустоте их тел? Бездушние – словно ничего. Ох, как же сложно! Столько вопросов.

Рэннё дважды обыскал покои прежнего настоятеля, но так ничего и не нашел. Но мысль о том, что лжеБермиаг мог хранить что-то важное, то, что дало бы ключ к пониманию его поступков, не оставляла Рэннё в покое.

«Должно же быть хоть что-то! Если дзонг-кэ прав в своих обвинениях…»

Рэннё чувствовал, что обязан разобраться, выяснить все до конца!

– А что, если Бермиаг не доверял стенам гомпа… – задумчиво протянул он, и догадка вспыхнула в его голове.

Ведь было место, куда прежний настоятель удалялся из монастыря, когда ему требовалось обдумать нечто важное. Где в уединении он предавался медитации в течение многих солнечных и лунных дней. Место, куда послушники носили ему еду и воду.

Немедля Рэннё покинул гомпа Икхо и направился к отдаленной пещере, где когда-то давно жили отшельники, а позже ее облюбовал Бермиаг. Со времени, когда он последний раз там бывал, внутри ничего не изменилось. Старинные деревянные и глиняные статуэтки тэнгри все так же стояли вдоль неровных шершавых стен.

Рэннё упрямо стиснул зубы и с неменьшей дотошностью, чем в гомпа, принялся за осмотр пещеры. И, наконец, его поиски увенчались успехом. Сдвинув плоский валун, который Бермиаг использовал в качестве стола, Рэннё обнаружил в земле тайник. Подняв деревянный щит, накрывающий выкопанное углубление, он брезгливо уставился на мешочки, перетянутые костяными четками, и склянки с ржаво-мутной жижей, от вида которой у него начала зудеть спина. Кожа, где когда-то был изображен дракон, давно затянулась неровными бугристыми шрамами. Но порой они ныли так, что хотелось их содрать ногтями. Рэннё потянулся было к баночке с лечебной мазью, что теперь всегда носил в кармане своей кашаи, но взгляд его упал на кончик свитка, что виднелся за мешочками в тайнике. И все остальное померкло. Остался лишь Рэннё, записи Бермиага и жуткие ритуалы, запечатленные буквами на бумаге.

Многое открылось теперь. И так противно Реннё становилось от себя самого с каждой прочитанной строкой, ведь и он, одурманенный ложью, пел неправильные молитвы, приводил отловленных ракшасов в пещеру и помогал Бермиагу выдирать из них души и запечатывать их в каменных темницах.

– Я ведь думал, это поможет вернуть равновесие, – с горечью прошептал Рэннё. – Что мы лишаем силы проклятых демонов, а не мучаем души невинных людей, обретшие такую уродливую форму. Что мы избавляем мир от напасти. А он…

– Я знаю. – Тяжелая рука опустилась на его плечо.

– Цэрин? – Рэннё с удивлением обернулся. Хоть он и отвлекся, читая записи Бермиага, но пропустить приход в пещеру другого человека никак не мог. Но то человека… – Как ты здесь?..

– Я дзонг-кэ, могу оказаться, где пожелаю. – Губы тэнгри тронула легкая улыбка. – А вот что ты здесь делаешь?

– Я виноват, Цэрин. – Рэннё поднял на него больной взгляд. – Ты говорил, что Бермиаг лживым путем выбрался из Бардо, обманув законы сансары, и родился в теле младенца, который должен был стать настоятелем Икхо. Забрал себе чужое имя, чужое тело, чужую судьбу…

– Верно. Сначала из-за его чудовищного поступка ткань миров пошла трещинами.

– Так то извержение священной горы Ундзэн?..

– Да, последствия поступка Бермиага надолго запомнят люди Тхибата. Ведь в открывшийся разлом из Бардо хлынули ракшасы. Но лжеБермиаг поступил еще чудовищней: когда он подрос и разобрался что к чему – то не стал обратно стягивать трещину мира, тогда еще небольшую, хотя мог. Силы его испорченной ла хватило бы. Но нет, он специально держал грань миров открытой, не давая душам вернуться в Бардо. Он знал, что представляют собой ракшасы, но продолжал вытягивать из них ла, напитывая ей и себя, и те ритуалы, которые стал позже проводить.

Рэннё устало покачал головой, раздавленный открывшейся ему истиной.

– Я и прежде верил твоим словам, дзонг-кэ. Но теперь, когда я вижу тому подтверждение… Когда знаю, как именно… – Рэннё сжал пальцами переносицу, словно сдерживая непрошенные слезы, не достойные монаха-воина и настоятеля. – Тут описаны его ритуалы, успешные и провальные… Как же их много!

– Да, он заигрался с энергиями в поисках иного пути. – Цэрин присел на край валуна и вздохнул. – Старость уже подбиралась к нему, дышала в затылок, и он искал способ переродиться, оставаясь в этом мире, минуя Бардо. Ему нужен был новый сосуд для собственной души.

Он посмотрел на Рэннё долгим пристальным взглядом.

– Я?!

Цэрин печально улыбнулся:

– Ты слишком силен. Но защитником стал бы прекрасным. Особенно если чувство долга тесно сплелось бы с братской любовью.

У Рэннё внутри все похолодело:

– Лобсанг?!

Перед внутренним взором замелькали воспоминания. А ведь говорили ему, и Ло, и Джэу, пытались докричаться, объяснить. Но он оставался глух.

Цэрин снова вздохнул, но этот раз сочувственно. В тесном полумраке пещеры мелькнула перламутровая вспышка, и тонкая молния ударила в свиток, что Рэннё по-прежнему держал в руке. Он охнул и отбросил бумагу, и та вспыхнула белым огнем, опала на пол частицами пепла.

– Зачем?! – воскликнул Рэннё. – Это ведь доказательство! Мы должны рассказать обо всем… Чтобы люди Тхибата…

– Эти знания слишком опасны, – возразил Цэрин.

А затем белым шипящим пламенем вспыхнул и весь тайник.

Эпилог 2. Лхамо

Спустя пять лет

Одиннадцать мальчиков четырех-пяти лет сидели на соломенных циновках в небольшом помещении гомпа Икхо, поджав под себя ноги. На лицах их еще не было ни благоговения перед настоятелем, ни восторженности и понимания, какой чести они удостоены. Лишь тревожность, беспокойство и очевидное желание вернуться домой к матерям.

Лхамо взяла в руки чашу, вытряхнула из нее пепел истлевших трав и положила новый пучок.

«Они же дети. Еще рано. Но скоро они поймут. Встанут на первую ступень обучения».

Лхамо снова оглядела ребят, остановила взгляд на двух, что сидели ближе всех к Рэннё, и сжала челюсти.

«Я должна ко всем относиться одинаково. К этим – тоже».

Вопреки собственным мыслям, внутри закипала злость.

– Лхамо, – позвал Рэннё, словно почувствовал, как меняется ее настроение, – думаю, на сегодня достаточно занятий. Пригласи их матерей, у меня есть напутствия для них.

Она молча кивнула, подошла к дверям и толкнула тяжелые створки. В комнату ворвался аромат ячменных лепешек, напоминая, что подошло время обеда. Но один только вид двух женщин из ее деревни отбивал весь аппетит. Одна, угловатая и тощая, в привычной льняной одежде, стояла возле окна. Вторая же, не изменяя себе, вырядилась в ярко-желтое платье, тесноватое для ее пышной груди, и сидела на скамье вместе с остальными матерями.

Лхамо они не признали, ведь зеркала Долины смерти изменили ее, подарив лишние годы, в то время как Бяньба и Пассанг помнили ее лишь как седовласую старуху.

«Если вообще помнили. Пять лет уже прошло с той поры, как мы покинули деревню».

Все матери расположились на циновках рядом со своими сыновьями и внимали умудренным речам Рэннё. Лхамо же осталась стоять у дверей, в очередной раз перекатывая в голове мысли:

«Ну когда успел-то? Ладно с Пассанг еще можно было что-то заподозрить, хоть та и отнекивалась там, в подвале дома Ринчена, когда напали ракшасы. Но Бяньба?.. Вот же две лисицы!»

Покачав головой, Лхамо бросила еще один взгляд на мальчиков, сидящих впереди. В отличие от прочих, они уже были обриты налысо. И дело было вовсе не в подготовке к поступлению в гомпа. Лхамо знала, что так они хотя бы не выделяются жемчужными прядями в своих черных волосах.

«Надеюсь, Чунта и Цзаньян намяли бока Пассанг за такую неожиданность. Тут уж как ни крути, а не отбрехаться».

Лхамо неодобрительно поджала губы и вышла за дверь. Есть еще не хотелось – утром плотно позавтракала вместе с Пхубу. Но она все равно набрала лепешек, подхватила чашу с масляным чаем и вышла во двор гомпа.

Цэрин сидел на земле в тени стены. Казалось, он дремлет на свежем воздухе, но Лхамо знала, что он слушает молитвы, возносимые благим тэнгри… Но не ему.

– Я лепешек принесла, – сказала она, усаживаясь рядом.

– Ты злишься.

– А ты – нет. Хотя должен!

– На своих детей?

Лхамо усмехнулась:

– Да они тут все твои дети, куда не ткни. Это ж надо… Сыны дракона, оказывается, не просто красивое название. Я, конечно, еще в детстве слышала эту легенду, что монахи, основавшие гомпа Икхо, вели свой род от самого грозового дракона, но как поверить в такое на самом деле…

– Может так все и было, а может и нет… – Цэрин невозмутимо пожал плечами, ничуть не смутившись. – Я и не упомню всего, что произошло за долгие века моей жизни.

– Всего и всех, – буркнула Лхамо. Но затем вздохнула: – На самом деле это не так уж и важно.

– Еще как важно! – А вот теперь Цэрин будто оскорбился. Выпрямил спину и бросил на Лхамо острый взгляд из-под нахмуренных бровей. – Сыновья, внуки и правнуки тэнгри-хранителя всегда будут сильнее прочих. В их крови и через много поколений сохранится искра силы, а значит они будут оберегать и защищать эту землю более истово. Я забочусь о благе народа Тхибата!

– Вот именно, Цэрин. Ты заботишься о благе нашего народа. Ты внемлешь людским мольбам, ты помогаешь им…

– Считаешь, что это плохо? – Он вновь расслабился и откинулся на стену, лениво надкусывая лепешку.

– Не это плохо. А вот это! – Лхамо ткнула пальцем в шафрановую ткань, что нелепым тюрбаном скрывала его волосы. – Тхибатцы же до сих пор считают жемчужного дзонг-кэ драконом, потерявшим разум. Неблагим тэнгри, убившим пресветлого Бермиага. И я не понимаю, почему ни ты, ни Рэннё не опровергаете это.

– А зачем?

– Затем, что это справедливо! Ты спас Тхибат, восстановил равновесие. Бездушные больше не рождаются. Ракшасы не нападают. А эти глупцы что? Знай себе твердят, мол «злой тэнгри убил настоятеля»… Почему они запомнили только это? Почему увидели ваше сражение в Пхаяти именно таким? И самое главное, почему ты не пытаешься доказать правду?

– Потому, что вот это как раз и неважно. Я могу помогать людям и так. И мне не требуются за это благодарность или восхищение. А впрочем… – Он внезапно подмигнул Лхамо и ласково провел рукой по ее шее, игриво вышагивая пальцами дорожку ниже по спине. – Впрочем, я не возражаю, если ты все же будешь мной восхищаться и время от времени благодарить.

Эпилог 3. Вэй

Спустя тридцать лет

«Когда умирает кто-то из семьи ченг-по, правителя Тхибата, его не ждет ни небесное погребение, ни бурные воды горной реки. Тело умершего засаливают, а затем вываривают в масле, пока не получится мумия, которую в Тхибате называют мардонг. Ее заворачивают в ткань, расписывают лицо золотом и помещают в мавзолей, украшенный драгоценными камнями. Иногда напротив головы вставляют пластинку из тончайшего хрусталя, чтобы было видно позолоченную посмертную маску…»

Вэй Юань отложил кисть в сторону и с удовлетворением окинул взором результаты трудов этого утра. Знаки ровными рядами выстраивались на тонкой рисовой бумаге, фиксируя мысли и воспоминания, что хранились в его голове. К этому времени его сочинение, на титульной странице которого было скромно начертано: «Записки чужеземца», представляло собой крупнейшее известное миру исследование обычаев и нравов жителей Тхибата.

Когда несколько лет назад его, признанного мудреца и ученого мужа, призвали на государственную службу и отправили послом в варварский Тхибат, Вэй чуть ума от ужаса не лишился. Воспоминания о чудовищном путешествии по тхибатским горам, которое он перенес в молодости, и много лет спустя мучили его по ночам. И ведь он клялся самому себе, что больше никогда не ступит на эти дикие земли. Но судьба в лице наимудрейшего императора Лао (призраки старейшин рода да хранят его вечно!) распорядилась иначе.

Взвесив все, Вэй все же придумал, как повернуть ситуацию на пользу себе и ученому миру. Исследование свое он записывал сразу в двух вариантах. Один оставлял себе, а главы второго отправлял ученым умам в Лао, чтобы те составили книгу-напутствие для всех лаосцев, вздумавших отправиться в Тхибат. Ведь хоть и много лет минуло с путешествия Вэя по этим недружелюбным горам, однако суровые нравы страны в большинстве своем остались прежними. Новый настоятель Икхо, кушог Рэннё, с которым довелось Вэю повстречаться лично в далекой молодости, когда тот был лишь монахом-воином, упорно и последовательно менял жестокие, укоренившиеся порядки. Увы, дело продвигалось небыстро, хоть слава о его благих деяниях уже затмила величие предыдущего настоятеля.

Вэй еще раз перечитал написанное в предрассветные часы, одобрительно кивнул, подставляя лицо первым лучам солнца, и снова взялся за кисть. До завтрака и повседневных дел ему хотелось успеть записать не только очередную главу своей книги – наблюдения и заметки о том, как проходит погребальная церемония для членов семьи правителя Тхибата. Но и кое-что личное – письмо близким друзьям.

По возвращению из Тхибата Чжиган продал свой дом и отправился к морю, на южную окраину Лао, оборвав связь со всем и всеми, кто напоминал ему о пережитых горестях. А Ю Ханга, напротив, дом свой сберег, да еще и Джэу в него пригласил. Поначалу в качестве почетной гостьи. Но потом…

Вэй улыбнулся и вывел на бумаге:

«Дорогие мои Ю и Джэу. Сегодня в Тхибате важный день. И горестный, и светлый одновременно. Брат правителя отправился в Бардо. На похоронную церемонию настоятель Рэннё пришлет своих лучших учеников…»

Во внутреннем дворе дворца правителя, в котором находились и покои послов, громко грянул гонг, и Вэй от неожиданности выронил кисточку. Та плюхнулась на лист бумаги, превращая написанное в чернильные кляксы.

– Гань! – буркнул он и смял испорченный лист.

Следом за гонгом разнесся грозный рев дунгченов, тут же подхваченный низким хором гьялингов.

– Никогда к этому не привыкну, – проворчал Вэй, поднимаясь из-за стола. – Неужели нельзя было придумать более спокойную и возвышенную мелодию для встречи гостей. Сыграли бы на эрху, например, или пощипали цинь. Ну что за варвары…

Вэй выглянул наружу, попутно подхватывая со спинки стула парчовое верхнее одеяние. У парадных врат, на которые выходило его окно, уже выстроились слуги, держа в руках чаши с водой или с дымящимися травами. Самого ченг-по видно не было из-за неудобного расположения окна, но Вэй уже прекрасно выучил придворный церемониал и знал, что правитель будет приветствовать учеников пресветлого настоятеля Икхо в своем резном позолоченном кресле на широкой площадке террасы.

Первыми в ворота прошли двое мужчин в шафрановых кашаях, на открытых спинах которых виднелись черные татуировки-драконы. Обритые налысо, широкоплечие, с ритуальными дордже на поясах – все, как и полагается монахам-воинам гомпа Икхо. Но следующая пара так поразила Вэя, что он промахнулся мимо рукава своего парадного халата.

Нет, он, конечно, и прежде видел, что некоторые монахи-воины оставляют себе косу на затылке, да еще и высветляют несколько прядей, чтобы благие тэнгри принесли им удачу. Но эти двое монахов толщиной косы могли бы поспорить с женщинами. А ко всему прочему от их волос исходило легкое перламутровое сияние, которого невозможно было достичь ни одной известной в Тхибате или Лао краской. Вэй лично это проверял, когда изучал отросшие прядки первенца Ю и Джэу – невероятного жемчужно-серебристого цвета. Вэй никогда не задавал этот вопрос вслух, слишком уж личное, но для себя решил так: быть может все дело в том, что Цэрин излечил увечье Джэу, и вмешательство тэнгри таким образом повлияло на Джэу. А возможно она все же не только за водой ходила тогда с Цэрином на стоянке у нгаспы.

– Ю-то наверняка знает истину, но какое это теперь имеет значение, – сказал он сам себе. – Джэу заслужила право на счастливую жизнь. Она не раз это подтвердила, помогая другим.

Вэй припомнил большую светлую постройку рядом с домом Ю, где Джэу принимала больных. Она все детство видела, как это делала Хиён, но методы нгаспы применяла не напрямую, ведь она не проводила ритуалы бон. Джэу ловко смешивала знания, почерпнутые у Хиён, с теми, что вынесла из гомпа Икхо. А потом еще и прошла обучение у почтенного лаоского лекаря. Да и опыт работы рогьяпой оказался весь кстати, ведь она хорошо знала устройство человеческого тела и совершенно не боялась ни ран, ни шрамов, ни внутренностей.

Наконец собравшись, Вэй поспешил к гостям во дворе. А их прибыло уже немало: и знать, и ламы-астрологи, и монахи, и лучшие ученики Рэннё. Вэй с удивлением обнаружил, что среди последних вместо двух жемчужноволосых воинов, которых он углядел из окна, таких стояло уже шестеро. Правда, в отличие от первых, остальные четверо были явно моложе, одному и вовсе не дать больше пятнадцати.

Слуги степенно ходили вокруг гостей и правителя, журчали приветственные пожелания благоденствия, выражения скорби и соболезнования, обсуждался похоронный ритуал, назначенный на завтрашний день…

– Рада видеть тебя в добром здравии, Вэй-сань, – раздался за его спиной женский голос.

Вэй обернулся и удивился в третий раз за сегодняшнее утро:

– Лхамо? Но…

Он не знал, что и сказать, глядя на нее – все ту же, какой он ее и запомнил много лет назад.

– Воистину каменные зеркала Долины смерти сотворили чудо.

– Или это сделал мой дзонг-кэ, – хитро улыбнулась Лхамо. – Или мои дети… Кто теперь скажет наверняка?

От авторов

Дорогой читатель!

Мы рады, что вместе с нами ты прошел путём в тысячу пиал. Должны признаться, что для авторов дорога была непростой. Придумав идею, нам пришлось погрузиться в изучение Тибета и осознать, что мы знаем ничтожно мало про эту удивительную страну, про культуру и нравы её жителей. Не обошлось и в этот раз без мистических совпадения. Например, поставив в тексте последнюю точку, мы выяснили, что именно в этом, 2024 году отмечается 150-летие со дня рождения Николая Константиновича Рериха (1874–1947) – знаменитого художника, мыслителя, археолога, путешественника, открывшего для многих Тибет своими невероятными мистическими картинами.

Нам пришлось постараться, сортируя многочисленные трактаты о духовном совершенствовании и отбирая среди них действительно ценные источники, воспоминания путешественников и историков. Хотим поделиться с вами списком книг, которые рекомендуем изучить, если культура Тибета захватит вас настолько же, насколько захватила нас. Впрочем, последние две – в своё время достаточно знаменитые – стоит рассматривать с известной долей скептицизма, воспринимая больше, как необычное общественное (в первом случае) и литературное (во втором) явление.

• Тибетская книга мертвых (Бардо́ Тхёдол)

• Гомбожаб Цыбиков, «Буддист-паломник у святынь Тибета»

• Генрих Харпер, «Семь лет в Тибете. Моя жизнь при дворе Далай-ламы»

• Александра Давид-Неэль, «Магия и тайна Тибета»

• Фоско Марайни, «Тайный Тибет. Будды четвертой эпохи»

• Всеволод Овчинников, «Вознесение в Шамбалу. Сто дней в Тибете пятидесятых и девяностых»

• Эрнст Мулдашев, «От кого мы произошли? Сенсационные результаты научной гималайской экспедиции»

• Лобсанг Рампа, «Третий глаз» и «Доктор из Лхасы»

Для нас очень важно, что путем в тысячу пиал мы следовали не в одиночестве. Как бы это странно ни звучало, но особую благодарность хочется выразить Генриху Харреру, австрийскому альпинисту и автору книги «Семь лет в Тибете», в которой мы подчерпнули массу интереснейшей информации про сложности путешествия пешком через Гималаи. И конечно же, молодому Бреду Питу, который с молчаливой поддержкой и одобрением смотрел на нас с кинопостера экранизации книги.

Кроме того, хотим сказать спасибо нашим прекрасным бета-ридерам:

Софье Зенкиной – за зоркий глаз, неутомимую борьбу с заместительными и способность читать быстро и в сжатые сроки;

Валерию Дробняку – за эмоциональные и поддерживающие комментарии «на полях», мужской взгляд на сюжет, а также ловлю и беспощадный отстрел сюжетных огрехов.

Непременно хочется послать лучи любви замечательному, отзывчивому редактору Елене Яковлевой, которая терпеливо рассматривала наши креативные идеи по наполнению книги и давала добро на их реализацию. Благодарим, что помогли сделать эту книгу лучше!

Ну и конечно, эта история могла бы и вовсе быть не написана, если бы не вы – прекрасные, талантливые и отзывчивые читатели, поддерживающие наше творчество. Ваша поддержка значит невероятно много, вдохновляя нас до луны и обратно! По нашей задумке книга «Путь в тысячу пиал» входит в иллюзорную соавторскую серию «Цветущие замки», хотя вместо замка в этот раз – гомпа Икхо, а вместо цветов – душистые лепестки саган-дайля. До новых встреч на страницах будущих книг!

Примечания

1

Уважительное обращение к вышестоящему лицу, «господин».

2

В Тхибате верят, что после смерти души отправляются в Бардо́, мир мертвых, там готовятся к следующему перерождению и затем вновь возвращаются в мир людей, обретая новое телесное воплощение.

3

Пиалами чая, точнее временем, отведенным на чаепитие, в Тхибате измеряют расстояние. Сколько проходит путник, пока потягивает чай из пиалы, и называют одной пиалой пути. Таким образом, эта мера довольно расплывчатая и весьма индивидуальная. Но по некоторым источникам одна пиала равна примерно восьми километрам.

Content

Дарья Урбанская, Валерия Шаталова
Путь в тысячу пиал

Пролог

Глава 1. Джэ́у

Глава 2. Цэри́н

Глава 3. Джэу

Глава 4. Цэрин

Глава 5. Джэу

Глава 6. Цэрин

Глава 7. Джэу

Глава 8. Цэрин

Глава 9. Джэу

Глава 10. Цэрин

Глава 11. Джэу

Глава 12. Цэрин

Глава 13. Джэу

Глава 14. Цэрин

Глава 15. Джэу

Глава 16. Цэрин

Глава 17. Джэу

Глава 18. Цэрин

Глава 19. Джэу

Глава 20. Цэрин

Глава 21. Джэу

Глава 22. Цэрин

Глава 23. Джэу

Глава 24. Цэрин

Глава 25. Джэу

Глава 26. Цэрин

Глава 27. Джэу

Глава 28. Цэрин

Глава 29. Джэу

Глава 30. Цэрин

Глава 31. Джэу

Глава 32. Цэрин

Глава 33. Джэу

Глава 34. Цэрин

Глава 35. Джэу

Глава 36. Цэрин

Глава 37. Джэу

Эпилог 1. Рэннё

Эпилог 2. Лхамо

Эпилог 3. Вэй

От авторов

Примечания