Эшли Постон

Семь лет между нами

Начало

Моя дорогая Клементина

«Эта квартира волшебная», — однажды сказала тётя Аналия, сидя в своём кресле с высокими боковинами цвета яйца малиновки, с волосами, заколотыми серебряной шпилькой в форме кинжала. В её глазах мелькнул озорной огонёк, словно она подначивала меня спросить, что она имеет в виду. Мне только что исполнилось восемь, и я была уверена, что знаю всё.

Конечно, эта квартира была волшебной. Моя тётя жила в старинном доме на Верхнем Ист-Сайде, с каменными львами на карнизах — наполовину разрушенными, едва державшимися на углах. Всё в этом месте было волшебным — как утренний свет заливал кухню, золотистый, как яичный желток. Как в кабинете помещалось больше книг, чем казалось возможным: они сползали с полок, громоздились у дальнего окна так высоко, что почти заслоняли весь свет. Я разглядывала чужие миры в узорах кирпичной стены в гостиной. Ванная с её высоким окном и матовым стеклом, отражавшим радугу на стенах небесного цвета, и старинной чугунной ванной на изогнутых ножках была идеальным местом для рисования. Там мои акварели оживали — краски стекали с кистей, создавая пейзажи далёких стран, где я никогда не была. А по вечерам луна за её спальнями окнами казалась такой близкой, что я почти могла её поймать.

Квартира, безусловно, была волшебной. В этом меня никто не смог бы разубедить. Я просто думала, что дело в моей тёте — в том, как она жила, широко и смело, заражая своим духом всё, к чему прикасалась.

— Нет-нет, — сказала она, лениво взмахнув рукой с зажатой в пальцах зажжённой сигаретой Мальборо. Дым выплывал в открытое окно, колыхал двух голубей, ворковавших на подоконнике, и растворялся в безоблачном небе. — Я не в переносном смысле, моя дорогая Клементина. Ты можешь мне сразу не поверить, но я обещаю — это правда.

Потом она наклонилась ближе, и её озорство сменилось улыбкой, сверкавшей в карих глазах, и она поведала мне одну тайну.

1

Обед издателей

Моя тётя говорила: «Если не вписываешься — притворяйся, пока все не поверят, что ты на своём месте.»

Она также советовала всегда держать паспорт обновлённым, сочетать красное вино с мясом, а белое — со всем остальным, искать работу, которая радует не только ум, но и сердце, никогда не упускать шанс влюбиться, потому что любовь — это, прежде всего, вопрос правильного момента, и всегда гнаться за луной.

Всегда, всегда гнаться за луной.

Похоже, для неё это сработало, потому что, где бы она ни находилась в мире, она была как дома. Она шагала по жизни так, словно принадлежала любому обществу, на чьих вечеринках никогда не числилась в списке гостей, влюблялась в каждое одинокое сердце, которое встречала, и находила удачу в любом приключении. Она обладала той особой харизмой — туристы за границей просили у неё дорогу, официанты консультировались по винам и виски, а знаменитости расспрашивали её о жизни.

Однажды, когда мы с тётей были в Лондонском Тауэре, мы случайно оказались на закрытой вечеринке в Королевской капелле Святого Петра в оковах — и каким-то образом сумели там остаться, всего лишь удачно сделав комплимент и дополнив образ дешёвым, но эффектным колье. Там мы познакомились с каким-то принцем, то ли Уэльским, то ли Норвежским, не помню, который подрабатывал диджеем. Остаток вечера у меня в памяти расплывался, потому что я явно переоценила свою стойкость к слишком дорогому скотчу.

Но с моей тётей любое приключение было таким. Она умела быть своей где угодно.

Не знаешь, какой вилкой есть на официальном ужине? Повтори за соседом. Потерялся в городе, где живёшь всю жизнь? Притворись туристом. Слушаешь оперу впервые? Кивай и замечай, как потрясающе исполнен вибрато. Сидишь в ресторане с мишленовской звездой, запивая обедом бутылку красного вина, которая стоит дороже твоей месячной аренды? Сделай вид, что пробовал и лучше.

Хотя в этом случае — да, пробовал.

Двухдолларовое вино из Trader Joe's было лучше. Но зато закуски стоили каждого потраченного цента: финики, завёрнутые в бекон, жареный козий сыр с лавандовым мёдом, оладьи из копчённой форели, таявшие во рту. Всё это в очаровательном небольшом ресторане с мягким жёлтым светом, окнами нараспашку, чтобы внутрь проникал шум города, плющом и папоротниками, свисающими с бра над нами, и прохладным потоком воздуха от кондиционера, ласкавшим наши плечи. Стены отделаны красным деревом, мягкие кожаные диваны, которые в такую жару, если не быть осторожной, могли бы оставить след на коже. Атмосфера камерная — столики расставлены достаточно далеко, чтобы мы не слышали чужих разговоров, только приглушённый ритм кухни на фоне.

Если бы ресторан мог флиртовать, я бы уже потеряла голову.

Мы с Фионой и Дрю сидели за небольшим столиком в «Оливковой ветви» — ресторане с мишленовской звездой в Сохо, куда Дрю мечтала попасть всю неделю. Я не фанатка затяжных обедов, но сегодня была пятница, лето, да и к тому же я была должна Фионе одолжение после того, как сорвалась с просмотра пьесы, на которую Дрю так хотела пойти.

Дрю Торрес была редактором, всегда в поисках нестандартных и талантливых авторов, и поэтому таскала нас с Фионой по самым странным концертам, спектаклям и местам, которые я когда-либо видела. А я, на минуточку, побывала в сорока трёх странах с тётей, и она была мастерицей находить странности.

Но это место было очень, очень роскошным.

— Официально, это самый шикарный обед в моей жизни, — заявила Фиона, закидывая в рот очередной финик в беконе. Это было единственное блюдо, которое она могла есть — редкие ломтики вагю ей были не по нутру, учитывая, что она была на седьмом месяце беременности.

Фиона была высокой и худощавой, с окрашенными в цвет барвинка волосами и бледной кожей, усыпанной тёмными веснушками. Она всегда носила винтажные серёжки, которые находила на блошиных рынках по выходным. Сегодня это были металлические змеи с табличками «Отвали» в пасти. Она была лучшим дизайнером в Strauss & Adder.

Рядом с ней сидела Дрю, протыкая вилкой очередной кусок вагю. Она недавно стала старшим редактором в Strauss & Adder, с длинными кудрявыми чёрными волосами и тёплой тёмной кожей. Одеваясь всегда так, будто отправлялась в археологическую экспедицию в Египет в 1910 году — и сегодняшний день не был исключением: мягкие песочного цвета брюки, идеально выглаженная белая рубашка и подтяжки.

Сидя с ними, я чувствовала себя слегка неуместно в своей бесплатной футболке из Eggverything Café — любимой закусочной моих родителей, светлых джинсах и красных балетках, которые носила ещё со студенческих времён. Подошвы уже держались на честном слове и куске изоленты, но выбросить их я не могла. У меня уже третий день не было времени помыть голову, и сухой шампунь не творил чудес, но утром я опаздывала на работу и не особенно об этом задумывалась.

Я была старшим публицистом в Strauss & Adder, человеком, который всегда всё планирует, но почему-то о сегодняшнем обеде не подумала вообще. Хотя, если честно, был летний пятничный день, и я не ожидала, что вообще кто-то появится в офисе.

— Да, тут действительно шикарно, — согласилась я. — Намного лучше, чем тот поэтический вечер в Виллидже.

Фиона кивнула.

— Хотя мне понравилось, что все напитки там были названы в честь мёртвых поэтов.

Я поморщилась.

— «Эмили Дикинсон» устроила мне самый ужасный похмельный ад.

Дрю выглядела невероятно довольной собой.

— Ну а как вам это место? Просто прекрасно, да? Помните ту статью, что я вам скидывала? В Eater? Автор, Джеймс Эштон, главный шеф-повар этого ресторана. Статья уже несколько лет как вышла, но до сих пор отличное чтиво.

— И ты хочешь, чтобы он написал для нас книгу? — уточнила Фиона. — Что, кулинарную?

Дрю была явно оскорблена.

— За кого ты меня принимаешь, за простолюдинку? Конечно, нет. Кулинарная книга была бы пустой тратой его писательского таланта.

Мы с Фионой переглянулись — слишком уж знакомо звучало. Дрю говорила то же самое про пьесу, от просмотра которой мне едва удалось отвертеться на прошлой неделе, пока я переезжала в квартиру покойной тёти на Верхнем Ист-Сайде. В субботу Фиона, наблюдая, как я втаскиваю проигрыватель в лифт, заявила, что после такого она никогда больше не пойдёт купаться в океане.

С другой стороны, у Дрю действительно был потрясающий нюх на то, что человек МОЖЕТ написать, а не только на то, что он уже создал. Она мыслила возможностями, жила ими.

Именно это делало её по-настоящему мощной фигурой в издательском мире. Она всегда выбирала аутсайдеров и помогала им расцветать.

— И что это за взгляд? — подозрительно спросила Дрю, переводя взгляд с меня на Фиону. — Между прочим, я была права насчёт того музыканта, которого мы видели на Говернорс-Айленде в прошлом месяце.

— Дорогая, — терпеливо сказала Фиона, — я до сих пор не отошла от той пьесы, где мужчина заводит роман с дельфином.

Дрю поморщилась.

— Ладно, это… было ошибкой. Но музыкант не был ошибкой! И тот тиктокер, что написал триллер про парк аттракционов, тоже не был! Эта книга будет феноменальной. А этот шеф-повар… я уверена, он особенный. Хочу узнать больше про то лето, когда ему было двадцать шесть — он упомянул его в Eater, но слишком мельком.

— Ты думаешь, там есть история? — уточнила Фиона.

— Я уверена, что да. Правда, Клементина?

И они обе уставились на меня в ожидании.

— Эм… на самом деле, я не читала статью, — призналась я, и Фиона цокнула языком — так, что их будущий ребёнок точно будет расти в постоянном ощущении вины. Я смущённо опустила голову.

— Ну так почитай! — сказала Дрю. — Он объездил весь мир, как и ты. То, как он связывает еду с дружбой и воспоминаниями… Я хочу его.

Она жадно посмотрела в сторону кухни.

— Я хочу его так сильно.

А если она уже загорелась такой идеей, остановить её было невозможно.

Я сделала ещё один глоток пересушенного вина и взяла в руки меню десертов. Мы часто вместе обедали — такова была прелесть работы с лучшими друзьями в одном здании, — но обычно мы оставались в районе Мидтауна. А Мидтаун…

Ну.

Я съела больше сэндвичей и макарон с сыром и лобстером из фудтраков, чем хотелось бы признавать. Летом этот район наводняли туристы, и если у тебя не было брони, найти место, где можно пообедать, кроме фудтраков или газона в Брайант-парке, было почти невозможно.

— Ну, когда ты его уговоришь, у меня есть вопрос по меню, — сказала я, указывая на первый пункт. — Что, чёрт возьми, такое «деконструированный лимонный пирог»?

— О, это фирменный десерт шефа, — сообщила Дрю, пока Фиона выхватывала у меня меню, чтобы рассмотреть. — Я его точно хочу попробовать.

— Если это окажется просто долька лимона с сахаром на крекере, — сказала Фиона, — я буду ржать.

Я глянула на телефон, проверяя время.

— Что бы это ни было, нам лучше заказать его и возвращаться. Я обещала Ронде вернуться к часу.

— Сегодня пятница! — возмутилась Фиона, размахивая меню. — В пятницу летом никто не работает. Особенно в издательстве.

— Ну, а я работаю, — ответила я.

Ронда Аддер была моей начальницей, директором по маркетингу и PR, а также соиздателем. Одна из самых успешных женщин в этой сфере — если в книге был хотя бы малейший шанс на бестселлер, она знала, как его выжать.

А раз уж мы заговорили о таланте, я добавила, чтобы Фиона и Дрю знали, в какой я ситуации:

— У меня сейчас три автора в туре, и что-то точно пойдёт не так.

Дрю понимающе кивнула.

— Закон Мёрфи в издательстве.

— Именно, — согласилась я. — А ещё Джульетта сегодня утром разрыдалась из-за своего парня, так что я стараюсь немного облегчить ей день.

— Грёбанный Ромео-Роб, — мрачно сказала Дрю.

— Грёбанный Ромео-Роб, — эхом повторила я.

— Раз уж мы заговорили о свиданиях… — Фиона выпрямилась, опёрлась локтями на стол. Я узнала этот взгляд и мысленно застонала. Она наклонилась ко мне, подняла брови. — Ну, и как у тебя с Нейтом?

Внезапно мой бокал вина показался мне крайне интересным. Но чем дольше она сверлила меня взглядом, ожидая ответа, тем слабее становилось моё сопротивление, пока я наконец не вздохнула и не призналась:

— Мы расстались на прошлой неделе.

Фиона ахнула, будто я только что её оскорбила.

— На прошлой неделе?! До или после переезда?

— Во время. В тот вечер, когда вы ходили на пьесу.

— И ты нам не сказала?! — добавила Дрю, больше заинтригованная, чем расстроенная.

— Ты нам не сказала! — воскликнула Фиона. — Это же важно!

— Да ничего особенного, — пожала я плечами. — Всё произошло по переписке. Думаю, он уже с кем-то встречается, кого нашёл в Hinge.

Они уставились на меня с жалостью, но я махнула рукой.

— Правда, всё нормально. Мы всё равно не особо подходили друг другу.

Это было чистая правда, но я не стала рассказывать про ссору перед той самой перепиской. Хотя назвать это ссорой было бы преувеличением. Скорее, это было как равнодушный жест, как белый флаг, брошенный на давно покинутом поле битвы.

— Опять? Ты снова задерживаешься на работе? — спросил он тогда. — Ты же знаешь, что для меня это важный вечер. Я хочу, чтобы ты была рядом.

Честно говоря, я забыла, что это было открытие галереи с его работами. Он был художником, точнее, занимался металлом, и для него это действительно было большое событие.

— Прости, Нейт. Это важно.

И это правда было важно. Я была в этом уверена. Хотя даже не помнила, из-за чего тогда осталась допоздна.

Он долго молчал, а потом спросил:

— Это всегда будет так? Я не хочу быть на втором месте после твоей работы, Клементина.

— Ты не на втором месте!

Был. Он абсолютно был.

Я держала его на расстоянии вытянутой руки, потому что так он не мог увидеть, насколько я сломана. Я могла продолжать врать. Продолжать притворяться, что у меня всё в порядке — ведь у меня было всё в порядке. Я должна была быть в порядке. Я не любила, когда обо мне волновались. У людей было достаточно своих забот.

Разве не в этом и был мой секретный шарм? Что за Клементину Уэст не нужно волноваться? Она всегда выкрутится.

Нейт тяжело вздохнул, всем телом, будто сбрасывал с себя груз.

— Клементина, тебе нужно быть честной.

И это был последний гвоздь в крышку нашего гроба.

— Ты настолько закрыта, что прячешься за работой. Я даже не думаю, что по-настоящему знаю тебя. Ты не раскрываешься. Ты не позволяешь себе быть уязвимой. Что случилось с той девушкой на фотографиях? У которой руки были в акварели?

Она исчезла.

Но он это и так знал.

Он встретил меня уже после того, как она исчезла.

Думаю, поэтому он не бросил меня сразу, когда я впервые отменила наши планы. Он всё ещё пытался найти ту девушку, с акварелью под ногтями, которую однажды увидел на снимке в моей старой квартире. Девушку из прошлого.

— Ты вообще меня любишь? — спросил он. — Я не припомню, чтобы ты хоть раз сказала это.

— Мы встречаемся всего три месяца. Разве не рано?

— Когда знаешь, то знаешь.

Я сжала губы.

— Значит, я не знаю.

И на этом всё закончилось.

Я дошла до конца этого романа.

Прежде чем сказать что-то, о чём пожалею, я просто повесила трубку, а потом отправила сообщение, что всё кончено. Написала, что вышлю ему его зубную щётку по почте. Потому что, честное слово, если можно избежать поездки в Вильямсбург, я это сделаю.

— Да и вообще, — добавила я, хватая чересчур дорогую бутылку вина, чтобы долить себе в бокал, — я, кажется, не хочу сейчас ни с кем встречаться. Хочу сосредоточиться на карьере — у меня нет времени тратить его на парней, которых я через три месяца брошу по переписке. Секс с ним даже не был таким уж хорошим.

Я сделала большой глоток вина, запивая эту неприятную правду.

Дрю смотрела на меня с восхищением, покачивая головой.

— Только посмотрите, даже ни одной слезинки.

— Я никогда не видела, чтобы она плакала из-за мужчины, — заметила Фиона, обращаясь к жене.

Я хотела возразить, что нет, вообще-то плакала, но тут же закрыла рот. Потому что… она была права.

Я редко плакала вообще. А уж из-за какого-то парня? Никогда.

Фиона как-то сказала, что это потому, что все мои отношения сводились к тому, что я называла их каким-то парнем — человеком, которого даже имени не стоило запоминать.

— Просто ты никогда не была влюблена, — сказала она тогда.

И, может быть, это правда.

«Когда знаешь, то знаешь,» — сказал Нейт.

Но я даже не знала, как любовь должна ощущаться.

Фиона махнула рукой.

— Ну и к чёрту его тогда! Он не заслужил финансово независимую девушку, которая рвёт всех на работе и владеет квартирой на Верхнем Ист-Сайде.

Она замолчала, но тут же вспомнила о другом вопросе, которого мне очень не хотелось касаться.

— Как там квартира?

Квартира.

Они с Дрю перестали называть её квартирой моей тёти ещё в январе, но я так и не смогла избавиться от этой привычки. Я пожала плечами.

Могла бы сказать им правду — что каждый раз, заходя внутрь, я всё ещё ожидаю увидеть тётю в её кресле с высокими боковинами, цвета яйца малиновки. Но кресла больше нет.

Как и её самой.

— Всё здорово, — решила я.

Фиона с Дрю переглянулись. Они мне не поверили. Честно говоря, справедливо — я не самый хороший лжец.

— Всё здорово, — повторила я. — И вообще, почему мы снова говорим обо мне? Давайте найдём твоего знаменитого шефа и переманим его на тёмную сторону.

Я потянулась через стол за последним фиником в беконе и съела его.

— Да-да, надо просто подозвать официанта… — пробормотала Дрю, оглядываясь в поисках кого-то, кому можно было бы ненавязчиво намекнуть взглядом. Но Дрю была слишком вежливой и стеснительной, чтобы просто окликнуть кого-то. — Что вообще делают в таких дорогих ресторанах? Просто поднимают руку?

Последние месяцы Дрю активно искала авторов для своей редакторской линейки, но я не могла не задумываться, были ли некоторые из этих «поисков» — концерт на Говернорс-Айленде, та странная пьеса, на которую я не смогла пойти, опера в прошлом месяце, встреча с тиктокером в книжном в Вашингтон-Хайтс, художественная выставка, где картины создавали телом, — больше для меня.

Чтобы отвлечь.

Вытащить из горя.

Но прошло почти шесть месяцев, и я была в порядке.

Правда.

Только вот трудно кого-то в этом убедить, когда они видели тебя в два часа ночи, пьяную в стельку, рыдающую на полу в ванной, в ночь после похорон тёти.

Они видели самое худшее, самое уязвимое во мне.

И не удалили мой номер.

Я не всегда бываю лёгким человеком, но они остались. Это значило больше, чем я могла выразить словами. И эти вынужденные вылазки последних месяцев, пусть я никогда бы не призналась в этом вслух, на самом деле были… освежающими.

Так что хотя бы ради Дрю я могла помочь подозвать официанта.

— Дайте сюда, — вздохнула я, подняла руку и поманила девушку, как только она отошла от другого столика. Не уверена, правильно ли это делать в дорогом ресторане, но она сразу подошла.

— Можно нам, эм… — я взглянула на меню десертов.

— «Деконструированный лимонный чего-то там»! — вставила Фиона.

— Да, вот это самое. И ещё… можно ли поговорить с вашим шеф-поваром?

Дрю тут же вытащила из сумки визитку и протянула официантке.

— Передайте ему, пожалуйста, что мы из Strauss & Adder, у нас есть предложение по сотрудничеству. Книга, если быть точнее.

Официантка даже не выглядела удивлённой. Она взяла визитку, спрятала её в передний карман фартука и сказала, что передаст сообщение, а потом ушла, чтобы оформить заказ.

Как только она скрылась, Дрю тихонько захлопала в ладоши.

— Вот оно! Ох, чувствуешь этот азарт? Никогда не надоедает.

Её восторг был заразительным, даже если лично мне на этого шефа было плевать.

— Никогда, — отозвалась я, и вдруг почувствовала, как телефон завибрировал в сумке.

Открыла и взглянула на уведомление о новом письме.

Почему это один из моих авторов пишет мне?

Фиона наклонилась к жене.

— О, а как насчёт того парня, который недавно переехал в соседнюю квартиру? Давай сведём его с Клем!

— Он милый, — согласилась Дрю.

— Нет, спасибо, — пробормотала я, открывая письмо. — Я ещё не готова влезать в новые отношения после Нейта.

— Ты же сказала, что уже его пережила!

— Всё ещё есть период траура… О, чёрт, — пробормотала я, пробежав глазами письмо, и вскочила со стула. — Простите, мне нужно бежать.

Фиона тут же насторожилась.

— Что-то случилось? Нам же даже десерт не принесли.

Я вытащила кошелёк из своей поддельной Kate Spade и положила на стол корпоративную карту — в конце концов, это был рабочий обед.

— Один из моих авторов застрял в Денвере, а Джульетта не отвечает на письма. Запишите обед на этот счёт, а я увижусь с вами в офисе, ладно? — сказала я с извиняющейся улыбкой, пока Дрю брала карту.

Она выглядела потрясённой.

— Подожди — что?!

Её взгляд метнулся от меня к кухне и обратно.

— У тебя всё под контролем, — подбодрила я её, когда мой автор отправил ещё одно паническое письмо.

Я быстро обняла обеих, схватила последнюю шарик из жареного козьего сыра, запила остатками вина и повернулась, чтобы уйти…

— Осторожно! — вскрикнула Дрю.

Фиона ахнула.

Слишком поздно. Я врезалась в официанта, который шёл позади меня. Десерт полетел в одну сторону, сам официант — в другую. Я резко вытянула руку, пытаясь поймать поднос, но в тот же момент он ухватил меня за руку и рывком поставил обратно на ноги.

Я пошатнулась, но он крепко удержал меня.

— Неплохое спасение, — сказал он с улыбкой.

— Спасибо, я… — И в этот момент я поняла, что второй рукой упёрлась в его грудь.

Очень твёрдую грудь.

— Ой! — я мгновенно убрала руку и отступила. — Простите!

Жар стремительно поднялся к щекам. Я не могла взглянуть на него. Я определённо держала руку на незнакомом человеке дольше, чем следовало.

— …Лимон? — переспросил он.

— Да, да, извините, это наш десерт, но мне правда нужно бежать, — пробормотала я, чувствуя, как лицо вспыхивает ещё сильнее.

Я быстро проскользнула мимо него, бросая взгляд на подруг и беззвучно шепча: удачи, прежде чем выбежала из ресторана.

Два звонка в Southwest Airlines и четыре городских квартала спустя я посадила автора на следующий рейс к его конечной точке тура.

Спустившись в метро, направляясь обратно в Мидтаун и на работу, я пыталась вытряхнуть из головы ощущение той крепкой хватки, его твёрдой груди, то, как он склонился ко мне…

Он правда склонился? Как будто узнал меня? Я ведь не выдумала это?

2

Strauss & Adder

Первый раз, когда я прошла через каменную арку здания на Тридцать четвёртой улице и поднялась на седьмой этаж в хромированных лифтах, я поняла, что в издательстве Strauss & Adder есть что-то особенное. Двери лифта открывались прямо в небольшое лобби с белыми книжными полками, заполненными как их собственными изданиями, так и просто любимыми книгами. В центре стояли потёртые кожаные кресла, словно приглашая тебя утонуть в их мягких подушках, открыть роман и раствориться в словах.

Strauss & Adder — небольшое, но влиятельное издательство в Нью-Йорке, специализирующееся на художественной литературе для взрослых, мемуарах и нон-фикшене, связанном со стилем жизни — саморазвитие, кулинария, практические руководства. Однако настоящую известность им принесли их путеводители. Если кто-то хотел узнать о лучших ресторанах в самых отдалённых уголках мира, он искал эмблему с маленьким молоточком Strauss & Adder, зная, что они помогут чувствовать себя как дома даже в чужой стране.

Я могла бы заниматься PR где угодно, и, возможно, получать за это больше, но ни в одной крупной технологической компании или рекламном агентстве, напоминающем адский котёл, я не получала бы бесплатные путеводители. В Strauss & Adder было что-то правильное, что-то уютное. Каждый день я шла по коридору, вдоль которого тянулись книги о Риме, Бангкоке и даже Антарктиде, и вдыхала этот чарующий запах старой бумаги, как парфюм в дорогом универмаге. Мне не хотелось самой писать книги, но я любила перечитывать старые путеводители, где давно забытые авторы восхищались древними соборами и святилищами исчезнувших богов. Любила, как текст — правильно подобранные слова в нужном порядке — заставляет скучать по местам, в которых ты никогда не бывал, и людям, которых никогда не встречал.

Офис был с открытой планировкой, окружённый со всех сторон полками с книгами. Пространство выглядело чистым, светлым и воздушным. У всех были небольшие рабочие зоны с перегородками, а на столах можно было увидеть милые безделушки — рисунки, фигурки, личные книжные коллекции. Моё место находилось ближе всего к кабинету начальницы. Руководители, конечно, сидели в стеклянных кабинетах, будто это хоть как-то обеспечивало конфиденциальность — почти так же, как если бы я не слышала, как Джульетта из соседнего кубика снова рыдает из-за своего вечного «то вместе, то врозь» парня по имени Роб, её личного Ромео. (Грёбанный Ромео-Роб.)

По крайней мере, даже за стеклянными дверями можно было видеть, как они, как и мы, выпадают из реальности где-то в два часа дня в понедельник.

Но несмотря ни на что, нас всех объединяло одно — любовь к книгам.

Я успела разослать несколько запросов на интервью, когда Фиона вернулась в офис.

— Десерт был просто потрясающий, — сказала она, протягивая мне мою кредитную карту. Она, как и вся дизайнерская команда, была сослана в мрачный, затянутый паутиной угол этажа — именно туда, где руководители любят прятать своих эксцентричных художников. Из-за темноты там уже трое дизайнеров начали принимать витамин D. — А ещё шеф-повар был очень хорош.

— Жаль, что я это пропустила, — ответила я.

Фиона пожала плечами и сунула мне карту в руку.

— Ну, ты буквально в него врезалась.

Я замерла. Тот мужчина. С сильными руками. Тёплая, твёрдая грудь.

— Это был он?

— Абсолютно. Он просто золото. Очень милый… Кстати, ты смогла спасти своего автора от аэропортского ада?

Я моргнула, отгоняя мысли.

— Конечно. Разве были сомнения?

Фиона покачала головой.

— Я тебе завидую.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Ты всегда действуешь прямо. Без колебаний. Думаю, именно за это ты так нравишься Дрю, — добавила она тише. — Ты — аккуратно составленный Excel-файл, а я — хаос.

— Мне просто нравится, когда всё идёт так, как я хочу, — ответила я.

Фиона начала рассказывать, что я пропустила в ресторане. Оказалось, кто-то из Faux пришёл к шефу с предложением о книге (Дрю предполагала, что это Паркер Дэниэлс), а также Simon & Schuster, два подразделения HarperCollins и одно от Macmillan. И это было только начало.

Я присвистнула.

— У Дрю серьёзная конкуренция.

— Ага. Не могу дождаться, когда это станет единственной темой её разговоров, — мрачно пошутила Фиона. Она взглянула на свои умные часы и тяжело вздохнула. — Мне пора возвращаться в пещеру. Кино вечером? Там вышла романтическая комедия про двух киллеров, которые влюбляются.

— Можно перенести? Я ещё не разобрала вещи после переезда. Чек у тебя? — спросила я.

Фиона достала счёт за обед из сумки и пошла обратно в свой тёмный угол. А я направилась в кабинет Ронды, чтобы отдать чек на возмещение расходов, но её там не оказалось.

У большинства руководителей — включая самого Реджинальда Штрауса — на стенах и столах стояли фотографии семей, снимки с отпусков, памятные вещи. У Ронды же были только фото с известными людьми на книжных презентациях и красных дорожках, а полки заполняли награды, которые у других заняли бы подарки от внуков. Было очевидно, какой путь она выбрала, какую жизнь для себя решила, и каждый раз, заходя в её кабинет, я невольно представляла себя на месте Ронды, в этом оранжевом кресле, с такой же жизнью за плечами.

Неожиданно стеклянная дверь открылась, и в кабинет вошла сама Ронда Аддер, во всей своей ослепительной строгости.

— Ах, Клементина! Как всегда, счастливой пятницы! — бодро провозгласила она, выглядя острой, как лезвие ножа, в чёрном брючном костюме и туфлях с цветочным узором, её идеально подстриженное седое каре было аккуратно заколото назад.

Когда Ронда входила в комнату, она тут же брала её под свой контроль — так, как хотелось бы мне. Все головы поворачивались. Все разговоры замирали.

Ронда Аддер была так же блестяща, как и притягательна. Директор по маркетингу и PR, а также соиздатель, она начинала свою карьеру в никому не известном рекламном агентстве в Сохо, вырезая сплетни из таблоидов и принимая звонки от телемаркетологов. Теперь же она организовывала кампании для крупнейших авторов в индустрии. Для всех книголюбов она была иконой — человеком, которым все хотели стать. Человеком, которым хотела стать я. Тем, кто держит жизнь в своих руках. У кого есть план, цели и чёткое понимание, как их реализовать.

— Счастливой пятницы, Ронда. Извините, что затянула обед, — поспешно сказала я.

Она лишь махнула рукой.

— Всё в порядке. Я видела, как ты разобралась с проблемой Адейр Линн в аэропорту.

— У неё просто катастрофическая невезучесть на этом туре.

— Надо будет отправить ей цветы, когда она вернётся домой, — сказала она, открывая ящик стола и доставая пакет миндаля в шоколаде.

— Сделаю. Я внесла обед в расходы компании, — добавила я, кладя чек и кредитную карту на её стол.

Она мельком взглянула на них, подняла бровь.

— Дрю охотится за автором для нон-фикшн проекта?

— Ага. Миндаль? — предложила она, протягивая мне пакет.

— Спасибо.

Я взяла одну миндалинку, села в скрипучее кресло напротив неё и быстро обновила её по событиям дня — договорённости по подкастам, изменённые маршруты, подтверждённые встречи в книжных магазинах. Мы с Рондой работали, как хорошо смазанный механизм. Не зря все говорили, что я её правая рука. И, если честно, я надеялась, что когда-нибудь займусь её место. Все думали, что так и будет.

Когда я уже начала вставать, считая, что наша встреча закончена, Ронда убрала миндаль, повернулась к компьютеру и вдруг произнесла:

— Я видела, что ты отменила свой отпуск в конце лета. Почему?

— Ах, это… — Я старалась выглядеть невозмутимо, разглаживая мятую блузку.

Каждый год в конце лета мы с тётей отправлялись в путешествие — Португалия, потом Испания, Индия, Таиланд, Япония. Весь мой паспорт был усыпан штампами наших поездок. Я брала одну и ту же неделю в августе с момента прихода в Strauss & Adder, так что, конечно, Ронда заметила, когда я решила остаться.

— Просто решила, что мне лучше будет остаться. Так что я не поеду.

Больше никогда.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Ты шутишь? Клементина, ты не брала выходных за весь год.

— Что сказать? Я люблю свою работу, — улыбнулась я, потому что это было правдой.

Я действительно любила свою работу, и это был отличный способ отвлечься от… всего остального. Если я концентрировалась на текущих задачах, горе не догоняло меня в два часа ночи, как ему так хотелось.

— Я тоже люблю свою работу, но это не помешало мне взять отпуск и слетать на Мальдивы. Там был потрясающий массажист — могу дать тебе его контакты, если решишь поехать.

О да, конечно. Потому что я могу себе это позволить. Хотя, возможно, теперь, когда квартира тёти перешла ко мне, у меня появилось бы больше возможностей. Я натянуто улыбнулась.

— Мне правда не нужно… И потом, Boston in the Fall выходит в эту неделю, а этот автор — сущая заноза. Я бы предпочла сама с ним разобраться, чем оставить это Джульетте…

— Клементина? — перебила она. — Бери свой отпуск. Он у тебя есть не просто так.

— Но…

— Твой запрос на отмену отпуска отклонён.

— Но я же никуда не еду, — запротестовала я, стараясь не паниковать. — Я уже сдала билеты!

Она посмотрела на меня поверх своих очков в красной оправе.

— У тебя есть два месяца, чтобы решить, что ещё ты можешь сделать. Половина наших книг — путеводители. Возьми один, почитай. Вдохновишься. В конце концов, тебе нужен отдых.

— Не думаю, что он мне нужен.

В ответ она тяжело вздохнула, развернулась ко мне на кресле и сняла очки. Они повисли на ремешке из бусин у неё на шее.

— Ладно. Закрой дверь, Клементина.

О нет.

Я бесшумно закрыла дверь, но с лёгким опасением. Последний раз, когда она просила меня это сделать, я узнала, что уволили дизайнера по маркетингу.

Осторожно села обратно.

— Это… что-то серьёзное?

— Нет. Ну… Да, но ничего плохого, — ответила она, сложив пальцы домиком и внимательно глядя на меня. Тёмная тушь и ещё более тёмная подводка делали её взгляд особенно пронзительным. — Клементина, ты обязана хранить это в секрете, пока не придёт время.

Я выпрямилась в кресле. Значит, это что-то серьёзное. Новый бестселлер? Мемуары знаменитости? Может, Strauss & Adder продают? Или, наконец, уволился Майкл из отдела кадров?

— Я планирую уйти на пенсию в конце лета, — спокойно произнесла она, — но только если буду уверена, что Strauss & Adder останется в надёжных руках.

Я подумала, что ослышалась.

— Вы… что? Уходите?

— Да.

Я не знала, что сказать.

Я чувствовала… что? Грусть? Разочарование? Strauss & Adder без Ронды — как тело без души. Книжная полка без книг. Она построила эту компанию вместе со Штраусом, и все их самые громкие успехи за последние двадцать лет были её заслугой.

И она хочет уйти?

— Не смотри так на меня, — усмехнулась Ронда, но в её голосе послышалась непривычная нервозность. Она никогда не нервничала. Значит, это правда. Она не шутила. — Я отработала своё! Но я не оставлю всё это, если компания без меня рухнет. Я вложила сюда слишком много, — добавила она, будто случайно, но я знала, что в этих словах скрывался куда больший смысл. — Пока что об этом знаешь только ты и Штраус, и пусть так и остаётся. Кто знает, каких стервятников эта новость привлечёт, когда станет официальной.

Во рту пересохло.

— О… ладно?..

— А пока я хочу, чтобы этим летом ты брала на себя ведение большинства проектов и новых авторов. Посмотрим, как справишься. Конечно, я буду присутствовать на встречах, но считай, что это репетиция.

— Репетиция того, как я буду работать без вас?

Она посмотрела на меня с изумлением, а потом засмеялась.

— О, нет, дорогая. Репетиция того, как ты займёшь моё место.

Если бы я не сидела, то точно бы рухнула на пол.

Я? Занять место Ронды?

Я уже наполовину отключилась, пока она говорила, как усердно я работаю, как я ей напоминаю саму себя в молодости и что на моём месте она бы не раздумывала. Что это возможность, о которой мечтает каждая амбициозная женщина в индустрии. Что нет лучшего способа подготовить будущее, чем дать ему шанс реализовать себя.

— Правда, только половину моей работы, — добавила она. — Когда мы с Штраусом основали компанию, я взяла на себя маркетинг, PR и соиздательство, потому что мы тогда были маленькими. Но я не желаю этого никому. Всё-таки они — не я. — Она сделала паузу. — Однако, если ты справишься этим летом, я планирую предложить тебя на должность нового директора по PR. Ты работаешь дольше всех в команде, так что это справедливо. Да и я была бы идиоткой, если бы не сделала этого.

Я… не знала, что сказать.

Как оказалось, Ронда и не ждала от меня ответа. Она просто вернула очки на нос и снова уткнулась в монитор.

— Так что, как видишь, тебе действительно стоит взять отпуск перед новой работой. Я достану тебе контакты моего массажиста с Мальдив.

Я онемела.

Я только смогла издать какой-то писк. Голова кружилась от всего этого.

— А теперь, можешь отправить мне расписание встреч на следующую неделю? Уж больно мне кажется, что Джульетта опять забудет.

Это был мой сигнал к уходу.

Я молилась, чтобы ноги меня не подвели, пока я поднималась.

— Сейчас пришлю, — пробормотала я и вышла.

Сначала мне отказали в отмене отпуска.

Теперь Ронда заявляет, что собирается на пенсию.

И что я могу занять её место.

Я не хотела думать об этом.

Мой кубик находился всего в десяти шагах от её кабинета. Аккуратный, опрятный — как сказала бы Дрю, место, откуда можно уйти, уложив всё нажитое в один короб. Я не собиралась увольняться — семь лет здесь давали о себе знать. Просто мне не было особо чего раскладывать на столе.

Пара фотографий, несколько моих акварельных открыток с городскими пейзажами — озеро в Центральном парке, Бруклинский мост со стороны Дамбо, старое кладбище в Квинсе. Фигурка Уильяма Шекспира, коллекционное издание сестёр Бронте, книга с автографом автора, чьё имя я уже не могла разобрать.

Я опустилась в кресло, чувствуя себя выбитой из колеи впервые за много лет.

Ронда уходит.

И она хочет, чтобы я заняла её место.

В груди сжалось от паники.

Через несколько минут в соседний кубик, шмыгая носом, вернулась Джульетта — миниатюрная белокожая девушка с заплетёнными светлыми волосами, огромными наивными глазами и ярко-красной помадой. Она тяжело опустилась в кресло.

— М-мы снова расстались…

Я машинально достала коробку с салфетками из-под стола и протянула ей одну.

— Держись, подруга.

3

Дом, милый дом

Мне не то чтобы не хотелось взять отпуск — хотелось. Каждый год на протяжении семи лет я брала эту неделю и улетала в какой-нибудь далёкий уголок мира. Просто… я не хотела быть той девушкой, которая в аэропорту всё ещё искала женщину в лазурно-голубом пальто с громким смехом, размахивающую огромными солнцезащитными очками в форме сердца, чтобы я поспешила за ней.

Потому что этой женщины больше не было.

Как и той девушки, которая любила её безоговорочно.

Нет, её заменила женщина, которая работала допоздна в пятницу просто потому, что могла. Которая предпочитала рабочие мероприятия первым свиданиям. У которой в ящике стола всегда были запасные колготки и дезодорант — на случай, если придётся задержаться до утра (хотя пока такого не случалось). Которая всегда оставалась в офисе последней, когда даже датчики движения думали, что она уже ушла домой. И она была счастлива.

Была.

Я, наконец, вышла из системы, встала со стула и потянулась, а флуоресцентная лампа над головой снова замигала, загораясь. Было около 20:30. Надо было уйти, пока охрана не начала обход, иначе они бы сказали Штраусу и Ронде, а у Ронды был принцип — по пятницам задерживаться нельзя. Так что я схватила сумку, проверила, что у Ронды на столе есть всё необходимое для утреннего совещания в понедельник, и направилась к лифту.

Проходя мимо одного из офисных стеллажей — тех, куда складывали бесплатные копии книг, макеты и окончательные издания, — я на мгновение остановилась. Романы, мемуары, кулинарные книги, путеводители. Большинство я уже читала, но одна книга привлекла моё внимание.

«Путешествие по назначению: Нью-Йорк».

Должно быть, это было новое издание, и в том, чтобы читать путеводитель по городу, в котором ты живёшь, была какая-то ирония. Моя тётя всегда говорила, что можно всю жизнь прожить в одном месте и всё равно находить в нём что-то новое.

На секунду я подумала, что тёте бы понравился экземпляр этой книги, но, как только я сняла её с полки и положила в сумку, реальность вновь ударила меня, как кирпич по голове.

Я задумалась, не поставить ли книгу обратно, но стыд за то, что я хоть на миг забыла, что её больше нет, заставил меня быстро уйти к лифту. Лучше пожертвую её в какой-нибудь букинистический магазин в эти выходные.

Охранница у входа оторвалась от телефона, когда я проскользнула мимо, ничуть не удивлённая, что я снова задержалась допоздна.

Я спустилась в метро и поехала в Верхний Ист-Сайд. Выйдя на своей станции, достала телефон. Теперь уже стало привычкой звонить родителям по пути от метро до квартиры тёти.

Раньше я так не делала, но после смерти Аналии это стало чем-то вроде утешения. Да и маме, кажется, помогало. Аналия была её старшей сестрой.

После второго гудка мама взяла трубку.

— Скажи своему отцу, что совершенно нормально наконец-то поставить мой велотренажёр в твою старую комнату!

— Я не живу там уже одиннадцать лет, так что да, вполне, — ответила я, обходя пару, уткнувшуюся в телефон с открытым Google Maps.

Мама закричала, от чего я поморщилась.

— СЛЫШИШЬ, ФРЕД? Я же говорила, ей всё равно!

— Что? — отозвался отец где-то вдалеке. В следующий момент я услышала, как он берёт трубку, видимо, из кухни. — Но что, если ты вернёшься, детка? Что, если она тебе снова понадобится?

— Не понадобится, — возразила мама. — А если и понадобится, она может спать на диване.

Я потерла переносицу. Несмотря на то что я переехала ещё в восемнадцать, отец терпеть не мог перемены. Мама же, напротив, обожала повторяющиеся привычки. Они были словно созданы друг для друга.

— Разве не так?

Отец запротестовал.

— Но что, если…

Я перебила.

— Вы можете переделать мою комнату во что угодно. Хоть в Красную комнату, если хотите.

— Красную…? — начала мама.

Отец уточнил.

— Это та самая из того фильма, где…?

— ФРЕД! — завопила мама, а потом добавила: — Хотя… идея интересная…

Отец вздохнул так тяжело, что в нём, казалось, была вся тяжесть их тридцатипятилетнего брака.

— Ладно. Ты можешь поставить туда свой велотренажёр, но кровать мы оставим.

Я пнула ногой какой-то мусор на тротуаре.

— Вам не обязательно…

— Но мы хотим, — возразил отец.

Я не решилась сказать ему, что домом для меня больше не был их двухэтажный синий дом с виниловым сайдингом на Лонг-Айленде. Уже давно. Но домом не была и квартира, к которой я направлялась. И чем ближе я подходила, тем медленнее шла, словно вообще не хотела туда возвращаться.

— Ну, как прошёл твой день, детка?

— Нормально, — быстро ответила я. Слишком быстро. — Вообще-то… кажется, Ронда собирается уйти на пенсию в конце лета и хочет повысить меня до директора по связям с общественностью.

Мои родители ахнули.

— Поздравляем, милая! — воскликнула мама. — Мы так гордимся тобой!

— И всего за семь лет! — добавил отец. — Это, наверное, рекорд! Мне понадобилось восемнадцать лет, чтобы стать партнёром в архитектурной фирме!

— И как раз к твоему тридцатилетию! — счастливо подхватила мама. — О, мы просто обязаны это отпраздновать…

— Я ещё не получила эту работу, — быстро вставила я, переходя улицу к кварталу, где находилась квартира моей тёти. — Наверняка будут и другие претенденты.

— А ты сама как к этому относишься? — спросил отец. Он всегда умел читать меня каким-то пугающим образом, который был совершенно недоступен маме.

Мама фыркнула.

— Да что тут думать, Фред? Она в восторге!

— Это просто вопрос, Марта. Лёгкий.

Это ведь был лёгкий вопрос, правда? Я должна была чувствовать радость, конечно… но мой желудок никак не хотел расслабляться.

— Думаю, я буду больше радоваться, когда наконец закончу переезд, — сказала я. — Осталось всего несколько коробок разобрать.

— Если хочешь, мы можем приехать в выходные помочь, — предложила мама. — Знаю, у моей сестры наверняка полно всякого хлама, заныканного в самых неожиданных местах…

— Нет-нет, всё в порядке. Тем более я работаю в выходные.

И это, скорее всего, не было ложью — я найду себе работу на выходные.

— Ладно, я уже почти дома. Поговорим позже. Люблю вас, — добавила я и сбросила звонок, когда свернула за угол и передо мной возникло внушительное здание Монро.

Здание, в котором находилась небольшая квартира, когда-то принадлежавшая моей тёте.

А теперь, против моей воли, принадлежавшая мне.

Я пыталась как можно дольше не думать об этом, но когда мой арендодатель объявил о повышении платы за квартиру, которую я снимала в Гринпойнте, у меня не осталось выбора. Квартира тёти пустовала в одном из самых престижных зданий Верхнего Ист-Сайда, завещанная мне.

Так что я сложила все свои вещи в маленькие коробки, продала диван и переехала.

Монро выглядел, как и большинство столетних жилых домов в этом городе — узор из окон и дверей, вместивший за свою историю множество людей, давно ушедших и забытых. Белый фасад с резными деталями, стилизованными под середину прошлого века, крылатые львы, высеченные под карнизами и у входа, с обломанными ушами и зубами, и уставший привратник у вращающихся дверей.

Он работал здесь столько, сколько я себя помнила. Сегодня он сидел за стойкой, его фуражка была чуть съехавшей набок, а в руках он держал свежий роман Джеймса Паттерсона.

Когда я вошла, он поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой.

— Клементина! — радостно воскликнул он. — Добро пожаловать домой.

— Добрый вечер, Эрл. Как дела? Как книга?

— Этот Паттерсон никогда не подводит, — довольно ответил он и пожелал мне спокойной ночи, пока я направлялась к позолоченным лифтам.

Сердце сжалось — оттого, как знакомо было это место. Как легко, как естественно оно ощущалось домом.

Монро всегда пах стариной. Не сыростью и не пылью, просто… стариной.

Живым.

Любимым.

Лифт звякнул, оповещая о прибытии на первый этаж, и я вошла внутрь. Он был таким же, как и лобби — с латунными панелями, которым не помешала бы полировка, с узором из лилий на плинтусах и мутным зеркалом на потолке, в котором отражалась усталая, размытая версия меня самой.

Каштановые волосы, чуть завивающиеся от летней влажности, стриженные по плечи. Чёлка, которая всегда выглядела так, будто я отрезала её в три часа ночи кухонными ножницами, под влиянием разбитого сердца.

Первый раз, когда я приехала к тёте, мне было восемь, и всё здание казалось мне чем-то из сказки.

Из книги, которую я могла бы найти в маленькой библиотеке у нас дома.

Дом, где могла бы жить Гарриет Шпионка или Элоиза.

Я представляла себя одной из них.

Клементина — имя, которое больше подошло бы героине детской книжки, чем мне.

Первый раз, когда я поднималась в этом лифте, я крепко прижимала к себе свой красный, слишком большой для меня спортивный рюкзак и сжимала в руках Чанки Банни — свою плюшевую игрушку, которая до сих пор была со мной.

Я всегда боялась нового, но родители решили, что мне будет лучше провести лето у тёти, пока они паковали дом в Райнебеке и переезжали на Лонг-Айленд, где живут с тех пор.

Зеркала на потолке были кривыми ещё тогда, и во время медленного подъёма я нашла место, где отражение искривлялось, растягивало мне лицо и скручивало руки, словно в зеркальном лабиринте.

Моя тётя заговорщически наклонилась ко мне и прошептала:

— Это твоё прошлое «я» смотрит на тебя. Всего на долю секунды, от тебя к тебе.

Раньше я любила представлять, что бы сказала этому своему «я» из прошлого.

Это было в те времена, когда я ещё верила во все истории и тайны тёти. Когда я была наивной и очарованной всем, что казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой — искоркой волшебства в обыденности.

Зеркало, показывающее прошлое «я». Две вечные голубки, которые никогда не умирали. Книга, что писала себя сама. Переулок, ведущий на другую сторону света. Волшебная квартира…

Сейчас эти истории отдавали во рту горечью, но всё же, глядя на своё отражение, я не могла не подыграть себе, как всегда.

— Она солгала, — сказала я зеркалу.

Отражение повторило мои слова.

Если моя прошлая на долю секунды «я» и была шокирована этим, то никак не показала.

Потому что она тоже уже знала.

Лифт звякнул, и я вышла на четвёртом этаже. Квартиры здесь обозначались буквами. Летом после моего первого визита я научилась говорить алфавит задом наперёд, запоминая эти буквы.

L, K, J, I, H, G, F…

Я свернула за угол.

Коридор не менялся годами.

Выцветший персидский ковёр. Настенные бра, покрытые паутиной. Я провела пальцами по белому молдингу, чувствуя подушечками шершавое дерево.

E, D, C…

B4.

Я остановилась перед дверью и достала из сумки ключи.

Было уже почти 21:30, но я так устала, что хотела только спать.

Я отперла дверь и, войдя, сразу скинула балетки.

У тёти было всего два правила в квартире. Первое — всегда снимать обувь. Когда я переехала сюда на прошлой неделе, мой взгляд метался по высоким теням в комнате, словно я ожидала увидеть призрак. Часть меня хотела этого. А может, просто надеялась, что хоть одна из историй тёти окажется правдой. Но, конечно, ни одна не сбылась. И теперь я даже не подняла головы, войдя внутрь.

Я не включила свет. Я не всматривалась в тени, проверяя, нет ли среди них чего-то странного, чего-то нового. Она говорила, что квартира волшебная, но теперь в ней было только одиночество.

— Это секрет, — говорила она с улыбкой, прикладывая палец к губам.

Дым от её сигареты Мальборо вился к открытому окну.

Я до сих пор помнила тот день, как будто он был вчера. Чистое небо. Жаркое лето. И её невероятная история.

— Ты никому не должна рассказывать. Если расскажешь, это может никогда не случиться с тобой.

— Я никому не скажу, — пообещала я.

И сдержала обещание.

— Ни одной душе!

И тогда она прошептала мне этот секрет, её карие глаза мерцали волшебством, и я поверила ей.

Сегодня ночью квартира пахла так же, как всегда — лавандой и сигаретами. Лунный свет струился в большие окна гостиной, два голубя теснились на кондиционере, спрятавшись в своём прочном гнезде. Мебель казалась тенями самой себя. Всё стояло там, где я помнила.

Я бросила сумку на барный стул, ключи — на стойку. А потом рухнула на бархатный синий диван в гостиной. Он всё ещё пах её духами. Вся квартира пахла ею. Даже спустя шесть месяцев, после того как я сменила почти всю её мебель на свою.

Я потянулась за вязаным пледом, лежащим на спинке дивана, завернулась в него и попыталась заснуть.

Квартира теперь казалась мне чужой. Как будто из неё пропало что-то огромное. Но всё же она была мне роднее, чем любое другое место. Как место, которое я когда-то знала, но которое больше не принадлежало мне. Я хотела бы ненавидеть её. Хотела бы, чтобы она не казалась такой… её. Будто тётя всё ещё могла выйти из спальни, усмехнуться, глядя на меня, и сказать:

— О, моя дорогая, уже ложишься спать? У меня ещё полбутылки мерло в холодильнике. Вставай, ночь только начинается! Я сделаю тебе яичницу. Давай сыграем в карты.

Но её больше не было. А квартира осталась. Как и все её дурацкие выдуманные секреты. Но если эта квартира действительно была волшебной… Почему она не вернула мне тётю? Я приходила сюда сотни раз за последние шесть месяцев, входила и выходила, входила и выходила. Но по-прежнему оставалась одна. Лежала на этом диване. Слушала, как город продолжает двигаться вперёд, и вперёд, и вперёд. А я всё ещё застряла в прошлом. Всё это было ложью. Это просто квартира. Как A4, или K13, или B11. А я слишком, слишком взрослая, чтобы верить в квартиру, которая могла бы перенести меня в прошлое.

В её квартиру.

Но теперь мою.

4

Незнакомцы в странное время

Рука на моём плече встряхнула меня, выводя из сна.

— Ещё пять минут, — пробормотала я, отмахиваясь от прикосновения.

Шея затекла, а голова так раскалывалась, что хотелось закопаться в диван среди крошек от чипсов и никогда больше не вставать. В квартире было так тихо, что мне даже почудилось, будто кто-то возится на кухне. Тихий напев моей тёти. Шелест её любимой отколотой кофейной кружки с надписью «К чёрту патриархат». Звук включённой кофеварки.

Почти как раньше, когда я приходила домой глубокой ночью, с головой, набитой вином, слишком уставшая (и слишком пьяная), чтобы добраться до своей квартиры в Бруклине. Я всегда засыпала на этом диване, а утром просыпалась с ощущением сухости во рту и стаканом воды на журнальном столике передо мной. А тётя ждала меня за своим жёлтым кухонным столом, готовая выслушать все последние сплетни: какие выходки устроили писатели, на что жалуются пиарщики, кто из агентов закрутил роман со своим автором, как прошёл очередной неудачный эксперимент на свидании от Дрю и Фионы.

Но стоило мне открыть глаза, готовой рассказать тёте о выходе на пенсию Ронды, ещё одном провалившемся романе и новом шеф-поваре, с которым Дрю хотел подписать контракт…

Я вспомнила.

Теперь я живу здесь.

Рука снова встряхнула меня за плечо — прикосновение было мягким, но настойчивым. Затем раздался голос, спокойный и слегка хрипловатый:

— Эй, эй, подруга, проснись.

И тут я осознала две вещи.

Во-первых, моя тётя давно мертва.

А во-вторых, в её квартире находился незнакомый мужчина.

Охваченная диким ужасом, я резко села и, размахнувшись, ударила незнакомца. По лицу.

Он вскрикнул, схватившись за нос, а я вскочила на ноги, забралась на диван и схватила первую попавшуюся под руку вещь — тётину декоративную подушку с изображением Джеффа Голдблюма — и подняла её, как оружие.

Незнакомец вскинул руки.

— Я безоружен!

— А я нет!

И я ударила его подушкой.

А потом ещё раз. И снова. Пока он не отступил на середину кухни, всё так же держа руки поднятыми в знак капитуляции.

И только тогда, всё ещё находясь в полусонном режиме «бей или беги», я наконец как следует его разглядела.

Он был молод — лет двадцати пяти, чисто выбрит, с широко раскрытыми глазами. Моя мать назвала бы его «мальчишески симпатичным». На нём была тёмная футболка с растянутым воротом и принтом в виде мультяшного огурца с надписью «(Огуречный)Залп, бро!». Потёртые рваные джинсы, явно видавшие лучшие времена. Рыжие волосы растрёпаны, будто он даже не пытался их причесать. Глаза — настолько светло-серые, что почти казались белыми, в обрамлении бледного, но красивого лица, усеянного веснушками.

Я снова направила на него подушку, неуклюже перемахнула через спинку дивана и прикинула свои шансы. Он был немного выше меня, худощавый, но у меня были ногти и желание жизть.

Я могла его одолеть.

«Мисс Конгениальность» научила меня: главное — правильно петь. А я была подготовленной, хоть и слегка депрессивной, миллениалкой.

Парень неуверенно посмотрел на меня, руки всё ещё подняты.

— Я не хотел тебя напугать, — мягко произнёс он, в его голосе слышался южный акцент. — Ты… э-э… ты же Клементина, верно?

При звуке своего имени я приподняла подушку повыше.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я вообще-то…

— Как ты сюда попал?

— Через… э-э… через входную дверь, но…

— Как давно ты тут? Ты что, смотрел, как я сплю? Какой же ты больн…

— Всю ночь! — громко перебил он. — То есть, нет, я не смотрел, как ты спишь всю ночь! Я был в спальне. Проснулся, вышел сюда и увидел тебя на диване.

Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжил:

— Моя мама — подруга твоей тёти. Она сказала, что я могу пожить здесь летом. Я снимаю квартиру. И она упомянула, что у меня может быть гость.

Звучало это крайне сомнительно.

— Что?

— Аналия Коллинз, — ответил он всё с той же неуверенностью. Затем потянулся к заднему карману. — Вот, смотри…

— Только попробуй пошевелиться, — рявкнула я, и он застыл.

Затем медленно снова поднял руки.

— Окей… но у меня есть записка?

— Тогда отдай её мне.

— Но ты же… ты же запретила мне двигаться?

Я злобно уставилась на него.

Он кашлянул.

— Эм… можешь сама её взять? Левый задний карман.

— Я не буду ни к чему прикасаться.

Он бросил на меня раздражённый взгляд.

Ах да. Я же запретила ему двигаться.

— …Ладно.

Осторожно подойдя к нему, я потянулась к его заднему левому карману…

— И вот мы наблюдаем редкого джентльмена в дикой природе, — начал он комментировать на удивительно паршивом австралийском акценте. — Осторожно. К нему надо приближаться медленно, чтобы не спугнуть…

Я злобно на него посмотрела.

Он приподнял одну бровь — до невозможности раздражающе.

Я рывком выхватила содержимое его кармана и тут же отступила на расстояние вытянутой руки. Взгляд упал на ключ от квартиры тёти. Я узнала его сразу — на брелке была подвеска, купленная в аэропорту Милана много лет назад, когда мы ездили туда после моего выпуска из школы. Я думала, этот ключ давно потерян.

Рядом с ним лежала записка, сложенная в виде бумажного журавлика.

Я развернула её.

Айван,

Как здорово, что всё получилось! Передавай маме привет и не забывай проверять почтовый ящик каждый день. Если Мать и Ублюдок появятся у окна, не открывай. Они врут. Надеюсь, ты насладишься Нью-Йорком — летом здесь чудесно, хоть и жарковато. Пока!

Целую, АК

(P.S. Если увидишь пожилую женщину, бродящую по коридорам, будь так добр, проводи мисс Норрис обратно в G6.)

(P.P.S. Если моя племянница заглянет, скажи Клементине, что ты снимаешь квартиру у меня на лето. Напомни ей про летние поездки за границу.)

Я смотрела на записку дольше, чем следовало. Хотя у меня было полно открыток от тёти — ко дню рождения, ко Дню святого Валентина, к Рождеству — спрятанных в шкатулке с украшениями в спальне, видеть её новый, живой почерк всё равно было непросто.

Я думала, что больше никогда не увижу этих строчек. Это было глупо. Я знала, что это глупо. Но теперь её осталось чуть больше, чем было раньше. Летние поездки за границу…

Незнакомец вывел меня из мыслей, уверенно спросив:

— Теперь всё прояснилось?

Я сжала челюсти.

— Нет, вообще-то.

Его уверенность дрогнула.

— …Нет?

— Нет. Потому что мисс Норрис умерла три года назад. А в её квартиру въехала молодая пара, которая выбросила все её старинные музыкальные шкатулки и скрипку, потому что завещать их было некому. Моя тётя хотела их спасти, но не успела, и они сгнили под дождём на обочине.

Он нахмурился.

— «Каждое лето»? Да нет, я только на прошлой неделе с ней говорил…

— Это не смешно, — резко перебила я, крепче сжимая подушку с пайеточным лицом Джеффа Голдблюма.

Он моргнул, затем медленно кивнул.

— Ладно… Я соберу вещи и уйду, хорошо?

Я попыталась не выглядеть слишком облегчённой.

— Отлично.

Он опустил руки и молча развернулся, направляясь в спальню тёти.

Я ожидала увидеть свою кровать на чёрной металлической раме из ИКЕА, но заметила одеяло, которого не видела с тех пор, как собрала вещи полгода назад.

Я тут же отвела взгляд.

Это просто похоже на то одеяло. Это не оно. В груди защемило, но я постаралась подавить это чувство. Это было почти полгода назад, напомнила я себе, потирая грудную кость. Её больше нет.

Пока он собирал вещи, я зашагала по гостиной — я всегда так делала, когда нервничала.

Квартира казалась светлее, чем я её запомнила. Сквозь большие панорамные окна лился солнечный свет.

Я прошла мимо фотографии на стене — тётя улыбается перед театром Ричарда Роджерса в вечер премьеры The Heart Mattered. Я точно помнила, что сняла её, когда переехала сюда неделю назад. Она должна была быть в коробке, вместе с вазой, которая сейчас стояла на столе, и с цветными фарфоровыми павлинами на подоконнике, которых тётя привезла из Марокко.

А потом я заметила календарь на журнальном столике.

Я могла бы поклясться, что выбросила его. И точно знала, что тётя Аналия перестала вести календарь. Но не семь лет назад…

— Ну, кажется, это всё, — раздался голос. — Оставлю продукты в холодильнике.

Он вышел из комнаты тёти с дорожной сумкой на плече, но я едва его слышала.

В груди стало тесно. Я не могла дышать. Семь лет. Почему календарь стоял на семь лет назад? И где мои вещи? Коробки, которые я ещё не распаковала и которые стояли в углу? Фотографии, что я развесила на стенах? Он их переставил? Перетащил, чтобы меня запутать?

Он остановился в гостиной.

— Ты… в порядке?

Нет. Нет.

Я тяжело опустилась на диван, сжимая подушку с пайеточным лицом Джеффа Голдблюма так сильно, что ткань зашуршала.

Теперь я замечала каждую мелочь, потому что тётя никогда ничего не меняла в квартире. Если что-то исчезало или появлялось, это бросалось в глаза. Шторы, которые она выбросила три года назад, когда подобранный ею с улицы кот обмочился на них. Свеча Святая Долли Партон на кофейном столике — та самая, из-за которой загорелся её пернатый боа и которую она в панике вышвырнула в окно. Тот самый плед, которым я накрывалась ночью, хотя он должен был быть в коробке в шкафу в коридоре. Столько вещей, которых уже не должно быть. Включая…

Мой взгляд упал на кресло с высокой спинкой, цвета яйца малиновки. Кресло, которого здесь больше не было. Кресло, которое не должно было здесь быть. Потому что… потому что это было её место.

— Моя тётя… — Голос дрогнул, но я заставила себя спросить: — Она сказала, куда уехала?

Хотя я уже знала. Если сейчас семь лет назад, то…

Он почесал затылок.

— Эм… Кажется, в Норвегию?

Норвегия. Бегать от моржей, фотографировать ледники, искать билеты на поезда до Швейцарии и Испании, потягивать вино из старой бутылки, купленной в магазине напротив хостела.

Края зрения начали темнеть. Я не могла вдохнуть. Что-то застряло в горле, воздуха было слишком мало, лёгкие не слушались, не…

— Чёрт, — выдохнул он, роняя сумку. — Что случилось? Что мне сделать?

— Воздух, — прохрипела я. — Мне нужен… нужен свежий… нужен…

Выйти. Уйти отсюда. Продать эту квартиру, уехать на другой конец света…

В два шага он оказался у окна.

Я резко замотала головой.

— Нет, не…!

Он распахнул его.

То, что произошло дальше, напоминало сцену из фильма Птицы Альфреда Хичкока. Потому что тётя всегда с любовью давала имена всем своим «питомцам». Крысе, что жила у неё в стенах несколько лет? Громила. Коту, который помочился на шторы? Свободный Вилли. А поколению голубей, что гнездились на её кондиционере столько, сколько я себя помнила?

Два серо-синих размытых силуэта ворвались в квартиру с воинственными курлыканьями.

— Мать твою! — взвыл он, прикрывая лицо.

Они налетели, словно летучие мыши из преисподней, ночные крысы, беспощадные мстители.

— Голуби! — закричала я.

Один плюхнулся с грохотом на кухонную столешницу, другой сделал круг почёта по гостиной и приземлился мне на голову. Острые когти впились в кожу, спутываясь в моих и без того растрёпанных волосах.

— Сними его! — завопила я. — Убери с меня эту гадость!

— Не двигайся! — крикнул он.

Его пальцы осторожно схватили птицу за тело, мягко, но уверенно пытаясь её освободить.

Голубь не хотел отпускать.

В ту секунду я всерьёз подумывала побриться налысо.

Но его руки были тёплыми, движениями — аккуратными, и это, к моему удивлению, немного успокоило бешено колотившееся сердце.

— Всё, всё, тише, хорошая девочка, — пробормотал он низким, мягким голосом, и я не была уверена, кому он это сказал — мне или птице.

Я была очень рада, что он не видел, как мои щёки покрылись жарким румянцем.

И вот наконец… мы были свободны. Я резко отскочила за диван, пока он держал голубя на вытянутых руках.

— Что мне с ним делать? — спросил он неуверенно.

— Отпусти его!

— Я только что его поймал!

Я изобразила, как выбрасываю что-то.

— В ОКНО!

Голубь дёрнул головой, как девочка из Изгоняющего дьявола, и моргнул, уставившись на него. Тот скривился и швырнул птицу в окно. Голубь взмыл в воздух и улетел на противоположную крышу.

Парень тяжело вздохнул.

Второй голубь моргнул, курлыкнул и, переваливаясь, подкатился к краю кухонного стола, клюнув уголок конверта.

— Эм… я так понимаю, это и есть Мать и Ублюдок? — осторожно спросил он.

Я пригладила волосы.

— Теперь ты вспомнил записку?

— Можно было бы и уточнить, что речь о голубях, — парировал он и шагнул, чтобы поймать второго.

Тот тут же бросился в противоположную сторону, но парень цокнул языком, пытаясь его загнать.

Я смотрела на всё это, ощущая нарастающую панику.

Семь лет назад.

Тогда я должна была отправиться в путешествие по Европе с парнем, но мы расстались прямо перед поездкой. И, если честно, я горевала не о нём, а о самом путешествии. А потом на крыльце дома моих родителей появилась тётя — с дорожным шарфом на голове, в солнцезащитных очках в форме сердечек, с чемоданом у ног.

Она улыбнулась мне и сказала:

— Пойдём, моя дорогая Клементина. Будем догонять луну.

И мы пошли. Мы не знали, куда направляемся. У нас не было плана. У нас никогда не было плана, когда мы пускались в приключения. Говорила ли она тогда, что сдаёт квартиру? Я… не помнила.

То лето пролетело туманом, в котором я была совсем другой девочкой — без карты, без расписания, без пункта назначения.

«Эта квартира волшебная», раздался в памяти голос тёти.

Но это было неправдой. Не могло быть правдой.

— Я… я должна идти, — пробормотала я, хватая сумку у дивана. — Когда вернусь, чтобы тебя тут не было. Иначе… иначе.

И я убежала.

5

Совместное владение

Я вышла из лифта, хватая ртом воздух, снова и снова, пытаясь ослабить сдавившую грудь. Попыталась успокоиться. Дыши.

Я в порядке, я в порядке…

Я в порядке…

— Клементина! Доброе утро! — поприветствовал меня Эрл, приподнимая кепку. — Сегодня немного моросит… Что-то случилось?

Да, хотелось сказать мне. В моей квартире посторонний.

— Просто решила немного прогуляться, — быстро ответила я, изобразив улыбку, которая, надеюсь, говорила, что всё в порядке, и поспешила выйти в серое утро. Было душно, влажность липла ко мне, словно вторая кожа, а город для половины десятого утра гремел слишком громко.

Я заснула в одежде со вчерашнего дня — осознание пришло внезапно. Поправила блузку, завязала волосы в крошечный хвост и надеялась, что тушь под глазами не растеклась слишком сильно. Даже если и так, в этом городе наверняка найдутся люди, выглядящие хуже.

Город, который никогда не спит.

Почему я не сказала Эрлу про мужчину в своей квартире? Он мог бы подняться и выгнать его…

Потому что ты веришь в эту историю.

Моя тётя умела рассказывать истории, и одна из них крепко засела у меня в голове.

У её квартиры были свои странности: голуби на кондиционере не улетали, поколение за поколением; седьмая дощечка в гостиной скрипела без всякой причины; и ни в коем случае нельзя было включать кран и душ одновременно.

— И, — сказала она однажды с важностью, тем летом, когда мне исполнилось восемь, и я думала, что знаю, в чём магия этой квартиры, но ошибалась, — она изменяет время, когда меньше всего этого ждёшь.

Как страницы книги, связывая пролог со счастливым финалом, эпилог с трагическим началом, два центра, две кульминации, две истории, которые никогда не встретились бы в реальном мире.

— В один момент ты находишься в настоящем, в коридоре… — она указала на входную дверь, будто повторяя уже пройденный путь, прокладывая его по карте своей памяти, — …а в следующий — открываешь дверь и скользишь во время, в прошлое. Семь лет назад. — Затем, тише: — Всегда на семь лет.

В первый раз, когда она рассказала мне эту историю, сидя в своём кресле цвета яйца малиновки, с сигаретой Мальборо в руке, она поведала только хорошее. Мне было восемь, впереди было целое лето с тётей.

— Лет двадцать назад, задолго до твоего рождения, лето было знойным, и на город надвигалась гроза. Небо разрывали молнии…

Моя тётя умела рассказывать. Всё, что она говорила, хотелось верить, даже когда я уже начинала понимать, что Санта-Клауса не существует.

По её словам, она только что купила эту квартиру, и моя мама помогала ей переезжать. Коробки с вещами были сложены вдоль стен, на боках аккуратным, размашистым почерком обозначено содержимое: «кухня», «спальня», «музыка».

Она только что завершила карьеру в The Heart Mattered, бродвейском шоу, где играла главную роль. Ей было двадцать семь, и все удивлялись, почему она больше не хочет выходить на сцену.

Квартира была пустой. Как комната без книг. Риэлтору удалось достать её по дешёвке — продавец спешил избавиться от неё, но тётя не из тех, кто упустит выгодную сделку. Она пошла за продуктами (и вином) — не собиралась встречать первую ночь в новом доме, спать на надувном матрасе без хотя бы кусочка бри и бокала мерло.

Но когда она вернулась, что-то было не так.

В гостиной не оказалось коробок. И квартира была обставлена.

Повсюду стояли цветы, на стенах висели пластинки старых групп, под окнами громоздился огромный проигрыватель.

Она решила, что просто перепутала дверь, и развернулась, чтобы уйти…

Но нет. Это была В4.

Она вернулась внутрь, и вся мебель была на месте.

Как и странная молодая женщина, сидевшая на подоконнике с открытым окном, впуская редкий ветерок, способный хоть немного смягчить нестерпимую летнюю жару Нью-Йорка. Влажность висела в воздухе, тяжёлая, липкая, а в небе не было и следа той грозы, которая ещё мгновение назад должна была обрушиться на город.

Её длинные бежевые шорты были на размер больше, чем нужно, а майка настолько пёстрая, что её место было где-то в выпуске Jazzercise. Светлые волосы собраны в хвост ярко-синей резинкой, а в руках — крошки хлеба, которыми она кормила двух голубей, негромко что-то напевая им. Когда же она заметила мою тётю, то быстро затушила сигарету в хрустальной пепельнице и приподняла густые брови.

Как говорила моя тётя, это была самая красивая женщина, которую она когда-либо встречала. Солнечный свет окутывал её, словно нимб. Именно в тот момент она и влюбилась.

(— Ты всегда знаешь, — однажды шёпотом сказала мне тётя. — Ты всегда знаешь тот самый миг, когда падаешь.)

Женщина посмотрела на неё с лёгким замешательством, а затем…

— Ах, ну вот, снова это произошло.

— Что произошло? Что происходит? Кто вы? — тётя растерялась.

Она была уверена, что зашла в свою квартиру. У неё не было времени разбираться в чём-то подобном. Жара уже раздражала её, мокрые от дождя балетки липли к ногам, а молоко нужно было поставить в холодильник, пока оно не испортилось.

Женщина улыбнулась.

— Это немного странно, но, кажется, вы из тех, кто может в это поверить.

— Я настолько наивной кажусь?

Незнакомка округлила глаза.

— О, я совсем не это имела в виду. Вы только что переехали, верно? В Монро? Оно ведь до сих пор так называется?

— А почему должно называться иначе?

Женщина прижала палец к губам, задумчиво постукивая по ним.

— Вещи меняются. Меня зовут Вера, — сказала она, протягивая руку. — Я здесь жила.

— Жила?

— Технически, для меня — всё ещё живу.

Улыбка Веры стала шире, и она кивнула на пакет с продуктами в руках у тёти.

— Можете поставить их в холодильник. Я как раз собиралась приготовить летнюю феттуччине. Если останетесь, я всё объясню.

Тётя, сбитая с толку, быстро развернулась и направилась к выходу.

— Абсолютно нет.

Она спустилась вниз и позвала управляющего. Тот открыл дверь — ту самую, из которой она вышла. В4. Она не ошиблась.

В квартире её встретили картонные коробки. Управляющий заглянул внутрь для уверенности, но не нашёл никакой незнакомки. Ни мебель, ни проигрыватель, ни цветы — ничего, что тётя видела минуту назад.

Она не видела эту женщину снова несколько месяцев.

К тому времени тётя уже не спала на полу. Она купила кресло цвета яйца малиновки и поставила его в угол гостиной. В её холодильнике теперь всегда было вино и сыр, а на кухонном столе лежал раскрытый путеводитель по Малайзии.

Она вышла из квартиры буквально на секунду — забрать посылку из почтового ящика. А когда вернулась и снова открыла дверь, оказалось, что она опять попала в ту самую странную квартиру. С пластинками на стенах, с цветами, заполнившими весь подоконник и столешницы.

Та же самая женщина, только теперь с коротко остриженными волосами, лениво развалилась на старом потёртом диване, вышедшем из моды ещё в шестидесятых. Она взглянула на тётю поверх экземпляра Джейн Эйр и тут же села ровнее.

— О, вы вернулись!

Вера явно была рада её видеть.

Что показалось тёте странным. После того, как она разрушила свою карьеру, люди смотрели на неё в лучшем случае с недоумением, в худшем — с лёгким презрением. Она не знала, что делать. Уйти? Снова позвать управляющего?

(— Очевидно, в этот раз я этого не сделала, — фыркнула тётя, отмахиваясь. — Он даже с крысами у меня справиться не мог. А я всерьёз думала, что он вытолкает целого человека из моей квартиры? Абсурд.)

Вместо этого тётя приняла приглашение Веры на феттуччине — блюдо, которое никогда не было одинаковым дважды. Вера не измеряла ингредиенты, и наблюдать за ней на кухне было всё равно что наблюдать за ураганом в человеческом обличье. Она везде и всюду, вытаскивала из шкафов что-то, что приходило в голову на ходу, бросала это на стол, забывала про кипящую кастрюлю на плите, в последнюю секунду решала сделать салат (но какой соус?) и при этом рассказывала тёте абсолютно невозможную историю.

О квартире, которая иногда ускользала во времени — на семь лет вперёд или семь лет назад.

— Как тот самый «семилетний кризис»? — насмешливо спросила тётя.

Вера так расстроилась, что тётя даже могла подумать об этом.

— Нет, как счастливое число! Семь. Оно ведь счастливое, раз ты здесь.

Тётя всегда клялась, что ничто в жизни не могло её смутить, но в тот момент она не знала, что сказать.

Они говорили часами за тарелками пасты аль денте и увядшего салата. Разговаривали до самого рассвета, пока небо не окрасилось в розовый. Смеялись над дешёвым вином, и когда тётя рассказывала эту историю, можно было видеть, как счастье молодит её, заполняет её лицо любовью.

У меня никогда не было сомнений — она любила Веру.

Любила её так сильно, что начала называть её «моё солнышко».

И именно на этом месте её рассказ всегда заканчивался — на этом моменте, полном волшебства, чудес, открытий. И когда я была ребёнком, мне этого было достаточно. Это был счастливый конец.

Я жила в той же квартире, открывала двери, надеясь, что когда-нибудь и меня унесёт в неизвестное прошлое, или, может быть, в будущее.

Через семь лет я буду успешной? Популярной? Красивой?

Смогу ли я разобраться в своей жизни? Влюблюсь?

А если бы попала в прошлое, встретила бы тётю из тех фотографий, где я только родилась? Ту тихую, сдержанную женщину, которая выглядела немного потерянной. И я тогда не понимала почему.

Мне потребовалось несколько лет, чтобы осознать — тем летом она рассказывала мне только хорошее.

Когда мне было двенадцать, она рассказала и грустное. Сказала, чтобы я слушала внимательно. Что разбитое сердце — это тоже важно.

Мы ужинали на летней веранде, пока над городом собиралась гроза. Феттуччине, как всегда, было не таким, как в прошлый раз. Я уже знала эту историю вдоль и поперёк, всё ещё надеясь, что однажды, входя в квартиру, она выберет меня, унесёт меня куда-то—

— Я хотела выйти за неё замуж.

Она сказала это тихо, за третьим бокалом мерло, когда мы играли в «Скраббл» за день до нашего вылета в Дублин.

Я помню тот вечер слишком хорошо — так, как запоминаются моменты, что застревают в голове и проигрываются снова и снова спустя годы, меняя в деталях, но никогда в сути.

— Найти своего человека двадцать с лишним лет назад было сложнее. Мы встречались в этом месте вне времени так часто, что я знала линии её ладоней так же хорошо, как свои. Я заучила все веснушки на её спине, рисовала из них созвездия. Квартира всегда притягивала нас друг к другу в моменты, когда мы стояли на перепутье. А таких моментов было слишком много — в карьере, в личной жизни, в дружбе. Мы помогали друг другу. Мы были единственными, кто мог.

Она посмотрела куда-то вдаль.

— Я думала, что смогу найти её. Что это будет просто. Что это будет как увидеть кого-то знакомого в толпе, встретиться глазами, и время замрёт.

Она горько усмехнулась.

— Но время никогда не замирает.

Семь лет — это огромный срок.

Через семь лет я уже буду учиться в колледже. Через семь лет у меня будет первый парень и первое разбитое сердце. Через семь лет мой паспорт будет поистрепаннее, чем у большинства взрослых, которых я знаю.

Я могла только догадываться, что произошло между ними за семь лет.

Но мне не нужно было догадываться.

Всё оказалось просто. И грустно.

Когда тётя нашла Веру в настоящем, она уже была другой. Изменилась — немного, но достаточно, чтобы это ощущалось.

А тётя… Она любила перемены, любила новые открытия, но боялась, что то, что было у них в той квартире, не выдержит реального мира. Боялась, что это никогда не будет таким же прекрасным, как было тогда. Что, если провести вместе целую жизнь, их любовь испортится, как несвежий хлеб. Что их сердца остынут.

В конце концов, Вера хотела семью, а Аналея — весь мир.

— Поэтому я отпустила её, — сказала тётя. — Лучше уж так, чем быть для неё обузой.

И Вера пошла дальше. Воспитала двоих детей одна. Вернулась в родной город, чтобы их растить. Снова поступила в колледж. Стала юристом. Она росла, менялась, становилась новой версией себя — потому что время всегда меняет. И она больше не оглядывалась назад.

А тётя осталась такой же. Боялась держаться за что-то слишком долго, чтобы это не испортилось.

В её квартире всегда было только два правила:

Во-первых, снимать обувь у двери.

Во-вторых, никогда не влюбляться.

Потому что любой, кого ты здесь встретишь, любой, кого тебе позволит найти эта квартира, не сможет остаться. В этой квартире никто не оставался. Никогда.

Так почему же теперь она дала мне кого-то? Почему не тётю — того, кого я хотела увидеть? Почему отправила меня в момент, где её уже не было, а её квартира оказалась отдана в аренду какому-то обаятельному незнакомцу с самыми пронзительными серыми глазами?

Но это не имело значения. К тому моменту, как я вернусь, его уже не будет.

Квартира просто ошиблась. Или я схожу с ума. В любом случае, это ничего не меняло, потому что он не останется.

Я шла дальше, чем собиралась, и в итоге оказалась у Метрополитен-музея. Я всегда приходила сюда, когда терялась. Вневременные портреты, яркие пейзажи, мир, увиденный через пятна краски. Я бродила по галереям, и за это время сумела собрать себя воедино. И придумать план.

На обратном пути я купила маккиато в итальянском кафе напротив Монро и быстро осушила его. Выбросила стакан в урну у здания. И решительно направилась в то последнее место, куда мне хотелось идти.

6

Второй шанс

Прогулка от лифта до квартиры моей тёти на четвёртом этаже казалась необычно долгой. Нервы натягивались всё сильнее — как всегда, когда я приближалась к её двери (— «К твоей двери», — слышала я голос Фионы). Дрожь от необходимости войти внутрь смешивалась с тревогой: вдруг я снова увижу того незнакомца? Очень хотелось, чтобы его там уже не было.

Я остановилась перед дверью с номером B4. Латунный дверной молоток в форме львиной головы смотрел на меня, застыв в вечном полурёве, полукрике.

— Так, план такой: если он там, гоню его битой из шкафа. Если его нет — живу спокойно, — пробормотала я себе под нос, роясь в сумке в поисках ключей. — Не психуй, как в прошлый раз. Дыши.

Гораздо легче сказать, чем сделать.

Руки дрожали, когда я вставила ключ в замок и повернула. Я не была суеверной, но этот бесконечный спор у меня в голове — «пусть его не будет… пусть он будет…» — слишком напоминал игру в ромашку.

Дверь скрипнула на ржавых петлях, и я осторожно заглянула внутрь.

Никаких звуков…

Может, он ушёл.

— Эй? — позвала я. — Господин Убийца?

Тишина.

Хотя, если бы он действительно был убийцей, стал бы он откликаться? Я слишком много думала. Скользнула внутрь и закрыла за собой дверь. В квартире стояла тишина, через занавески в гостиной лился мягкий золотисто-оранжевый свет. В лучах солнца кружились пылинки.

Я поставила сумку на барный стул у стойки и прошлась по комнатам. Он исчез. Его вещей тоже не было.

Но облегчение быстро сменилось тревогой. В квартире всё осталось таким же, каким было семь лет назад. Календарь застыл на той же дате. Портреты на стене вернулись на свои места, хотя тётя либо отдала их, либо уничтожила, а я спрятала оставшиеся в шкаф в коридоре. В спальне снова стояла её кровать, а в кабинете — книги, хаотично нагромождённые на полках, хотя я была уверена, что убрала большинство в коробки.

И тогда я увидела записку. Она была написана на обратной стороне старого чека, размашистым и неразборчивым почерком, который я не узнала.

«Извините за вторжение — Я»

Я перевернула чек. Дата — семилетней давности. Из магазина на углу, который уже давно превратился в дорогой бутик мебели — такой, что обычно мелькает в шоу о «деревенском шике» и стенах из шиплапа.

У меня сжалось горло.

— Нет, нет, нет… — прошептала я.

Две голубки сидели на подоконнике, прижавшись к стеклу, будто хотели попасть внутрь и посмотреть, что будет дальше. Они выглядели потрёпанными после утреннего переполоха.

— Нет.

Голубки возмущённо заухали.

Я сжала зубы, скомкала чек в кулаке и бросила обратно на стойку. Взяла сумку. Вышла из квартиры. Захлопнула дверь. Потом снова её открыла. Зашла. Чек всё ещё был на месте. Я развернулась. Вышла. Вернулась. Чек лежал на прежнем месте.

— Я могу делать это весь день, — сказала я квартире, а потом захотелось ударить себя за то, что разговариваю с пустыми стенами.

Хотя было ощущение, что я говорю с тётей. Она бы как раз могла устроить мне такой розыгрыш. Мы всегда спорили, хотя я её любила. Она говорила, что я слишком зажата, слишком организованна, как мои родители.

Но мне просто нравились планы. Нравилось им следовать. Нравилось знать, что и когда произойдёт.

И да, это в точности то, что сделала бы моя тётя.

На шестой раз, когда я зашла, я снова увидела скомканный чек и голубей, смотревших на меня, будто я полная дура. Развернулась…

И столкнулась лицом к лицу с незнакомцем.

— О, — удивлённо выдохнул он, его бледные глаза расширились. — Ты уже вернулась.

Я резко отступила назад, вскинув сумку.

— Клянусь богом…

— Я всё ещё ухожу, — поспешно добавил он, подняв руки в знак капитуляции. — Просто забыл зубную щётку.

Я нахмурилась.

— А.

— Можно я её возьму?

Я снова закинула сумку на плечо.

— Раз уж ты так вежливо попросил… — Я отошла в сторону, позволяя ему пройти дальше в квартиру.

Он закинул сумку через плечо, на ремне всё ещё болтался багажный ярлык с аэропорта. Пока он ушёл в ванную за своей щёткой, я осталась стоять на краю гостиной, нервно ковыряя кутикулы. Он вскоре вернулся, держа её в руке с победным видом.

Может, когда он уйдёт, я тоже вернусь в своё время, подумала я.

— Странная штука, — сказал он, помахивая зубной щёткой, — но без неё никак.

— Я сама очень привередлива в этом плане. У меня щётки должны быть с резиновыми вставками по краям, — рассеянно согласилась я, прежде чем вспомнила, что вообще-то должна была вызывать охрану, потому что он, в конце концов, вернулся. Но он вернулся за зубной щёткой…

— О, те, которые массируют дёсны? — уточнил он. — Они классные.

— И ещё терпеть не могу, когда кто-то предлагает воспользоваться его щёткой — ну, той, которой он сам не пользовался. Это же совсем не то.

Он вскинул руки.

— Точно! Вообще не то! В любом случае, теперь, когда у меня есть моя эмоциональная поддержка в виде зубной щётки, я пойду. Если вдруг что-то ещё забыл, можешь просто отправить мне сюда.

Он взял ручку из кружки на стойке и нацарапал что-то на салфетке, после чего протянул её мне. Если он заметил скомканный чек со своим же посланием, то ничего не сказал.

Я взглянула на его размашистый почерк.

— Ты из Северной Каролины?

— Из Аутер-Бэнкс, да.

— Ты далеко от дома.

Он лишь слегка пожал плечом — скорее загадочно, чем равнодушно.

— «Путешествия — это прекрасное ощущение балансирования на грани неизвестности».

Я наклонила голову, узнавая цитату.

— Энтони Бурден?

Правый угол его губ дёрнулся в кривоватой, но очаровательной улыбке. Если бы это было другое место, другое время, я бы, наверное, растаяла на месте.

— Увидимся, — сказал он.

— Вряд ли, — ответила я.

— Вряд ли, — повторил он с неуверенным смешком, отсалютовал мне зубной щёткой, и это было до смешного мило.

Я опустила взгляд — и он упал на календарь на журнальном столике. Семь лет.

Он направился к двери.

Я сжала глаза.

— «Эта квартира всегда сводила нас вместе на перепутье», — говорила тётя о себе и Вере. Значит, нас с этим человеком она тоже каким-то образом свела.

Мне было всё равно, на каком именно перепутье я оказалась. Я снова вспомнила тётю, стоящую на пороге родительского дома семь лет назад, приглашающую меня в приключение, будто само время было бесконечным. Будто она знала — по тому блеску в глазах — что вот-вот что-то произойдёт.

Или, возможно, всё дело было в том, что она мне когда-то сказала.

Что время иногда сжимается само в себя. Что иногда оно растекается, как акварельные краски.

Он жил в мире, где моя тётя всё ещё существовала. И если я могла остаться в этом мире — пусть ненадолго… Пусть даже только в этих стенах. Пусть только раз. Пусть при следующем выходе квартира отправит меня обратно в моё время…

Но здесь, в этой квартире, она всё ещё была где-то там, в мире.

— Эта магия — чистая боль, — предупредила я себя. Но какая-то тихая, почти мёртвая часть моего сердца, та, что расцветала каждое лето от предвкушения приключений и чудес, прошептала в ответ: «А что тебе терять?»

Что бы это ни было, я резко развернулась и, как раз когда он собирался выйти, сказала:

— Можешь остаться.

Он убрал руку с дверной ручки и повернулся ко мне, в его светлых глазах мелькнуло любопытство. Они напоминали оттенок облаков, когда самолёт пробивает их и выходит в ясное небо.

— Ты уверена? — спросил он с мягким южным акцентом.

— Да, но… мне тоже пока нужно здесь оставаться, — сказала я, складывая салфетку и засовывая её в задний карман. Если верить рассказам тёти о Вере, меня рано или поздно отправят обратно в моё время. — У меня… эээ… в моей квартире проблемы. Она… эээ… — я лихорадочно пыталась придумать оправдание и, скользнув взглядом к подоконнику, нашла спасение: Мать и Ублюдок сидели на кондиционере, перебирая друг другу перья после тяжёлого утра. — Заражена.

Его глаза расширились.

— О. Я не думал, что может быть так плохо.

— О да. Их называют «крысами неба» не просто так.

Боже, какой же я была ужасной лгуньёй, но он, похоже, поверил, серьёзно кивнув. Серьёзно? Какие у них там голуби в Аутер-Бэнкс?

— Так что… пока тётя уехала, она попросила меня присматривать за её квартирой, и я подумала, что могу пожить здесь несколько дней, пока это уладится. — Я наконец снова взглянула на него. — Прости, если вначале была немного резкой. Ты просто застал меня врасплох. Но если тётя сказала, что ты можешь остаться…

— Спасибо, спасибо! — Он сложил ладони, будто в молитве. — Обещаю, ты даже не заметишь моего присутствия.

Я сильно в этом сомневалась, потому что он был почти невозможен для игнорирования. Он выглядел как человек, который просто не умеет быть тихим, но при этом за ним было завораживающе наблюдать. Он двигался по миру с таким лёгким безразличием — будто ему совершенно не важно, что о нём думают. Это было заразительно.

Я неловко переместилась с ноги на ногу, потому что реальность наконец начала догонять меня — это всё было по-настоящему, и история тёти оказалась правдой. Это было ровно то, о чём я мечтала все эти годы — открыть дверь её квартиры, задержать дыхание, ждать, когда меня перенесёт в другой мир —

Но почему это произошло сейчас, когда тёти уже не было? Когда у меня больше не осталось сердца для невозможного?

Почему нельзя было встретить кого-то менее… жизнерадостного? Этот человек казался таким, кто может существовать где угодно и называть любое место домом. Слишком похожим на мою тётю. Слишком похожим на ту, кем я когда-то хотела быть.

— В знак примирения, — сказал он, слегка склонив голову в мальчишеском жесте, — могу приготовить нам ужин?

Нам.

Это меня удивило. В груди что-то сжалось, словно тугая резинка. Я поспешно отвела взгляд.

— Эм, да. Думаю, в кладовой есть соус для спагетти?

— О, это мило, но я кое-что другое задумал.

Его ухмылка превратилась в улыбку — широкую, кривоватую и, о нет, такую очаровательную. Будто сотня секретов пряталась в уголках его губ, и он не мог дождаться, чтобы их рассказать.

— Один из моих любимых рецептов.

— Айван, — добавил он и протянул руку. Он даже не снял с плеча свою дорожную сумку.

Я глубоко вздохнула и пожала его ладонь. Его пальцы оказались жёсткими, покрытыми мозолями, со шрамами и ожогами. Но они были тёплыми, и его хватка была твёрдой. В одно мгновение все мои тревоги растаяли.

Может, всё не так уж плохо.

— Клементина, — ответила я.

— О, как…

Я сжала его руку чуть сильнее и, не меняя выражения лица, предупредила:

— Если ты запоёшь эту песню, мне придётся тебя убить.

Он рассмеялся.

— Даже в мыслях не было.

Я отпустила его руку, и он, наконец, стянул с плеча свою сумку, бросив её у дивана, а затем поспешил на кухню. Я с неохотой пошла за ним.

Он закатал рукава, хотя те и так были короткими, схватил со стола разделочную доску и, ухватившись за ручку, ловко провернул её в воздухе.

Это была ужасная идея. Самая худшая идея. Что на меня нашло?

Он бросил на меня быстрый взгляд, заметив, как я застыла в дверном проёме кухни.

— Хочешь стакан воды, пока ждёшь? — спросил он. — Или что-нибудь покрепче?

— Покрепче, — твёрдо сказала я, отрывая взгляд от этого слишком красивого мужчины в кухне моей тёти. Впервые за весь день у меня появилось ощущение, что я только что совершила огромную ошибку. — Определённо покрепче.

7

Лучше познакомиться

Я наблюдала со своего места на барном стуле, как Айван уверенно обустраивается на кухне моей тёти. Мы с ней обычно питались полуфабрикатами или ели в кафе, а за последнюю неделю, что я жила здесь, я просто заказывала еду из своего любимого тайского ресторана. Кухня была для меня чем-то вроде чужого поля боя, местом, через которое я осторожно проходила на пути в спальню или за очередным бокалом вина. Я умела готовить самое необходимое — мама настояла на этом перед тем, как я уехала в колледж, она не собиралась позволять своей единственной дочери умереть с голоду. Но сам процесс готовки меня никогда особенно не интересовал. А вот Айван, напротив, казалось, чувствовал себя здесь совершенно естественно, словно уже знал, где что лежит. Он достал из своей дорожной сумки потёртый кожаный рулон с ножами, убрал сумку обратно в спальню и разложил ножи на столешнице.

— Значит, — сказала я, потягивая дешёвое розе, которое моя тётя купила перед тем, как уехать на лето, — ты шеф-повар или что-то в этом роде?

Он вытащил из холодильника коричневый бумажный пакет с овощами. Я даже не заметила, когда он успел забить холодильник едой. Последнюю неделю там хранились только остатки еды на вынос. Айван кивнул в сторону своих ножей.

— Меня ножи выдали?

— Немного. Логика, знаешь ли. А ещё, пожалуйста, скажи «да». Альтернативный вариант — ты Ганнибал Лектер, и мне грозит смертельная опасность.

Он указал на себя.

— Думаешь, я похож на человека, который испортил бы себе вкусовые рецепторы кусочком человеческого филе?

— Я не знаю, я тебя почти не знаю.

— Ну, это легко исправить, — сказал он, опираясь руками о столешницу с обеих сторон от разделочной доски. На внутренней стороне его правого предплечья я заметила татуировку — дорога, извивающаяся среди сосен. — Я поступил в Северную Каролину в Чапел-Хилл на стипендию, планировал пойти в юридическую школу, как мама и сестра, но бросил учёбу на третьем курсе.

Он снова пожал плечами — этим его фирменным, небрежным жестом.

— Работал на кухнях, пока пытался понять, чем хочу заниматься. Единственное место, где мне было действительно комфортно. Дедушка с детства воспитывал меня на кухне. Так что в итоге я решил поступить в CIA (CIA чаще означает ЦРУ).

— Центральное…

Его губы дрогнули в улыбке.

— Кулинарный институт Америки.

— Ах, это был мой второй вариант, — кивнула я.

— Получил диплом по кулинарному искусству, и вот, ищу работу.

— Ты гонишься за луной, — пробормотала я, скорее себе, чем ему, думая о своей карьере — четыре года в университете, изучая историю искусств, потом семь лет медленного восхождения по карьерной лестнице в издательстве Strauss & Adder.

— За луной?

Я смутилась.

— Так говорит моя тётя. Это одно из её жизненных правил. Знаешь, такие основные заповеди: держи паспорт в порядке, красное вино — к мясу, белое — ко всему остальному…

Я загибала пальцы.

— Найди работу, которая приносит удовольствие, влюбись и гонись за луной.

Он ухмыльнулся, делая глоток бурбона.

— Звучит как хороший совет.

— Возможно. Так, тебе сколько? — я пристально посмотрела на него. — Двадцать пять?

— Двадцать шесть.

— Чёрт. Я чувствую себя старой.

— Ты не можешь быть намного старше меня.

— Двадцать девять, почти тридцать, — мрачно ответила я. — Одна нога уже в могиле. На днях нашла седой волос. Думала, может, обесцветить всю голову.

Он расхохотался.

— Даже не знаю, что буду делать, когда начну седеть — а я именно поседею, не посерею. Мой дед не поседел. Может, побреюсь налысо.

— Думаю, тебе бы пошло немного седины, — задумчиво сказала я.

— Седины, — повторил он, явно наслаждаясь этим словом. — Скажу деду, что ты так сказала.

Он снова пожал плечами.

— Вообще, я не славлюсь постоянством. Когда заявил, что хочу в CIA, мама чуть с ума не сошла. Я ведь был в шаге от диплома по бизнесу. Но я просто не мог представить себя в офисе за столом весь день. Так что теперь я здесь.

Он картинно развёл руками, словно показывая волшебный фокус, но в глазах его сверкало настоящее воодушевление.

— Есть вакансия в одном довольно известном ресторане, и я хочу туда попасть.

— Шеф-поваром…?

Он абсолютно серьёзно ответил:

— Посудомойщиком.

Я чуть не подавилась вином.

— Прости… что? Ты шутишь?

— Как только я попаду внутрь, смогу подняться по ступеням, — сказал он тем же равнодушным тоном и вытащил из бумажного пакета первый овощ. Помидор. Затем взял большой поварской нож из своего набора — лезвие было острым, — и начал нарезать его быстрыми, уверенными движениями. Сталь сверкала в тусклом желтовато-белом свете отвратительной разноцветной люстры, которую моя тётя «спасла» с обочины дороги.

— Ну, — продолжил он, не прекращая работать ножом, — теперь, когда ты знаешь обо мне всё, расскажи о себе.

Я выдохнула.

— Ох… А что обо мне? Родилась в долине Гудзона, потом жила на Лонг-Айленде, а в городе уже половину жизни. Училась в NYU на истории искусств, потом устроилась в издательство, а теперь вот здесь.

— Ты всегда мечтала работать в издательстве?

— Нет, но мне нравится, где я сейчас. — Я сделала ещё один глоток розе, раздумывая, стоит ли рассказывать ему о других частях моей жизни — о поездках за границу, о паспорте, испещрённом штампами так, что позавидовал бы любой заядлый путешественник. Но каждый раз, когда я показывала его кому-то, у людей возникало обо мне определённое представление. Будто я какая-то искательница приключений с бешеным сердцем, когда на самом деле я была просто испуганной девочкой, цеплявшейся за голубую шаль тётки, пока она носила меня по миру.

Я хотела, чтобы он видел меня настоящую — ту, которая больше не покидала город, даже чтобы навестить родителей на Лонг-Айленде, ту, которая ходила на работу, возвращалась домой, пересматривала «Выжившего» по выходным и не могла выкроить пару часов, чтобы сходить на выставку бывшего парня.

Так что я решила ничего не говорить и просто сказала:

— Ну, вот и всё. Историк искусства, ставший книжным публицистом.

Он посмотрел на меня с каким-то скрытым смыслом и поджал губы. На левой стороне нижней губы у него была родинка, и не смотреть на неё было почти невозможно.

— Почему-то мне кажется, что ты себя недооцениваешь.

— Да?

— Это просто ощущение, — сказал он, вытаскивая из пакета ещё один помидор, и снова небрежно пожал плечами. — Я неплохо читаю людей.

— Да?

— Более того, я почти разгадал твой любимый цвет.

— Это…

— Нет! — воскликнул он, поднимая нож. — Не говори. Я сам угадаю.

Меня это развеселило. Я выразительно посмотрела на кончик ножа, пока он не понял, что направил его на меня, и быстро опустил обратно на разделочную доску.

— Так вот как?

— Это моя единственная суперспособность, позволь впечатлить тебя.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, уверенная, что он не угадает.

Это, пожалуй, было самое неожиданное во мне. Я наблюдала, как он сдвигает нарезанные помидоры в сторону, затем берёт лук и начинает снимать с него кожуру. Его руки двигались так ловко, что это было завораживающе — можно было смотреть часами.

— Ну? — спросила я. — Какой у меня любимый цвет?

— О, я не собираюсь угадывать прямо сейчас, — хитро сказал он. — Я тебя ещё почти не знаю.

— Да во мне особо и нечего узнавать, — пожала я плечами, глядя, как он режет лук. — Все крутые истории — у моей тёти.

— Вы с тётей близки?

Я отвлеклась от его рук, не сразу уловив вопрос.

— Мм?

Он поднял взгляд. Глаза у него были необыкновенно светло-серые, темнее у зрачков и постепенно светлее к краям. Чтобы разглядеть это, надо было подойти очень близко.

— Вы с тётей близки?

Настоящее время обожгло меня ледяным уколом, словно кто-то плеснул в лицо холодной воды. В его времени она всё ещё жива, где-то в Норвегии вместе со мной, спасается от моржа на пляже. И на мгновение это сделало её реальной. Тёплой, живой. Будто она могла войти в квартиру в любой момент, крепко обнять меня, и я вдохну её запах — сигареты Мальборо, духи Red и слабый аромат лаванды от стирального порошка.

«Моя дорогая Клементина, — сказала бы она. — Какой чудесный сюрприз!»

Я сглотнула ком в горле.

— Думаю… да, мы близки.

Он высыпал нарезанный лук в отдельную миску, посмотрел на меня и нахмурился.

— Опять этот взгляд.

Я моргнула, вырываясь из мыслей, и поспешно сделала лицо абсолютно бесстрастным.

— Какой взгляд?

— Будто попробовала что-то кислое. Ты так же смотрела раньше.

— Не знаю, о чём ты говоришь, — пробормотала я, зарывшись лицом в ладони. — И как же я выгляжу?

Он мягко рассмеялся, отложил нож и наклонился через стойку.

— У тебя хмурятся брови. Можно?

— Эм… ладно?

Он протянул руку и большим пальцем разгладил кожу между моими бровями.

— Вот. Будто ты удивлена, что хочешь заплакать.

Я уставилась на него, чувствуя, как щеки заливает румянец. Резко отклонилась назад.

— Они… они так не делают, — смущённо пробормотала я. — Ты себе напридумывал.

Он снова взялся за нож и начал очищать болгарский перец.

— Что скажешь, Лимон?

Я прищурилась.

— Меня зовут Клементина.

— Кл-л-л-л-лементина.

— Я только что возненавидела тебя.

Он притворно ахнул, уронив нож, и с драматическим жестом прижал руки к груди.

— Лимон, уже? Хотя бы подожди, пока попробуешь мою еду!

— Значит, сегодня меня ждёт изысканный ужин?

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Уф, прости. Я не взял с собой фарфор. Только свои лучшие ножи. — Он снова поднял поварской нож. — Это Берта.

Я приподняла бровь.

— Ты даёшь имена своим ножам?

— Всем. — Затем он указал на другие ножи, разложенные на столешнице, и начал представлять их. — Рочестер, Джейн, Софи, Адель…

— Это же просто персонажи из «Джейн Эйр».

— Они принадлежали моему деду, — ответил он так, будто это всё объясняло.

Я посмотрела на нож, который он держал. Теперь, когда он об этом упомянул, я заметила, что рукоять немного потёртая, а блеск лезвия чуть приглушённый. Но было видно, что за ними хорошо ухаживают и что их любят.

— Он был шефом?

— Нет. Но мечтал им стать, — ответил он тихо, и я почувствовала, что тема для него непростая. Был ли его дед ещё жив? Или он унаследовал эти ножи так же, как я эту квартиру?

Хотя его ножи явно не обладали способностью перемещать во времени.

— Ну, — сказала я, допивая вино, — какая жалость, что без фарфора я так и останусь неотёсанной.

Он цокнул языком.

— Некоторые мои друзья сказали бы, что в еде вообще не может быть «культуры», потому что сама идея культурной еды происходит из джентрификации рецептов.

То, как он произнёс эти слова, и та серьёзность, с которой он это сказал, были до невозможности привлекательны. У меня даже что-то сжалось внутри, и я вдруг мельком подумала: если он так хорош со словами, то насколько хорош он в…

— Значит, я культурная? — спросила я, стараясь переключить мысли.

— Ты — это ты. И тебе нравится то, что тебе нравится, — ответил он без тени сарказма. — Ты — это ты, и это прекрасный человек, которым стоит быть.

— Ты же меня почти не знаешь.

Он прищёлкнул языком, на секунду пристально глядя на меня. Глаза у него стали чуть темнее.

— Думаю, твой любимый цвет — жёлтый, — предположил он, наблюдая, как удивление расползается по моему лицу. — Но не яркий жёлтый, а золотистый. Цвет подсолнухов. Возможно, это даже твой любимый цветок.

У меня отвисла челюсть.

— Судя по всему, я угадал? — его голос был низким и чуть насмешливым, и от этой самоуверенности у меня скрутило пальцы на ногах.

— Просто повезло, — пробормотала я.

Он улыбнулся так широко, что его глаза заискрились.

— Ладно, а какой твой?

Его фирменная кривая ухмылка тронула губы. Он снова щёлкнул языком.

— Это было бы нечестно, Лимон, — протянул он. — Придётся угадывать.

Затем он оттолкнулся от стойки и вернулся к готовке. И так просто момент напряжения лопнул, как мыльный пузырь, хотя у меня до сих пор слегка кружилась голова от его близости.

Я схватила бутылку розе и налила себе ещё бокал — он мне точно понадобится. Кажется, я ввязалась в нечто, с чем не справлюсь.

Если сейчас ему двадцать шесть, то в моём времени он… тридцать три? Наверное, снимает жильё где-то в Вильямсбурге, если остался в городе, с партнёром и собакой. (Он определённо выглядел как собачник.)

Кольца на пальце не было, но за семь лет многое могло измениться. Очень многое.

Воспоминание о тёте вдруг вспыхнуло в голове. Первое правило — всегда снимай обувь у двери. Второе — никогда не влюбляйся в этой квартире. Ну, за это я точно не переживала.

Он взял с полки сковородку, покрутил её в руке… и чуть не выбил сам себе глаз. Сделав вид, что ничего не произошло, он поставил её на переднюю левую конфорку плиты.

— Я, кстати, не спросил, но ты не против фахитас на ужин? Это рецепт моего друга.

Я театрально всплеснула руками, схватившись за воображаемые жемчуга.

— Что, никакого горохового супа для моих утончённых вкусов?

— К чёрту гороховый суп, — сказал он. А потом, чуть тише, добавил: — Это завтра.

8

Романтика в шоколаде

Фахитас был, на удивление, потрясающим.

— Не знаю, радоваться мне, что ты удивлена, или немного обидеться, — пробормотал он, наливая себе еще бокал бурбона (которым, кстати, он тоже приправил стейки во время готовки).

Мы сидели за желтым кухонным столом моей тети и ели, наверное, самые вкусные фахитас в моей жизни. Говядина была нежной — наверняка это был фланк или скир, настолько сочной, что таяла во рту, с легким дымным привкусом бурбона. Приправа была одновременно сладкой и острой, с достаточным количеством молотого чили, чтобы уравновесить кайенский перец. Перец и лук оставались хрустящими и продолжали потрескивать, когда он принес сковороду и поставил ее в центр стола вместе с теплыми тортильями, сметаной, гуакамоле и острым соусом.

Он сказал, что научился готовить их от своего соседа по комнате в той знаменитой кулинарной школе и что это семейный рецепт, так что, даже если мне понравилось, он связан клятвой хранить его в секрете.

— Когда-нибудь я уговорю его открыть ресторан, хотя бы фудтрак, — добавил он с вызовом, ковыряя оставшиеся на тарелке кусочки перца. — И он мне еще спасибо скажет.

— Или пожалеет! — пошутила я. Сделала последний кусочек фахитас, осознала, что больше не влезет ни кусочка, и отодвинула тарелку с тихим стоном. — Ладно, я решила, если ты продолжишь так готовить, можешь оставаться здесь сколько угодно.

Он оторвал кусочек тортильи, подцепил перец с мясом и съел.

— Опасное заявление, Лимон.

— Опасное или гениальное? Я всегда мечтала о личном поваре, как у кинозвезд. Интересно, каково это — просто… получать готовые блюда. — Я сделала вид, что подзываю невидимого официанта. — Будьте добры, эскарго у водопада, на террасе у бассейна.

Он фыркнул от смеха.

— Смешно, но я знаю одну такую в Лос-Анджелесе. Она это ненавидит, но платят хорошо, так что остается. Я бы не смог. Все заказывают одно и то же — низкоуглеводное, низкокалорийное, кето, детокс, вегетарианское, что угодно, но без души. Совсем неинтересно.

— Ну да, а работать в ресторане, где приходится готовить одно и то же каждый день, — это, конечно, верх творчества?

Он закатил глаза.

— «Одно и то же каждый день», — передразнил он, скрестив пальцы в воздухе. Потом придвинул стул ближе, и его глаза загорелись, как штормовое небо перед бурей. В них легко было утонуть. Я почти почувствовала, что могу.

— Лимон, во-первых, меню сезонное. А во-вторых, практика — залог мастерства. Как еще ты узнаешь, как приготовить идеальное блюдо?

Меня это зацепило. Что же за еда могла так его вдохновлять? Я наклонилась ближе к столу.

— А что делает его идеальным?

— Представь, — начал он, и его голос был мягким и сладким, как ириска. — Мне восемь лет, и я впервые еду в Нью-Йорк с мамой, сестрой и дедом. Пока мама водила сестру по своим любимым местам, я пошел с дедом в маленький ресторан в Сохо. Он был так рад. Всю жизнь работал на джинсовой фабрике, но всегда мечтал быть поваром. Он зачитывался кулинарными журналами, готовил для друзей, семьи — на дни рождения, праздники, вечеринки, просто по пятницам, при любом удобном случае. И сколько я себя помню, он всегда хотел попасть в этот ресторан. Я тогда не знал, что это заведение мирового класса, с мишленовскими звездами на стене. Я просто знал, что дед обожал шефа там — Альбера Готье, гения кулинарного искусства. Мне было все равно, я был ребенком и просто хотел поесть, но дед был счастлив. Он заказал какой-то стейк тартар, — его губы тронула мягкая, ностальгическая улыбка, осветившая его взгляд, — а я взял pommes frites. И моя жизнь изменилась.

— Pommes… что?

— Картошка фри, Лимон. Это была обычная картошка фри.

Я уставилась на него.

— Твоя жизнь изменилась из-за картошки фри?

Он рассмеялся — ярко, звонко, искренне, и сказал, к моему удивлению:

— Чаще всего нас меняют вещи, которых мы меньше всего ожидаем.

На секунду у меня сжалось сердце, потому что это было прямо в духе моей тети. Одна из тех жутких фраз, которые обычно пишут на открытках.

— В любом случае, — продолжил он, откидываясь в кресле, — у деда так и не вышло открыть свой ресторан, но он любил готовить и передал эту любовь мне.

Он говорил легко, но не смотрел на меня.

— У него в прошлом году диагностировали деменцию. Странно видеть, как человек, на которого ты всегда равнялся, этот несокрушимый, энергичный мужчина… медленно становится все меньше и меньше. Не в размерах, а просто… ну, да.

Я вспомнила последние месяцы с тетей. Как она тоже становилась меньше и меньше, словно мир вдруг стал для нее слишком большим. Я сглотнула ком в горле, сжала пальцы в кулаки под столом, пытаясь сдержаться, хотя, казалось, ему было нужно объятие.

— Мне жаль.

— Что? — удивился он, затем быстро натянул на лицо беззаботную улыбку. — Нет, нет, все в порядке. Ты спросила, что делает еду идеальной. Вот это.

Он махнул рукой на наши почти пустые тарелки.

— Еда — это искусство. Идеальное блюдо — это не просто то, что ты ешь, а то, чем ты наслаждаешься. В кругу друзей, семьи, даже незнакомцев. Это опыт. Ты пробуешь, чувствуешь, переживаешь историю, рассказанную через сочетание вкусов, которые раскрываются у тебя на языке… Это магия. Это романтика.

— Романтика? Серьезно?

— Абсолютно, — ответил он почти благоговейно. — Ты же знаешь, о чем я. Чизкейк, о котором ты мечтаешь еще несколько часов спустя. Мягкий свет свечей, тарелка с сыром и хороший бокал вина. Опьяняющая насыщенность густого рагу. Воздушные обещания золотистой булки бриошь.

Страсть в его голосе была заразительна. Я с трудом сдержала улыбку, пока он рисовал для меня эту картину словами, жестикулируя в воздухе, увлекаясь все больше и больше. Его радость заставила мое сердце сжаться — не от грусти, а от какого-то странного, незнакомого мне прежде чувства. Тоски по тому, чего я никогда не испытывала.

— Лимонный пирог, от которого сводит зубы от удовольствия. Или кусочек шоколада в конце вечера — мягкий и простой.

Он резко встал из-за стола, открыл холодильник, что-то достал и бросил мне.

Я поймала. Завернутый в фольгу шоколад.

— Романтика, Лимон, — сказал он. — Понимаешь?

Я повертела шоколад в пальцах. Нет, подумала я, глядя на этого странного рыжеволосого парня в растянутой футболке и потертых джинсах, с татуировками веточек кинзы и других трав на руке. Но, возможно, мне бы хотелось понять.

И это была опасная мысль.

У меня тоже были запоминающиеся приемы пищи, но я бы не назвала ни один из них романтическим — по крайней мере, не в том смысле, о котором говорил он. Бег по аэропорту с бургером в одной руке и посадочным талоном в другой. Поздние ужины под навесами во время дождя, потому что внутри не было мест. Пряные крендели, купленные у уличных торговцев. Круассаны из безымянных пекарен. Вчерашний обед в «Оливковой ветви» с вином, которое оказалось слишком терпким.

— Видимо, я просто никогда не ела идеального блюда, — наконец сказала я, кладя шоколад на край стола. — Мне всегда казалось, что я не на своем месте в таких вот заведениях, о которых ты, наверное, говоришь. Постоянно боюсь выбрать не ту ложку, заказать не то блюдо или… не знаю. Неправильно подобрать вино к мясу.

Он покачал головой.

— Я не об этом. Ресторан не обязательно должен быть дорогим, с тарелками, на которых больше соусов, чем самой еды…

— Чего?

— Вот именно. Это неважно. Вкусную еду можно найти и в семейных заведениях, и в мишленовских ресторанах.

— И в первом случае требуется меньше утягивающего белья. Или, вот идея — можно просто остаться дома и съесть бутерброд с арахисовой пастой и джемом.

— Можно. Но что, если бы это был твой последний ужин?

Я моргнула.

— Ух ты, резко как-то.

— Ты бы все равно осталась дома и съела этот бутерброд, если бы знала?

Я нахмурилась, задумалась. А потом кивнула.

— Думаю, да. Моя тетя всегда делала мне такие бутерброды, когда я приезжала к ней в гости, потому что готовить она не умела. Она всегда намазывала больше арахисовой пасты, чем джема, так что он неизменно прилипал к нёбу…

Он резко выпрямился.

— Вот оно! Идеальное блюдо.

— Не сказала бы, что оно идеальное…

— Но ты бы выбрала его в качестве последнего?

Он был прав.

— О, — выдохнула я, наконец поняв. — Значит, дело не в еде, а в…

— В воспоминаниях, — закончили мы вместе.

Его улыбка стала чуть более кривой, чуть более теплой, и глаза засияли.

Я почувствовала, как краска снова приливает к щекам.

— Это то, что я хочу создать, — сказал он, опираясь локтями о край стола. Рукава футболки плотно облегали его бицепсы. Не то чтобы я смотрела. Конечно же, нет.

— Идеальное блюдо.

Может, это была хорошая еда. Может, три бокала вина. Но мне вдруг показалось, что он действительно сможет это сделать. А может, уже сделал.

Я попыталась представить его в форме шеф-повара, в белом кителе, натянутом на плечи, скрывающем хаотично разбросанные по рукам татуировки. Но картинка никак не складывалась. Он не выглядел как человек, который живет по обычным правилам. Скорее, как исключение из них.

Он развернул шоколад, бросил его в рот и оставил таять на языке, перекатив за щеку.

— А ты?

Я выпрямилась.

— Что я?

— Почему ты решила стать литературным агентом?

— Просто… решила, наверное.

Он поднял бровь. Причем это была очень выразительная бровь. Раздражающе выразительная. Обычно, когда парни узнавали, кем я работаю, они просто кивали и сразу переходили к чему-то другому.

— Как ты к этому пришла? — спросил он. — Ты ведь училась на искусствоведа, верно? Значит, не с детства мечтала об этом.

— Нет… — призналась я, опустив взгляд и сосредоточившись на сколотой краске на желтом столе. Провела ногтем по этому месту, открывая темное дерево под слоем лака. — Просто… летом после выпуска мы с тетей отправились в путешествие по Европе.

В этом году. В то самое лето, когда он жил в этой квартире. Я не знала, почему вдруг рассказываю ему все это. Я же вроде решила раньше, что не буду.

— В последний год учебы я думала, чем хочу заниматься. Курировать выставки мне было не особо интересно, но… я любила книги. Особенно путеводители. Мы с тетей всегда покупали их в каждом городе, куда приезжали. Как в мемуарах скрываются секреты, как в романах прячутся признания, так и в хороших путеводителях есть что-то незыблемое, надежное. Понимаешь?

— У меня похожие чувства к хорошим кулинарным книгам, — кивнул он. — Им нет равных.

— Точно, — согласилась я, вспоминая, как на самом деле решила стать литературным агентом. — Издательство Strauss & Adder выпускает одни из лучших путеводителей в мире, так что я подала заявку. Оказалось, что у меня талант к этому делу, — просто сказала я. — Я организую интервью и подкасты, сопровождаю авторов из одного города в другой, договариваюсь о съемках на телевидении, радиопередачах, выступлениях в книжных клубах. Придумываю новые способы заставить тебя перечитать классику в двадцатый раз, даже если ты знаешь ее наизусть. И мне это нравится. Ну, должно нравиться, — добавила я с неловким смешком. — В издательском деле особо не разбогатеешь.

— В ресторанном бизнесе тоже, — усмехнулся он, но смотрел на меня так внимательно, будто я рассказывала что-то действительно интересное.

Он изучал меня своими завораживающими серыми глазами, и я поймала себя на мысли, как бы изобразила их на холсте. Возможно, наложением слоев — смешивая темно-синий с оттенком сланца.

— Так что, по сути, — задумчиво проговорил он, нахмурив брови, — ты создаешь свой собственный путеводитель. Для своих авторов.

— Никогда не думала об этом так, — призналась я.

Он слегка склонил голову.

— Потому что ты не видишь себя так, как видят другие.

Другие? Или ты? Хотелось спросить, но это было слишком смело. Он ведь знал меня всего несколько часов, если не считать того момента, когда вытащил голубя из моих волос.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала я. — Но все не так глубоко. Я просто хорошо умею продавать книги. Хорошо разбираюсь в таблицах. Хорошо составляю расписания. Хорошо достаю людей, пока не добиваюсь нужного интервью…

— А что ты делаешь для удовольствия?

Я рассмеялась.

— Ты сочтешь меня самой скучной женщиной в мире.

— Ни за что! Я никогда не встречал литературного агента. Или кого-то по имени Клементина, — продолжил он и, облокотившись на стол, оперся подбородком на ладонь, с лукавой улыбкой глядя на меня. — Так что у нас уже хороший старт.

Я поколебалась, крутя шоколад в пальцах.

— Я… люблю сидеть перед картинами Ван Гога в Метрополитен-музее.

Он действительно удивился.

— Просто сидеть?

— Да. Просто сидеть и смотреть. В этом есть что-то умиротворяющее — тихий зал галереи, люди, заходящие и выходящие, как прилив и отлив. Я делаю это каждый год на свой день рождения. 2 августа прихожу в музей, сажусь на скамейку и просто… — я пожала плечами. — Не знаю. Говорила же, что это глупо.

— Каждый год, — пробормотал он с восхищением. — С какого времени?

— С колледжа. Я много изучала Ван Гога и других постимпрессионистов, но он всегда выделялся для меня. Это… был, — я быстро исправилась, стараясь не поморщиться, — любимый художник моей тети. В Метрополитен-музее есть его «Подсолнухи», один из автопортретов и еще несколько работ.

Я задумалась.

— Я уже десять лет так делаю. Что ж, если во мне что-то и есть, так это любовь к последовательности и порядку.

Он цокнул языком.

— Ты из тех, кто строго следует рецепту на коробке с брауни, да?

— Они там не просто так, — ответила я. — Выпечка — это точная наука.

Он закатил глаза.

— Ты никогда не выходишь за рамки, Лимон?

Нет, подумала я. Хотя когда-то выходила. Просто больше нет.

— Я предупреждала, — сказала я, допивая остатки вина и собирая тарелки, чтобы отнести их в раковину, — я скучная.

— Ты все повторяешь это слово. Думаю, оно не значит то, что ты думаешь, — сказал он с преувеличенно драматичным акцентом, пародируя Иниго Монтою, и теперь уже я закатила глаза.

От вина внутри разлилось тепло, и впервые за всю неделю я почувствовала себя расслабленно.

— Ладно, тогда придумай другое слово, — бросила я, ставя тарелки в раковину. — Которое значит «унылая, неинтересная, занудная»…

— Ты это слышишь? — внезапно перебил он.

Я замерла, прислушалась. Через вентиляцию с верхнего этажа доносилась тихая мелодия. Мисс Норрис играла на скрипке. Я не слышала ее… много лет. Звуки были мягче, чем я помнила. Он склонил голову, ловя музыку. Мне хватило нескольких тактов, чтобы узнать мелодию, и у меня сжалось сердце.

— О, я знаю эту песню! — оживился он, щелкнув пальцами. — «Путь сердца» или «Материя сердца»… нет, подожди, «Сердце имело значение», так? Моя мама обожает этот старый мюзикл.

Он тихо напел несколько нот под скрипку, и, признаться, не так уж фальшиво.

— Кто это играет?

— Это мисс Норрис, — сказала я, указывая на потолок. Из всех мелодий она выбрала именно эту?.. — Она много лет играла в оркестровых ямах на Бродвее, прежде чем ушла на пенсию.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Когда мама ставила эту песню, она ставила меня себе на носки и кружила по кухне. Она не особо любила мюзиклы, но этот нравился.

Я представила маленького Айвана, танцующего по кухне на маминых ногах.

— Моя тетя играла в этом мюзикле, — сказала я, глядя в потолок.

— Правда? Значит, она знаменитость?

— Нет, это был ее единственный Бродвейский спектакль. Все говорили, что она слишком гордая, чтобы быть дублершей Бетт Мидлер или Бернадетт Питерс. Такая талантливая, столько лет в тени… а потом вдруг просто бросила сцену.

Я добавила чуть тише, чуть мягче:

— Они не понимали ее.

Потому что моя тетя была разной. Жизнелюбивой и отважной, но при этом хаотичной и уязвимой.

Что-то, что я начала осознавать только в самом конце.

Мягкие, теплые ноты скрипки проникали сквозь потолок — любовная песня.

Я видела размытые видео на YouTube, где моя тетя играла в этом мюзикле. Она была блистательной, заразительной — в сверкающих нарядах, с роскошными украшениями, выкладываясь в каждой строчке без остатка. Это был единственный раз, когда я видела ее по-настоящему, невероятно счастливой.

— Правда в том, — продолжила я, и сама не знала, это вино заставило меня заговорить о ней или то, как слушал Айван — внимательно, трепетно, как будто моя тетя значила что-то не только для меня, — что она всегда боялась, что всё, что последует за The Heart Mattered, не будет таким же хорошим. Поэтому она выбрала что-то новое. И я ей завидую. Всю жизнь я хотела быть такой, как она, но не стала. Я ненавижу новое. Мне нравится повторение.

— Почему?

Я посмотрела на него — на этого незнакомца, которого не стоило бы пускать в квартиру моей тети, с его бесконечными вопросами.

— Новое — это страшно.

— Не обязательно.

— И как же нет?

— Потому что мои любимые вещи — это те, которых я еще даже не пробовал.

— Тогда как ты знаешь, что они твои любимые?

В ответ он встал из-за стола и протянул мне руку.

Я уставилась на нее.

— Это не ловушка, Лимон, — мягко сказал он, и его южный акцент зазвучал низким, убаюкивающим гулом.

Я посмотрела на его руку, потом на него — и вдруг всё поняла. Покачала головой.

— О нет. Я знаю, к чему ты клонишь. Я не танцую.

Он начал покачиваться в такт музыке и напевать припев. На мгновение сердце имело значение, на мгновение время остановилось.

Моя тетя иногда пела эти строчки, когда складывала белье или закручивала волосы, и воспоминание было таким ярким, таким живым, что почти обжигало.

— Когда в последний раз ты делала что-то впервые? — спросил он, словно бросая вызов.

А если было во мне что-то большее, чем практичный пессимизм, так это нежелание уклоняться от вызовов.

Я сопротивлялась.

— Уверяю тебя, я танцевала раньше.

— Но не со мной.

Нет.

И, несмотря на всю его настойчивость, пугало это не потому, что было новым, спонтанным. А потому, что я этого хотела. А Уэсты не делали спонтанных вещей. Это была моя тетя.

Но… и всё же.

Я потянулась и взяла его за руку.

Это всё вино. Должно быть.

Его губы тронула медленная улыбка, когда он сплел пальцы с моими и мягко потянул меня на ноги. Его хватка была уверенной, пальцы грубыми от мозолей, когда он закружил меня в кухне. Я немного споткнулась, танцы никогда не были моей сильной стороной, но его это не смутило. Мы поймали ритм — одна его рука держала мою, другая легла на мою спину. От этого прикосновения я непроизвольно вздохнула.

Он тут же убрал руку.

— Прости, слишком низко?

Да. И всё это слишком. Я не танцую с незнакомцами в кухнях, хотелось сказать, набирая в легкие оправдания.

Но в то же время мне хотелось быть ближе.

Он был теплым. Его прикосновение — легким, бережным. От этого хотелось, чтобы он держал крепче. Уверенно, надежно, так же, как он держал свои ножи.

Это было на меня не похоже.

Но… и всё же.

Я вернула его руку на поясницу. Он удивился, но не стал отстраняться.

Я упрямо сосредоточилась на его подбородке, чтобы не встречаться с ним взглядом, надеясь, что это спасет меня от румянца. Но в поле зрения всё равно оставалась его улыбка — кривая, самодовольная.

Он притянул меня ближе, и наши тела соприкоснулись. Кожа будто вспыхнула. Он был твердым, теплым. Музыка тянулась протяжной тоской, а сердце гулко стучало в груди. Мы покачивались в тесной кухне моей тети, полной беспорядка, под песню о разбитом сердце и счастливых концах, и было так соблазнительно просто позволить себе раствориться в этом моменте.

Впервые за долгое, долгое время.

— Видишь? — прошептал он, его губы коснулись моего уха. — Новое — не всегда плохо.

Последняя нота скрипки взлетела в воздух и растворилась.

Мгновение закончилось.

Я очнулась.

Резко, болезненно, будто наткнулась на стену.

Как бы я ни пыталась оправдать происходящее… это не могло — не должно было — хорошо закончиться.

Я разжала пальцы, шагнула назад, вытирая ладони о джинсы.

В животе свивался узел.

Тепло в груди сменилось холодом.

— Я… — Я сглотнула ком в горле. — Кажется, ты неправильно понял.

9

Первые впечатления

Он посмотрел на меня с недоумением.

— О чём?

То ли тут стало жарко, то ли это только мне так показалось.

— Я не думаю… мы… это… — Чёрт, надо было просто сказать. Провести черту, потому что её действительно нужно было провести. — Я не собираюсь с тобой спать, — выпалила я.

Его брови взметнулись вверх от удивления. Щёки быстро порозовели, и он чуть не поперхнулся собственным дыханием.

— Я… я не… нет, нет, всё в порядке. Я не думал, что ты… Лимон.

— А. Ну. — Я отвела взгляд. Чувствовала себя неловко. Глупо. Смотрела куда угодно, только не на него. — Просто чтобы мы понимали друг друга.

— Конечно, — быстро ответил он, приходя в себя. — Извини, если я дал тебе такой повод.

— Ты не давал! Я просто… я не думаю, что это хорошая идея. Ты живёшь у моей тёти, я тоже… — Через семь лет, добавила я про себя. — Я просто не хочу всё усложнять. Прости, — добавила я, потому что вела себя так, как обычно не вела. По множеству причин. Но в основном потому, что он был очень привлекателен, а я очень сильно ощущала это притяжение, и этот сюрприз мне точно был не нужен. Ах да, и нас разделяли семь лет.

Из этого точно не выйдет ничего хорошего.

Правило номер два, напомнила я себе.

Я взяла наши тарелки и отнесла их в раковину — вот что следовало сделать, а не танцевать с ним. Это была ошибка. Над нами мисс Норрис пела что-то из Сондхайма. Я взяла губку.

Айван вздрогнул, вставая со стула.

— Не нужно… Ты готовил, — сказала я, махнув ему рукой, чтобы сел обратно. — Я убираю. Такие у нас правила.

— А если я хочу потренироваться перед своей будущей карьерой мойщика посуды?

— Если ты настолько плох, — сказала я, открывая воду и дожидаясь, пока она станет горячей, — то, боюсь, тебе стоит начать подыскивать себе новую профессию.

Он изобразил возмущённый вздох.

— Грубо!

— Зато честно. — Я сложила тарелки в раковину и повернулась к нему лицом. — Ужин был потрясающий, Айван. Спасибо. Я почти не жалею, что не выгнала тебя из квартиры.

Его рот приоткрылся в немом вопросе, пока я доставала одеяла из шкафа. Он всё ещё смотрел на меня с тем же озадаченным выражением, когда я вернулась с двумя подушками и пледом в руках.

— Почти? — уточнил он.

— Кому-то придётся спать на диване, — ответила я и решила, что это буду я.

Он вскочил на ноги.

— Ни за что.

— Только не начинай это «Ты девушка, значит, тебе положено спать в кровати» дерьмо. Я не фанатка гендерных стереотипов.

— Я и не начинаю. Я говорю, что в той комнате есть совершенно нормальная кровать, а мы оба взрослые люди. — Он поставил руки на бёдра, словно поза заботливого отца могла заставить меня передумать.

Я открыла рот, но потом он посмотрел на меня… таким взглядом, который явно говорил: «Только попробуй поспорить».

Я пробормотала.

— Ты выглядишь как родитель, который собирается на родительское собрание.

— Мы даже можем положить подушку между нами, — продолжил он, проигнорировав мои слова. — Ты ведь не хочешь спать на диване, правда? И меня туда тоже не отправишь…

Нет, не отправлю.

— Просто… Я подумаю об этом, пока буду мыть посуду, — добавила я, когда он снова попытался возразить, но потом лишь поднял руки в знак капитуляции и первым ушёл в ванную.

Дело в том, что он был прав. Мы оба взрослые, и в комнате моей тёти действительно была нормальная двуспальная кровать, в которой мы оба могли бы спать. Диван никому не шёл на пользу — он всегда был скорее для красоты, чем для реального удобства. Но это не значило, что мне нравилась эта идея.

Я наконец схватила шоколадку со стола, развернула её и положила кусочек в рот. Разгладила фольгу.

«Твоё будущее здесь», — гласила надпись.

Враньё.

Я вложила все свои раздражённые мысли в мытьё тарелок и стаканов. Голова гудела от выпитого, но последние несколько минут быстро отрезвили меня. Я выпила стакан воды, приняла две таблетки обезболивающего и направилась в комнату тёти за пижамой из своего запаса.

Айван в этот момент вышел из ванной.

Я застыла.

Потому что я пялилась. Откровенно. На его голую грудь.

Не то чтобы я никогда раньше не видела полуобнажённого мужчину — просто это… немного меня удивило. У него были татуировки, все чёрные, выполненные тонкими линиями, в одном стиле, разбросанные по телу. Помимо тех, что были на руках, одна тянулась по рёбрам, другая — чуть левее пупка. А ещё у него было родимое пятно под ключицей, напоминающее форму полумесяца.

Я очень серьёзно спросила:

— А где твоя футболка?

— Я не сплю в ней, — просто ответил он и отступил в сторону, пропуская меня в ванную. — Ты не против?

Если бы я была монахиней — конечно.

— О, нет, — с подчеркнутым спокойствием произнесла я. — Всё в порядке.

— Хорошо.

Неловкая пауза.

Затем я спросила:

— Ты точно не хочешь, чтобы я спала на…

Он закатил глаза.

— Если кто и будет спать на диване, так это я.

— Я отказываюсь. Ты гость моей тёти.

Он скрестил руки на груди, и я старалась не смотреть, как двигаются мышцы под его кожей. Как правое плечо он держит чуть выше левого. Как сильно мне хотелось прижаться губами к этому родимому пятну…

— Тогда у нас тупик, — заключил он.

— Ладно, — пробормотала я, отвела от него взгляд, вытащила из шкафа тёти футболку и хлопковые шорты и заперлась в ванной.

Я плеснула в лицо холодной воды и твёрдо решила забыть, как он выглядит без футболки. Не то чтобы я разглядывала рельеф его мускулов, уходящих под голубые пижамные штаны. Не то чтобы я чуть не стёрла себе кожу, отчаянно пытаясь вымыть из головы все непристойные мысли.

Серьёзно, мои губы на его родимом пятне? Фу.

Хотя тёти уже давно не было, я готова была поклясться, что слышу её смех, доносящийся откуда-то сверху.

«Видишь, дорогая?» — сказала бы она. — «Ты можешь распланировать свою жизнь до последней мелочи, но сюрпризы всё равно найдут тебя».

И, что ещё хуже, этот сюрприз начинал мне нравиться. Это пугало больше всего.

То, как я мысленно раскладывала оттенки для его глаз — больше голубого, наверное, слой за слоем, поверх высохшего серого. Как я помнила, какие у него руки — грубые, но тёплые, и как другая рука, когда мы танцевали, скользила по изгибу моего позвоночника вниз, чуть дальше, чем следовало, но недостаточно далеко.

Что-то там про хорошо продуманные планы.

И всё это — его глаза, его прикосновение, его кривая улыбка, ощущение пузырьков шампанского в груди, когда он встречался со мной взглядом — ужасно меня пугало.

— Последний раз, — пробормотала я, крадучись выходя из ванной и беря сумку с ключами. — Попробую ещё раз.

Из комнаты тёти не доносилось ни звука, так что я решила, что Айван уже лёг спать.

Если я уйду, закрою дверь, а потом вернусь — возможно, он исчезнет. Возможно, квартира больше не отправит меня в это время.

Так я и поступила.

— Пока, — прошептала я, немного ненавидя себя за то, что не говорю это ему в лицо. Но так было правильно. Мне нужно уйти. Ничего хорошего не выйдет, если я останусь.

Я открыла дверь. Вышла.

Один… два… три…

Я досчитала до семи. Счастливое число.

Затем вставила ключ в замок, повернула его, задержала дыхание, открыла дверь и шагнула обратно внутрь.

И как только дверь закрылась за моей спиной, я поняла, что влипла. По-крупному.

Я бесшумно прошла по коридору в спальню и скользнула на левую сторону кровати. Айван уже ровно дышал, отвернувшись на бок. Лунный свет превращал его рыжие волосы в пламя.

В ушах были крошечные дырочки, видимо, раньше он носил серьги. За левым ухом крошечная татуировка венчика от миксера.

Я поняла, что он совершенно не мой тип. И я точно не его. Слишком правильная, слишком тревожная, сломанная и запутавшаяся, с такими высокими стенами, что я уже давно забыла, что там за ними.

— Спи, Лимон, — пробормотал он, голос с хрипотцой, густой от сна.

Я в ужасе зарылась под одеяло, отвернулась к стене и замерла, ожидая либо сна, либо немедленной смерти.

10

(Суб)пограничные пространства

Утренний свет просачивался сквозь занавески в спальне. Голова была тяжелая, одеяло сбилось куда-то за ночь. Я обняла подушку, лежащую посередине кровати, и уткнулась в нее лицом. Она была теплой, а в квартире стояла тишина. Мне приснился чудесный сон — я ужинала с мужчиной, который, наконец-то, умел готовить. Раньше мне не доводилось встречаться с теми, кто мог сделать на кухне хоть что-то сложнее, чем сырный тост. У него была красивая улыбка, выразительные глаза, и я чуть не рассмеялась, вспоминая это, потому что никогда бы не сделала половину того, что происходило в этом сне. Я не позволила бы ему остаться в квартире моей тети. Мы бы не танцевали на кухне. Мы бы не спали в одной кровати, положив между собой подушку.

…Подушку, которую я прямо сейчас явно крепко обнимала.

И тут все нахлынуло разом. Я резко проснулась, села и схватила часы с тумбочки. 10:04 утра. Осмотрелась. Это была спальня моей тети. Ее монстера поникла в углу, на стене висел ее ливанский гобелен.

Вчера было на самом деле.

О, только не это.

Я уткнулась лицом в подушку и глубоко вздохнула.

— Вставай, — пробормотала я себе.

Айван должен быть где-то поблизости. На кровати рядом со мной еще оставался отпечаток от его тела, но она уже остыла. Когда же он встал? Я так крепко сплю, что не проснусь даже от атомного взрыва. Надеюсь, я не пускала слюни во сне.

Я скинула ноги с кровати и поднялась. Его вещи все еще были в ванной (не то чтобы я специально проверяла), а его спортивная сумка стояла на другом конце тетиного комода (я просто случайно заметила, выходя из комнаты), но его самого нигде не было.

В груди сгустился неприятный, тяжелый комок, когда я вошла на кухню. Он убрал посуду, все стояло на своих местах с вечера, хотя я все же поправила ряды бокалов и сложила столовые приборы аккуратно, потому что он разложил их кое-как. Это было автоматически — просто чтобы занять руки. В квартире было слишком тихо, только приглушенный гул города доносился с улицы — шум моторов, воркование голубей, голоса прохожих.

Я открыла хлебницу, чтобы достать бублик, и заметила на столе клочок бумаги, прижатый сверху ручкой. На нем было наспех выведено:

«Пошел добывать свою престижную должность посудомойщика. Кофе горячий! — А.»

Этот странный узел внутри меня тут же ослаб. Я и не подозревала, что хочу его увидеть, пока не поняла, что могу. И мне не нравилось, что этот узел вообще был.

Я взяла записку, уже собираясь смять и выбросить ее в мусорное ведро под раковиной, но в последний момент передумала и положила обратно. Потом зашла в ванную — умылась, почистила зубы, избавляясь от кислого привкуса вчерашнего вина. Нанесла немного туши на ресницы, чтобы не выглядеть так, будто меня только что откопали из-под земли.

Как Айван умудрился так рано встать? Он же выпил почти столько же, сколько и я. Хотя, опять же, он младше меня лет на пять. А разница между ранними и поздними двадцатыми годами — это то, что понимают только те, кому за двадцать пять. Ты все еще можешь бросить вызов судьбе, но потом придется прикладывать лед к коленям.

Когда бублик выпрыгнул из тостера, я уже умылась и собрала волосы в крошечный хвостик. Кофеварка еще держала тепло, и я воспользовалась этим, налила себе чашку.

По крайней мере, пах кофе потрясающе.

Я села на высокий стул у стойки, наслаждаясь завтраком, слушая голубей за окном, и пыталась убедить себя, что этот парень мне не нравится.

— Черт, — тихо выругалась я, потому что, ко всему прочему, он еще и варил превосходный кофе.

* * *

Он пропадал почти весь день, а по воскресеньям я обычно оставалась дома и догоняла сериалы — те немногие, что еще смотрела. В основном Выживший и все, что Дрю с Фионой заставляли меня смотреть, убеждая, что мне понравится. Однако тетя никогда не платила за кабельное и интернет, а мой телефон, конечно, не мог подключиться к Wi-Fi из будущего, так что я решила заняться чем-то другим.

Совсем чуть-чуть.

Просто чтобы не скучать.

Сначала я даже не собиралась, но его спортивная сумка стояла прямо там, в спальне, и я все время проходила мимо нее. Просто мельком заглянуть, ничего страшного, убедила я себя, выдвигая сумку из-под комода. Я уже начала расстегивать молнию, но совесть все же взяла верх.

Рыться в чужих вещах — это невежливо, и он пока не дал мне ни одной причины ему не доверять.

— Ты не можешь контролировать всё, — прошептала я себе и заставила себя отступить. — Да там, наверное, просто одежда и всякое такое.

Но проигнорировать соблазн оказалось куда сложнее, чем я думала. Он многое рассказал о себе, но мне хотелось знать… все. Где он учился в школе. В кого влюбился в первый раз.

Какой у него любимый цвет.

Я бросила последний, почти жадный взгляд на сумку, но в итоге закрыла за собой дверь спальни, чтобы не поддаться искушению, и направилась в кабинет тети.

Мне нужно было себя отвлечь.

Можно было выйти из квартиры, но что, если, вернувшись, я больше не попаду сюда? Именно этого я и хотела — уйти, а дверь была прямо передо мной, возможность вырваться…

Я действительно должна, осознала я, ведь меня здесь ничто не держит. И хотя Айван был безумно хорош собой, я уж точно не собиралась нарушать законы времени и пространства ради него. Это не та история.

Уйти было бы самым разумным решением. Но что, если квартира снова вернет меня сюда? Снова и снова? Я схватила сумку и уставилась на дверь.

— Будем играть по-честному, — сказала я квартире, взялась за ручку и распахнула дверь в коридор…

И чуть не столкнулась с женщиной, которая прогуливалась, ведя на поводке, усыпанном стразами, своего… хорька.

Она кивнула мне, хоть ее взгляд задержался на мне чуть дольше, чем следовало.

— Клементина, — поздоровалась она. — Рада тебя видеть.

— И я тебя, Эмико, — ответила я и неловко передвинула сумку повыше на плечо.

— Ты сегодня весьма модно выглядишь.

И тут до меня дошло: я все еще в пижаме. Жар прилил к ушам.

— Да, ну, эм… просто проверяю, как дверь работает, — пробормотала я, кивнув в сторону квартиры, вставила ключ в замок и тут же снова скрылась внутри.

Дверь захлопнулась с сухим щелчком.

И я еще до того, как сделала шаг в гостиную, поняла, что снова оказалась здесь.

Кофе все еще был теплым. Записка по-прежнему лежала на столе. Я исчерпала все варианты. Конечно, я могла бы уехать к родителям. Или попроситься на ночь к Дрю и Фионе, они бы наверняка разрешили мне переночевать на диване. Но мысль о том, чтобы признать поражение, вызывала во мне только раздражение.

Я всегда хотела, чтобы квартира унесла меня куда-то вдаль, а теперь, когда это случилось, я только и делала, что пыталась вернуться обратно.

— Ладно, — громко сказала я, сдаваясь. — Ты победила! Я остаюсь.

Мне могло показаться, но голуби за окном явно ворковали с ноткой самодовольства.

Я снова бросила сумку на диван и поплелась в тетин кабинет, надеясь найти, чем себя занять. Здесь все пахло так же, как я помнила. Запах старых книг, потертой кожи и потрескавшихся книжных корешков. Романы, приключения, фантастика, путеводители, детские иллюстрированные книги. Когда тетя не путешествовала, она читала. Впитывала истории, тонула в словах.

Летом, между поездками, она строила крепость из подушек, зажигала гирлянды и лавандовые свечи в стеклянных банках, а мы залезали внутрь и читали вместе. Иногда я проводила целые выходные, путешествуя с Эллоиз или разгадывая тайны вместе с Гарриет.

В книгах было что-то по-настоящему утешительное. У них есть начало, середина и конец. Если что-то не нравится, можно просто перелистнуть страницу. Если кто-то умирает, можно остановиться на предыдущей главе, и он останется жив навсегда. Счастливый конец неизбежен, зло повержено, добро вечно.

А книги о путешествиях? Они обещали открытия. Описывали истории и культуру мест с восторгом антрополога, исследующего чудеса, выпадающие раз в жизни.

Во время одной из наших первых поездок, мне тогда было девять, кажется, я смертельно скучала на экскурсии по какому-то старому английскому замку. Группа состояла в основном из пожилых людей, а я была единственным ребенком в автобусе. Я забыла свой скетчбук — рисованием я увлекалась с детства (родители всегда говорили, что мой первый рождественский подарок был набор акварели, который легко смывается) — так что начала разрисовывать брошюру, пока тетя не открыла свой путеводитель, ткнула в описание места, куда мы направлялись, и сказала:

— Почему бы тебе не рисовать прямо здесь? Так будет интереснее.

И я так и сделала.

Фломастеры сменились тушью, потом снова акварелью, и это стало моим привычным занятием. С тех пор в каждом путешествии я разрисовывала путеводители. На книжной полке выстроились целые ряды из разных уголков мира, куда меня привозила тетя. Их корешки потрескались, страницы сморщились от акварели.

Так что было вполне логично, что я захотела работать с книгами, особенно с путеводителями. Это была легкая работа, потому что я уже любила её. Чувство, когда проводишь пальцами по гладкому переплету, запах свежей краски, легкий хруст страницы, когда загибаешь уголок, треск корешка у старой книги в мягкой обложке.

Ощущение тайны, которую знает только автор.

Я потянулась к одной из книг, путеводителю по Боливии, но тут взгляд зацепился за жестяную коробочку на краю полки. Маленькая, испачканная разными цветами, но я узнала её мгновенно. Это был мой дорожный набор акварели — один из старых, потому что в тот год тетя подарила мне новый, с более глубокими, насыщенными оттенками, и я разрисовывала им Амстердам и Прагу. Маленькая коробочка, размером с ладонь, внутри шесть миниатюрных ячеек с красками.

Я ожидала, что цвета высохли и рассыпались, но они просто слегка затвердели. Немного воды и они оживут. Внутри даже лежала кисть.

Я взяла коробочку, и тут мне в голову пришла идея.

В сумке у меня все еще лежал путеводитель по Нью-Йорку, который я взяла на работе. Я достала его, собрала с дивана несколько подушек (включая Джеффа Голдблюма) и направилась в ванную. Тетя всегда шутила, что я устраиваю себе гнездо в ванне, как голубь, но на самом деле это было единственное место, где она разрешала мне рисовать после того, как я однажды пролила акварель на её новый ковер.

— Здесь ты ничего не испортишь! — заявила она тогда, разведя руками. — А если испортишь, отбеливатель всё исправит.

Я уселась в сухую ванну и начала смачивать краски, пробуждая их ото сна. Большинство ячеек уже почти пустые, лишь капли цвета цеплялись за углы, словно тени.

Я пролистала путеводитель и остановилась на знакомом месте — мост Бо в Центральном парке, лодки с туристами, проплывающими под ним.

Оттенки синего и зеленого, теплый кремовый оттенок каменного моста, яркие белые пятна рубашек, романтические пары, признающиеся друг другу в любви, пока их лодки покачиваются на воде.

Надо мной висела картина, которую я когда-то нарисовала для тети — луна в море облаков. Ей так понравилось, что в тот же день она отнесла её в багетную мастерскую.

— Ты подарила мне луну, моя дорогая! — восхищалась она. — О, какой чудесный и невозможный подарок.

Она всегда говорила мне гнаться за луной. Окружать себя людьми, которые в любой момент готовы достать её для меня.

Для неё это было легко. Она была главной героиней своей собственной истории и знала это.

И, наверное, какое-то время она была главной героиней моей тоже.

На её фоне я казалась тенью. Пока она бродила по улицам Милана, я шла следом с картой. Пока она поднималась в замки, я оставалась с гидом и следила, чтобы у нас был аптечка. Она рассказывала страшные истории, а я разоблачала их, находя спрятанные вентиляционные отверстия. И сколько бы ни было сладких воспоминаний, я всё равно ощущала горечь оттого, что в этом мире её больше нет.

Но постепенно картина начала обретать форму.

Я утонула в цветах, в том, как они причудливо растекались друг в друге. Даже не помнила, когда в последний раз позволяла себе просто рисовать. Обычно я была слишком занята работой, а после смерти тети рисовать стало больно. Ведь это она всегда дарила мне акварель, находила красивые виды, усаживала на скамейку и оставляла на часы, пока сама уходила бродить по винтажным лавкам и сувенирным магазинам. Наверное, ей не стоило оставлять подростка одну — на скамейке у Сены, у Акрополя, в саду чайного дома. Но именно эти моменты стали моими любимыми.

Когда я смотрела на мир сквозь оттенки синего, зеленого, золотого.

Смешивала их. Наслаивала. Искала идеальный оттенок лазури для неба.

Было приятно снова делать что-то для себя.

Просто быть.

Без списков дел, которые надо выполнить.

Без ожиданий.

Только я.

И, хоть я больше не была той девочкой, что забиралась в ванну с акварелью, я всё равно чувствовала… что в безопасности.

Я все еще чувствовала себя одинокой — сомневаюсь, что это когда-нибудь изменится, — но мне больше не казалось, что я развалюсь на части. Правда была в том, что я жила в изоляции последние несколько месяцев, с тех пор как умерла Аналия, потому что это был единственный способ удержаться на плаву.

У моих родителей были они, друг у друга, чтобы опираться, когда горе накатывало посреди ночи.

А у меня — никого. Я была одна в квартире в Бруклине.

Никого, кто погладил бы по спине и сказал, что нормально — не быть в порядке. Я сама говорила себе это, сидя на полу на кухне в глухой ночи, зарываясь лицом в подушку, чтобы не разбудить соседей.

Прошлое — это прошлое и его не изменить. Даже если бы каким-то чудом я встретила её здесь, в этой квартире, за семь лет до её смерти, это бы ничего не поменяло. Она все равно бы умерла. И я все равно оказалась бы на полу в два часа ночи, плача в темноте.

А потом появился Нейт, через три месяца, и, кажется, решил, что сможет меня починить. Стоит только приложить немного любви в нужные места.

Но мне не нужно было, чтобы меня чинили.

Я пережила самый худший день в своей жизни одна. И я выбралась из него.

Я выжила.

И это не то, что требовало исправления.

Мне не нужно было, чтобы меня починили. Мне просто… нужно было напоминание, что я еще человек.

И ужин с незнакомцем, который не смотрел на меня, как на сломанную, оказался неожиданно хорошим началом.

11

Гори, Детка, Гори

В конце концов я перестала рисовать и набрала себе ванну.

Опустилась в горячую воду, вдыхая мягкий, успокаивающий аромат лаванды и ромашки от мыла, которым пользовалась, и уставилась на лепнину на потолке — замысловатые завитки и позолоченные узоры, характерные для Монро. Должно быть, я задремала, потому что следующее, что я услышала — это как открылась входная дверь, и кто-то вошёл в квартиру. Шаги были тяжёлыми. Я потерла глаза сморщенными от воды пальцами.

Я села в ванне.

Айван.

Я потянулась за телефоном, лежащим на табурете. Уже пять вечера?

— Лимон? Я вернулся, — раздался его голос, шаги приблизились.

— Здесь! — ответила я, стараясь не запаниковать. — Я… эээ… в ванне!

Шаги резко остановились.

— О-о!

Я поморщилась. Отлично, Клементина, подумала я. Надо было просто сказать, чтобы он не входил. Уши вспыхнули от смущения.

— Не делай из этого что-то странное!

Он фыркнул.

— Это не я делаю странным, а ты!

— Это ты сделал странным первым!

— Я вообще ничего не сказал!

— Ты сказал «О-о»!

— Мне нужно было сказать что-то другое?

Я закрыла лицо руками.

— Просто… просто забудь. Я пойду утоплюсь в ванне. Прощай.

Он усмехнулся.

— Ну, только не слишком надолго. Я опять готовлю ужин, — добавил он, уходя на кухню.

Я быстро схватила полотенце и выбралась из ванны. Слышала, как он расставлял продукты на кухне, пока вытиралась, и вдруг вспомнила, что не выбрала одежду.

— Чёрт, — пробормотала я, открывая шкафчик в ванной в поисках хотя бы халата.

Вместо этого нашла великолепный чёрный атласный халат с отделкой из перьев марабу. Совершенно нелепая вещь — из тех дорогих халатов, что носят богатые дамы в старых фильмах, непременно с длинным мундштуком и трупом в прихожей. Я фыркнула, снимая его с вешалки. Почти забыла, что он у неё был. Несколько лет назад халат загорелся из-за её свечи с изображением Святой Долли Партон, и в панике она вышвырнула и то, и другое в окно. Квартира потом неделями пахла горелыми перьями.

Ну, лучше, чем просто полотенце.

Я натянула халат. Он всё ещё пах её духами. Red от Giorgio Beverly Hills. Такой узнаваемый, насыщенный запах. Она пользовалась ими почти тридцать лет.

Когда я вышла из ванной, Айван взглянул на меня. Волосы у меня были влажные, кожа пахла лавандовым мылом. Он открыл рот, закрыл, моргнул… несколько раз. А потом, совершенно серьёзно, спросил:

— Мадам, у меня к вам очень важный вопрос: вы убили своего мужа?

Я встряхнула боа и перешла на ужасный псевдо-аристократический акцент:

— Простите, офицер, я не помню, как умер мой муж. Должно быть, это был мальчик из бассейна! Придётся завести нового.

Он приподнял бровь, стоя у плиты, где медленно разогревал большую кастрюлю. На столе лежало с полдюжины лимонов.

— Нового мальчика или нового мужа?

— Не уверена, а какие у вас рекомендации?

Он быстро окинул меня взглядом с головы до ног.

— У меня довольно внушительное резюме, — ответил он своим мягким, тянущимся южным акцентом. — И много рекомендаций.

Я цокнула языком.

— Надеюсь, по части характера.

Краешки его губ дрогнули, превращаясь в самодовольную ухмылку. Он явно считал себя чертовски обаятельным, пока небрежно прислонился к плите… и резко вскрикнул:

— Ах, твою ж…!

Он мгновенно подбросил руку вверх, но уже успел обжечь палец, сунул его в рот.

— Ты в порядке? — встревоженно спросила я, сбросив свою нелепую манеру говорить.

— Всё нормально, — ответил он, держа палец во рту. — Всего лишь пустяк.

Я бросила на него многозначительный взгляд и подошла ближе, вытягивая его руку, чтобы осмотреть ожог. По внутренней стороне мизинца расплылось злое красное пятно.

— Надо намазать сливочным маслом.

— Сливочным маслом? — Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Да! Моя мама всегда так делает.

Он засмеялся, мягко высвобождая руку из моей. Затем включил кран и подставил мизинец под прохладную воду.

— Так сойдёт, не хотелось бы испортить Échiré твоей тёти.

Мне понадобилось пару секунд, чтобы осознать.

— У её дорогого масла есть имя?

— Если у чего-то нет имени, значит, оно недостаточно дорогое, — галантно ответил он, выключая воду, пока я искала пластырь в аптечке. Когда он вытер руку, снова протянул её мне, и я заклеила ожог пластырем с Диснеевским принтом.

— Хочешь поцеловать её? — спросил он. — Чтобы быстрее зажило?

— Это не работает.

— Примерно так же, как масло, я полагаю, — усмехнулся он.

— Ну, в таком случае… — Мне не понравилось, насколько самодовольно он это сказал, а в боа моей тёти я вдруг почувствовала себя храбрее, чем обычно. Я взяла его руку и мягко поцеловала пластырь.

Его лицо тут же стало приятного розовато-красного оттенка, покраснело от шеи до самой макушки, а веснушки на щеках будто засветились. И это было ещё и странно привлекательно — его растрёпанные после дня в городе кудри, ослабленный и сбившийся в сторону галстук, белая рубашка, которая была чуть велика ему, и чёрные брюки, которым, судя по слегка потрёпанным краям, было уже несколько лет. Каждый раз, когда я вглядывалась в него внимательнее, он напоминал мне калейдоскоп — постоянно меняющийся, полный красок и форм, которые не должны сочетаться, но почему-то складываются в нечто идеальное.

Возможно, он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела.

Но особенно когда краснел.

Он сглотнул, его кадык дёрнулся, выдавая замешательство.

Я отпустила его руку.

— Кстати, масло действительно помогает.

— Я… эм… — Он посмотрел на забинтованный палец.

— Тебе же стало легче?

Его взгляд скользнул к моим губам. Задержался. Он медленно наклонился ко мне, миллиметр за миллиметром, и чем ближе оказывался, тем больше деталей я замечала — длинные ресницы, веснушки, казалось, их становилось всё больше. У него были мягкие губы. И приятный рот — добрый. Сложно было объяснить, почему он казался добрым, но это было именно так.

Но потом что-то заставило его передумать. Он чуть отклонился назад, явно засомневался, и у меня внутри что-то болезненно скрутилось от сожаления. Он прочистил горло.

— Ладно, ладно. Может, масло и правда помогает, — пробормотал он, торопливо возвращаясь к готовке, отмеряя сахар, что-то вроде кукурузного крахмала или муки и соль. Покрасневшие уши остались последним напоминанием о том моменте, который почти случился.

Ты хотел меня поцеловать? — хотела спросить я. И не была уверена, хотела бы услышать отрицательный ответ.

Но вместо этого я спросила:

— Что у нас на ужин?

— О, это десерт, — ответил он, кивнув на лимоны на столе. — А на ужин… как насчёт пиццы?

— Думаю, на холодильнике есть номер доставки…

— Я имел в виду замороженную.

Я рассмеялась, но даже мне самой этот смех показался пустым.

— Ты точно повар?

— Я полон сюрпризов, Лимон, — сказал он, снова улыбнувшись мне, на этот раз озорно.

И мы вернулись к тому, что было раньше. Было глупо расстраиваться, что он меня не поцеловал. Это вообще на меня не похоже. Да и на него, похоже, тоже.

— Кроме того, — добавил он с заговорщицким подмигиванием, сделав, возможно, самую нелепую штуку на свете — пистолеты из пальцев, — я сегодня делаю тебе десерт.

12

Луна и многое другое

Пицца из морозилки была именно такой, какой и обещала быть — на вкус как картон с небольшим количеством пластикового сыра сверху. И это было вкусно в том же смысле, в каком бывают вкусны пятидолларовые пиццы из супермаркета и дешёвое вино — предсказуемо и надёжно.

Пока мы ждали, пока она приготовится, я нашла в шкафу у тёти пару старых джинсов, которые мне всё ещё подходили, надела тёмно-серую футболку, которую потеряла в Испании два года назад, а он тем временем замесил какой-то пирог, пахнущий лимонами, и отправил его в горячую духовку, пока мы ели.

— Как прошло собеседование? — спросила я, доедая последний кусок. Полбутылки вина уже было выпито, а от пиццы остались жалкие остатки.

— Великолепно, — вздохнул он с удовлетворением. — Всё было таким, как я запомнил. Даже стол, за которым мы с дедом сидели, всё ещё на месте.

— А шеф был? Тот, которого твой дед любил?

Он сморщил нос и покачал головой.

— К сожалению, нет. Но, думаю, собеседование прошло хорошо! Я попал в финальный отбор среди двадцати трёх кандидатов.

— На место посудомойщика?

Он оторвал кусочек пепперони от своей пиццы и поправил:

— На вакансию в одном из самых престижных ресторанов Сохо. Это заведение с историей, естественно, все хотят там работать.

Я покачала головой.

— Не верится, что ты не можешь просто начать с позиции повара.

— Может, если бы я был талантливее, — пожал он плечами.

Я не поверила ни на секунду в эту его ложную скромность. В духовке стоял пирог, который он приготовил с нуля, а я, конечно, не была большим знатоком, но объездила весь мир и знала толк в хорошей еде. В том же смысле, в каком любой путешественник знает, что лучшая пицца в забегаловках с замасленными столами, лучшие тако в потёртых серебристых фудтраках, лучший фалафель у уличных торговцев, а лучшая паста в семейных ресторанах на узких улочках Рима. Айван был талантлив.

Сегодня ночью окна были открыты, и в комнату тянул лёгкий уличный ветерок, колыхая тонкие белые занавески. Два голубя, обосновавшиеся на кондиционере, уютно ворковали в своём гнезде — Мать и Ублюдок наслаждались вечером.

— Ну, — сказал он, меняя тему, — чем ты сегодня занималась?

— Ванну принимала, — ответила я, и когда он поднял бровь, я вздохнула и добавила: — Случайно уснула в ней. До этого я… — Я нахмурилась. — Была в ванне.

— Просто сидела в ванне?

Я замялась, откладывая корочку пиццы. Я всё равно уже не была голодна. Не было никакой причины не сказать ему, особенно после того, как он вчера столько всего мне рассказал.

— Только не смейся, но в детстве я ужасно неряшливо рисовала. Водяные краски были повсюду, и моя тётя бесилась, так что она однажды просто отправила меня в ванную и сказала, чтобы я разгулялась там. Вот я этим и занималась. Ну, перед тем, как залезла в ванну.

Он выглядел удивлённым, в хорошем смысле.

— Рисовала?

Я кивнула.

Когда Нейт узнал о моём увлечении, случайно наткнувшись на мои пейзажи, натюрморты и портреты, заботливо сложенные в шкаф, у него загорелись глаза и в нём проснулся бизнесмен. Он сразу увидел возможность заработать.

— Давай извлекать из этого выгоду. У тебя талант.

Но я уже работала в индустрии, где искусство продавали как товар, и совсем не хотела идти этим же путём. Мне нравилось рисовать не потому, что это могло кому-то понравиться, а потому, что я любила, как смешиваются цвета. Как синий и жёлтый превращаются в зелёный. Как красный и зелёный дают коричневый. В этом была своя логика, свой порядок, и даже когда его не было, всегда находилась причина.

А к тому моменту, когда мы с Нейтом начали встречаться, я уже совсем перестала рисовать.

— Можно посмотреть? — спросил Айван, и когда я не ответила сразу, поспешно добавил: — Но не обязательно. Всё в порядке. Это же что-то личное, да?

Я уставилась на него, потому что он попал в точку. Мне всегда приходилось это объяснять.

— Да. Это для меня.

Он кивнул, словно понимал.

— У меня так было с кулинарией. Мне нравилось хранить это в секрете, только между мной и дедом. Это давало ощущение силы, знаешь? Маленький секрет, который был только моим.

— И если показать его кому-то ещё, кажется, будто всё испортится.

— Да, именно так.

— Но ты ведь показал. Раз готовишь для меня.

Он пожал плечом.

— Думал, что это просто хобби. А потом решил… да чёрт с ним.

Я опустила взгляд на крошечные следы краски, застрявшие под ногтями.

— Ты жалеешь об этом?

Он слегка наклонил голову, задумавшись.

— Спроси меня через пару лет.

Если я тебя найду, подумала я, то спрошу.

Хотя не представляла, что он может пожалеть — есть особенные люди, которые находят свою страсть и не позволяют ей испортиться. Он никогда не забудет, почему хотел стать шеф-поваром.

Я призналась.

— Та картина в ванной. Луна. Это моя работа.

Он нахмурился, вспоминая, а потом его глаза вспыхнули.

— О, та самая! Она прекрасна. У тебя есть ещё?

Я улыбнулась и приложила палец к губам.

— Есть. Покажу в следующий раз, — сказала я. — Если не забудешь спросить.

— Договорились, — кивнул он. — Они, наверное, прямо у меня под носом.

Я вспомнила стопки путеводителей в кабинете тёти. Он и представить не мог. Наклонила голову.

— Знаешь, это странно. Сегодня был первый раз за… полгода? Да, примерно так.

Он присвистнул.

— Долго. Почему ты перестала?

Я почувствовала, как напряглось тело.

— Кое-кто разбил мне сердце, — тихо сказала я.

— Ох… Прости, Лимон.

Я пожала плечами, пытаясь отмахнуться.

— Всё нормально. Мой последний парень пытался заставить меня снова рисовать, но у меня просто не было к этому душевных сил. Да и делать с ним многое другое, если честно. Он говорил, что я слишком закрытая. — Я изобразила кавычки в воздухе. — Я даже не заплакала, когда мы расстались.

— Это не значит, что ты его не любила.

— Три месяца, — парировала я. — Я точно не любила. Тётя всегда говорила, что момент влюблённости невозможно пропустить.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Может, и так.

— Ты когда-нибудь был влюблён? — спросила я, а потом, поддразнивая, добавила: — Или ты на самом деле приехал в город, чтобы за кем-то гоняться? Признавайся, можешь сказать мне. Я никому не расскажу.

Он улыбнулся — лукаво, обаятельно, будто собирался раскрыть мне секрет, которого не знал никто. Наклонился ближе.

— А если так?

Я выпрямилась.

— Она знает?

— Увы, да, — ответил он. — Но, ах, картошка фри — жестокий зверь, и моё тело отвергает её с… изжогой! — Он драматично схватился за грудь, и я закатила глаза.

— Ладно, я это заслужила.

— Угу. — Он взял меня за руку и поднял на ноги. — И если у тебя есть время разрабатывать сценарий моей вымышленной любви…

— Только не говори «потанцевать».

— …то у тебя есть время взбить для меня сливки, пока я достану пирог из духовки и немного его остужу.

Моя тревога быстро сменилась облегчением.

— А, это. — Потом дошло. — Подожди, я тебе помогаю?

— Всё будет легко, обещаю.

Почему-то я не поверила. Я умудрялась испортить консервированные спагетти в микроволновке, так что не была уверена в своих способностях взбивать что-либо.

Он надел тётины прихватки с колибри, достал пирог, и в квартире мгновенно разлился густой тёплый запах лимонов. Отправил его в морозильник и подвёл меня к миске.

— Всё уже отмерено и охлаждено. Просто взбивай, пока не появятся жёсткие пики.

Я кивнула и послушно взялась за дело. И, похоже, мои пики вышли идеальными.

— Я понятия не имею, что это значит, — пробормотала я, чувствуя, что руки стали ватными, пока он проверял пирог.

Он вытащил сливки, намазал их на пирог и улыбнулся.

— Это значит, что у тебя талант.

— К взбиванию? Или к сливкам?

— Это что, попытка пошутить?

Я рассмеялась и толкнула его локтем в бок.

— Замолчи.

Но он только шире заулыбался, перенёс пирог на стол, а я принесла две тарелки и два вилки. Мы сели, и я протянула ему одну, чокнувшись ею с его, словно в тосте.

— Ты первая, — сказал он, указывая на пирог. — Я умираю от любопытства. В этом рецепте я заменяю меренгу на взбитые сливки. Это вариация на лаймовый пирог, только с лимонами, на корже из крекеров. Просто, на самом деле. Даже слишком просто. Особенно без меренги.

— Почему без неё?

Он пожал плечами.

— В сливках есть нотки лимона. Достаточно близко.

— …Ты не умеешь делать меренгу?

— Увы, — вздохнул он, подперев голову рукой. — Мой единственный враг. Хотя, если честно, я и взбитые сливки не сделал. Это ты.

— Так ты не идеален? — Я сделала вид, что ахнула, отшатнувшись.

Он закатил глаза.

— Если бы я был идеальным, я был бы скучным. Я всегда был плох в меренге, ещё со школы кулинарии. Пики не поднимались, а терпения у меня нет. Моё самое большое поражение.

— Это твоё самое большое поражение?

Он действительно задумался, а потом кивнул.

— Да. Да, именно оно.

— Хм. — Потому что если бы он узнал весь список моих недостатков, он бы убежал без оглядки. Я покрутила вилку в пальцах, а потом вонзила её в пирог.

Зачерпнула кусочек и попробовала. Тёплая, густая кислинка лимона в сочетании с хрустящей основой из крекеров, сладостью сливок и лёгкой цедрой — всё вместе это было восхитительным букетом вкусов и текстур. Напоминало мне лимонную рощу.

Он терпеливо ждал. А потом, верный своему слову, начал нервничать. Постучал пальцами по столу. Поёрзал на месте. Тяжело выдохнул и, наконец спросил:

— …Ну?

Я прикусила зубцами вилки, глядя то на него, то на пирог, а потом снова на него. Какой же он нетерпеливый.

Его лицо омрачилось.

— Это ужасно, да? Я всё испортил. Забыл какой-то ингредиент. Я…

— Тебе должно быть стыдно, — перебила я, направляя на него вилку.

В панике он схватил её и попробовал сам.

— Мы ели пиццу, когда могли всё это время есть вот это?! — закончила я, пока он жевал и откидывался на спинку стула, проглатывая кусочек. — На будущее: я абсолютно не против десерта вместо ужина.

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Ты чуть не свела меня в могилу, Лимон.

Вздохнул с облегчением, но тут же задумался.

— Значит, ты снова поужинаешь со мной? В будущем?

— Конечно. Я всё ещё жду тот гороховый суп, — благородно ответила я и взяла ещё один кусочек. — Почему ты так боялся, что он не получится?

— Это был рецепт моего деда. А точнее, не рецепт вовсе, — объяснил он, возвращая мне вилку. — Он каждый раз выходит немного другим.

Каждый раз немного другим.

Как феттучини Веры.

Эта фраза ударила в грудь. Напомнила мне второе правило моей тёти. Никогда не влюбляйся в этой квартире.

— Он всегда говорил, что еда объединяет людей. И именно это мне в ней и нравится. — Он слегка улыбнулся воспоминанию, но в его глазах появилось что-то далёкое. Так же ли я выгляжу, когда говорю о своей тёте? — В еде есть свой язык, — продолжил он, опираясь локтями о стол и подперев голову руками. — Я вёл целые беседы с людьми, с которыми не говорил ни слова. Иногда еда может сказать то, что словами выразить трудно.

И вот опять. Его страсть к этому искусству, которое я всегда воспринимала как данность, превращалась в поэзию. Я бы читала энциклопедии, если бы он писал их с такой жаждой познания.

Я взяла ещё кусочек — сладость сливок и терпкость лимона приятно щекотали нёбо.

— Ах, ты опять о совершенстве в еде.

— Всё возвращается на круги своя, — ответил он, уголки его губ приподнялись в улыбке. — Универсальные истины в масле. Секреты, сложенные в тесто. Поэзия в специях. Романтика в шоколаде. Любовь в лимонном пироге.

Я поставила локти на стол, подперев голову руками, зеркально повторяя его позу.

— Честно говоря, я всегда находила своих любовников в хорошем сыре.

— Азиаго — очень дерзкий.

— А вот хороший чеддер меня никогда не подводил.

— Чеддер? Это так… в твоём стиле.

Я ахнула.

— Ты хочешь сказать «скучный», да?!

— Я этого не говорил, это ты сказала.

— Между прочим, чеддер — очень достойный сыр! И универсальный! Его можно добавлять куда угодно, не то что все эти вычурные… как их там… как гауда, или моцарелла, или рок… рок…

Он наклонился ближе и прошептал:

— Рокфор.

— Да, вот этот! — Я ткнула в него вилкой. — Или шевр. Или гауда…

— Ты уже называла гауда.

Его лицо оказалось так близко, что я чувствовала аромат его лосьона после бритья. У меня заполыхал живот.

— Или… — Я отчаянно пыталась вспомнить ещё один. — Пармезан…

— Мне всегда нравился чеддер, — наконец сказал он.

С такой близости его глаза казались больше зелёными и синими, чем серыми, темнели, становились бурными, чем дольше я смотрела. Мне вдруг захотелось увидеть в них будущее — каким человеком он станет через семь лет? Но я видела только двадцатилетнего парня, немного потерянного в новом городе, ждущего, когда он, наконец, станет тем, кем должен быть.

Если ему нравится чеддер, значит ли это, что ему нравятся и безопасные, скучные вещи? Нравлюсь ли я? Нет, я зашла слишком далеко. Конечно, он не это имел в виду. Но он всё ещё был так близко, и моя кожа покрылась мурашками от жара, исходящего от его тела. Его взгляд снова скользнул к моим губам, словно он решал, стоит ли рискнуть.

А потом он спросил, едва слышно, словно доверяя мне секрет:

— Можно тебя поцеловать?

Я резко вдохнула. Я хотела этого. Мне не следовало этого хотеть. Это было, вероятно, худшее решение в мире. И всё же я кивнула.

Он потянулся через стол и коснулся моих губ. Потом мы отстранились — всего на миг, жадно втягивая воздух, и снова слились в поцелуе. Я сжала пальцами край его рубашки, потянула за уже ослабленный галстук. Он обхватил моё лицо ладонями, впитывал меня, пил, словно боялся, что я исчезну. Я таяла быстрее, чем мороженое на раскалённом асфальте. Он целовал меня так, будто хотел смаковать этот момент.

— Боюсь, я действительно неправильно всё понял, — пробормотал он, когда мы, наконец, разорвали поцелуй. Его слова были горячими, голос — низким, хриплым. — Несмотря на все мои старания.

Я чувствовала голод — тот, что всегда жил во мне, тот, что принадлежал дикой девушке, которой я хотела быть, но так и не стала, той, что жаждала поглощать мир, одно ощущение за другим. Мягкость его губ, настойчивость в них. Я обвила его галстук вокруг запястья, притягивая ближе, и он издал сдавленный звук, когда я потянула его к себе.

— Мы оба могли неправильно всё понять, — согласилась я. — Но мне это нравится. Может, попробуем снова?

Его глаза потемнели, словно надвигающийся шторм, и когда я потянула его к себе, он подчинился, целуя меня глубже, вплетая пальцы в мои волосы. Его язык заигрывал с моей нижней губой, дразня, а на вкус он был как лимонный пирог — сладкий и тёплый, как лето. У меня вспыхнуло нутро, заныло, когда его большой палец медленно скользнул вдоль моей челюсти, затем вниз к шее. Прикосновение было лёгким, но грубые мозолистые пальцы вызывали мурашки. Я вздрогнула. А ещё он потрясающе пах — лосьоном после бритья, стиранной одеждой и крекерами.

Я не осознавала, насколько была голодна до прикосновений, до чего-то хорошего, чего-то тёплого и сладкого, пока не попробовала это.

«Не влюбляйся в этой квартире», — предупреждала меня тётя. Но это не было любовью. Это не было, не было, не было…

Но его поцелуи — такие жадные, такие глубокие, что я чувствовала их в самых кончиках пальцев ног. Но моя рука, крепко сжимающая его галстук, не позволяла ему отстраниться. Но если он уже так хорош сейчас, каков он будет через несколько лет?.. Нет. Это не любовь.

Ведь я не знала, что такое любовь. Настоящая любовь. Такая, что сводит с ума. Так как я могла в неё влюбиться? Это не она. Не может быть.

— Ты целуешься так же, как танцуешь, — пробормотал он у моих губ.

Я резко отстранилась, поражённая.

— Ужасно?

Он рассмеялся — низко, срываясь на рык, и снова украл у меня поцелуй.

— Как человек, который ждёт, когда его пригласят.

— Можно просто танцевать? Взять на себя инициативу?

— Да, Лимон. Ты можешь.

— А ты будешь следовать?

— До луны и обратно, — прошептал он.

И я потянулась вперёд, прижала ладони к его твёрдой груди и снова впилась в его губы. Сильнее. Над лимонным пирогом.

Внутри всё щекотало и трепетало, как конфеты, взрывающиеся у тебя во рту.

Он застонал, низко, глухо, когда его длинные, длинные пальцы сильнее сжались в моих волосах, когда его зубы прикусили мою нижнюю губу.

А потом он резко отодвинул пирог в сторону, и бокалы с вином с грохотом ударились о стену. Я поставила колено на стол, наполовину забираясь на него, чтобы быть ещё ближе. Совсем чуть-чуть.

Я хотела вжаться в него. Я хотела утонуть в его запахе, в его грубых прикосновениях, в том, как он превращал слова в поэзию.

Романтика не в шоколаде, а в резком вдохе, когда мы отрывались друг от друга. В том, как он осторожно держал моё лицо, как я медленно проводила пальцем по полумесяцу родимого пятна на его ключице. В том, как он шептал, какая я красивая, и от этого у меня сжималось сердце. В том, как мне вдруг захотелось знать о нём всё — его любимые песни, наконец угадать его любимый цвет.

Его губы скользнули к моей шее, горячим дыханием лаская кожу, находя пульс, который бился слишком быстро.

И тогда я услышала голос своей тёти — такой чёткий, словно она сидела прямо здесь, в своём кресле с высокими подлокотниками, вспоминая Веру.

«Он никогда не останется, моя дорогая Клементина. Никто не остаётся».

— Подожди, — выдохнула я, резко отстраняясь. Сердце гулко билось в ушах. — Подожди… Это вообще разумно? Мы должны? Может, это плохая идея.

Он замер.

— Что?..

— Это… это может быть плохой идеей, — повторила я, освобождая руку, сжатую на его галстуке. Губы всё ещё горели, а щёки пылали.

Он моргнул, провёл языком по нижней губе, его взгляд всё ещё был пьян от наших поцелуев.

— Ты никогда не можешь быть плохой идеей, Лимон.

А что, если могу? — подумала я, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Потому что я стояла на краю чего-то. Я могла сделать шаг вперёд и больше никогда не увидеть вершину, а могла остаться здесь, на идеально ровном краю.

А потом я посмотрела в его серо-голубые глаза и поняла, как бы их нарисовала. Они были бы, как луна — слои белого, плавно переходящие в темноту, с тенями синего. Сейчас же они напоминали грозовые облака над морем в золотом свете заката…

И я была дурой.

— …Лимон? У тебя снова этот взгляд, — обеспокоенно сказал он.

Я моргнула, сбрасывая мысли, ощущая, как жар заливает щеки. Он уже оказался рядом, опустился передо мной на одно колено, его рука лежала на моем колене, большой палец мягко рисовал круги.

— Лимон?

— Прости. — Я прижала ладони к лицу. — Прости меня.

— Нет-нет, всё хорошо.

Он осторожно потянул мои руки вниз, заглядывая в лицо, в его взгляде была только забота. Какой же он замечательный. Я бессильно опустилась, уткнувшись лбом в его плечо, где, ужасно, мне было слишком удобно. Он был таким тёплым, таким спокойным, и я ненавидела, как сильно мне это нравилось.

— Прости, — повторила я снова, потому что не знала, как ещё выразить это чувство. Как сильно я хотела его, хотела этого, но внутри всё ещё оставались осколки, тонкие и хрупкие, сломанные чем-то другим, чем-то, что не смогло остаться.

Я была сломана. Я была одна.

И мне хотелось, чтобы он нашёл меня не сейчас, а семь лет назад.

— Прости. Прости…

— Эй, эй, не извиняйся, не надо. Тут не за что извиняться, — мягко сказал он, осторожно отстраняя меня, чтобы заглянуть в лицо, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь. Тёплой ладонью обхватил мою щёку. — Всё хорошо. Всё в порядке, правда.

Вот здесь нормальная девушка бы заплакала. Потому что его голос был таким нежным, таким утешительным. Здесь она бы позволила себе распахнуть сердце, бы позволила себе опустить стены. Но мои глаза даже не защипало.

Кажется, я выплакала все слёзы за последние шесть месяцев. Кажется, я просто пересохла.

Потому что, глядя в его красивое лицо, в эти светлые, печальные глаза, я чувствовала только пустоту внутри.

Я бы рассказала тебе историю, подумала я. Хотела бы, чтобы ты в неё поверил.

Но он не поверит.

Я слишком хорошо это знала. Потому что он верил в романтику, в шоколад, в любовь, спрятанную в лимонных пирогах. А история о девушке, которая пришла из другого времени, прозвучала бы слишком абстрактно, даже для него.

И я не могла вынести мысли о том, каким будет его взгляд, когда я скажу правду. Наполовину сочувствующим, наполовину разочарованным. Будто я не смогла придумать ничего лучше, чем выдумку про временной разрыв, вместо того, чтобы быть честной.

Вместо этого я наклонилась, прижалась губами к его ладони и тихо попросила:

— Давай доедим десерт. И просто поговорим?

Он встал, поцеловал меня в лоб.

— Конечно, Лимон. Это всё, чего я сейчас хочу.

У меня сжалось сердце. Потому что он был так замечателен. И потому что я была так благодарна, так счастлива, что он понял меня.

Он вернулся на своё место, взял вилку и начал спрашивать: Какие у меня любимые картины? Почему Ван Гог? Где я люблю путешествовать? Какая у меня любимая закуска? Если бы я могла поужинать с кем угодно из прошлого или настоящего, кто бы это был и почему?

А потом он снова заставил меня смеяться.

И мы ели лимонный пирог, запивая его вином, всё ещё с привкусом его губ, с воспоминанием о поцелуях, которых, по всем признакам, будто бы и не было.

13

Вернемся к делу

Когда я проснулась, кровать рядом со мной была пуста, а на кухонной стойке лежала записка от Айвана:

Свежий кофе в кофейнике. — А.

Наверное, он снова пошёл узнавать насчёт работы посудомойщиком — я даже не слышала, как он вставал. Мы допили бутылку вина накануне вечером, легли в постель, переплетя пальцы, лбами прижимаясь друг к другу. Лунный свет был резким, серебристым, он рисовал мягкие линии на наших телах. Мы ещё говорили. О его сестре, о ресторане мечты его деда, о моих родителях и их привычной, размеренной жизни. Он спросил про шрам, рассекающий мою бровь, а я про его татуировки: пучок кинзы на руке в память о деде (у них обоих был тот ген, из-за которого она на вкус как мыло), инициалы на груди — таинственные, поблекшие, венчик за ухом просто потому, что это показалось ему забавным, и ещё несколько. Мы говорили о том, где я побывала, куда он так и не съездил.

— Ты ни разу не ела в Waffle House? — спросил он с неподдельным ужасом.

— Мы с тётей видели несколько по дороге во время того путешествия, но… нет? Я что-то упускаю?

— Waffle House — это лучшие. Они никогда не закрываются, а если закрываются, значит, надвигается природная катастрофа, и тебе лучше убираться подальше. Их хашбрауны либо лучшие в мире, либо настолько мокрые, что это уже суп. Это величайший современный трактирный опыт.

— Не может быть.

— Клянусь, — твёрдо ответил он, — ничего нет лучше, чем Waffle House в два часа ночи.

Когда я застёгивала блузку, мне вдруг подумалось: где вообще ближайший Waffle House? Попадутся ли мне отменные хашбрауны или жирная каша? Найду ли я его там, призраком в одной из кабинок? А потом я задумалась, где он сейчас. Спустя семь лет.

— Увидимся, — сказала я квартире, схватила сумку и ключи и вышла.

На ресепшене Эрл читал очередной детектив Джеймса Паттерсона, он кивнул мне, слегка приподняв шляпу, когда я поспешила к выходу.

За пределами квартиры город снова захлестнул меня, вечно движущийся, и от этого поначалу всё казалось каким-то неустойчивым. В квартире тёти было ощущение, будто время там останавливается.

Я настолько ушла в свои мысли, между квартирой тёти и офисом Strauss & Adder, что даже не заметила, как в лифте оказались Дрю и Фиона, пока Фиона не сказала, выглядя немного потрёпанной:

— Ты выглядишь как солнышко и радуга из единорожьих пуков.

Я пригладила взъерошенную чёлку.

— Да?

— Ты просто сияешь, — сказал Дрю.

— И это раздражает, — добавила Фиона, нажимая кнопку, чтобы никто больше не смог втиснуться в лифт. Нас и так было десять человек, и мы зажались в угол.

Щёки у меня вспыхнули, когда я подумала о Айване. О его губах. О том, как он на вкус.

— Я все выходные рисовала, вот и всё, — сказала я. Почти правда.

— О, а что рисовала? — спросил Дрю.

— Новый путеводитель по Нью-Йорку, над которым работала Кейт, — ответила я.

— А! Я видела один на полке с бесплатными экземплярами. Ты его взяла? Что нарисовала первым?

— Мост Боу, — сказала я и посмотрела на них. Они выглядели как ходячие мертвецы. — Судя по всему, у вас двоих выходные были так себе?

— Годом раньше бы сказала, что это самое большое преуменьшение, — проворчала Дрю, глядя в потолок. — Мы весь уикенд обустраивали уголок для малыша. И под «мы» я имею в виду «я». А эта особа только «контролировала процесс». — Она изобразила кавычки в воздухе.

— Ты молодец, дорогая, — сказала Фиона и чмокнула её в щёку.

Двери лифта открылись на нашем этаже, и мы протиснулись наружу. Дрю свернула к своему столу, а мы с Фионой пошли на кухню за утренним кофе. Только когда Дрю скрылась из виду, Фиона придвинулась ко мне поближе и зашептала:

— Я уже начала за тебя переживать!

Я удивлённо на неё посмотрела.

— Переживать? Почему?

Она закатила глаза и схватила кружку из посудомоечной машины.

— Ты не ответила ни на одно моё сообщение за все выходные!

Я уставилась на неё, потом до меня дошло.

— Ох… Ох, ну ты же знаешь, в квартире тёти с сигналом беда.

Она скривилась.

— Не думала, что настолько…

Я достала телефон из сумки, и, конечно же, у меня оказалось куча сообщений от Фионы — фото, на которых они с Дрю ставят лесную тему в детской и мучаются со сборкой кроватки из ИКЕА.

— Ох. Ох, прости! Я даже не заглядывала в телефон. Но цвет очень красивый.

Фиона выглядела так, будто не очень мне верит, пока загружала в кофемашину капсулу с кофе без кофеина.

— Да…?

— Абсолютно…

— Доброе утро! — в кухню ворвалась Ронда, от неё пахло парфюмом, а каблуки громко цокали по полу. — У нас встреча! — пропела она. — Лучше не опаздывать! — И бросила на меня выразительный взгляд.

Точно. С этого момента я под пристальным наблюдением. Если я хотела доказать Ронде, что могу занять её место, нужно было быть в лучшей форме. И я буду. В конце концов, это же то, чего я хотела.

Нельзя облажаться.

Фиона покосилась на Ронду, когда та удалилась с чашкой своего утреннего завтрака-бленда, и прошептала:

— Она в хорошем настроении… это подозрительно.

— Она всегда в хорошем настроении, — ответила я, но Фиона посмотрела на меня как на сумасшедшую. — Что? Так и есть. Ладно, мне пора, пока всё не изменилось.

— Подожди! Я ещё не закончила тебя допрашивать!

— Позже, — пообещала я, быстро заварила себе кофе, кинула сумку возле стола, схватила блокнот и ручку и поспешила в переговорную.

Как только все расселись, Ронда тут же перехватила инициативу:

— У меня были чудесные выходные, надеюсь, у всех вас тоже! А теперь к первому пункту повестки…

Она начала с маркетингового дизайна: проверка рекламных материалов, уточнение, готов ли новый видеоролик для Entertainment Weekly, исправили ли опечатку в одной из реклам Google и так далее.

А я тем временем задумалась: может, погуглить Айвана? Узнать, работает ли он всё ещё в том французском ресторане, как бы он ни назывался. Может, я могла бы его удивить. Вдруг он уже су-шеф? Может, даже получил награды.

Или… может, вернулся домой.

— …Клементина? Ты меня слышала?

Я выпрямилась в кресле, осознав, что полностью ушла в свои мысли.

— Я-я… простите. Что?

Ронда посмотрела на меня с любопытством:

— Я спросила про медиаразмещение книг Мэллори Грей. Нам нужно, чтобы они не конкурировали с последним романом Энн Николс из Falcon House.

— Да, конечно, — я бросила взгляд на свои записи, отгоняя мысли об Айване.

Остаток встречи прошёл в быстром обсуждении рабочих вопросов: книги, которые выходят во вторник, рекламные кампании, на которых нужно сосредоточиться, продвижение, обновления книжных клубов…

Но на заднем плане в голове продолжал звучать один вопрос:

Где он сейчас?

14

Опоздал на семь лет

Я думала, что днем смогу загуглить Айвана, но у меня едва нашлась секунда, чтобы забежать в туалет, потому что книжный сервис для взрослых подписчиков решил включить в свою рассылку одну из наших мемуаров знаменитостей вместе с куском мыла в форме того, что лучше не называть, причем с присоской на обратной стороне, чтобы крепить его на стену в ванной. Весь день ушел на то, чтобы разрулить этот пожар.

Когда настало шесть вечера, Фиона буквально оттащила меня от компьютера, не дав отправить еще одно гневное письмо в адрес этой компании, которое я уже собиралась подписать словами: «Желаю вам дня, которого вы заслуживаете». Мы вместе пошли к метро — обе ехали на север. У нее была запись к врачу, а Дрю в середине дня свалился с мигренью, так что она решила уйти пораньше. Мы сели на скамейку и стали ждать поезд.

Неподалеку мужчина с аккордеоном и барабанами у ног играл джазовую версию Piano Man Билли Джоэла, а всего в паре метров крыса грызла корку от пиццы.

Боже, как я любила Нью-Йорк. Даже его самые клишированные стороны.

Фиона сказала, не глядя на меня:

— Что-то еще случилось в эти выходные, да? Я же вижу.

— Что? Нет. Я же тебе рассказывала.

— Да, ты рисовала и не заходила в телефон все выходные — две вещи, которые ты никогда не делаешь.

Она была права. Я закусила губу, раздумывая, стоит ли рассказывать. Зная Фиону, я понимала, что она не отстанет, пока не докопается до сути. К тому же у нее была потрясающая интуиция.

— Ладно, только не пугайся, — начала я, глубоко вдохнула и сказала: — Кажется, я познакомилась кое с кем в эти выходные.

Это ее удивило. Она даже оторвалась от телефона.

— В Монро?

— Он живет в этом доме на лето. — Не совсем ложь. — У него работа в городе, мы разговорились, и… с ним приятно. Просто приятно разговаривать.

Она моргнула несколько раз, будто пытаясь перезагрузить мозг.

— Прости, ты сказала, что познакомилась с кем-то? Сама? Небо упало на землю? — добавила она, пораженно.

Я фыркнула.

— Да ну тебя, я иногда знакомлюсь с людьми.

— Ага, когда мы с Дрю тебя к этому вынуждаем.

Я закатила глаза. В этот момент поезд подъехал к платформе, визжа тормозами, и мы встали, чтобы войти в вагон.

— Ты его уже поцеловала? Ночевала с ним? — допрашивала Фиона, следуя за мной.

Я направилась к двум свободным местам, но парень в деловом костюме в последний момент втиснулся туда раньше нас, широко расставил ноги и уткнулся в игру на телефоне.

Я злобно уставилась на него.

— Рассказывай! Он хоть симпатичный? — не унималась Фиона.

Я продолжала сверлить мужчину взглядом, пока тот, наконец, не поднял глаза, раздраженно скривился, а потом заметил беременную женщину рядом со мной. И осознал, что на него смотрят осуждающие пассажиры. Он спрятал телефон в карман и, наконец, сжал колени, а я усадила Фиону рядом с ним.

— Как он выглядит? Как его зовут?

— Айван, — ответила я, держась за поручень над ней. — И мы просто ужинали вместе… все выходные.

Она замахала руками перед лицом, будто отмахиваясь от слез.

— Боже мой! Моя маленькая Клементина наконец-то взрослеет! Ты, может, даже влюбишься!

Я не хотела об этом думать.

— Так, хватит.

— А вдруг вы поженитесь? Вдруг он твоя судьба? — Она ахнула, подалась вперед. — Как у него фамилия?

— Он… — Я замерла.

Поезд дернулся вперед, а я вдруг поняла, что не знаю его фамилии.

— Эм…

Фиона уставилась на меня.

— Ты серьезно? Провела с ним все выходные и даже не узнала его фамилию?

Парень рядом самодовольно ухмыльнулся, и я снова злобно на него посмотрела.

— Сегодня вечером узнаю. О, это твоя остановка, — быстро добавила я.

Фиона явно собиралась пропустить прием, чтобы продолжить допрос, но потом передумала, схватила сумочку и встала.

— Завтра расскажешь мне все. Включая фамилию, — торжественно заявила она.

Я ничего не пообещала и не стала спорить. Она вышла на платформу, показала на меня пальцем и молча, но отчетливо произнесла: «Я серьезно», когда поезд тронулся.

Я махнула ей в ответ, зная, что избежать этого разговора не удастся, и направилась к освободившемуся месту, но парень уже снова занял его, раскинув ноги. Я нахмурилась, развернулась и пошла к двери, дожидаясь своей остановки на Восемьдесят шестой улице.

Я не могла поверить, что не узнала его фамилию.

Еще несколько дней назад, если бы мне сказали, что я встречу симпатичного незнакомца в квартире тети, который так быстро перестанет быть чужим… Я бы ни за что не поверила.

Но сейчас я думала о том, что он приготовит на ужин. Получил ли он работу в ресторане. Как прошел его день.

Может, я проведу это лето в квартире, изучая родимое пятно у него на ключице и шрамы на пальцах, оставленные слишком острыми ножами.

И, может быть, к концу лета я смогу рассказать ему свою тайну. Что я действительно жила в будущем.

И, может быть, он мне поверит.

Или, что еще хуже, я все-таки рассказала ему, а он мне не поверил. И, может быть, именно поэтому он так и не стал меня искать. Потому что я не могла просто проигнорировать эти семь лет между нами, семь лет с тех пор, как он меня встретил, и то, где я находилась теперь.

Он так и не пришел за мной.

По крайней мере, насколько я могла вспомнить.

Поезд подъехал к моей станции, и я вышла из метро, направляясь к Монро. За стойкой снова сидел Эрл, почти дочитавший роман Джеймса Паттерсона, который начал утром. Он, как всегда, приветливо мне улыбнулся, и я прошла к лифту, поднялась на четвертый этаж.

Айван выглядел так, будто у него была какая-то необычная фамилия, возможно, уэльская? Ведь Айван был из Уэльса. Или это было семейное имя? А фамилия, наоборот, скучная, чтобы уравновесить необычное имя?

Я вытащила ключи из сумки, стараясь сдержать волнение.

Открыла дверь в B4 и быстро вошла.

— Как насчет фетучини по рецепту моей тети сегодня вечером? — крикнула я в квартиру, сбрасывая туфли у входа.

Я сделала несколько шагов вперед — и застыла.

В квартире было темно и тихо. Тишина, от которой у меня болезненно сжалось сердце. Та, которую я слишком хорошо знала в этих стенах.

— Айван? — позвала я, и в груди начало подниматься тревожное беспокойство.

Потому что это была та самая тишина, которая поселилась здесь после смерти тёти.

Безжизненная, пустая, такая, в которой невозможно находиться, от которой хочется сбежать как можно дальше. Та самая, которая сидела рядом со мной, пока я распаковывала коробки. Которая наблюдала, как я убираю ее вещи в шкаф.

Я сделала еще шаг. Потом еще один.

— …Айван?

Теперь мой голос звучал тише. Почти исчезал, поглощенный паникой.

Эта тишина была настолько оглушающей, что кричала.

Я свернула на кухню. Свет не горел. Все было чисто. Открытая коробка с посудой из моей старой квартиры стояла рядом с раковиной, наполовину разобранная. На сушилке высыхали кружки, так и не занятые в шкафах. Подставка для салфеток в виде павлина была пуста.

В гостиной мягкий вечерний свет окрашивал все в оранжево-золотые оттенки — как натюрморт, запечатлевший место, где раньше стояло голубое кресло, оставившее отпечатки на восточном ковре.

Нет. Нет, нет, нет…

Я отступила назад, потом еще раз, надеясь, что квартира вдруг осознает свою ошибку и исправит ее. Но она не исправила.

И тогда я бросилась к двери. Захлопнула ее. Руки дрожали, когда я снова вставила ключ в замок, отперла дверь и вошла. Тьма. Тишина. Пустота. Я закрыла дверь. Открыла снова. И снова.

На пятый раз я просто остановилась в проеме и посмотрела на пустую квартиру, куда золотистый свет стекал, как в безмолвное убежище, в котором больше никто не жил.

Я поняла.

Что бы это ни было — оно закончилось. Больше никаких разговоров за картонной пиццей. Никаких танцев под мелодию скрипки мертвой женщины. Никаких поцелуев со вкусом лимонного пирога. Или… Или…

Соседка через коридор выглянула из своей квартиры. Женщина в очках с густыми черными волосами, она посмотрела на меня с тревогой.

— Клементина, ты в порядке?

Нет, нет, я была далеко не в порядке.

Но она не поймет.

Поэтому я взяла себя в руки. Собрала себя обратно, как училась делать последние несколько месяцев. Я стала в этом мастером. Каменщиком, искусно возводящим стены вокруг эмоций.

— Все хорошо, мисс Эйвери, — ответила я удивительно ровным голосом. — Просто пришла домой.

Она кивнула и скрылась за дверью.

Я привалилась спиной к двери B4, глубоко вдохнула и выдохнула. Колени казались слабыми, грудь сжалась. Я медленно опустилась на ковровое покрытие. Старалась убедить себя, что знала, что так и будет.

Что все эти «а что, если» можно сложить в небольшую коробку в голове — все невозможные выходные, которые я придумала, изучая родимое пятно у него на ключице и шрамы на пальцах, которые слишком часто встречались с ножами.

— Это были идеальные выходные, — прошептала я, удерживая сомнения подальше. — Еще чуть-чуть… и все бы пошло наперекосяк. Вдруг бы выяснилось, что он слушает Nickelback или… или что-то похуже.

Одних выходных было достаточно.

Одного воспоминания — вполне хватало.

Хватало.

В груди поднялась волна горя. Я не собиралась просто так с этим смириться.

Я вытащила телефон, открыла браузер и, сидя на старом ковре в Монро, попыталась найти Айвана — где он, куда мог исчезнуть. Я искала по всем возможным ключевым словам: Кулинарный институт Америки + посудомойщик + помощник повара, Северная Каролина, лимонные пироги, Айван…

Я перелопатила каждую ссылку, каждую странную страницу в Фейсбуке — и ничего.

Как будто он был призраком.

И я не могла избавиться от мысли о самом худшем. Что его больше нет. Что, может быть, он буквально стал призраком, лишь воспоминанием где-то по ту сторону кладбищенской ограды.

И даже если он был жив, я знала теперь наверняка — я больше его не увижу.

Тетя предупреждала меня.

Правило номер один: всегда снимай обувь у порога.

Правило номер два: никогда не влюбляйся.

Я закусила щеку и сосредоточилась на этом ощущении. Я сказала себе: если я заплачу, это будет означать одно — я узнала, что такое любовь. И это будет оно.

Я попыталась. Хотела, чтобы слезы пришли. Ждала, когда жжение в глазах обернется солеными каплями. Но этого не произошло. Потому что я не плакала по тому, кого едва знала. Это было бы глупо. А Клементина Уэст не была глупой. Она не влюблялась. И не собиралась начинать.

Я глубоко вдохнула, собралась и заставила себя подняться.

Все будет хорошо. Все в порядке.

Держи голову прямо, иди вперед.

Я составила план. В уме сложила список дел.

Ничего не остается навсегда — об этом надо было помнить, это следовало ожидать.

Я в порядке.

Я повернулась к двери B4, открыла ее и вошла в тихую, одинокую квартиру.

Кинула сумку на стойку, переоделась, включила телевизор в гостиной и принялась разбирать коробку с кухонной утварью, аккуратно раскладывая вещи по местам.

А потом легла спать в тетиной спальне, на своей скрипучей кровати, рядом с приоткрытыми шторами, сквозь которые серебряный луч луны, висевшей в 384 тысячи километров отсюда, пробивался в комнату.

Я закрыла шторы.

И проигнорировала луну.

Как и следовало с самого начала.

15

Вневременный

А лето продолжалось.

Знойные июньские утра наконец сменились грозовыми июльскими днями, переходя в золотистые вечера, и Айван действительно исчез. Но я продолжала искать его, надеясь, что вдруг увижу на оживлённом тротуаре или за столиком в каком-нибудь дорогом, но уютном ресторане в Челси или Вест-Виллидже, который мог бы соответствовать его натуре, но он всегда оказывался чуть-чуть вне досягаемости. Я искала повсюду человека, который, прежде всего, не хотел, чтобы его нашли. Если бы он хотел, он бы не делал это таким сложным, и я начинала задумываться, насколько изменился Айван за эти последние семь лет. Узнала бы я его на улице?

Может, мы уже встречались, сидели рядом в метро, шутили в тёмном баре, ели приготовленную им еду, случайно занимала его место в переполненном автобусе.

Может, пора было оставить всё это.

И постепенно я перестала так усердно искать.

Тем более, что мои друзья очень старались отвлечь меня… ну или, скорее, втянуть в свои затеи.

Коридор издательства Strauss & Adder был тёмным, пока я не зашевелилась в своём кабинете, и датчики движения не включили свет. Все разошлись пораньше из-за выходных к Четвёртому июля, так что я потянулась и насладилась тишиной. Лето в городе всегда было знойным, а в квартире моей тёти не было центрального кондиционера. Оконный блок работал как мог, но не справлялся с жарой.

— Клементина! — пропела Фиона, наконец вытаскивая Дрю из ванной, где они обе торчали последние двадцать минут, переодеваясь в наряды для званого ужина. — Ты готова?

— Мы опаздываем, — ответила я, упираясь ладонями в подлокотники кресла и поднимаясь на ноги. Фиона заставила меня надеть ужасное фиолетовое платье, из-за которого я чувствовала себя виноградом, готовым превратиться в вино. — Мы можем просто позвонить ему и сказать, что не придём.

— Это неплохая идея, — согласилась Дрю, поправляя галстук. На ней была свежая розовая рубашка, белые подтяжки и тёмные зауженные джинсы. Её неизменный твидовый пиджак и удобные брюки остались дома. Ради своей жены она шла на многое, как, впрочем, и я ради Фионы. — Скажем, что мы все заболели.

Я указала на неё пальцем.

— Именно.

Фиона закатила глаза.

— Мы идём. Этот парень очень милый! Он живёт в нашем доме. И он сам платит за аренду, что уже редкость, потому что у нас в доме одни дети финансистов. И ты, — добавила она, впившись в меня взглядом, — собираешься весело провести время.

Как я и боялась, Фиона не забыла наш разговор в метро и через несколько дней снова спросила про Айвана. Я не могла сказать ей, что квартира моей тёти вдруг перестала нас сталкивать, поэтому я так и не узнала его имени, а мои почти что преследовательские поиски в интернете не дали никаких результатов. Вместо этого я сказала нечто, о чём теперь жутко жалела:

— Время было неподходящее.

Фиона тут же решила, что он либо помолвлен, либо разводится, либо переезжает в Австралию, и, как и полагается лучшим подругам, взяла на себя благородную миссию:

Сделать так, чтобы я чувствовала себя лучше.

Так что я надела туфли на каблуках и позволила ей затащить меня в лифт, а потом в ожидавшее нас такси.

Ресторан, который выбрал мой кавалер, находился на Верхнем Вест-Сайде — маленький итальянский, где сыр натирали прямо у тебя на глазах. А сам он, как и говорила Фиона, оказался действительно очень милым. Эллиот Донован приветливо улыбался. Он был высоким и широкоплечим, с копной кудрявых чёрных волос и тёмными, как шоколад, глазами. Он рассказывал о книгах, о мероприятиях в Strand, о любимых авторах.

Фиона и Дрю сидели за столиком на другом конце ресторана, но я чувствовала взгляд Фионы на себе весь вечер… и мой собеседник тоже.

На середине ужина он слегка подался вперёд и тихо сказал:

— Фиона… довольно напористая, да?

Я сунула кусок хлеба в рот, чтобы не сказать ничего лишнего, и после небольшой паузы пробормотала:

— У неё доброе сердце.

— О, я не спорю, — усмехнулся он, но затем глубоко вздохнул и добавил:

— Но, похоже, у нас с тобой ничего не выйдет, да?

На бумаге Эллиот был идеальным. Трудолюбивый, с хорошей работой и приличной библиотекой. У него было отличное чувство юмора и приятный смех. Но когда я смотрела в меню, я думала только об Айване, который рассказывал мне про роман в шоколаде, про любовное письмо, спрятанное в нити феттучини.

Я покачала головой.

— Думаю, нет. Прости.

— Всё нормально! Честно говоря, я тоже надеялся, что это поможет отвлечься, — признался он с лёгким смущением.

— Кто-то другой?

Он кивнул.

— А у тебя?

— Да, но время было совсем неподходящее.

Он рассмеялся.

— Это всегда самое печальное, правда?

Потом снова взглянул в сторону стола Фионы и Дрю… и Фиона имела наглость сделать вид, будто изучает винную карту. Он усмехнулся и сказал:

— Но ради твоей подруги мы можем сделать вид, что у нас всё идёт отлично, да? Устроим им хорошее шоу?

Я улыбнулась.

— Абсолютно. А потом можем притвориться, что поссорились в конце ужина, и больше никогда не говорить друг с другом.

— О, мне нравится эта идея. А из-за чего мы поссоримся?

На что я ответила:

— Какая у тебя самая спорная точка зрения по книгам?

Потому что я была уверена — мужчина, который так начитан, который всю жизнь вращался в высшем обществе и работал на Уолл-стрит, наверняка имел что-то по-настоящему интересное.

И да, он не разочаровал.

* * *

Фиона вскинула руки в воздух, пока мы спускались в недра метро. После нашего фальшивого спора он поймал такси до своей квартиры, а мы с Дрю и Фионой отправились пешком к станции.

— Я не верю, что ты выбрала ссору из-за «Дюны»!

— Послушай, это не моя вина, что его мнение было неправильным, — ответила я, пытаясь скрыть улыбку.

— Он был идеальным — идеальным! А ты взяла и затеяла спор, — продолжала она разглагольствовать, размахивая руками. — Я унижена! Опозорена! Мне теперь с ним в лифте пересекаться! Придётся смотреть ему в глаза и знать, что он считает «Дюну» лучшей научной фантастикой всех времён.

Дрю покачала головой.

— Какое неуважение к Энн Маккефри.

— Послушайте, я не собираюсь отдавать место на своей книжной полке какому-то мёртвому мужику. В Нью-Йорке и так дикая аренда, — невозмутимо заявила я.

Фиона сузила глаза.

— Ты так говоришь, и при этом у тебя четыре разных издания «Властелина колец».

— Их может стать пять, — пригрозила я, и она снова всплеснула руками.

— Ладно! Ладно, сначала я буду проверять их сама, а потом мы попробуем ещё раз…

Я мягко взяла её за руку, и мы остановились перед турникетом. В это время суток на станции было не так много людей, и те, кто был, просто обходили нас стороной.

— А что, если нет?

Она нахмурилась.

— В смысле?

— Я сейчас не ищу. Не хочу искать, — уточнила я. — Я ценю всё, что ты делаешь, но… я пережила Айвана, честно. Мне действительно нормально одной.

И я говорила это искренне. Хотя мои родители были идеальным примером успешных отношений, они подходили друг другу, как кусочки пазла, моя тётя большую часть жизни прожила одна, и это было не так уж плохо. У Ронды была успешная карьера, и ей не нужен был партнёр. Они обе были доказательством того, что я тоже справлюсь. Сейчас мне просто нужно сосредоточиться на работе, как делает Ронда.

К тому же, я устала от всего этого. Дело было не в том, что я не хотела найти кого-то — хотела. Одна мысль о том, чтобы прожить жизнь в одиночестве, заставляла мой желудок сжиматься. Но я просто не хотела искать прямо сейчас.

Я не хотела снова сидеть напротив хорошего человека, ничего не чувствовать и только думать, как бы закончить свидание, чтобы больше никогда его не видеть.

Дрю просунула руку в сгиб локтя своей жены и тихо добавила:

— Она встретит кого-то, когда будет готова.

Фиона вздохнула.

— Ладно, но до тех пор ты будешь нашей третьей лишней. И тебе это понравится.

Я подняла руки в знак капитуляции.

— С радостью буду вашим прицепом.

— Отлично, — ответила она, хотя в её голосе прозвучала лёгкая нотка поражения. Казалось, она хотела сказать что-то ещё, но передумала, вместо этого достала из сумочки MetroCard.

Мы сели на 1, чтобы пересесть на Q, а на Canal Фиона и Дрю вышли, чтобы пересесть на R. Я помахала им на прощание.

Фиона хотела как лучше, и я не могла её винить. К тому же, ужин сегодня был неплох. Не такой вкусный, как в том ресторане, куда нас в прошлом месяце водила Дрю — «Оливковой ветви», но всё же приятный.

Раздалось объявление о закрытии дверей, и я наконец позволила себе расслабиться, опустившись на сиденье. Ноги гудели от неудобных туфель, и мне не терпелось избавиться от утягивающего белья.

Двигаться дальше, смотреть только вперёд — таков был план.

Ничто не задерживается. Это то, о чём мне следовало помнить ещё тогда, когда я встретила Айвана.

Я была в порядке.

Рядом со мной две девушки склонились друг к другу, шепча и глядя в телефоны.

— Боже, MoxieGossip пишет, что его только что видели в Сохо. Выходил из ресторана.

— Из нового?

— Да!

— Он был с кем-то?

— Нет! Думаю, он снова свободен.

Они захихикали, рассматривая истории в Инстаграм, а я вытащила ручку и путеводитель по Нью-Йорку, который утащила в прошлом месяце. Открыла на разделе о метро и начала набрасывать карандашом силуэты девушек, склонившихся над своими телефонами, устраиваясь поудобнее для поездки вверх по городу.

16

Жизнь продолжается

В Манхэттене летом было что-то завораживающее — солнечные лучи отражались от зеркальных окон небоскрёбов, перепрыгивали с одного на другое, словно древний диско-шар. Это было идеальное время для того, чтобы провести день в очереди на «Шекспира в парке», насладиться тихими субботами в Клойстере, окунуться в ночную жизнь, полную огней, еды и энергии. Но каждый год, когда наступало четвёртое июля, мы с Дрю и Фионой собирали чемоданы и отправлялись в долину Гудзона, чтобы сбежать от толп туристов, погрузиться в уютные книжные лавки в милых городках, а возвращались только тогда, когда город снова пустел, и жизнь продолжала свой ход.

Я обедала с Дрю и Фионой, задерживалась на работе допоздна, и вот, примерно через полтора месяца после нашей первой и последней встречи с Айваном, в середине июля, когда жара достигла пика, Дрю вдруг возбуждённо наклонилась ко мне через кованый столик в тени Брайант-парка.

— Угадай, какое предложение мы сегодня получили! — радостно объявила она.

Мы с Фионой ковыряли наши горячие сэндвичи с сыром, купленные в фудтраке, припаркованном у здания библиотеки Стивена А. Шварцмана. Они соперничали с новым фудтраком, громким, жёлтым, торгующим фахитас. От него тянулся длинный хвост очереди, и пахло просто божественно. Хотя, наверное, не так божественно, как фахитас, которые готовил мне Айван пару недель назад. К тому же я уже давно выбрала свою сторону в этой борьбе — в пользу сэндвичей с сыром. Это были лучшие в Мидтауне — горячие, хрустящие, с золотистой корочкой на хлебе на закваске и восхитительно тягучей начинкой. В моём были нарезанные шампиньоны, болгарский перец и майонез с каплей шрирачи — чистое удовольствие. С тех пор, как я встретила Айвана, я стала немного больше обращать внимание на то, что ем, и на тех, кто готовит эту еду, задумываясь, какие у них истории.

— Какое именно? — спросила Фиона, жуя сэндвич с сыром.

— От шеф-повара! Ты же знаешь — из «Оливковой ветви»? Джеймс Эштон? Он завтра придёт в офис. Хочет встретиться с нами.

Я приподняла брови.

— Разве мы его не вычеркнули из списка?

— Я почти это сделала. Его агент, если честно, сказал, что они рассматривают ещё несколько издательств… — Она пожала плечами. — Но это начало! Я ещё не читала его предложение, но уверена, что оно будет потрясающим. И ты наконец-то должна прочитать ту статью в Eater.

Я опустила голову.

— Прости…

Я отложила статью после того обеда несколько недель назад — просто потому, что жизнь стала хаотичной, а Ронда навесила на меня ещё больше обязанностей. Да и ничего тогда не вышло. До сегодняшнего дня.

Фиона проговорила с набитым ртом:

— О, Клем, ты влюбишься в его стиль. Он такой романтичный. А ещё у него предплечья почти такие же красивые, как лицо, — добавила она. — Они должны быть на обложке книги. В центре внимания.

— Предплечья или лицо?

— И то, и другое.

— И, — добавила Дрю, напоминая, что она всё-таки профессионал, — он пишет потрясающе. Я только представлять могу, какой у него будет текст заявки.

Я сильно сомневалась, что могу влюбиться в пару удачно расставленных прилагательных, но мне нравился энтузиазм Дрю. Если ей удастся подписать ещё одного автора, значит, день прошёл не зря. Она была так взволнована, что мы закончили обед пораньше и направились обратно в Strauss & Adder. Я рассчитывала на тихий день. Джульетта не расставалась со своим парнем уже целых полторы недели, а я была в порядке с почтой, так что, когда примерно через час Ронда вызвала меня к себе и попросила закрыть за собой стеклянную дверь, я слегка удивилась. Опять.

Я так и сделала, села на жёсткий пластиковый стул.

— Что-то случилось? — неуверенно спросила я, ковыряя ногти. Потому что, как правило, если она просила закрыть дверь, что-то случилось. В первый раз мы уволили дизайнера по маркетингу. Во второй — она объявила, что уходит на пенсию.

Я очень надеялась, что сегодня у неё нет смертельного диагноза.

— Что? О, нет, с чего бы ты так подумала? — обеспокоенно спросила она. А потом чуть серьёзнее: — Хотя… я должна так подумать?

— Нет! Нет, конечно нет. Абсолютно нет, — быстро ответила я, замахав руками. Взяла миндаль, который она предложила, пока она откидывалась в кресле. — Всё хорошо. Просто замечательно. — На телефоне трижды пискнуло. Три новых письма. Я сглотнула. — Почти замечательно. У нас небольшая проблема с…

Она подняла руку.

— Неважно. Как ты знаешь, завтра у нас встреча с Джеймсом Эштоном, который ищет издательство для своей кулинарной книги.

— Кажется, Дрю его уже упоминала.

— Было бы очень неплохо добавить его в наш список, — сказала она и сняла очки. Положив их на стол перед собой, добавила: — Особенно после того, как мы потеряли Бэзила Рэя. Он подписал контракт с Faux на прошлой неделе.

Я выпрямилась.

— Что?

— Он заключил с ними сделку, — повторила она, и это, пожалуй, было одной из худших новостей, которые мы могли получить.

Бэзил Рэй был одним из наших самых успешных авторов — его кулинарные книги продавались так хорошо, что мы даже не раздумывали, когда он требовал бронировать ему первый класс, отправлял райдер, где значились только диетическая кола, определённый вид комбучи, который приходилось импортировать из Южной Кореи, и веганские безглютеновые блюда с высокой калорийностью.

— Честно говоря, потеря такого автора нанесёт серьёзный удар по нашим финансам. Учитывая это и ещё пару неудачных обстоятельств, мы можем оказаться в сложном положении, если не найдём громкую книгу для следующего лета. Я не хочу тебя пугать, просто говорю как есть, — добавила она, потому что, вероятно, заметила, как у меня побледнело лицо.

— Сложное положение… ты имеешь в виду на сезон или…?

— Возможно, Клементина, — сказала она мрачно, — но нам лучше не рисковать. Именно поэтому я попросила закрыть дверь.

— Ох, — тихо ответила я.

— Я составляю список перспективных шефов, к которым можно обратиться, но Джеймс Эштон — это идеальный вариант. Он молод, талантлив, да ещё и чертовски привлекателен. Мы могли бы продать его кулинарную книгу на ура, — уверенно заявила она. — Такая возможность выпадает редко. Насколько я слышала, работать с его агентом — сущий кошмар, поэтому я хочу, чтобы этим занялись ты и Дрю. Ты единственная, кому я могу доверить это дело.

А значит, это был мой шанс доказать, на что я способна.

Ронда съела ещё один миндаль.

— Хочу, чтобы ты изучила его предложение и к завтрашней встрече подготовила план, как мы будем запускать эту книгу. Всё как обычно, понимаешь. Дрю вышлет тебе документы.

— Конечно. Мы можем встретиться и наметить стратегию.

— Отлично. Мне не терпится увидеть, как ты заполучишь этого шефа.

— К кому ещё он обращался? — спросила я.

— Ко всем крупным игрокам.

А это значило, что задача будет почти невыполнимой. Strauss & Adder не могли конкурировать с крупнейшими издательствами ни по деньгам, ни по ресурсам, но это лишь означало, что мне придётся проявить изобретательность. Придумать маркетинговую стратегию, от которой он не сможет отказаться.

Сегодня вечером меня ждала долгая работа.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

— Отлично, — сказала Ронда, откидываясь в кресле, её зелёные глаза блестели. — Это будет что-то большое для тебя, Клементина. Я просто чувствую.

Я надеялась, что она права.

17

Потерянные и найденные

Дрю торопливо сказала, пока мы бежали с работы к метро:

— Начни со статьи Джеймса Эштона — той, что в Eater.

Лил проливной дождь, и нам пришлось лавировать между лужами, спускаясь в переход.

— Мне кажется, предложение совсем не отражает его сильные стороны.

— Ты всё ещё хочешь убедить его написать мемуары? — спросила я, прикладывая проездной к турникету.

— Больше всего на свете! Но если сначала удастся выбить кулинарную книгу, я не откажусь! — ответила она и, махнув рукой, поспешила за Фионой к их поезду.

Я направилась в другую сторону, выжимая волосы, пока ждала поезд на север. Нью-Йорк был особенно невыносим в дождь — особенно когда тебя застигало без зонта.

Мне удалось занять место в вагоне, и я устроилась поудобнее, стараясь не обращать внимания на людей, прижатых ко мне со всех сторон. Вот почему я всегда задерживалась на работе — чтобы не попадать в час пик и не терпеть толпу. Игнорируя туриста, который бесцеремонно развалился справа, я достала телефон и открыла статью, которую Дрю прислала мне ещё полтора месяца назад.

«Хорошая еда» Джеймс Эштон

Статья была прекрасной — о том, что существует искусство еды, а существует искусство её подачи. Голос автора был живым, остроумным, словно приятель, который делится с тобой секретом за бокалом коктейля, названного в честь давно умершего поэта.

Сначала я невольно улыбнулась — теперь было понятно, почему Дрю так любит его стиль. Он был заразительным, его энтузиазм захватывал. Из этого можно было многое сделать, особенно если сам шеф был таким же харизматичным, как его текст. Возможности…

Но на середине статьи по спине вдруг пополз странный холодок.

Эти слова казались знакомыми, словно тёплое пальто, невесть откуда наброшенное мне на плечи. Они складывались в серые, чуть выцветшие глаза, в каштановые волосы, в кривую улыбку, и вот я уже снова в квартире тёти, напротив Айвана, за тем самым жёлтым кухонным столом, слушаю его тёплый, уверенный голос:

«Дело редко бывает в самой еде — куда важнее, с кем мы её делим. Бабушкин рецепт спагетти, передававшийся из поколения в поколение. Запах пельменей, застрявший в свитере, который ты не стирала годами. Картонная коробка с пиццей на жёлтом столе. Друг, которого больше нет, но который вдруг оживает в привкусе подгоревшего брауни.»

«Любовь — в лимонном пироге.»

Раздался звон, двери открылись на моей станции. Голова шла кругом, когда я вышла вместе с потоком людей, снова пробежавшись глазами по статье, уверенная, что упустила что-то важное. Не может быть…

И тут, наконец, загрузилось фото.

Мужчина на кухне ресторана, в белом кителе, с кожаным ножевым чехлом в руках. Старше, с тонкими морщинками у глаз, но улыбка всё та же — яркая, такая знакомая, что у меня перехватило дыхание. Я застыла, уставившись на глянцевое, блестящее фото человека, которого когда-то знала.

Джеймс Эштон. Нет… Айван.

Кто-то протиснулся мимо меня на эскалаторе, вырывая из оцепенения. Этого не могло быть. Не могло.

Но когда я вышла наружу, он снова был там — на рекламном плакате у автобусной остановки, увешанном граффити. Реклама висела давно. Несколько недель, минимум.

Сердце подступило к горлу. Я быстро свернула за угол, проходя мимо газетного киоска, и тут его лицо снова мелькнуло — на обложке одного из журналов.

«Главная кулинарная звезда Нью-Йорка», — гласил заголовок.

— Да вы издеваетесь, — пробормотала я.

Я была так сосредоточена на том, чтобы идти вперёд, на следующем пункте плана, на движении, чтобы не оступиться…

Я не смотрела по сторонам. Не замечала ничего. Просто шла, опустив голову, с закрытым сердцем, как путник, пробирающийся сквозь ливень.

Но стоило мне хоть на секунду поднять голову и оглянуться…

Он был повсюду.

18

Другой Ты

— Он был прямо у меня под носом, — пробормотала я своему новому растению, Хельге, наливая себе бокал вина.

Я сидела на полу перед журнальным столиком в квартире тёти, лихорадочно кликая по каждой ссылке о человеке, который теперь был старше на семь лет, дальше на семь лет, чужим на семь лет — не тем, кто когда-то поцеловал меня над лимонным пирогом.

— Только теперь он так далеко от моей лиги, что я едва его узнаю. Он даже не зовётся Айваном. Теперь он — Джеймс Эштон. Никогда бы не догадалась про Эштона, — добавила я немного мрачно и откинулась на диван, прижимая бутылку вина к груди. Когда я купила Хельгу пару недель назад, мама сказала, что если с ней разговаривать, она будет лучше расти, но сейчас растение выглядело скорее вялым. Наверное, потому что я сваливала на него все свои эмоциональные переживания.

— Зато он добился своего, да? Он справился. И я его нашла…

Это было облегчением — он не умер, не вернулся домой. Он сделал себя, именно так, как говорил, что хочет, и чем больше я прокручивала его жизнь, разложенную по пикселям в Google, тем сильнее мне хотелось увидеть это всё своими глазами.

За последние семь лет он проработал посудомойщиком всего полтора месяца, прежде чем стал помощником повара, где его под своё крыло взял Альбер Готье, обладатель двух звёзд Мишлен. Готье… разве это не тот самый шеф, о котором он рассказывал за ужином? Год спустя он стал су-шефом, его признали восходящей звездой, талантом, за которым стоит следить, а награды сыпались на него, как у кого-то крышки от бутылок. Его карьера росла головокружительными темпами. Один критик восхитился его едой — и внезапно популярность взлетела до небес, а два года назад Альбер Готье ушёл на пенсию и передал ему ресторан, в котором Айван начинал посудомойщиком.

Этот ресторан?

«Оливковая ветвь».

Я вспомнила широкую грудь, в которую врезалась на выходе из дверей.

Я прикусила ноготь, пробегая глазами по статьям и ссылкам, рисующим его биографию в небрежной, но целостной линии…

Теперь, зная, что он больше не Айван, я легко нашла его в списке выпускников Кулинарного Института — как одного из выдающихся шефов. Благодаря успеху «Оливковой ветви» он добился признания в кулинарном мире. Джеймс появлялся в Chef's Table и на кулинарных шоу Food Network, часто участвовал в программах о гастротуризме. А теперь он открывал собственный ресторан в конце лета, и я была уверена, что это совпадёт с его книжным проектом. Название ресторана пока не объявили, но, возможно, оно будет связано с его дедом? Pommes Frites?

Я невольно улыбнулась от этой мысли.

Как ни странно, с возрастом он стал ещё привлекательнее, словно выдержанный бурбон. В видео, которые я нашла в сети, он был харизматичным, уверенным. Если Дрю удастся заполучить его, ему почти не потребуется медиатренинг — а значит, и мне будет проще.

Я подумала о том милом парне с кривоватой улыбкой, который так любил дедушкины лимонные пироги — никогда не одинаковые, но всегда особенные. И решила: да, это хорошо. Всё в порядке.

Допив вино, я открыла его книжное предложение и принялась за план. Я умела строить планы, хорошо делала свою работу, знала, как добиться нужного результата. Это было единственное, в чём я чувствовала себя уверенно, единственное, за что можно было спрятаться…

Особенно от этой ужасной мысли, крутящейся в голове:

Он не помнит меня. Потому что если бы помнил… разве он не попытался бы меня найти?

И я не была уверена, что хочу знать ответ.

* * *

И, как назло, на утреннюю встречу я опоздала.

То есть, если быть точной, до десяти утра оставалось ещё пять минут, но по голосам за дверью конференц-зала было понятно, что я окажусь последней. Я быстро пригладила чёрную юбку, подумав, что, возможно, стоило надеть брюки. Что-нибудь, что сделало бы меня умнее, смелее. Может, другую блузку — почему я всегда выбираю жёлтый? По крайней мере, никто не заметил пятно от утреннего кофе на банте.

Сердце стучало глухо и тревожно. С чего это я нервничаю?

Ты делала это сотню раз, напомнила я себе. Ты в этом хороша.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула.

И с улыбкой открыла дверь.

— Доброе утро, — бодро поприветствовала я. — Простите, я немного…

Опоздала — вот что я собиралась сказать, но слова застряли в горле, когда я вошла в комнату и увидела мужчину, сидящего во главе конференц-стола.

Я репетировала этот момент перед зеркалом с самого утра — выглядеть собранной, приятной, профессиональной (не слишком широко улыбаться, не показывать дёсны — вести себя так, будто жизнь у меня тоже под контролем). Возможно, он бы меня узнал. Возможно, я показалась бы ему знакомой, и тогда он бы улыбнулся своей мальчишеской улыбкой…

К тому моменту, как я добралась до метро, этот сценарий был отточен до мелочей. Я знала, что скажу и как это скажу.

И всё это, в одну секунду, рассыпалось в прах.

Потому что мужчина во главе стола был не тем, кого я помнила.

Каштановые кудри, коротко подстриженные по бокам и длиннее сверху, подчёркивали его резкие черты, чисто выбритая квадратная челюсть придавала лицу строгий вид. Он сбрил бороду, которую я видела на его фото в Instagram, но каким-то образом обрёл способность полностью лишать меня дара речи.

В нём остались черты того Айвана, которого я знала — разбросанные по скулам веснушки, сильный нос, мягкие на вид губы.

Я мгновенно вспомнила, какие они были на ощупь. Как он прикусывал мою кожу, как его руки обхватывали мою талию…

Мой желудок с грохотом провалился в пятки.

Но при этом он так сильно изменился. Вещи, которые я не могла понять, пока не увидела его лично. Семь лет заточили его углы, превратив растянутые футболки в идеально сидящий светло-серый пиджак, облегающий его плечи чётким силуэтом. Vans сменились на строгие оксфорды, тёмные круги под глазами — на изящные морщинки у глаз. Всё в его облике выглядело продуманным. Из нескладного паренька он превратился в кого-то крепкого, подтянутого, гораздо более спортивного, чем тот, с кем я провела тот странный летний уикенд.

Тот, кто целовал меня, со вкусом сладкого лимонного пирога. Кто обещал следовать за мной хоть на Луну и обратно…

Его взгляд встретился с моим. Бледно-серые глаза, острые и ясные, пронзили меня, будто бабочку, приколотую к пробковой доске. Всё тело напряглось до кончиков пальцев.

О нет.

Я влипла. По-крупному.

19

Предложение

— Это Клементина Уэст, — представила меня Дрю. — Хотя, кажется, вы уже пересекались на несколько секунд в прошлом месяце?

Прошлом месяце?.. Она что, поняла, кто он? Что это — мой Айван? Нет, я же не рассказывала Фионе или Дрю никаких подробностей о нем, а к тому же он выглядел совсем не так, как тогда, когда я встретила его в квартире тети.

Но тут меня осенило.

Я столкнулась с ним на выходе из ресторана. Вот что она имела в виду.

— Клементина..? — Дрю посмотрела на меня немного настороженно.

Я быстро взяла себя в руки и улыбнулась — не показывай десны, выгляди приветливо, как я репетировала.

— О, да, привет, извините. Кажется, мы тогда немного столкнулись в ресторане. Жаль, что у нас не было возможности познакомиться как следует.

— Все в порядке, можем сделать это сейчас, — ответил он с тем самым знакомым южным акцентом, совсем не раздражающим. Рядом с ним сидела его агент, хищная женщина по имени Лорен Пирсон, несомненно, одна из лучших в своем деле.

Он не сводил с меня глаз — будто боялся, что я исчезну.

Пытается вспомнить, где меня видел? У меня как раз такое лицо — его легко заметить в толпе и почти вспомнить.

Ты тоже меня узнал? — хотелось спросить.

Нет, не мог. Семь лет прошло. Я и сама не помню своих мимолетных увлечений семилетней давности.

Соберись, Клементина.

— Помнится, вы мастерски спасли тот десерт, — продолжил он.

— Было бы обидно выносить десерт на себе, а не на тарелке, — отозвалась я и села рядом с Дрю, положив перед собой блокнот.

А потом случилось самое худшее. Самое страшное, чего я так боялась.

Он улыбнулся. Идеально ровно, идеально белоснежно, идеально отрепетировано — как и я. И протянул руку через стол.

— Уверен, десерт выглядел бы на вас потрясающе. Я — Джеймс. Но Джеймс — это имя моего деда. Друзья зовут меня по второму имени — Айван.

Я пожала его руку. Шершавая, теплая, покрытая шрамами. Их стало намного больше за эти семь лет. Последний раз, когда я чувствовала эти руки, они обнимали мое лицо, его большие пальцы нежно скользили по моим скулам, будто я — произведение искусства…

— Как бы вы классифицировали своего будущего публициста? Друг? — спросила я.

Его агент расхохоталась.

— Она мне нравится!

Джеймс Эштон чуть усмехнулся. Легкий сбой в идеально выверенном образе.

— Посмотрим, Клементина, — ответил он и разжал пальцы.

— Клементина — старший публицист в Strauss & Adder. Она фактически управляет всем отделом PR, когда Ронда в отъезде. В прошлом году Publishers Weekly отметили ее как восходящую звезду. В общем, любая книга в надежных руках, если она занимается ее продвижением.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Айван-Джеймс — и перевел взгляд на Дрю. При этом его осанка изменилась, он чуть подался вперед. — Расскажите мне о Strauss & Adder.

И Дрю начала рассказывать — об истории компании, наших авторах, принципах работы. Она с увлечением говорила о своей команде, о том, как мы можем способствовать его карьере, показывала слайды успешных книжных запусков за последние годы. Джеймс внимательно слушал и задавал продуманные вопросы: о ее методах редактуры, об ожиданиях от его кулинарной книги, о процессе превращения черновика в финальный вариант.

Я, должно быть, слишком пристально на него смотрела, потому что в какой-то момент он поймал мой взгляд. Две секунды. Три. Свет от экрана PowerPoint делал его глаза еще ярче, серыми, как осеннее небо, идеально подходящее для пряного чая и объемных шарфов.

И от того, как он на меня смотрел, у меня горело в животе.

Он не мог помнить меня после тех выходных. Прошло семь лет, и за это время он встречал звезд куда ярче меня.

Затем он снова отвел взгляд, вернувшись к потоку цифр и прогнозов, и кивнул, слушая воодушевленную презентацию Дрю. То, как она говорила о своей работе, о своих авторах, — сразу было ясно, что она это любит. Любит помогать творческим людям сажать семена идей и смотреть, как они превращаются в удивительные проекты. И ее послужной список говорил сам за себя. В основном она работала с мемуарами и историческим фэнтези, но действительно восхищалась тем, как он пишет, и его рецептами.

— И я хочу помочь вам поделиться ими с миром, — заключила Дрю, выключая проектор. — Думаю, мы могли бы стать отличной командой.

— Это просто замечательно, — отозвалась его агент, и я не смогла понять, удалось ли Дрю расположить к себе Джеймса Эштона или нет. А вот его агент вообще невозможно было прочитать. Она сделала легкий жест рукой в нашу сторону. — Джеймс, вы хотите начать, или мне начать?

Джеймс выпрямился, сцепил длинные пальцы перед собой на столе.

— Я начну, спасибо, Лорен, — произнес он ровным, спокойным голосом и перевел свой серо-каменный взгляд на Дрю. — Я считаю, что еда должна быть опытом.

Я тут же выпрямилась. Я знала, что будет дальше. Знала, что он скажет про любовь в шоколаде, про уют в сливочном масле, про поэзию в специях — и, наверное, впервые с момента нашей встречи меня это по-настоящему обрадовало. Потому что это значило, что он не так уж изменился. Что лучшие его части все еще…

— Любой может сделать сырный тост, любой может приготовить томатный суп, и с нужными инструментами, я уверен, любой сможет сделать это хорошо. Важна подача, — уверенно продолжил он. — Важен навык. Важно, как ты создаешь свое кулинарное искусство, ведь именно это делает блюдо по-настоящему запоминающимся.

Я вспомнила бутерброды с арахисовой пастой и джемом, которые делала моя тетя, и как Айван, которого я знала, тогда сказал, что это…

— Идеальная еда, — закончил он.

Нет. Нет, это было не так.

Я быстро опустила взгляд на распечатанное предложение передо мной. Дрю мягко улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ, кивнув, надеясь, что не выгляжу слишком растерянной.

Опыт? Навык? А как же воспоминания, истории — то, что делает еду особенной?

— Как вы могли заметить из нашего предложения, — продолжил он, — я ищу издательство, которое предложит столько же, сколько могу предложить я — будь то моя аудитория, связи в медиа, влияние в сети, — все это подробно изложено в документе. Эта книга рецептов выйдет одновременно с открытием моего ресторана в НоХо. В ней будут сезонные блюда и новые рецепты для тех, кто ищет интересные вкусы, и она стремится передать, что делает еду по-настоящему совершенной.

И в этот момент он украдкой посмотрел на меня.

Я не смогла встретиться с ним взглядом.

— Это очень хорошая идея для кулинарной книги, — сказала Дрю, нервно теребя уголок предложения. — И с идеальным фотографом мы сможем сделать страницы буквально живыми — вместе с вашими небольшими комментариями перед каждым блюдом, разумеется. Как в вашей статье для Eater.

— Рад, что вам понравилась статья, — ответил он с легкой улыбкой. — Я писал ее несколько лет назад.

И я задумалась, остался ли в нем хоть какой-то след того автора, потому что Дрю этого не сказала, но я отчетливо это слышала: в этом предложении было что-то… отстраненное. В нем чувствовалась полировка, но не было души. Все выглядело так идеально, что казалось почти недоступным. В той статье он вдохновенно говорил о еде, которая дарит уют, но здесь этого не было. У кого вообще дома хранится сухой лед для лапши? Или кто тратит три дня на приготовление соуса, чтобы потом просто капнуть его на стейк?

Я начинала понимать, почему Дрю сказала, что статья важнее. Тепло, забота, живость, которые были в ней, совсем не сочетались с этой безупречной, но холодной презентацией.

Всего шесть недель назад, или семь лет, если уж на то пошло, он с горящими глазами рассказывал мне про рецепт фахитас своего друга и про деда, который никогда не готовил один и тот же лимонный пирог дважды. Вот этот человек написал статью для Eater. А не тот, что сидел перед нами.

И его рецепты тогда не были спрятаны за невидимой стеной мастерства, недоступной для тех, кто не знает, что такое jus.

— Кажется, у вас есть что сказать, — Джеймс Эштон-Айван вдруг посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица, откинувшись на спинку стула.

Я тут же взяла себя в руки.

— Нет, извините, — ответила я, и Дрю бросила на меня осторожный взгляд. — Это просто мое обычное выражение лица.

— А.

— Ну, у нас еще несколько встреч с издателями после этой, — сказала Лорен, собирая свои вещи, — но если вы заинтересованы, мы просим вас подать предварительное предложение до завтрашнего дня. Этот процесс будет немного… необычным.

Дрю и я переглянулись. Обычно все сводилось к предложению, иногда даже к аукциону, если было несколько заинтересованных сторон. А Лорен Пирсон любила аукционы. Я была уверена, что нам придется конкурировать с другими издательствами, так что меня удивило, что на этот раз все будет иначе.

— Мы проведем второй этап для всех серьезных претендентов — кулинарный мастер-класс, — продолжила Лорен. — В его рамках мы посмотрим, как команды издателей работают вместе. Ну и просто немного развлечемся. Затем мы выберем лучшее финальное предложение и примем решение.

Она сцепила пальцы на столе и с улыбкой посмотрела на нас.

— Возможно, вы задаетесь вопросом, почему мы усложняем процесс.

Да, именно так.

— И мне бы хотелось рассказать больше, — продолжила она, явно наслаждаясь тем, как играет с нашим любопытством, — но это всего лишь предварительная встреча. Мы внимательно изучим все части вашего предложения, и, скорее всего, если издательство покажет себя с креативной стороны и предложит что-то действительно интересное, его пригласят во второй тур.

Затем она встала, и Айван… нет, Джеймс, напомнила я себе, последовал за ней.

— Было приятно познакомиться, — сказал он Дрю и пожал ей руку. — Надеюсь, у нас будет шанс поработать вместе.

— Я тоже. У меня столько идей, что можно сделать с вами — разумеется, в профессиональном смысле, — ответила она.

Он усмехнулся, но его улыбка не коснулась глаз.

— В этом я не сомневаюсь.

Дрю последовала за агентом, провожая ее до холла, и внезапно я осталась наедине с Джеймсом.

Я быстро собрала бумаги и засунула их в блокнот, пытаясь уйти как можно быстрее, но выходить первой было бы невежливо, а он, похоже, вовсе не спешил.

В горле встал ком.

— Джеймс? — позвала его Лорен из коридора.

— Иду, — отозвался он и направился к двери, но, проходя мимо, вдруг слегка наклонился ко мне.

Я уловила запах его дорогого одеколона — древесный, терпкий.

И тогда он тихо, низким, глубоким голосом, от которого по коже пробежали мурашки, прошептал:

— Рад снова тебя видеть, Лимон.

А затем вышел из переговорной, оставив меня стоять там, с открытым ртом, смотрящую ему вслед.

20

Berried Alive

Среды у нас были посвящены трем вещам: дешевому вину и сырным тарелкам в Berried Alive — небольшом баре у здания Flatiron, оформленном в стиле смерти, но больше милом, чем мрачном, — и жалобам на прошедшую неделю. Фиона называла это «Вино и нытье», хотя в последнее время она обходилась без первой части — уже восемь месяцев. Теперь она просто копалась в сыре и с тоской рассказывала, как скучает по бокалу домашнего красного. Обычно мы собирались втроем — Фиона, Дрю и я, но на этой неделе у Джульетты был особенно ужасный период, так что мы пригласили ее присоединиться.

Бар был пуст, без каламбура, так что нам даже удалось занять наш любимый столик в форме черепа, и это невероятно развеселило Фиону. Она уселась прямо на верхушке черепа и хохотнула:

— Смотрите, девочки, у меня теперь есть голова!

Дрю в этот момент выглядела так, будто вот-вот уйдет в океан и не вернется.

Мы заказали, как всегда, сырные тарелки и дешевое вино, и начали нашу терапевтическую сессию «Вино и нытье», потому что, если уж честно, ни у одной из нас не было денег на настоящую терапию.

Я же, в свою очередь, мечтала провалиться под землю и больше никогда оттуда не вылезать.

С тех пор как вчера Джеймс, черт, он ведь потенциальный автор, сказал:

— Рад снова тебя видеть, Лимон.

Это значило, что он меня помнит.

Я умела справляться с кучей сложных ситуаций. Я знала, какие номера звонить, если авторы застряли в аэропорту, знала, к каким журналистам идти за эксклюзивами, знала, как правильно начинать переговоры, какие слова сказать, чтобы расположить к себе собеседника. Но ничего из этого не помогало сейчас.

Я снова и снова прокручивала вчерашнюю встречу в голове, пытаясь разглядеть в Джеймсе Эштоне того Айвана, которого я знала. То, как он контролировал комнату с самого начала, как завладевал вниманием — это было до раздражения притягательно. И при этом недосягаемо.

За столом Джульетта в этот момент уже начинала паниковать из-за кампании в соцсетях, которую на нее взвалила Ронда — что-то связанное с танцем в TikTok, который, по ее мнению, был совершенно бессмысленным.

— Я даже танцевать не умею! — простонала она, уткнувшись лицом в ладони. — Почему она выбрала меня?

— Ты могла бы просто отказать, — пожала плечами Фиона.

— Отказать? Ронде?! — Джульетта выглядела ошеломленной. — Клементина может, а я — нет. Мне моя работа нравится.

Что, конечно, было правдой. Хотя если уж говорить о смелых и гениальных кампаниях, Джульетта была в этом куда лучше меня.

Год назад, когда я была в отпуске, Strauss & Adder запускали рекламную кампанию книги I Chart the Stars (Я рисую звезды на карте). Но дизайнер допустил ошибку, и на огромном экране Times Square появилось I Shart the Stars (Я разбиваю звезды вдребезги) (что, мягко говоря, изменило смысл). Интернет тут же взорвался от насмешек, и вместо того, чтобы извиняться и снимать рекламу, на которую мы потратили кучу денег, Джульетта предложила использовать ситуацию в своих интересах и запустила хэштег #ISHARTTOO. Совершенно случайно оказалось, что главный герой книги страдал от синдрома раздраженного кишечника, а автор вдохновился всей этой ситуацией и признался, что у него тоже СРК. Это стало настоящим событием.

И да, после этого дизайнера все-таки уволили.

Джульетта умела быстро ориентироваться в сложных ситуациях, а я не очень, хотя работала в паблисити дольше нее.

— Может, поручишь это новому стажеру? — предложила Дрю.

— Или новой девушке SMM-менеджеру? Пусть это будет ее проблема, — поддержала Фиона.

— Я пыталась, — вздохнула Джульетта. — Она снова сделала это моей проблемой.

— Ну, это глупо… Клементина, а ты что думаешь? Клементина?

Я сидела, уткнувшись в телефон, и прокручивала ленту Инстаграм. Вернее, один единственный профиль.

Джеймса Эштона.

На экране светились цвета мест, где он побывал: ослепительно-желтая Сахара, насыщенная зелень Таиланда, нежно-розовые сакуры Японии… Так много разных мест, в которые он погружался, впитывая их в себя.

Как моя тетя.

На фотографиях рядом с ним появлялись люди — его агент Лорен, коллеги по «Оливковой ветви». Дальше в ленте были снимки женщин — одни улыбались, пока он целовал их в щеку, другие сидели у него на коленях в откровенно интимных позах. Фотографии с выходных в Хэмптонс, с международных поездок, с усталыми, но счастливыми девушками.

Но ни одна из них не задерживалась в его ленте надолго. Через несколько месяцев их фотографии исчезали. И скоро в его жизни появлялась новая девушка. Потом еще одна.

Точно так же, как в моих отношениях, поняла я.

— Клем? — повторила Фиона. — Земля вызывает Клементину!

Она замахала рукой перед моим телефоном. Я тут же перевернула его экраном вниз на стол.

— Я вообще ничего не смотрю!

— Ну, это подозрительно, — заметила Дрю.

— Отвечать на вопросы, которые мы не задавали, да еще и с грамматическими ошибками? — Джульетта посмотрела на меня с сомнением. — Подозрительно вдвойне.

— Она всегда плохо врала. Давай сюда! — сказала Фиона и, несмотря на мой возмущенный вопль, выхватила у меня телефон, ввела пароль (с каких пор она знает мой пароль?!) и ахнула, когда перед ней открылся Инстаграм Джеймса Эштона.

Я закрыла лицо руками.

— Клементина! У тебя что, влюбленность? — хитро спросила Фиона, повернув экран к остальным, словно это было настоящее разоблачение.

Я тут же вскинула голову.

— Нет! Абсолютно нет! Мне нравится моя работа! — выпалила я, будто этим могла себя спасти. — Просто…

Я прижала ладони к шее, осознавая, что краснею как рак, а мои подруги смотрят на меня с неподдельным интересом. Они знали, что я не из тех, кто тайком листает чьи-то соцсети.

Фиона покачала головой.

— Клементина никогда ни в кого не влюбляется.

Дрю важно кивнула.

— Она, наверное, заболела.

— О, какая милая влюбленность! — протянула Джульетта. — Подождите… Это же тот самый шеф?

Я хотела умереть.

Не могла же я признаться, что пыталась понять, как человек, написавший такую живую и теплую статью в Eater, мог представить нам настолько холодное и выхолощенное предложение. И уж тем более не хотела подрывать переговоры Дрю. Я должна была ее поддерживать, а не сомневаться в авторе.

Поэтому я сказала:

— Хорошо. Вы правы. Он очень горяч. Надеюсь, мы заполучим его.

Джульетта заинтересовалась.

— О! В офисе на кухне все о нем говорили. Что-то про странный процесс выбора издательства?

— Да уж, он слегка абсурдный, но мы участвуем, — ответила Дрю и откусила кусочек чеддера с сервировочной доски в форме кости. — У нас нет выбора. Думаю, в итоге книга окажется в правильных руках.

— В твоих, желательно, — сказала Фиона, крепко сжав руку своей жены. — Мы за тебя, милая.

Я забрала у Фионы телефон и запихнула его в сумку.

— У нас отличное предложение, и мы хорошая команда. Я даже не сомневаюсь, что выйдем в следующий раунд. Больше переживаю за этот кулинарный класс.

Джульетта цокнула языком.

— Представляю, сколько страховки ему понадобится для этого. Роб всегда страхует свою гитару.

Мы переглянулись.

— Зачем? — спросила Дрю.

Джульетта ответила совершенно серьезно:

— На случай, если она загорится во время выступления.

Ну ладно.

Фиона вмешалась, избавляя Дрю и меня от необходимости отвечать:

— Если уж кто-то и устроит пожар, так это Клементина.

— Эй! — возмутилась я. — Может, и нет.

— Ты сама призналась, что однажды запихнула фольгу в микроволновку.

— Это было один раз, я была пьяна, а шоколадный батончик — замороженный, — защитилась я.

Все засмеялись, а затем единогласно решили, что готовы продать почку, лишь бы увидеть меня в этом кулинарном классе.

Разговор плавно перетек в обсуждение того, сколько времени продержится Бэзил Рэй в Faux до того, как осознает свою ошибку и вернется в Strauss & Adder. Сейчас он был крупной рыбой, но там?.. Не особо.

— Он не вернется, — сказала Дрю Джульетте. — Да даже если бы захотел, у него больше нет уважаемых литературных негров.

Глаза Джульетты расширились.

— У него литературный негр? Хотя, впрочем, это многое объясняет. Его кулинарные книги всегда такие разные…

Я снова немного выпала из разговора. Намазала бри на крекер, сверху добавила абрикосовый джем.

И задумалась, что бы Айван подумал об этом месте.

Понравились бы ему все эти черепа на стенах, жуткие каламбуры в меню? Или он бы окинул бар равнодушным взглядом и развернулся на пороге, потому что это не вписывается в его вылизанный образ?

Джеймс Эштон, сидящий в баре с домашним вином и самой дешевой сырной тарелкой, в окружении сплетниц?

Я просто не могла его здесь представить.

И, возможно, так было лучше.

— Кстати о Falcon House… — Джульетта подняла тему, когда Дрю упомянула, что у Энн Николс тоже был литературный негр. — Я слышала, что их исполнительный редактор теперь курирует всю линейку — и художественную, и документальную.

Фиона присвистнула.

— Они свободны?

Мы все посмотрели на нее.

— Что? Это для Клементины!

— У него невеста, — машинально ответила я, чтобы показать, что, вообще-то, слушала. Отрезала еще один кусочек чеддера, он никогда меня не подводил, и добавила:

— Да и ты меня знаешь. У меня нет времени влюбляться.

21

Сломанные двери

На следующий день во второй половине дня Дрю сообщила мне ужасную, кошмарную, возмутительную новость.

— Мы не прошли, — прошептала она, сидя за высоким столиком в общей кухне и рассеянно помешивая черный кофе.

И я сразу поняла, о чем она.

Джеймс и его агент отвергли наше предложение.

Перед глазами тут же вспыхнуло красное.

— Что?! Но…

— Я знаю, — перебила она с тяжелым вздохом. — Мы точно предложили больше, чем Estrange Books, а Тоня сказала, что они прошли в следующий раунд. Значит… он просто не захотел работать с нами.

Это было ложью, потому что Дрю невозможно не любить, и мы подготовили чертовски сильное предложение.

— Ну, он ошибается, и он об этом пожалеет.

— Спасибо, — сказала она и слезла со стула.

Она пыталась вести себя так, будто этот отказ не выбил у нее почву из-под ног, но я-то знала, что это не так. Она была редактором, она привыкла к разочарованиям. Но тут было иначе. Она сама вышла на Джеймса Эштона, сама за ним охотилась. В другой ситуации она, возможно, была бы единственной, кто это сделал. Просто плохой момент. И невезение.

— Пойду пройдусь вокруг квартала. Скажи Фионе, если она заглянет?

— Конечно, — ответила я немного беспомощно, глядя, как она выходит в сторону лифтов.

Это не имело никакого смысла. Я была уверена, что хотя бы до следующего раунда нас допустят.

Я начала ходить кругами по кухне, пытаясь вспомнить, что могло пойти не так, что Дрю могла сказать не то, какие сигналы могли быть в их реакции… Но нет. Она была безупречна. Ее презентация Strauss & Adder была идеальна, ее страсть к проекту ощущалась почти физически.

Значит, оставался только один вариант.

Я застыла на месте.

Я.

Он меня вспомнил. И не захотел работать со мной.

Я была той причиной, по которой он отклонил наше предложение.

Меня затошнило. Потому что это было единственным логичным объяснением.

Я похоронила эту сделку.

Как только поняла, что это Айван, я должна была отойти в сторону. Но я была слишком голодна до встречи с ним, слишком жаждала доказать Ронде, что справлюсь…

— Дерьмо, — пробормотала я, зарывшись пальцами в волосы. — Дерьмо.

* * *

Я бы хотела сказать, что на этом моя черная полоса закончилась, но Ронда узнала, что шеф-повар отказался от нашей заявки, и сказать, что она была немного разочарована — это ничего не сказать.

Она стояла у моего рабочего места, просматривая его предложение, наши планы и отклоненное предложение Дрю, покачивая головой.

— Должно быть, что-то сказали в комнате. Предложение хорошее — гонорары просто неприлично щедрые.

Она снова покачала головой и, вместо того чтобы вернуть мне его бумаги, просто бросила их в мусорную корзину.

— Чушь собачья — все до последнего слова.

— Агент заверил нас, что все почти наверняка пройдут в следующий этап.

— Очевидно, Лорен наврала. Значит, начинаем сначала. Будем считать это полезным опытом и двигаться дальше.

Затем она развернулась и ушла к себе в кабинет, а я с трудом сдержала желание закрыть лицо руками. Полезный опыт — после семи-то лет работы здесь. Этот предварительный этап должен был пройти гладко, а вместо этого похоронил наши шансы. Я чувствовала себя униженной, в основном потому, что была абсолютно уверена, что мы пройдем дальше.

И это я все испортила, и теперь у нас не было ключевого игрока, чтобы взять на себя роль Бэзила Рэя. Да к черту этого Бэзила Рэя, честное слово. Он обязательно должен был уйти к Faux?

— Полезный опыт, — пробормотала я себе под нос, открывая Инстаграм и просматривая страницы крупных фуд-блогеров, отметая всех симпатичных мужчин, которые попадались мне в ленте. Им нельзя доверять.

К пяти часам вечера у меня уже было четыре разных способа убить Джеймса Эштона так, чтобы это выглядело как несчастный случай. В телефоне даже был сохранен идеальный участок на Гудзоне, где можно было бы спрятать тело — не то чтобы я действительно собиралась это делать. Но думать об этом было приятно, пока я собирала сумку перед уходом.

Я тихонько постучала по перегородке рабочего места Дрю, и она подняла голову от распечатанной рукописи, которую безжалостно испещряла красными пометками.

— Привет, — мягко сказала я. — Ты в порядке?

— Это не первый раз, когда я проигрываю сделку, Клементина, — напомнила она, откладывая рукопись в сторону, — но спасибо, что зашла.

Я старалась не выдать сожаление на своем лице, потому что именно из-за меня он отказался. Он меня вспомнил. А что, если он после тех выходных меня возненавидел? Или я его чем-то раздражала? Или он просто не хотел работать с человеком, которого однажды, тысячу лет назад, поцеловал?

Мы потеряли эту книгу из-за меня. А если я стану причиной, по которой Strauss & Adder обанкротится? Это глупо, конечно. Издательства не рушатся из-за одной неудачной сделки.

Я пыталась не паниковать.

Дрю взглянула на часы и удивленно подняла брови.

— Уже пять? Не верится, что я ухожу позже тебя.

— Вот почему я спросила, все ли у тебя нормально.

— Ха! Ой, спасибо. Я в порядке. Увидимся в понедельник?

— Не задерживайся допоздна, — сказала я, махнув на прощание, и поспешила к лифтам, пока она не заметила, как у меня внутри все переворачивается.

Я направилась вверх по городу к большому светлому зданию с львами на карнизах и подумала, что, может быть, если один из них вдруг отвалится и упадет на меня (это был мой детский кошмар), то провести несколько месяцев в коме, а потом проснуться, забыв это лето и всю историю с Джеймсом Айваном Эштоном, было бы даже неплохим вариантом.

Сегодня был один из тех вечеров, когда солнце идеально садилось между небоскребами Манхэттена, и туристы вместе с местными жителями заполнили переходы, вытаскивая телефоны, чтобы запечатлеть, как оранжево-желтые и алые лучи прорываются сквозь улицы. Я не остановилась, просто прошла за толпой. Это длилось всего несколько минут — сумерки окутали город, как коктейль текила санрайз, и когда я толкнула двери Монро, все уже закончилось.

Меня встретил Эрл, углубленный в чтение — он был на середине Смерти на Ниле. Я же хотела только добраться до квартиры тёти, набрать горячую ванну с ароматной бомбочкой, погрузиться в воду и на время отключиться от реальности под саундтрек Мулен Руж.

Лифт ехал слишком долго, а когда наконец пришел, в нем пахло… тунцом, что, скажем прямо, было не слишком приятно. Я облокотилась на поручень, посмотрела на свое искаженное отражение в потемневшем зеркале и пригладила выбившиеся пряди — но день был таким влажным, что волосы все равно топорщились.

Бесполезно.

Лифт остановился на четвертом этаже, и я на автомате отсчитала двери до B4. Я уже мечтала снять эту юбку. После ванны надеть спортивные штаны, достать мороженое из морозилки и включить какой-нибудь бессмысленный сериал.

Я открыла дверь, вошла внутрь, скинула балетки у порога…

— Лимон? — раздался из кухни знакомый низкий голос. — Это ты?

22

Непрошеный совет

В квартире пахло едой — теплой, пряной — и негромко играл радиоприемник, наполняя пространство мелодией, которая была популярна несколько лет назад.

Этот голос… Я знала этот голос.

Сердце сжалось, а потом резко разжалось, так сильно, что казалось, вот-вот взорвется.

Я сделала шаг вперед, затем еще один.

Не может быть. Не может быть.

— Айван? — позвала я неуверенно, или все-таки с надеждой?

Я надеялась? Или это странное чувство в животе было страхом? Я не знала. Еще один шаг по коридору, и я сбросила балетки. Каковы были шансы?

Из кухни послышались торопливые шаги, и тут в дверном проеме показался мужчина с каштановыми волосами и светлыми глазами.

А за моей спиной с щелчком закрылась дверь.

На Айване была растянутая, слегка запачканная белая футболка и потрепанные джинсы — ничего общего с тем напряженным, собранным человеком, который несколько часов назад сидел напротив меня в конференц-зале, лишенный всего, что делало его живым. Но сейчас он улыбался — тепло, радостно, так, будто действительно был рад меня видеть.

Потому что он был.

Невозможно, невозможно, это же…

— Лимон! — радостно воскликнул он, и даже то, как он произнес мое нелепое прозвище, было другим. Будто это был не просто секрет, а что-то вроде убежища.

Он раскинул руки и крепко обнял меня. Я не особо любила объятия, но от этого неожиданного, теплого сжатия, от близости его тела мое сердце гулко ударилось о ребра. Страх превратился в трепет, в ужасные, но такие желанные бабочки в животе. Он пах мылом и корицей, и я неожиданно для себя обхватила его руками, прижимаясь крепче.

«Я встретила тебя в своем времени, и ты такой другой», хотелось сказать мне, уткнувшись лицом в его грудь. «Я не знаю, почему ты изменился. Я не знаю, как.»

И, тише: «Я не знаю тебя вовсе.»

— Как же я рад тебя видеть! — сказал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Идеально вовремя к ужину. Надеюсь, ты любишь Чапчхэ.

Я посмотрела на него так, будто передо мной стоял призрак.

Квартира снова это сделала — так же, как с моей тетей и Верой. Но почему сейчас? Еще один перекресток?

Айван нахмурился и выпустил меня из объятий.

— Что-то не так?

— Я…

Я вдруг поняла, что мне все равно.

Он здесь. Я здесь. И я не была так счастлива уже давно.

— Прости, — выпалила я. — Что тогда не вернулась.

— Все уладилось с квартирой?

— Что?

— С голубями, — напомнил он.

— Ах… Да! Все отлично. Я просто… зашла проверить, как ты. Извини, что не постучала.

— Да все нормально, я знал, что ты вернешься. Ну… — он смущенно улыбнулся, — по крайней мере, надеялся.

Мы снова замолчали, неловко переглядываясь. Будто оба хотели что-то сказать, но не могли решиться.

«Я скучала,» — но не слишком ли это откровенно?

«Я скучала по этому тебе,» — но это уже совсем странно.

Мне хотелось встряхнуть его и спросить, была ли я причиной, по которой он отказался от предложения Дрю, но тот Айван… Тот Айван появился спустя годы. А этот — нет.

Он прочистил горло и махнул мне в сторону кухни, выключил радио и вернулся к плите.

Момент упущен.

Я пошла за ним, бросила сумку на стойку и уселась на высокий стул, как будто делала это уже сто раз.

А, может, так оно и было?

Это ощущалось… правильно. Нереально.

— Как ты? — спросил он, снова взяв в руки деревянную ложку и помешивая что-то в сковороде.

— Нормально.

А потом, осознав, что слишком часто использовала это слово за последние недели, добавила честнее:

— Честно говоря, слегка перерабатываю, но зато стала больше рисовать.

Я наклонилась, достала из сумки путеводитель по Нью-Йорку, который использовала как альбом, и раскрыла его, чтобы показать ему свои новые работы. Наконец-то я раскрасила тот рисунок с девушками в метро, и мне очень понравилось, как он получился — оттенки синего и фиолетового придали сцене глубину.

— О, потрясающе! — воскликнул он, взяв путеводитель и пролистывая страницы. — Это нечто. Знаешь что, когда у меня будет свой ресторан, я закажу у тебя несколько картин.

Я вспомнила «Оливковую Ветвь» и его предложение по кулинарной книге.

— Сомневаюсь, что они впишутся в твою эстетику.

— Еще как впишутся. — Он закрыл книгу и протянул ее мне. — Ну что скажешь?

Меня это тронуло — приятно было даже просто услышать такую мысль.

— Я, к сожалению, не работаю на заказ.

— Тогда как насчет обмена? — предложил он. — Ужин в моем ресторане на всю жизнь.

Он нарисовал передо мной такую заманчивую картину будущего. Я бы просто утонула в ней, если бы она существовала.

— Ладно, — согласилась я, потому что этого будущего не было, — но только если у меня будет свой столик.

— Зарезервированный для тебя каждый вечер — лучший в ресторане.

— Договорились, шеф, — сказала я, протягивая руку.

Он пожал ее — уверенно, тепло, его пальцы были шершавыми от работы. Хотя бы одно осталось неизменным в будущем. Ну, кроме того случая в конференц-зале, когда он сжал мою ладонь чуть дольше, чем нужно.

— Ты еще пожалеешь об этом, — заметила я, убирая альбом обратно в сумку, а он вернулся к своей сковороде.

— Нет, не думаю.

Нет, он просто забудет.

Я оглядела квартиру. За те несколько недель, что я здесь не появлялась, он явно успел обжиться. На сушилке стояли тарелки, на подоконнике возле кондиционера валялись крошки — там как раз устроили гнездо Мать и Ублюдок. Айван достал из шкафа две фарфоровые тарелки и разложил в них лапшу с овощами и мясом. Поставил их на желтый стол, а потом без лишних вопросов вытащил новую бутылку вина.

— Я помню, что тебе нравится розе, так что купил еще, на случай, если ты снова появишься, — неожиданно сказал он и махнул мне рукой, приглашая за стол. — Можно есть.

— Ого, ты что, пытаешься меня впечатлить? — пошутила я, спрыгивая со стула и подходя ближе.

Быть рядом с ним было так легко. Может, дело в его беззаботной улыбке — она разоружала меня так, как мало что в жизни. Как бы там ни было, тревога, засевшая внутри после встречи с Джеймсом и проваленной сделки, понемногу рассеялась.

— Ха! Может быть, — он улыбнулся, сел напротив и разлил вино по бокалам. — Bon appétit, Лимон.

Я зацепилась за то, как он произнес мое имя — будто это было что-то нежное.

— Можешь сказать еще раз? — спросила я, и тут же осознала, как глупо это прозвучало.

— Что, bon appétit? — поморщился он. — Я знаю, что у меня с французским так себе, не обязательно…

— Нет, мое прозвище.

Уголок его губ дернулся в хитрой улыбке, он оперся на локти и спросил:

— О, значит, теперь оно тебе нравится?

Жар стыда поднялся к шее.

— Нет. Просто… Мне надо привыкнуть. Потому что ты явно не собираешься переставать.

Разумеется, он мне не поверил. Я и сама себе не верила.

— Забудь, — быстро добавила я.

И тут по кухне резко разнесся звук мобильного.

— Не мой, — сказала я. В этом времени мой телефон не работал.

— О! Прости, — пробормотал он, вставая и подходя к зарядке на столе, откуда взял старенькую раскладушку. Не любил он современные технологии, да? Посмотрел на экран, нахмурился — я заметила, что он всегда так делает, когда озадачен.

— Извиняюсь, мне нужно ответить, — сказал он, уходя в спальню. — Привет, мама. Что-то случилось?

Я осталась сидеть за столом, глядя на тарелку с остывающей лапшой. Есть одной или подождать?

Я честно старалась не подслушивать. Правда старалась. Но стены в квартире были тонкие, а спальня находилась всего в нескольких шагах от кухни.

— Да, я все еще ищу жилье… Нет, со мной все в порядке, правда, — он рассмеялся. — Перестань так волноваться, ладно? Послушай, у меня тут подруга в гостях. Я тебе потом перезвоню? Обещаю.

Пауза.

— Дам знать. Люблю тебя. Спокойной ночи.

Я поспешно сделала вид, что занята — сложила салфетку, развернула ее обратно, взяла приборы, чтобы внимательно их рассмотреть (я даже не знала, что у тети есть металлические палочки для еды).

Когда он вернулся и сел обратно, он усмехнулся.

— У меня что, проблемы с мытьем посуды?

— Нет, нет, все идеально, — я быстро отложила палочки. — Просто… Эм… Свое отражение разглядывала в… В общем, стены тут тонкие, — призналась я.

Он фыркнул от смеха.

— Мама. Она переживает за меня до чертиков. Как и все матери, — добавил он с закатом глаз, вытирая руки салфеткой. — Кстати, передает тебе привет.

— Ты рассказывал ей обо мне? — удивилась я.

— Я сказал ей, что встретил девушку, — ответил он. — Так что, разумеется, она сразу решила, что мы сбежим в Вегас и поженимся.

— Ничего себе, как интересно работает ее логика.

— Это моя мама, — рассмеялся он. — Ну что, поедим?

— Bon appétit, — с невинным видом пожелала я, и он чуть не поперхнулся вином, закашлявшись от смеха.

Я сделала вид, что сосредоточена на еде, чтобы не выглядеть слишком довольной собой. Оказалось, что я страшно голодна. Лапша была вкуснейшая, а мясо таким нежным, что буквально таяло во рту.

— Хороший свиной окорок никогда меня не подводил, — заметил он. — И честно говоря, это что-то вроде еды для души. Неделя выдалась непростой.

— О! Твое собеседование! — ахнула я, только сейчас вспомнив. Теперь, когда я присмотрелась, он действительно выглядел немного потрепанным. Волосы засалились и были небрежно зачесаны назад, а белая футболка явно пережила многое за день — растянувшийся ворот обнажал родимое пятно на ключице. Я тут же отвела взгляд. — Ты получил работу?

Он прожевал, сделал глоток вина, а потом эффектно вскинул руки и заявил:

— Я официально новый посудомойщик. Просто забыл, насколько это тяжело.

Он протянул мне руки. Кожа уже была пересушена, потрескалась, и когда я дотронулась до его ладони, она оказалась шершавой на ощупь.

— Тебе нужен хороший крем, — сказала я, когда он убрал руки, и с сожалением посмотрела на его ногти. — Или хотя бы резиновые перчатки.

— Возможно…

— Все будет хорошо. Ты же не собираешься всю жизнь мыть посуду.

— Нет, конечно. И несмотря на треснувшую кожу, это невероятно круто. Я уже работал на кухнях, но в «Оливковой ветви» есть что-то…

— Это название ресторана? — спросила я, делая вид, что не знаю.

— О да! Я не рассказывал?

Я покачала головой, и он виновато улыбнулся.

— Тебе стоит как-нибудь зайти. Я лично прослежу, чтобы тарелки блестели.

— Я польщена, Айван.

Он ухмыльнулся, намотал лапшу на палочки и съел еще один кусок.

— Главный шеф просто потрясающий. Он умеет вытягивать из людей их лучшее. Держит кухню в ежовых рукавицах, но я с нетерпением жду, — почти с благоговением произнес он, а затем вдруг сморщил нос. — Ну, почти.

Я приподняла бровь.

— Просто скоро освободится место линейного повара, и я хочу попробовать податься, но…

— Но что? Давай же! Жилье здесь стоит безумных денег.

— Знаю, но меня только что взяли на работу, и я не уверен, что должен. Я еще не заслужил этого, да и другой парень уже подал заявку. Он сейчас на овощных заготовках, все думают, что он и получит место.

— Поэтому, — предположила я, — ты даже не собираешься пытаться.

— Я просто… не уверен? А вдруг я окажусь недостаточно хорош? А вдруг выставлю себя дураком перед шефом? Мне выпал такой шанс поработать под руководством кумира моего деда. Дед никогда не получал кулинарного образования, а я… Я этого очень хочу. Хочу, чтобы он мной гордился, понимаешь? И я не знаю, если честно…

Я накрыла его руку своей.

Он тут же замолчал, удивленно взглянул вниз, потом снова на меня.

Я мягко провела пальцем по его коже.

— Джеймс Айван Эштон, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — ты талантливый, ты не знаешь усталости, и ты заслуживаешь это место не меньше, чем кто-либо другой.

— Я еще не выплатил свой долг…

— А кто вообще решает, сколько ты кому должен? Если хочешь чего-то, нужно идти за этим. Никто не будет больше на твоей стороне, чем ты сам.

Он колебался. Я сжала его ладонь крепче.

— Будь безжалостен к своим мечтам, Айван.

Он чуть передвинул руку, переплетая наши пальцы. Его кожа — шершавая и потрескавшаяся, моя — гладкая и бледная.

— Ладно, — наконец согласился он и снова поднял на меня эти прекрасные серые глаза. — Хотя, по-моему, я никогда не говорил тебе свое полное имя.

— Конечно, говорил, — быстро ответила я, выдергивая руку и возвращаясь к еде. — Помнишь? В самую первую ночь. — Я постучала пальцем по виску. — У меня память, как стальная ловушка.

Он рассмеялся.

— Верю, верю.

Немного подумал и спросил:

— А я тебе когда-нибудь рассказывал про ресторан, который хочу открыть?

Это меня заинтересовало, и я подалась вперед.

— Нет?

Он воодушевился, будто я протянула ему косточку.

— Неужели? Ладно, ладно, представь: длинные столы, как для семейных ужинов. Красные стены. Все уютно, кресла из мягкой кожи, уже немного потертые. Я бы нанял местного художника, чтобы он сделал люстры, пригласил работать только лучших людей… повесил твои картины на стены, — добавил он с подмигиванием. — Это будет место, где люди будут чувствовать себя как дома, понимаешь?

Я вспомнила блюда из его кулинарной книги — лапшу на сухом льду, пельмени, требующие промышленного пароварочного аппарата, острый соус, в котором использовались редкие африканские перцы Orange Bird…

Я просто не могла себе представить этот ресторан.

— Звучит как место, где бы я с удовольствием поужинала, хотя я ненавижу есть в ресторанах, — ответила я. — А как он будет называться?

— Не знаю. Я никогда не задумывался над названием. — Он улыбнулся медленно, мягко, как растаявшее масло. — Думаю, у меня есть еще несколько лет, чтобы придумать.

Семь, если быть точной.

Он допил вино, а я отложила палочки. В тарелке еще оставалась лапша, но доесть я уже не могла. Айван указал на миску, и я кивнула:

— О, да, пожалуйста, доедай.

— Я — живая гастрономическая черная дыра, если что, — сказал он, ставя мою миску поверх своей.

Я взяла бокал и откинулась на спинку стула, наблюдая, как он доедает лапшу. В голове медленно складывалась идея.

— У меня есть сценарий для тебя.

— Давай, — сказал он с набитым ртом.

— Представь, есть один автор. На работе. — Я попыталась не называть имен. — Мы с подругой участвуем в аукционе. Нам сказали, что все участники почти наверняка пройдут в следующий этап, но… он просто отказался.

Его брови взметнулись вверх.

— Просто так?

— Просто так. И это бесит, потому что я знаю, что он был бы идеален для моей подруги. — Я закусила ноготь, а потом осознала это и быстро убрала руку. — Что бы ты сделал?

— Ты знаешь, почему он отказался?

Из-за меня, боюсь.

— Не знаю.

— Хм. Это сложно.

Он поднялся, чтобы убрать тарелки, но я шлепнула его по руке и забрала их сама.

— Ты готовил, я убираю, помнишь? — заявила я и включила воду в раковине, дожидаясь, пока она станет теплой.

Он подошел ближе, навалился подбородком мне на плечо, расслабленно обнял. От него пахло мылом и лавандой, и мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы не растаять, как мороженое в летний зной.

— Ну, — его голос вибрировал прямо у меня под кожей, — ты могла бы попробовать его убедить?

Я фыркнула.

— Увы, это не так работает. А самое ужасное — наши карьеры с подругой буквально зависели от этой сделки. Я просто не понимаю. Мы должны были пройти дальше.

— Жаль, что он не шеф. В ресторанах хорошая кухня — это команда. Мы все работаем друг с другом, и, как правило, важно, чтобы мы еще и ладили. У меня есть друзья, которые уходили с работы, потому что в бригаде все друг друга подначивали, и это было невыносимо. Люди — самое главное в любой кухне.

— Люди? — я пристально посмотрела на него. — Ты правда в это веришь?

Он пожал плечами, будто это было очевидно.

— Абсолютно. Нам не платят достаточно, чтобы терпеть дерьмовую работу, особенно если у нас есть опыт, чтобы пойти куда-то еще.

Я выключила воду и просто уставилась на него.

В голове шумело на скорости сто километров в час.

Господи.

Вот оно.

Мне просто нужно было обратиться к его внутреннему шефу — к тому, кто только что сказал мне это. Наверняка к этому моменту у него уже был неудачный опыт на какой-нибудь кухне, и вряд ли один. По тем материалам, что я читала, их пруд пруди.

Это был риск. Но я верила в такие риски.

Он замешкался.

— Что? У меня что-то на лице?

Я резко повернулась к нему, глядя в его светлые глаза, и положила ладони на его щеки, сжимая их.

— Ты гений, Айван!

Он моргнул.

— Я… Да. Конечно, я гений.

— Гений!

Я потянула его вниз и поцеловала. Его губы были мягкими, теплыми, он замер, не сразу осознавая, что происходит. Я отстранилась почти сразу.

— Увидимся, ладно?

Я развернулась, собираясь уходить, но он поймал меня за руку и притянул обратно. Его хватка была крепче, чем обычно. Сильнее. В ней было отчаяние, тоска.

— Подожди, — пробормотал он и снова меня поцеловал.

На этот раз он был готов.

Его губы были голодными, и я утонула в них. Я сжала его рубашку, удерживая его ближе. Он отпустил мою руку, но тут же обхватил меня за талию, легко поднял и усадил на столешницу. Он посмотрел на меня снизу вверх, его светлые глаза потемнели. Под лампами кухни в его волосах мелькали золотые блики.

— Это стимул, — прорычал он, целуя снова и снова — щеки, шею. — Чтобы ты вернулась поскорее.

— Ты так по мне скучал? — спросила я, обвивая его шею руками.

Он пробормотал у моих губ:

— Если сказать «нет», это будет ложью.

И хуже всего было то, что я не хотела уходить. Я хотела остаться, хотела, чтобы он продолжал целовать меня так, смакуя. Но я видела часы на микроволновке за его спиной. Уже девять вечера. Если я хотела успеть в «Оливковую ветвь» до закрытия, мне нужно было уходить сейчас.

— Я вернусь, — прошептала я, сожалея, что вообще должна уходить.

Он не поверил мне.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Технически это не было ложью. Я знала, что увижу его снова. Если квартира привела меня сюда сейчас, она приведет меня сюда снова. Я чувствовала это.

Он поцеловал меня в последний раз, когда я соскользнула с кухонного стола — словно хотел запечатать мое обещание своими губами. И я поняла, что если не уйду сейчас, то не уйду вообще, потому что оторваться от него становилось все труднее.

Помни про правило номер два, сказала я себе и, вырвавшись из его рук, схватила сумку и последние крохи самоконтроля.

А потом сбежала, пока не передумала.

23

Основной курс действий

Я знала, что это плохая идея, но у меня не было другой. Если я собиралась это спасти, то выбора не оставалось.

Я поймала такси, сказала водителю ехать в «Оливковую ветвь» в Сохо и через двадцать минут уже стояла перед оживлённым рестораном. Без плана.

Все двери были широко распахнуты, окна открыты, впуская тёплый летний вечерний воздух. Ночные посетители отличались от тех, что были здесь за ланчем. Молодые, модные, в сверкающих нарядах, щёлкали фото своих блюд, едва притрагиваясь к еде — а на тарелках и так был всего один-единственный кусочек. Я чувствовала себя здесь чужой, сильнее, чем за долгое время, и почти развернулась. Но потом взяла себя в руки и вспомнила, что говорила тётя:

— Притворяйся, что тебе здесь место, пока это не станет правдой.

На входе меня остановила хостес и спросила, на чьё имя у меня бронь. Первое препятствие. Разумеется, никакой брони у меня не было, а без неё она меня не пустит. Так что я выпрямила плечи, подняла подбородок и решила блефовать.

— Я к Джеймсу.

Глаза женщины расширились. Она оглядела меня с ног до головы.

— А вы… кто?

Логично. В последнее время многие хотели его увидеть. И вряд ли он думал обо мне хотя бы секунду. Странно, учитывая, что я до сих пор ощущала призрачное прикосновение его губ к моим.

— Я…

Никто. Пиарщица от издательства, чей контракт он отверг. Это точно не поможет мне его увидеть. Значит, нужно думать быстрее. Что бы сделала тётя? Она играла столько ролей за свою жизнь, притворяясь, что ей здесь место, пока это не становилось правдой.

— Я журналистка. Для… э-э…

Мой взгляд зацепился за стопку журналов за стойкой.

— Women's Health.

Я постаралась не поморщиться. Плохая ложь. Хостес нахмурилась и снова оглядела меня с головы до ног.

— Для Джеймса?

— В статье о том, как заставить женские сердца биться чаще.

Я всё глубже и глубже себя закапывала.

— Уже поздновато, не так ли?

— Никогда не поздно. Это… эм… девиз журналистов. Он здесь?

Она поджала губы, затем нажала на кнопку на своём наушнике и что-то туда сказала. Ждала, потом кивнула.

— Извините, но вам придётся прийти… эй!

Я шагнула вперёд, как будто мне здесь действительно нужно было что-то делать. Технически так и было, но явно не то, о чём она подумала.

— Можете сказать ему, что я здесь, — бросила я через плечо и нырнула в роскошный, тёмный ресторан, который мне было не по карману.

Она что-то воскликнула, но даже не двинулась с места, чтобы меня остановить. У неё хватало других забот, гостей надо было встречать и рассаживать, а платили ей, наверное, недостаточно.

Я увернулась от официанта с тяжёлым подносом, обогнула большой стол и юркнула в коридор, ведущий к кухне и туалетам. Передо мной распахнулись металлические двери, откуда выскочил ещё один официант с идеально сервированными блюдами. Я отступила в сторону, пропуская его, и, когда он прошёл, успела перехватить дверь, пока та не захлопнулась.

Вот он, момент.

— В Мордор, — прошептала я и вошла.

Женщина постарше с бирюзовым пикси подняла голову от рыбы, которую как раз выкладывала на тарелку. Её лицо скривилось от раздражения.

— Кухня для посторонних закрыта, — сказала она, одновременно выкрикивая что-то за спину — видимо, требуя соус или что-то ещё. Судя по всему, она была су-шефом.

На кухне царил хаос. Крики «Сзади!» — кто-то нес обжигающе горячую сковороду к линии подачи. «Угол!» — ещё один повар пронёс тяжеленный поднос с грязной посудой к мойке. Всё это было ошеломляющим, но я не сдвинулась с места.

Рядом со мной официант положил на стойку с заказами новый чек, су-шеф быстро его схватила и выкрикнула новое блюдо на весь зал.

А потом снова повернулась ко мне, теперь уже более раздражённо.

— Я же сказала: посторонним вход запрещён.

— Я просто ищу…

Она махнула рукой официанту рядом.

— Уведи её.

Тот, долговязый парень лет двадцати с небольшим, повернулся ко мне и робко развёл руки, пытаясь вытолкать обратно в коридор.

— Простите, мадам, — пробормотал он, уставившись в пол, избегая моего взгляда.

Я попыталась его оттолкнуть.

— Подождите, я хочу поговорить с шеф-поваром!

— Все хотят, — отозвалась су-шеф, даже не удостоив меня взглядом, пока вытирала края горячего блюда. — Ты не исключение.

Ну, это было грубо.

Официант осторожно схватил меня за руку, но я тут же выдернула её.

— Слушайте, мне всего на пару минут…

— Видишь его здесь? — перебила меня су-шеф. — Вон!

Она снова сделала отмахивающий жест, и парень начал меня вытаскивать. В жизни меня не выгоняли с таким извиняющимся видом.

— Простите, простите, простите, — бормотал он, буквально выпихивая меня за двери.

Я отшатнулась назад в коридор, и двери Мордора закрылись передо мной, сверкнув серебряным блеском.

— Подождите! Мне просто нужно…

— У вас какие-то проблемы?

Официант замер. Я замерла. Сердце бухнуло в груди.

Парень тут же развернулся на голос за моей спиной.

— Шеф, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Простите. Она пришла на кухню, искала вас.

— Правда? — донёсся низкий голос. У меня по коже побежали мурашки.

— Шеф Сэмюэлс попросила её вывести.

— Надеюсь, не насовсем.

Официант вздрогнул.

— Я… э-э…

— Это шутка, — с явной обречённостью вздохнул он, затем махнул рукой. — Я разберусь. Можешь возвращаться к работе.

— Да, шеф.

Парень кивнул и поспешно ушёл, возвращаясь к своим столикам.

Когда он исчез, я услышала, как шеф спокойно пробормотал:

— Ты не из журнала.

Я резко обернулась и оказалась лицом к лицу с Джеймсом Эштоном. В животе сразу завязался узел. Всего полчаса назад его губы касались моей шеи, его дыхание согревало мою кожу, а теперь… Между нами было непреодолимое расстояние.

— Джеймс, — поздоровалась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я надеялась, что это сработает.

Я надеялась, что Айван был прав.

На нём был поварской китель, белый, застёгнутый сбоку. Ткань натянулась на его широких плечах.

— Да, Клементина?

— Ты отклонил наше предложение.

— Так и есть, и если ты здесь из-за этого, — его голос звучал спокойно, но настороженно, — моё решение окончательное.

Сердце рухнуло вниз, где-то к пяткам.

— Подожди, выслушай меня…

— Прости, — продолжил он, опуская руки, проходя мимо меня в сторону кухни, — мне действительно нужно вернуться к работе.

Я развернулась на каблуках.

— Это из-за меня?

Он застыл на месте, стоя ко мне спиной. Я так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

— Это из-за меня? — повторила я. — Из-за того, что между нами…

Он бросил короткий взгляд через плечо. Этого было достаточно.

Это из-за меня.

Руки задрожали. Я должна была расстроиться из-за того, что он меня ненавидит, но из-за того, что он наказывает Дрю? Нет, мне было не грустно. Мне становилось злым.

— Подожди, тебе не кажется, что это слишком жестоко?

Он повернулся ко мне.

— Нет, не кажется.

— Мы же даже ничего не сделали! — шагнула я вперёд, а он слегка отступил назад. — Мы всего лишь поцеловались… пару раз. И всё.

Я сделала ещё шаг, и он оказался прижат к стене, зажат между настенным светильником и натюрмортом с фруктами.

— И я уверена, что с тех пор ты делал и нечто большее, Джеймс.

Его светлые глаза расширились.

— Эм… ну…

— Я понимаю, если я тебе не нравлюсь, если ты хочешь забыть обо мне, но отклонять предложение Strauss & Adder из-за меня?

Я продолжала, потому что тот человек, которого я знала, и этот, стоящий передо мной, не могли быть дальше друг от друга. И мне было всё равно, насколько он успешен сейчас, насколько он привлекателен — у меня было издательство, которое нужно было спасти.

— Клементина, — сказал он, и мне не понравилось, насколько его голос оставался спокойным, собранным. — Ты правда считаешь, что нам стоит работать вместе? Что это… — он сделал движение рукой между нами, — будет хорошей идеей?

— Я считаю, что ты и Дрю отлично бы сработались! И что Strauss & Adder прекрасно бы позаботились о твоей книге. И уж я-то точно хороша в своей работе. Я это знаю. И я бы никогда не позволила личной обиде или чему-то ещё встать между мной и тем, насколько усердно я работаю.

Мои руки расслабились, пальцы разжались.

— Я знаю, что прийти сюда — это непрофессионально, но ты сам когда-то сказал, что главное в команде — это люди. И в Strauss & Adder отличные люди. Они трудолюбивые, они честные. Ты заслуживаешь работать с такими. И они заслуживают шанс. Настоящий.

И я не стояла бы тут, выставляя себя полной идиоткой, если бы это не было важно.

Strauss & Adder срочно нужен был крупный автор, чтобы заполнить пустоту, оставленную Бэзилом Рэем. Если мы никого не найдём, это станет катастрофой — и для моего рабочего места, и для всех остальных в издательстве.

Бэзил Рэй не станет причиной закрытия Strauss & Adder, но я не позволю, чтобы этот старый криптид стал последним гвоздём в гроб.

Джеймс поджал губы, надеясь, что первой отвернусь я, но в итоге он сам отвёл взгляд. По его челюсти дёрнулся мускул.

— Не люблю, когда мои же слова используют против меня… — пробормотал он.

— Признай, — я ткнула его в грудь пальцем, — это был хороший ход.

Он поморщился. Первое нарушение его безупречного фасада. Первый намёк на моего Айвана.

— Это… ещё и довольно мило, — признался он. — И немного… сексуально.

Я моргнула.

— Сексуально?

Он наклонился ближе, настолько, что я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Ты загнала меня в угол, Лимон.

…Ох.

Я наконец поняла, насколько близко мы стоим. Настолько, что в отполированных пуговицах его кителя отражалось моё лицо. Чертовски непрофессионально близко. И тут вернулось это ощущение. Как шипучие конфеты в животе, настолько сильное, что мне стало дурно.

Щёки вспыхнули жаром, и я тут же отступила, чувствуя, как уши пылают.

— Прости, прости.

— Я не жаловался…

— Я выйду из игры, — перебила я его. — Я должна была сделать это сразу, когда поняла, кто ты. Это моя ошибка. Джульетта займёт моё место, она прекрасный пиарщик и она…

— Нет, всё в порядке.

Он вздохнул и потер ладонью шею. Из кухни доносились крики, разносившиеся по коридору, словно эхо в пещере. Гул зала звучал громко: звон столовых приборов, смех друзей. Чуть тише, почти про себя, он пробормотал:

— Я думал, ты не захочешь работать со мной.

Я широко распахнула глаза и посмотрела на него.

— Что?

— Ну да. Я думал, ты просто вела себя вежливо в конференц-зале. Ты там не особо дружелюбной выглядела. У тебя был этот… взгляд.

Он сделал пальцами какое-то странное движение у бровей.

— Вот этот!

Меня накрыло волной неловкости.

— Я думала, это ты не хочешь меня видеть!

Ты же не хотел целых семь лет. Даже не искал меня. Я отступила назад и провела пальцами по волосам.

— Боже.

— Прости, — согласился он, хотя по его виду было понятно, что он хотел сказать что-то ещё. — Мне правда понравилась энергия Дрю. Она кажется отличным человеком для работы.

— Она такая, — твёрдо сказала я. — Значит, ты пересмотришь своё решение?

— Мне… нужно поговорить с агентом, — ответил он и снова потёр шею. А потом, осознав это, резко убрал руку и выпрямился.

Ну, по крайней мере, это был прогресс.

— Ладно, — коротко сказала я.

— Ладно.

В коридор заглянула его су-шеф. Судя по её лицу, она совсем не удивилась, увидев нас вместе.

— Шеф, хватит флиртовать, нам нужна твоя помощь!

— Да, шеф, — послушно отозвался он и двинулся обратно в кухню.

Но перед тем как уйти, обернулся и, почти шёпотом, сказал:

— Не люблю, когда мы ссоримся, Лимон.

И исчез в грохоте кастрюль и звоне тарелок. А прозвище, оставленное мне, словно кусочек сладкого угощения после ужина, не давало покоя.

И я вдруг поняла, что, возможно… возможно… я влипла по уши.

24

Нежеланный подарок

И вот так Дрю оказалась на седьмом небе от счастья в пятничный полдень. Она сгребла с полок Strauss & Adder все кулинарные книги, какие только смогла найти, словно заядлый книголюб в магазине, где всё бесплатно. А мы с Фионой завалили её ссылками на ютуб-уроки и составили список кулинарных шоу на Netflix, которые можно будет запоем смотреть весь уикенд. Квартира больше не отправляла меня обратно к нему, но, может, это и к лучшему, потому что я постепенно впадала в панику, не зная, как правильно держать нож.

— Мы, может, и сожжём к чёрту весь ресторан, — радостно заявила Дрю, закружившись по кухне и подойдя к нашему с Фионой столу. — Но, по крайней мере, мы ещё в игре!

Фиона жевала половину батончика из гранолы, который, по идее, должен был пойти в мой парфе. Она лениво надкусывала его.

— Для человека, который не умеет готовить, ты явно собираешься приложить максимум усилий, детка.

— Ещё бы, детка, — с энтузиазмом откликнулась Дрю, сбросив на край стола стопку книг и усаживаясь на стул. — Я сожгу к чертям эти чёртовы тортеллини. Не знаю, как ты это провернула, Клементина, но ты чудотворец. Как всегда. Агент сказала, что поторопилась, не посоветовавшись с Джеймсом Эштоном.

Фиона добавила:

— И что ты сделала, чтобы он передумал?

Я пожала плечами, помешивая йогурт.

— Да ничего особенного. — Кроме того, что я вторглась на чужую кухню и схватила потенциального клиента за руку. — Я просто спросила, почему, и он изменил своё решение.

Ну, почти.

Из почтового отдела вышел Джерри — наш почтальон, высокий мужчина, который делал потрясающие пироги с фруктовой крошкой к каждому празднику. Насвистывая какую-то песню Lizzo, он выкатил тележку и протянул мне посылку.

— Доброе утро, дамы, — поздоровался он. — Это вам.

— О? — Я взяла посылку и перевернула её, чтобы посмотреть имя получателя. Мир сузился до одной крошечной точки.

Джерри повернулся к Дрю.

— Слышал, ты прошла в следующий раунд с этим шефом! Поздравляю!

Они хлопнули друг друга по ладоням.

— Спасибо! Я с треском провалюсь! — весело ответила она, и он рассмеялся, покатил тележку дальше.

Дрю взяла первую книгу из стопки — «Соль, жир, кислота, жар» Самин Носрат — и принялась читать.

— Видимо, детская так и останется недоделанной в эти выходные, — с усмешкой заметила Фиона, и Дрю бросила на неё обиженный взгляд.

— Что? Ты до сих пор не поклеила купленные мной обои.

— Детка, я ещё хуже разбираюсь в обоях, чем в кулинарии.

— Ошибиться с обоями сложнее, — невозмутимо парировала Фиона.

Дрю злобно прищурилась, Фиона довольно улыбнулась — это описывало их брак в двух словах.

Я быстро положила посылку, перевернув её адресной стороной вниз.

— Я люблю клеить обои. Я могу помочь?

— О боже, правда? Спасибо, — с облегчением выдохнула Фиона и запихнула остаток батончика в рот.

— Мы тебе заплатим, — добавила Дрю.

— Бутылка розе и я ваша, сколько понадобится, — ответила я, доела йогурт и отправила пластиковую ложку в пустой стаканчик. — Мне, наверное, пора возвращаться к работе.

Я уже направилась к выходу, когда Дрю сказала:

— Эй, ты забыла свою посылку.

Фиона подняла её и перевернула.

— Интересно, от кого она… О.

Я поморщилась.

Фиона показала Дрю имя на посылке, и та округлила глаза.

— Твоя тётя? — спросила Дрю. — Но…

— Должно быть, потерялась в почте, — пробормотала я.

Подруги переглянулись. Иногда, когда моя тётя была жива, она отправляла мне посылки на работу, чтобы сделать сюрприз — кожаные блокноты из Испании, чаи из Вьетнама, ледерхозы из Германии — что-то привезённое из её очередного путешествия.

Но тётя умерла шесть месяцев назад.

Посылка, должно быть, действительно долго пролежала на почте. Она не путешествовала никуда с прошлого ноября, когда посетила последний пункт в своём списке — Антарктиду. Она говорила, что это был самый лютый холод, который она когда-либо чувствовала, настолько холодный, что даже спустя недели после возвращения домой её пальцы не согрелись.

— У тебя точно работает отопление? — спросила я.

Она только отшутилась:

— О, я в порядке, я в порядке, моя дорогая. Иногда холод просто прилипает.

— Как скажешь.

Я не помню, что именно тогда делала. Кажется, шла с работы домой, только что вышла из метро, нос замёрз, под ногами хлюпала снежная каша… но точно вспомнить не могу. Никогда не запоминаешь обычные моменты, не думая, что это будет последний раз, когда услышишь чей-то голос, увидишь чью-то улыбку или почувствуешь чей-то запах. Голова не сохраняет того, что сердце захочет вернуть потом.

Моя тётя сказала:

— Мне неспокойно. Давай отправимся в путешествие, моя дорогая. Встретимся в аэропорту. Выберем первый попавшийся рейс…

— Я не могу, у меня работа, — перебила я. — И потом, я сегодня купила билеты в Исландию на август. Наткнулась на отличную цену, не смогла устоять.

— О.

— Ты не хочешь в Исландию?

— Нет-нет, хочу. Просто… мы же уже там были.

— Но не в августе! Там можно увидеть солнце в полночь, а ещё есть горячий источник, который мне хочется попробовать. Говорят, он очень помогает при артрите, так что тебе будет полезно, — добавила я.

Тётя издала неопределённый звук, и становилось всё очевиднее, что ей не нравилась сама мысль о том, чтобы замедлиться. Ей было шестьдесят два, и в её представлении артритом полагалось страдать не раньше семидесяти.

Телефон пискнул.

— О, мама звонит. Увидимся в Новый год? У родителей на ужине? Ты будешь там?

— Конечно, дорогая, — ответила она.

— Обещай, что не улетишь первым же рейсом из аэропорта Нью-Йорка?

Она рассмеялась.

— Обещаю, обещаю. Не без тебя.

И вдруг я снова оказалась в том утре на Новый год — телефон звонит, звонит, звонит, а у меня в голове стучит. Накануне я выпила слишком много — слишком много всего. Во рту пересохло, и, кажется, я целовалась с кем-то в полночь, но лица его вспомнить не могла. Дрю и Фиона всегда таскали меня на новогодние вечеринки, и каждый год всё заканчивалось одинаково — вечеринка была ужасной, как и все предыдущие.

Я нащупала телефон на тумбочке, наконец выдернула его из зарядки и ответила.

— Мам, слишком рано…

— Её больше нет.

Я никогда прежде не слышала, чтобы мама говорила таким голосом. Высокий, истеричный. Сломанный. Слова выдавленные.

— Её нет! Дорогая… дорогая, её нет!

Я не понимала. Голова всё ещё была сонной.

— Кто? О чём ты? Мам?

— Аналия.

А потом, тише:

— Соседи нашли её. Она…

Никто никогда не говорит тебе, что говорить о самоубийстве невозможно. Не было и не будет лёгкого способа сказать это вслух. Если бы меня кто-то спросил, я бы ответила правду: что моя тётя была потрясающей, что она жила широко, что её смех был заразительным, что она знала четыре языка и её паспорт был заставлен штампами из разных стран, заставляя любого путешественника позеленеть от зависти.

И что за её плечом стоял монстр, которого она никому не показывала.

И этот монстр не дал ей увидеть всё то, что она потеряет. Дни рождения. Годовщины. Закаты. Лавку на углу, которая превратилась в магазин мебели в морском стиле. Монстр закрыл ей глаза на всю боль, которую она оставила нам — невыносимую тяжесть жизни без неё и попытку не винить её за это. А потом начинается другое. Ты начинаешь винить себя.

Мог ли ты что-то сделать? Стать тем голосом, который пробился бы сквозь тьму? Если бы ты любил её сильнее. Если бы обращал больше внимания. Если бы был лучше. Если бы спросил. Если бы знал, что нужно спросить. Если бы мог разглядеть намёки, понять, прочитать между строк… Если бы. Если бы. Если бы. Говорить о самоубийстве невозможно. Иногда люди, которых ты любишь, уходят не прощаясь. Они просто уходят.

— Ты в порядке? — тихо спросила Фиона, кладя руку мне на плечо.

Я дёрнулась, отстранилась, моргнула, прогоняя слёзы.

— Да, — выдохнула я, втягивая в лёгкие воздух. Раз. Потом ещё раз.

Фиона держала в руках посылку, и я забрала её. Я не собиралась её открывать.

— Просто… неожиданно.

Дрю покосилась на коробку.

— Она довольно маленькая. Интересно, что внутри?

— Мне нужно вернуться к работе.

Я ушла, выбросив в мусорку и обед, и посылку, и снова погрузилась в работу, как когда-то. Как и следовало бы.

Спустя два часа, когда большинство коллег уже разошлось по домам, я вернулась к мусорному ведру, чтобы вытащить посылку из-под четырёхдневной лапши ло-мейн и недоеденного сэндвича с тунцом.

Но её там не было.

Посылка, которую отправила мне тётя, исчезла.

25

Лучший на шоу

Оставшаяся часть выходных и следующая неделя пролетели в каком-то тумане. Квартира казалась пустой без Айвана. Каждый раз, когда я открывала дверь, надеялась снова его там увидеть, но меня неизменно встречала реальность, и я начинала задумываться, вернёт ли меня прошлое когда-нибудь обратно.

Дни проходили без особых событий; Дрю и Фиона готовились к отпуску по уходу за ребёнком, приводили всё в порядок. И вот вдруг я уже сижу в такси, который останавливается у тротуара перед «Оливковой ветвью». На двери висела табличка, что заведение закрыто на вечер по случаю особого мероприятия. А это особое мероприятие? Кулинарный мастер-класс. Здесь должны были собраться редакторы и их команды со всего издательского мира. Faux, Harper, какие-то случайные «пингвины» и, по слухам, сам новый издатель Falcon, мистер Бенджи Андор. Через открытые окна я уже видела, как несколько человек перемещались по пустому ресторанному залу.

— Итак, план такой: я готовлю, ты режешь, — уточнила Дрю, видимо, не доверяя моим кулинарным талантам. И справедливо. Я им тоже не доверяла. — А если встретим Паркера, связываем его и запираем в туалете.

Фиона высунулась из переднего пассажирского сиденья внедорожника.

— Удачи, девочки! — Она сложила пальцы в «пистолеты» и сделала вид, что стреляет, прежде чем такси снова двинулось в путь, направляясь в Нижний Ист-Сайд, чтобы отвезти её домой.

Мы с Дрю подождали, пока машина свернёт за угол, прежде чем она провела руками по передней части своей рубашки на пуговицах.

— Как я выгляжу?

Я поправила её медальон и положила руки ей на плечи. Она выглядела примерно так же нервно, как я себя чувствовала.

— Ты порвёшь их там.

— Мы порвём их, — напомнила она мне, просунула руку в мою и передёрнула плечами. — Ох, теперь я точно нервничаю. Можно всё отменить? Сказать Штраусу, что я сбежала в лес? Стала отшельником? Живу теперь под открытым небом?

— Что случилось с редактором, который говорил, что готов убить за Джеймса Эштона? И вообще, ты бы возненавидела жизнь без горячей воды.

— Ты права. Тогда я просто уеду в замок в Шотландии.

— Он, скорее всего, с привидениями.

— Тебе обязательно всё портить? — с каменным лицом спросила она.

Я закатила глаза и мягко подтолкнула её к входной двери.

Внутри ресторана я заметила редакторов из самых разных издательств — кто-то был широко известен, кто-то мне вообще не знаком. Я не посещала никаких профессиональных встреч уже… даже не знаю сколько месяцев. По крайней мере, с тех пор как умерла моя тётя. Так что Дрю устроила мне краткий экскурс по присутствующим.

За столом стояли бокалы с шампанским, и мы обе взяли по одному, после чего направились в угол, чтобы там переждать до начала кулинарного приключения.

— Это миссия невыполнима, — пробормотала Дрю, оглядываясь. — Мы в тылу врага, два шпиона в диких джунглях… О, Паркер, привет.

Она тут же выпрямилась, когда к нам подошёл долговязый белый парень с чрезмерно большими очками и прилизанными назад волосами. Он был тем самым типом, у которого синдром «я самый умный в комнате», его любимая книга наверняка была написана Джонатаном Франзеном или, что ещё хуже, автором Бойцовского клуба. Ещё он из тех, кто увидит шутку «она, выпятив грудь, направилась к лестнице» и серьёзно кивнёт, мол, да-да, несомненно, это качественная литература.

Он был тем самым парнем.

— Дрю Торрес, рад видеть тебя, — Паркер улыбнулся так искренне, как только могли его искусственные волосы. — В предвкушении сегодняшнего занятия?

— О да, не могу дождаться, чтобы узнать, что мы будем готовить!

— Не каждый день выпадает шанс поучиться у одного из лучших шефов в индустрии. Буквально на прошлой неделе я обсуждал это с Крэйгом вон там, — он кивнул в сторону главного редактора Harper или Simon & Schuster, не суть важно. Но выглядело это как типичное хвастовство. — Мы говорили о постоянно меняющемся меню Джеймса. Меня поражает его диапазон навыков.

Дрю кивнула.

— Да, он очень талантлив.

— Он отлично впишется в Faux. У нас столько потрясающих возможностей… Хотя, конечно, Strauss & Adder наверняка тоже постарается, да?

— Мы маленькие, но удаленькие, — ответила Дрю и указала на меня. — Это Клементина, одна из наших ведущих пиарщиков. Именно она стоит за успехом многих наших книг.

— Ах, так вот кто правая рука Ронды Аддер! Всё ждал, когда же мы встретимся, — Паркер протянул мне руку. — О вас я слышал только хорошее. Удивлён, что она вообще выпустила вас из-под того камня, где держит!

Я натянуто улыбнулась.

— Ну, я тоже удивлена, что ваш издатель выпустил вас из-под вашего, — раздался глубокий, спокойный голос, и мы с Дрю одновременно обернулись, наблюдая, как к нам подходит великан. Тёмные гладко зачёсанные назад волосы, массивные очки, лицо с рассыпью идеально расположенных родинок. Он посмотрел на коллегу с многозначительным выражением.

— Перестань быть отвратительным, Паркер.

Паркер удивлённо посмотрел на Бенджи Андора.

— Да я просто пошутил! Она же понимает, что это шутка, правда?

Я ответила:

— О да, конечно.

— Видишь? Очевидно же. — Паркер хлопнул меня по плечу.

Я напряглась, стараясь не отшатнуться, и только когда кто-то с другой стороны ресторана окликнул его по имени, он наконец отпустил меня, пробормотал прощание и направился туда. Я передёрнула плечами, когда его рука исчезла.

Дрю шепнула, едва сдерживая смех.

— Ну, как тебе? Худший из худших.

— Ты не шутила.

Бенджи Андор посмотрел на нас с виноватым выражением.

— Я бы сказал, что он не со зла, но мы оба знаем, что это не так.

— Всё равно бы назвала тебя лжецом, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Он точно чья-то причина стать злодеем, — согласилась Дрю и задумчиво склонила голову. — Скорее всего, моей, если честно.

Бенджи тихо рассмеялся, низко и раскатисто.

— Если он снова к вам полезет, дайте мне знать.

— Спасибо, но мы как-нибудь справимся, — заверила его Дрю.

— Безусловно, просто хочу посмотреть, — подмигнул он, попрощался и ушёл в другой угол, чтобы снова погрузиться в задумчивое молчание, как тот мрачный, но величественный дуб, которым он и был.

К счастью, долго стоять в неловком ожидании нам не пришлось — в ресторан влетел Джеймс Эштон, сияя улыбкой и обнажая ямочки. На нём была бордовая рубашка на пуговицах и чертовски хорошо сидящие джинсы. Я тут же попыталась взять себя в руки. Не хотелось, чтобы он снова обо мне что-то не так подумал.

Дрю толкнула меня локтем в бок и зашипела:

— Перестань смотреть на него так, будто собираешься его убить!

Очевидно, у меня ничего не получалось. Я застонала.

— Это просто моё лицо!

Джеймс занял место у входа на кухню и, хлопнув в ладони, привлёк внимание всех присутствующих.

— Добро пожаловать! — радостно поприветствовал он. — Очень рад видеть все эти замечательные лица. Надеюсь, вы пришли с открытыми сердцами и пустыми желудками. А теперь прошу за мной на кухню! Я подготовил для вас несколько станций, чтобы мы могли вместе научиться готовить одно из фирменных блюд «Оливковой ветви»…

* * *

Дрю зря так волновалась из-за кулинарии. Как оказалось, худшими поварами на кухне были вовсе не мы — этот сомнительное почётное звание досталось Паркеру, который вместе со своим пиарщиком и директором по маркетингу умудрился устроить пожар прямо на своей станции. Джеймс тут же подскочил с огнетушителем, потушил пламя и, посмеиваясь, похлопал Паркера по плечу.

— Случается даже с лучшими! — бодро сказал он.

В этой камерной обстановке Джеймс Эштон казался приветливым и терпеливым учителем, но его улыбка была какой-то… отстранённой. Каждый раз, когда редакторы задавали вопросы, он словно возводил вокруг себя невидимую стену. Я искала хоть какую-то трещину в его фасаде, пыталась разглядеть того человека, которого видела на собрании, но он явно хорошо потренировался. Никого не подпускал. С одной стороны, это было умно и профессионально, а он был очень профессионален. Но я всё равно задавалась вопросом, почему и когда он научился так искусно держать дистанцию.

Несмотря на это, сам мастер-класс оказался таким весёлым, что я вскоре забыла обо всех своих тревогах. Мы умудрились рассыпать по всей кухне муку, украдкой отпивали глотки столового вина между тем, как учились выпаривать соус, наши глаза слезились от лука, а еще мы напутствовали курицу в её последний путь, разрезая грудки пополам. На соседней станции Бенджи Андор буквально задыхался от смеха, настолько, что ему пришлось присесть, чтобы отдышаться.

— Я так не выдыхался со времён, когда меня чуть не сбила машина и вытрясла из меня дух, — выговорил он, хватаясь за бок.

В общем, готовили мы, мягко говоря, не очень. Оценки за подачу явно не были нашим коньком.

И когда Джеймс Эштон наконец добрался до нас, он с выражением лёгкого ужаса посмотрел на наши равиоли.

— Они выглядят…

Как вагины. Никто из нас, конечно, не собирался этого говорить.

— Как фирменное блюдо «Оливковой ветви», — невозмутимо ответила я, повторяя его же слова с начала занятия, и сделала ещё один глоток вина.

Дрю в этот момент, кажется, захотела провалиться сквозь землю.

Джеймс прикусил внутреннюю сторону щеки, явно с трудом сдерживая улыбку. Но вот оно — я заметила это. Трещина в его образе.

— Как вы вообще умудрились сделать это? — спросил он, наконец, отводя взгляд.

— Они всё время разваливались, — жалобно призналась Дрю. — Так что мы просто… слепили их обратно.

Он кивнул, оставаясь предельно серьёзным.

— Думаю, на вкус они всё равно будут отличными.

Я закашлялась в плечо, пытаясь замаскировать смех, а Дрю толкнула меня в бок, когда Джеймс отошёл к столу Falcon House.

— Я не верю, что ты сказала, что они выглядят как фирменное блюдо его ресторана! — прошипела она.

— Ну, Дрю, а что мне было сказать? Что они похожи на вагины? — я пожала плечами. — Каждая из них чуть-чуть разная.

Она закатила глаза и начала бросать их в кипящую воду.

— Ты ужасна.

Я толкнула её в ответ.

— И ты рада, что я пришла.

— Безумно.

Остальная часть мастер-класса прошла примерно так же. Мы закончили готовить, а потом Джеймс рассказал немного о том, как он управляет кухней.

— Хорошая кухня держится на мастерстве, но великая кухня — на доверии и общении, — сказал он, мельком взглянув на меня в тот момент, когда я показала ему пальцами «пистолетики» из-за спины Дрю. Он старательно их проигнорировал. — Спасибо, что пришли сегодня. Я знаю, что это не совсем то, через что вам обычно приходится проходить ради приобретения книги, так что я очень ценю вашу готовность погрузиться в мир кухни вместе со мной.

Мне хотелось, чтобы он говорил это с тем же воодушевлением, с каким говорил в квартире моей тёти. Я хотела увидеть того Джеймса — вдохновлённого, горящего своим делом. Но в ярком свете кухни «Оливковой ветви» он казался притушенным.

Сердце сжалось от мысли о двух Джеймсах — том, который ждал меня в квартире тёти, и том, что стоял перед нами. Они были так похожи и в то же время такими разными.

Он не упомянул ни лучших предложений, ни итоговых ставок. Он говорил о еде и технике, о том, что будет рад видеть нас снова, независимо от того, чем всё закончится.

После занятия он обошёл всех, поблагодарил за участие, и мы сложили остатки еды в контейнеры, а затем покинули ресторан, смеясь и подшучивая над Паркером, который чуть не устроил настоящий пожар.

— Я лучший редактор, чем повар! — пытался оправдаться он.

На что Дрю ответила:

— Честно говоря, мы все.

Снаружи, у входа в ресторан, ждала блондинка. Как только Бенджи Андор вышел, она подбежала к нему, и он, наклонившись, поцеловал её в щёку, затем вручил ей свои ужасные равиоли, и они вместе скрылись в сторону станции метро. Паркер недовольно бурчал себе под нос, когда он с командой ловил такси.

Такси Дрю приехало первым.

— Я могу подождать с тобой, — предложила она.

— Не надо, мое уже должно быть где-то рядом, — отмахнулась я.

— Ладно. — Она обняла меня и чмокнула в щёку. — Спасибо, что ты со мной, Клементина. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Всё равно бы разнесла всех к чертям. — Я протянула ей свой контейнер с едой. — Возьми, Фиона оценит.

— Фиона теперь будет любить тебя вечно.

— Я в курсе.

Машина отъехала, и я осталась одна перед «Оливковой ветвью». Мое такси уже второй раз кружило не по тому кварталу, и у меня закралось подозрение, что водитель вот-вот отменит поездку и отметит меня как неявившуюся. Может, мне и правда лучше сесть на поезд? Сэкономить деньги? Тем более, ночь была просто чудесная. Полная луна висела в небе, идеально вписываясь в просвет между домами, словно главная героиня своего собственного фильма, её свет отражался в окнах и серебристым потоком сливался с тёплым оранжевым сиянием уличных фонарей.

На несколько часов я полностью ушла в готовку и даже не думала о предстоящем уходе Ронды или катастрофе, которая ждёт Strauss & Adder, если мы не заполучим Джеймса. Хотя нет, думать — не совсем правильное слово. У меня не сводило челюсть от напряжения, как обычно. Вместо этого болели щёки от того, что я столько улыбалась. Я не помнила, когда в последний раз так веселилась… особенно по работе.

Даже до всей этой истории с Джеймсом Эштоном я уже давно не получала удовольствия от своей профессии. А ведь когда-то… Я точно знала, что мне нравилось, иначе я бы не осталась в Strauss & Adder столько лет. Пусть я и вкалывала до изнеможения, но в этом было что-то захватывающее — осваивать новые вершины, быть среди людей, которые любили то же, что и я. Но за последние годы… я не была уверена. Работа не изменилась, но, кажется, изменилось то, что мне в ней нравилось. Раньше мне казалось, что я гонюсь за луной. А теперь — что просто планирую, как передать её другим.

Но разве не так должно быть, когда долго работаешь на одном месте?

Пока я стояла и размышляла, наблюдая, как мой Uber в третий раз сворачивает не туда, кто-то подошёл ко мне.

Я взглянула в сторону.

Джеймс. Он только что закрыл ресторан на ночь и теперь лениво крутил ключи на пальце. Выглядел он так же идеально, как несколько часов назад, и я изо всех сил подавила желание взъерошить ему волосы, чтобы немного испортить этот образ совершенства. На его фоне я чувствовала себя сущим беспорядком.

— Думаю, мы не с того начали, — произнёс он вместо приветствия.

— Мы? — я повернулась к нему. — Не впутывай меня в свои плохие решения.

Он коротко фыркнул, спрятал руки в карманы тёмных джинсов. Джинсы, кстати, сидели на нём возмутительно хорошо. Это было не в первый раз за вечер, когда я подумала, что у него, вообще-то, очень даже ничего задница. Не то чтобы я могла сказать это автору, которого пыталась заманить в издательство. Или кому-то вообще. В идеале мне не стоило бы даже думать об этом.

— Ладно-ладно, — его голос звучал легко и тепло. — Это я не с того начал.

— Так-то лучше. — В приложении мой водитель всё так же кружил по району. Кажется, Брэд не собирался меня забирать.

Джеймс вдруг шумно выдохнул, поморщился, будто недоволен собой.

— В голове это звучало гораздо проще.

Я удивлённо посмотрела на него.

— О чём ты?

Он повернулся ко мне, и мне вдруг захотелось, чтобы он не выглядел так чертовски хорошо при свете фонарей. Чтобы тёплые отблески не выделяли рыжеватые и каштановые пряди в его волосах. Чтобы я не замечала серебристых проблесков у висков. Но он выглядел именно так, и я не могла отвести взгляд.

И тут меня осенило, насколько странно видеть его здесь, среди улиц и огней ночного Нью-Йорка, а не в тесной, захламлённой квартире на Верхнем Ист-Сайде. Он был здесь, реальный. В моём времени.

Это заставило мой желудок скрутиться в тугой узел.

— Ты голодна? — спросил он.

Я склонила голову набок.

Дрю весь вечер что-то жевала, но я сама была слишком нервной, чтобы есть. Возможно, это было плохой идеей — пересекать профессиональную грань, но… это же просто еда. Не предложение руки и сердца. К тому же, Джеймс был для меня загадкой, и я не могла удержаться.

И, честно говоря, я была очень голодна. Хотя, возможно, не только по той причине, о которой думала.

Я отменила такси и спросила:

— Что ты предлагаешь?

Он кивнул в сторону улицы, чуть склонил голову, развернулся и зашагал вперёд.

И, возможно, всему виной было волшебство Нью-Йорка ночью — этот лёгкий электрический заряд в воздухе, когда город сбрасывает с себя жар дня, превращаясь в искрящееся вечернее царство. Но я последовала за ним.

26

Арка на Вашингтон-сквер

Моя тётя всегда говорила, что летние ночи в городе созданы для того, чтобы быть невозможными. Они длились ровно столько, сколько было нужно, но никогда не бывали достаточно долгими, когда дороги уходили в темноту, небоскрёбы тянулись к звёздам, а стоило запрокинуть голову — и небо казалось бесконечным.

— Ну… — начала я, потому что молчание между нами становилось немного неловким. — Ты хоть придумал, что сказать после того, как пригласил меня на ужин?

Он смущённо улыбнулся:

— Не особо. Я вообще плохо планирую.

— А-а.

Мы прошли ещё один квартал молча.

А потом он задал худший возможный вопрос:

— Как твоя тётя?

Словно удар в живот. Я сунула руки в карманы, чтобы они не дрожали, и заставила себя ответить:

— Она умерла. Примерно полгода назад.

— Ох. — Он потёр затылок, явно раскаиваясь. — Я… я не знал.

— Я и не ожидала, что ты знаешь.

Мы остановились у следующего перекрёстка, взглянули по сторонам, но машин не было, и перешли дорогу.

— Прошло семь лет, — сказала я.

— А ты совсем не изменилась.

Я отклонилась назад, потом пошла задом наперёд, глядя на него:

— Хочешь, расскажу тебе свой уход за кожей? В мельчайших деталях.

Потому что правду он вряд ли поверил бы.

— Ты намекаешь, что я выгляжу старым?

— «Статный» звучит куда приятнее.

Он распахнул рот и с притворным возмущением приложил руку к груди:

— Ох! А я думал, мы пытаемся произвести хорошее впечатление друг на друга.

— Ты пытался, — напомнила я, не удержав улыбку. Развернулась и пошла нормально, дожидаясь, пока он догонит. — Я, кстати, шутила.

Он провёл руками по лицу, будто пытался разгладить морщинки вокруг глаз:

— Кажется, мне пора на ботокс…

— Я шутила! — рассмеялась я.

— Может, на пластику.

— Ну уж нет, испортить такой идеальный нос?

— Может, я уже лысею? Мне вообще стоит подумать о новом лице?

Я схватила его за руку, останавливая:

— Мне нравится твоё лицо, — сказала я в шутливом тоне и, прежде чем успела себя одёрнуть, подняла руку и коснулась его щеки, большим пальцем проведя по линиям улыбки у его губ.

Румянец взметнулся по его шее к щекам, но вместо того, чтобы отстраниться, он закрыл глаза и прижался к моей ладони.

Моё сердце замерло, а затем отбилось ярким стуком.

Кожа на его щеке была немного шероховатой от лёгкой щетины. Я всмотрелась в него — по-настоящему всмотрелась. В нём так много было прежнего, что казалось, будто я знаю его. И в то же время были мелкие детали, которые изменились. Аккуратно подстриженные брови, чуть короче волосы. Я провела пальцем по его носу, чувствуя неровность на переносице.

— Когда ты сломал нос? — спросила я, наконец убирая руку.

Его губы тронула усмешка:

— Это не такая крутая история, как ты, наверное, думаешь.

— То есть, не в барной драке? — Я изобразила возмущение.

— На свадьбе сестры. Год назад.

— Букет невесты?

Он кивнул:

— Я стоял слишком близко к тем, кто пытался его поймать.

— И тебя кто-то ударил?

— Сам букет. На нём была серебряная застёжка. Прямо в нос.

Я рассмеялась. Просто не смогла сдержаться.

— Ты издеваешься! Но ты хотя бы поймал цветы?

Он фыркнул.

— За кого ты меня принимаешь? Конечно, поймал. Сестра и все её подружки были в бешенстве.

Мы снова пошли вперёд, и впереди уже виднелся парк Вашингтон-сквер. На другой стороне стоял фудтрак, но я пока не могла разглядеть его название.

— Значит, технически, — осознала я, — теперь ты следующий на выданье.

— Именно поэтому они и были в бешенстве. Я не особо любитель серьёзных отношений.

— По твоему Инстаграму это заметно.

Он снова изобразил театральное возмущение:

— Я польщён, что ты провела расследование!

Я указала на себя.

— Пиарщица. Это моя работа.

— Конечно, конечно, — усмехнулся он, а потом слегка пожал плечами. Точно так же, как я помнила. И это раздражало меня ровно так же, как тогда.

— Может, я просто не нашёл того, кого искал.

Я взглянула на него. Изучила линии лица, тени, которые падали на него от уличных фонарей.

— И кого же ты ищешь, Джеймс?

— Айван, — тихо поправил он. В его взгляде мелькнула задумчивость. — Друзья зовут меня Айван.

Я склонила голову.

— Это то, чем я для тебя являюсь?

Я не была уверена, какой ответ хочу услышать. Да, я друг? Или нет, нам не стоит переходить профессиональные границы? Или…

Хочу ли я, чтобы он сказал, что я для него что-то большее?

Глупая мысль. Я ведь видела, с какими женщинами он встречался, и ни одна из них не была похожа на меня — заученных пиарщиц с дипломом по истории искусства, которые отмечают свои дни рождения, потягивая вино из фляги перед картинами Ван Гога.

— Ну, — начал он, — вообще-то…

27

Yo Mama's Fajitas

— Айван! Это ты?!

Громкий возглас донёсся из фудтрака, вырывая нас обоих из разговора. Как-то так получилось, что мы оказались прямо перед ярко-жёлтым грузовичком с броским логотипом на боку: Yo Mama's Fajitas. Очередь извивалась вдоль тротуара — в основном студенты и молодёжь, проходящая летние курсы в соседнем кампусе Нью-Йоркского университета.

Айван…?

То есть…

Из окна фудтрака помахал крупный мужчина, и лицо Джеймса тут же просияло:

— Мигель! — крикнул он, вскидывая руку в ответ.

Мужчина тут же бросил своё место и вышел из фудтрака. Он был коренастым, с вьющимися тёмными волосами, собранными в пучок, выбритыми висками, тёплой смуглой кожей и широкой, заразительной улыбкой — такой, по которой сразу можно было понять: этот человек шутит отличные шутки. Они быстро обнялись, дополнив приветствие секретным рукопожатием.

— Эй, эй, я думал, ты заглянешь только к выходным! — с улыбкой поздоровался Мигель. — Какой повод? Работа нужна? — Он многозначительно выгнул густые чёрные брови.

— Готов работать у меня на кухне? — тут же парировал Джеймс.

— В твоём новом чертовски дорогом ресторане? Да пошло оно, — беззлобно усмехнулся Мигель.

Джеймс пожал плечами.

— Стоило попробовать.

Мигель перевёл взгляд на меня.

— А это кто?

— Это Лимон, — представил меня Джеймс, махнув в мою сторону.

Лимон. Не Клементина. Значит, моё полное имя он использовал только в профессиональной среде.

Я протянула руку, решив, что не стану его исправлять. Раз уж меня не будут видеть его друзья часто, им, вероятно, не обязательно знать полное имя.

— Привет. Приятно познакомиться.

Мигель крепко пожал мою руку. Захват был твёрдым, уверенным — мне этот парень сразу понравился.

— Лимон, да? Рад знакомству. И как ты с ним оказалась?

С ним?

Я вздрогнула, почувствовав, как накатывает паника:

— О, мы не вместе! То есть… Я просто… Видишь ли, я ждала такси, но оно так и не приехало, а до этого была на кулинарном мастер-классе, и вообще, я его…

— Мы знакомы уже какое-то время, — перебил Джеймс, бросив на меня быстрый взгляд, проверяя, не испортил ли он ситуацию. Не испортил. Мне так полегчало, что захотелось провалиться сквозь землю. — Старые знакомые.

— Да, вот именно, — поспешно согласилась я.

Но Мигель прищурился — он явно не поверил. И прежде чем успел расспросить как именно мы познакомились, из окна фудтрака высунулась другая фигура и заорала:

— Эй, придурок! Ты бросил меня тут одного с этой очередью?!

Мигель обернулся и махнул рукой:

— Иса! Айван тут!

— Пусть тогда встаёт в очередь! — откликнулась девушка, скрывшись обратно.

Она была высокой, мускулистой, с собранными в хвост светло-медовыми волосами, серьгами, покрывавшими её уши, будто броня, и руками, расписанными так плотно, что татуировки сливались в один узор.

Но через секунду она снова высунулась:

— Айван, если ты опять пришёл жрать за наш счёт, хоть напитки раздай!

— Он с девушкой пришёл! — вставил Мигель.

Джеймс метнул в него предательский взгляд.

— Это не…

— Тогда пусть заказывает! Мы закрываемся ровно в десять! — крикнула Иса.

Мигель виновато улыбнулся.

— Мне лучше вернуться, пока она снова не решила убить меня во сне.

— Опять? — хмыкнул Джеймс.

Мигель вздохнул, кивнул и поспешил обратно к окну, принимая следующий заказ.

Мы с Джеймсом заняли место в конце очереди. Несколько человек бросили любопытные взгляды в его сторону, а двое даже достали телефоны, сверяя изображение на экране с реальным человеком перед ними.

Джеймс, казалось, был абсолютно не в курсе.

— Это Мигель Руис и его невеста, а по совместительству лучшая половина — Изабель Мартин. Мы вместе закончили Кулинарный институт Америки.

— О? — Я прищурилась, подходя ближе к фудтраку и пробегая взглядом по меню. С таким названием, как Yo Mama's Fajitas, я примерно представляла, что они подают, но всё равно приятно удивилась. — Значит, ты всё-таки сделал это, — с ухмылкой сказала я.

Он отвлёкся от того, что доставал кошелёк из заднего кармана:

— Что именно?

— Загнобил своего друга с рецептом фахитас, чтобы он открыл фудтрак.

Он задумался, но потом, кажется, вспомнил, потому что на его лице отразилось озарение, а потом — радость.

— Я же правда готовил тебе его фахитас в ту ночь, когда мы впервые встретились, да? Эти намного лучше.

— О, в этом я не сомневаюсь.

— Вау, расскажи мне, что ты на самом деле думаешь о моей стряпне, Лимон.

— Мне кажется, я только что это сделала.

Он изобразил оскорблённый шок, и я уверена, что у него уже была наготове какая-нибудь саркастичная колкость, но в этот момент мы подошли к началу очереди, и я, к счастью, переключилась на заказ — куриный фахитас для меня, говяжий для него, и две бутылки пива.

Пока Мигель и Иса готовили наш заказ, Джеймс остался стоять у фудтрака, и тут, среди этой суеты, он выглядел куда более естественно, чем в безупречной кухне, где носил белоснежный китель и раздавал команды поварам. Здесь его рубашка была небрежно заправлена, волосы немного растрепались и осели под вечерней влажностью, а сам он вальяжно подтрунивал над Мигелем из-за техники работы с ножом.

— Серьёзно, только посмотри на этот нож, — с укоризной протянул Джеймс. — Это же самое тупое, что есть на этой кухне… если не считать тебя.

— У меня, вообще-то, есть чувства, брат, — с фальшивой обидой сказал Мигель.

Иса, даже не глядя, подала очередную фахитас.

— Нет у тебя никаких чувств. Я их ещё давно раздавила.

— С двух сторон? Да пошли вы оба, — огрызнулся Мигель, но ухмыльнулся.

Джеймс рассмеялся — так легко, непринуждённо, по-настоящему. Казалось, он был тут, среди друзей, в своей стихии. Он повернулся ко мне:

— Ты знала, что в США фудтраки технически классифицируются как рестораны? И что, раз так, они могут получить звезду Мишлен?

— Нет, не знала, — призналась я.

Мигель закатил глаза.

— Ты меня этим не убедишь.

— Один раз уже убедил, — ухмыльнулся Джеймс.

— Пф. Ты предлагаешь мне вытащить какого-то снобского ресторанного критика, чтобы он попробовал мою еду и сказал мне то, что я и так знаю? Нет уж, оставь свои звёзды себе, — фыркнул Мигель и снова принялся за готовку.

Джеймс закатил глаза.

Я спросила, потому что сама не до конца понимала:

— А как вообще получают звезду Мишлен?

Он сделал загадочное движение пальцами.

— Тайна. Ну, не совсем, но мы никогда не знаем, когда мишленовский критик заходит к нам. Мы узнаём только после того, как он уходит. Обычно они проверяют раз в восемнадцать месяцев, если ресторан есть в их списке. Но если он может потерять звезду — могут нагрянуть внезапно.

— Звучит как мафия, только про еду, — заговорщически сказала я.

— Ты не так уж и далека от истины. Чтобы получить одну звезду, критику достаточно один раз зайти в ресторан и признать его достойным. Две звезды? Четыре визита. Три звезды? — Он присвистнул. — Самое сложное. Десять визитов. Десять идеальных ужинов за несколько лет. Это практически невозможно, поэтому в мире всего несколько ресторанов с тремя звёздами.

Он выглядел… задумчивым. Пальцы крутили серебряное кольцо на большом пальце.

— Большинство шефов готовы на всё ради трёх звёзд.

— А ты?

— Я повар, — ответил он, но в его глазах появилось что-то закрытое, какое-то напряжение.

Он кивнул в сторону плиты, где Мигель вынимал из миски ломтики говядины и бросал их на сковороду вместе с нарезанным болгарским перцем и луком.

— Мигель и Иса — два самых талантливых человека, которых я знаю. Они делают это легко, но их еда невероятно сложная и продуманная. Видишь стейки? Они мариновались как минимум четыре часа в смеси… в чём именно? Лаймовый сок и…

— Секретный рецепт твоей мамы, — вставила Иса.

Джеймс расхохотался.

— Точно-точно. Все ингредиенты свежие, меню они меняют в зависимости от сезона. Осенью у них есть фахитас с тыквой, он просто… взрыв мозга.

Пока он говорил, я сама не заметила, как втянулась в его энтузиазм. Как в той квартире. Он слишком активно жестикулировал, вычерчивая в воздухе прилагательные, но это выглядело чертовски очаровательно. И другие люди в очереди тоже начали прислушиваться.

Когда он загорался, мы все тянулись к нему, как мотыльки к пламени.

Вот бы он таким был на той встрече. И на кулинарном классе. И везде, где это действительно имело значение.

Это была та его часть, которую я боялась потерять, но на самом деле он просто спрятал её, оставил для друзей, которые не выдадут его тайну.

— Почему ты улыбаешься? Я что-то смешное сказал? — вдруг спросил он, опуская руки.

— Нет, прости. Просто… — Я провела рукой в его сторону. — Я скучала по этому.

— По тому, как я утомляю тебя разговорами о еде?

Я покачала головой.

— По тому, как ты горишь этим.

На его лице мелькнуло что-то сложное, противоречивое.

— Я всегда этим горю.

Тогда почему ты это так редко показываешь? Я хотела спросить, но решила, что это будет невежливо. Семь лет — слишком долгий срок, он почти чужой. Кто я такая, чтобы говорить ему, каким быть?

— Я знаю. Просто… — Я неопределённо махнула рукой. — Семь лет. Это долго.

— Ага, — кивнул Джеймс, чуть криво улыбнувшись. И у меня заболело в груди — в том месте, что опустело от потери. Заболело по чему-то тёплому. По чему-то хорошему. По чему-то, что, может быть, может остаться.

Я улыбнулась в ответ — и поняла, что влипла.

— Для меня это было чуть дольше, — вдруг сказал он.

Я удивлённо распахнула глаза.

Но в этот момент телефон завибрировал в сумке, и я, встрепенувшись, достала его, готовясь к тому, что кто-то из моих авторов застрял в очередном аэропорту или гостинице на конференции.

Это были Фиона и Дрю.

Чёрт — я забыла написать Дрю и сказать, что… Что? Что я сижу на ужине с нашим потенциальным клиентом?

Лучше не надо.

ЗЕМЛЯ ВЫЗЫВАЕТ КЛЕМЕНТИНУ!!! — написала Фиона, снабдив сообщение множеством эмодзи, которые я надеялась трактовать как «я беспокоюсь», а не «я собираюсь тебя убить».

Ты убита? — спросила Дрю. Нам нужно подать заявление в полицию?

КЛЕМЕНТИНА-ВТОРОЕ-ИМЯ-УЭСТ, ТЫ ЖИВА? — добавила Фиона. ОТВЕТЬ ДА/НЕТ.

Я любила своих друзей. Но в этот момент очень хотелось, чтобы они не разрушали этот вечер.

— Всё в порядке? — спросил Джеймс с лёгким беспокойством.

— Да-да, просто надо ответить. — Иначе они реально подадут заявление о пропаже. — Друзья. Они немного…

— Дальше можешь не объяснять, — сказал он, поднимая руки в знак понимания. — Я разберусь с едой, а ты можешь найти нам место?

— Спасибо.

Я поспешно отошла от фудтрака, что, наверное, было к лучшему. Рядом с ним становилось слишком тепло, а он выглядел слишком хорошо, и это была граница, которую я не собиралась пересекать.

Я направилась к каменным скамейкам у арки Вашингтон-сквер и села ждать.

Фиона тем временем продолжила:

Окей, не пиши. ЕСЛИ ТЫ УБИЙЦА, МЫ УЖЕ ВЫЕХАЛИ ЗА ТОБОЙ, УБЛЮДОК.

Дрю добавила:

ДА, ВЫКУСИ.

ТЫ ИМ ВСЁ ВЫСКАЗАЛА, ДЕТКА.

Я, наконец, написала: Обе успокойтесь.

Глянула на фудтрак — Мигель что-то говорил Джеймсу, тот смущённо потирал затылок. Я захотела запомнить этот момент, поставить в рамку в своей голове. Свет фонарей, проблески тени на его лице — синие и фиолетовые оттенки.

Я снова почувствовала знакомый зуд в пальцах. Мне хотелось нарисовать его, запечатлеть этот вечер в ярких красках, чтобы он остался навсегда.

Фиона тут же написала:

ГОСПОДИ, ОНА ЖИВА. ДЕТКА, ОНА ЖИВА.

АЛЛИЛУЙЯ, — присоединилась Дрю.

А потом:

АЛЛИЛУЙЯ

АЛЛАЛУДШГАКДЖА

Я улыбнулась.

Дрю, ты же редактор? — спросила я.

Дрю отправила смайлик с нахмуренным лицом.

Фиона добавила:

Очевидно, она никогда не скачивала Руфуса Уэйнрайта с Limewire.

Я только что постарела на десять лет, читая это, — ответила я.

Затем написала, что вышла поужинать с другом, которого встретила на улице — не совсем ложь, я решила.

Положила телефон, как раз в тот момент, когда подошёл Джеймс с едой и двумя бутылками пива под мышкой.

Я взяла пиво, пока он усаживался рядом, и он открыл бутылки о край скамьи.

— За хорошую еду, — сказал он, передавая мой фахитас.

— И за хорошую компанию, — ответила я, и мы чокнулись горлышками.

Я запомнила этот летний вечер в своей голове.

Ночь, сотканная из полуночного синего, размытых фиолетовых теней, вспышек жемчужного света и ярких всполохов розового — символов того, что я чувствовала.

Ночь была тёплой, пиво — холодным, а компания, пожалуй, идеальной.

Под аркой гуляли люди, смеялись, болтали. В парке небо казалось настолько широким, что в нём можно было разглядеть звёзды.

Мы разговаривали, пока ели. Он спросил о моей работе, я — о его.

Новый ресторан отнимал у него почти всё время, так что его су-шеф в «Оливковой ветви» взял на себя большую часть работы. И ему было неловко из-за этого.

— Это тот самый шеф, которого я встретила на прошлой неделе? — спросила я, вспоминая, как он велел мне убраться из кухни.

— Иона Сэмюэлс, — кивнул он. — Одна из лучших поваров, что у меня есть. Она ещё не знает, но станет шефом в «Оливковой ветви», когда я уйду. Я не могу представить ресторан в лучших руках.

— Горько-сладкое чувство? Оставлять место, где провёл последние семь лет?

Он пожал плечами.

— Отчасти. Но это хорошо для моего бренда, для карьеры.

Было приятно видеть, как его жизнь складывается именно так, как он хотел. Независимо от того, что я думала о его сверкающем мире.

Меня ведь в нём почти не было.

— Я так много работал, — продолжил он. — Остановиться уже не могу. И не хочу.

— Ты создал нечто потрясающее. Держу пари, твой дедушка тобой гордится.

Он замешкался, сделал долгий глоток пива.

— Он умер, вообще-то.

Будто выбили воздух из лёгких.

— Ох… Мне так жаль.

Он покачал головой.

— Всё нормально, правда. Почти семь лет прошло. Он скончался сразу после… — Он замолчал, сменив формулировку. — Через несколько дней после того, как я съехал в свою квартиру.

То есть после того, как он ушёл из дома моей тёти. После того лета.

Так скоро, прямо после того, как он получил работу. Он даже не успел увидеть, каким шефом стал его внук. Это было так несправедливо.

Я не знала, как его утешить. И даже хочет ли он утешения. Семь лет — долгий срок… И он явно говорил о своём дедушке куда легче, чем я могла бы говорить о тёте.

В конце концов, я просто сказала:

— Посмотри, сколько ты сделал. Ты открываешь свой собственный ресторан. Он бы гордился тобой.

— Да, — согласился он. В его голосе не было тщеславия. Только… усталость? Да. Он звучал уставшим. — И я многим пожертвовал, чтобы быть здесь. Отношениями, дружбой, другими карьерными возможностями… Остаётся только двигаться вперёд.

Я доела свой фахитас, разглядывая его в свете фонарей.

— Ты жалеешь об этом?

Он задумался.

— Если бы я сказал, что жалею… Разве это не было бы предательством по отношению к тому себе, который мечтал об этом? Наверное.

Но потом уголки его губ тронула медленная, мягкая улыбка, как тягучий мёд.

— Хорошо, что я не жалею. Но… — Он замялся. — Я жалею о другом. О том, что меня не было рядом. С тобой. Когда умерла твоя тётя. Я жалею об этом.

Комок встал в горле.

Я отвернулась. Куда угодно, лишь бы не на него.

— Всё нормально, — коротко сказала я. — Я в порядке.

— Нет, — пробормотал он, внимательно изучая моё лицо. И я знала, что на нём — нечто потерянное, сломанное. — Не в порядке.

— Тогда почему ты не нашёл меня? — резко спросила я. — За все эти семь лет?

Его лицо слегка напряглось.

Он отложил тарелку в сторону, стал вытирать руки.

Я представила, как он подбирает слова. Как собирается сказать, что не захотел. Что если бы захотел, то мог бы.

Но вместо этого он опёрся рукой о скамью между нами, наклонился ближе и тихо прошептал:

— Ты бы поверила мне, Лимон?

28

Хорошо проведенное время

— Я… не понимаю, о чём ты, — призналась я.

Он тяжело вздохнул и снова откинулся назад, оглядывая парк, наблюдая за группой молодых людей, фотографирующихся под аркой.

— Давай я объясню. Семь лет назад. Тебе… сколько, двадцать два? Я нахожу тебя. И для тебя я совершенно незнакомый человек, верно? Потому что ты не узнаешь меня ещё семь лет.

Его слова застали меня врасплох, и я чуть не поперхнулась пивом, пытаясь сделать ещё один глоток. Что он говорил раньше? «Думаю, для меня это было немного дольше»?

— Ты… ты знаешь, тогда? Что…

— Да, — коротко ответил он. — Знаю.

Я не могла понять, что потрясло меня больше: осознание того, что он когда-то думал о том, чтобы найти меня, или то, что в ближайшие несколько недель до его переезда из квартиры моей тёти я всё-таки расскажу ему правду. Я выпрямилась, осознавая это.

— Значит, я вернусь, да? В квартиру. В твоё время.

Он сосредоточенно смотрел на фонарь.

— Я не помню.

Я долго изучала его лицо, пытаясь понять, лжёт он или нет — положение губ, тень сомнения в глазах. Но он не выдал себя. Даже когда поймал мой взгляд и ответил тем же.

— Я не помню, Лимон, — настаивал он, и я быстро отвела глаза.

Случилось что-то? Хотела спросить я. Что-то настолько ужасное, что он не мог мне сказать? Я пыталась вспомнить то лето семь лет назад, когда мы с тётей внезапно пустились в путешествие. Это был первый и единственный раз, когда мы сбежали на несколько месяцев, заряжая телефоны в кафе и ночуя в хостелах. В следующем году у меня уже была работа в Strauss & Adder, и с тех пор мы с тётей стали ездить в конце лета, встречаясь в мой день рождения в Метрополитене, сидя перед Ван Гогом, а потом отправляясь в неизвестность.

Я не помнила день, когда вернулась домой из того великолепного лета за границей. Помню, самолёт слишком долго рулил по взлётно-посадочной полосе в Ла-Гуардии, так долго, что на борту закончилось бесплатное вино. Помню, как довезла тётю до её квартиры, обняла на прощание и была так уставшая, что случайно села в такси, где уже был другой пассажир.

Я нахмурилась.

Джеймс протянул руку и разгладил складку между моими бровями большим пальцем. Он ничего не сказал — да ему и не нужно было, потому что я поняла, что опять выгляжу так, будто жую кислую карамельку.

— Ты не помнишь или не хочешь сказать? — спросила я, отстраняясь, а он наклонил голову и, похоже, размышлял, как ответить.

— Есть третий вариант?

— Конечно, но какой?

Он замешкался, посмотрел на свой недоеденный фахитас, словно пытаясь подобрать нужные слова, и у меня внезапно появилось ужасное предчувствие, что его ответ только всё усугубит.

— Прости, — поспешно сказала я. — Тебе не обязательно отвечать. Чёрт, я вообще умею вести нормальный разговор? Какая у тебя любимая группа? Любимая книга? Цвет?

— Ты всё равно должна угадывать… О нет, — вдруг произнёс он тише, взгляд его потемнел. — Чувствую, я об этом пожалею.

— Что? — Я обернулась.

Мигель и Иса закрывали фургон, опуская ставни и запирая двери, а потом направились к нам. Я глянула на часы. Они действительно закрывались ровно в десять, да?

Когда они подошли, Джеймс сказал:

— Надеюсь, у тебя не то, что я думаю, в этом коричневом пакете, Мигель.

— Пффф, ну конечно нет. Хочешь? — Мигель уселся рядом со мной и протянул пакет.

Я достала из него чипс — на вид он был покрыт сахаром.

Попробовала. Определённо коричневый сахар.

— О, это вкусно. Что это?

Джеймс поднял бровь и тоже взял один.

— Настоящий фирменный рецепт Мигеля, — сказал он мне. — Тортильи, посыпанные корицей, сахаром и чём-то ещё. До сих пор не могу разгадать.

Мигель покачал головой.

— Даже Иса не знает.

Десертные чипсы были сладкими, хрустящими и жирными в меру — идеальны после фахитас. Я съела ещё один.

— Кайенский перец? — предположила я.

Иса, беря горсть из пакета, сказала:

— Он всё равно тебе не скажет — права ты или нет. Я ставлю на сушёную шрирачу.

— Не тот вкус для шрирачи, — задумчиво заметил Джеймс.

Мигель выглядел довольным — ему явно нравилось, что никто не может разгадать секрет.

— Какая разница? Вам что, все мои тайны нужны?

— Может, это поможет ему с его кулинарной книгой, — сказала Иса. — Богу известно, что у него руки не из того места, когда дело касается выпечки.

— Я не так уж и плох в этом, — возмутился Джеймс. — И чипсы — это не хлеб.

Она рассмеялась и взъерошила ему волосы.

— Говорит человек, который дважды чуть не завалил вводный курс по выпечке хлеба.

— И, — добавил Мигель, глядя на меня, — он носит это как знак доблести.

Затем он протянул руку и убрал волосы Джеймса за ухо, показывая мне татуировку. Венчик, который я уже видела раньше, теперь выцвел, линии стали немного размытыми.

Джеймс недовольно застонал и оттолкнул руку Мигеля.

— Да, не раскрывай все мои тайны.

— Пффф, — Мигель отмахнулся от него и повернулся ко мне. — Хочешь узнать, как он сделал эту татуировку?

— Это чертовски смешно, — добавила Иса, закидывая руку на плечо Джеймса.

— Не слушай их, — взмолился Джеймс, его пальцы едва заметно коснулись моей руки, задержавшись чуть дольше, чем случайное прикосновение. — Они будут врать тебе напропалую. Они лжецы.

— Кстати, о вводном курсе по выемки хлеба… Первый день в Кулинарном институте Америки. Мы трое были самыми старыми студентами на потоке, — сказал Мигель, а Джеймс покачал головой.

— О нет, только не эта история.

— Это хорошая история! — возразил Мигель и наклонился ко мне. — В общем, на занятии нас вызывают к преподавателю, а мы все по локти в тесте, понимаешь?

— Я ненавижу эту историю, — простонал Джеймс, протягивая руку к лицу в отчаянии.

— Его спросили… Иса, что его спросили?

Она достала ещё один чипс из пакета.

— Его спросили, что он делает.

— Я просто следовал инструкции, — пробормотал Джеймс.

— И он говорит — при этом этому преподавателю, который, к слову, был жутко строгим: «А как вы думаете? Я его луплю». По локти в тесте. Мука на лице. Дрожжи рассыпаны по столу. Чем ты вообще тогда пользовался? Деревянной ложкой? Чистый хаос.

Иса захохотала.

— А преподаватель только посмотрел на него и сказал: «Венчик, ты должен пользоваться венчиком».

Джеймс возразил:

— В моё оправдание, я тогда впервые в жизни увидел датский венчик. Потом Иса решила, что мы должны пойти выпить, а в итоге мы оказались в тату-салоне, и… вот, собственно, вся история.

В подтверждение его слов Иса и Мигель показали мне свои татуировки за левыми ушами — лопатку и половник.

— Ну вот, теперь я чувствую себя обделённой, — сказала я. — Я тоже хочу кухонный прибор за ухом. Какой бы подошёл мне?

Иса вытащила ещё горсть чипсов.

— Нет, ты не кухонный прибор. Ты… хм.

— Кисть, — уверенно сказал Джеймс.

Мигель удивлённо спросил:

— Ты художница?

— Это просто хобби, — быстро ответила я. — Вообще-то я книжный публицист. Это потрясающая работа. Я работаю под началом одного из самых талантливых людей в этой сфере, и для меня это большая честь. Я её обожаю.

С другой стороны от Джеймса Иса спросила:

— А за что ты её любишь?

Я открыла рот… и застыла.

Этот вопрос оказался сложнее, чем я думала.

Я правда любила свою работу, но если быть честной с самой собой… Я не была уверена, что по-прежнему испытываю к ней ту же страсть, что раньше. Не так, как Ронда, или как я сама полгода назад, когда стремилась всё выше и выше, и только это имело для меня значение, но…

Я видела, с каким азартом и энтузиазмом Дрю обсуждала возможность приобрести книгу Джеймса. Как даже на пороге выхода на пенсию Ронда горела своей работой до самого конца. А я, в основном… просто чувствовала усталость.

Я вспомнила наш последний разговор с тётей: «Поехали в приключение, моя дорогая».

И, честно говоря? Приключение звучало заманчиво.

— Я… просто люблю, — наконец сказала я. — А ещё помогает, что мои две лучшие подруги тоже там работают. А ты почему решила стать шеф-поваром? — спросила я у Исы.

— Моя мама — знаменитый кондитер. Простите, патиcсье (*кондитер, занимающийся изготовлением пирожных), — поправилась она. — Я выросла на кухнях ресторанов. Но, знаешь, что мне больше всего нравится? Запах только что испечённого круассана. Ни с чем не сравнится.

— Или когда находишь идеальный баланс соли, кислоты и жира… — Мигель поцеловал кончики пальцев и картинно откинул руку. — Блюдо начинает петь.

— Или люди, которые приходят, чтобы попробовать твоё искусство, — согласился Джеймс, но затем сжал губы и покачал головой. — Правда в том, что в большинстве ресторанов платят гроши. График ужасный. Пока ты готовишь великолепную еду, сам питаешься дерьмом. Или вообще слишком устаёшь, чтобы есть. Этот бизнес — не для всех. Если ты не преследуешь чего-то стоящего, тогда зачем вообще стоять у плиты?

— Я не помню, когда в последний раз готовила для себя, — бесстрастно сказала Иса, её взгляд стал отстранённым.

Мигель допил своё пиво и бросил бутылку в мусорку.

— А я не помню, когда в последний раз кто-то хвалил мою еду.

— Я тоже, — добавил Джеймс, осушая свою бутылку. — А ведь я скоро открываю ресторан, и, надеюсь, критики его оценят. Так что остаётся надеяться, что что-то изменится.

Он встал, собрал пустые тарелки и бутылки и направился к мусорным бакам. Пока он уходил, у меня появилось странное ощущение, что в животе завязался тугой узел.

Иса вздохнула и съела ещё один чипс.

— Я так боюсь, что он выгорит.

Мигель потер шею.

— Знаю.

Я смотрела, как Джеймс ушёл к урне на краю площади.

— Выгорит?

— Да, — подтвердил Мигель, наблюдая, как Джеймс пнул пустую банку по тротуару, потом поднял её и выбросил в мусорку. — Просто… иногда мне кажется, что он делает слишком много. И слишком мало для себя.

— Он хочет, чтобы его дед гордился им, — заметила я.

Мигель кивнул.

— Да, но в какой момент он начнёт делать что-то для себя? Если не дед, то шеф Готье, если не Готье, то что-то ещё, что, по его мнению, нужно, чтобы подняться на новый уровень. Раз за разом, снова и снова. — Он покрутил рукой в воздухе, подчёркивая бесконечность этого процесса.

— Может, это и есть то, чего он хочет, — предположила Иса.

— Может быть, — согласился Мигель. — Но, может, есть ценность и в том, чтобы просто делать то, что приносит тебе радость. Даже если это не то, что принесёт тебе чёртову звезду Мишлен.

Я допила пиво, пока Джеймс возвращался, засунув руки в карманы тёмных джинсов. Он плюхнулся обратно между нами и откинулся на руки.

— Ладно, хватит ныть о работе. Лимон, ты знала, что без этих двоих я бы, скорее всего, не выжил в Кулинарной академии?

— Он был таким занудой, — пожаловалась Иса и сунула в рот ещё один чипс.

Я посмотрела на Джеймса, скептически прищурившись.

— Верю.

Он сделал страдальческое лицо.

— Эй…

— У нас много историй, — подтвердил Мигель.

Я взяла ещё горсть чипсов и сказала:

— У меня нет срочных дел. Расскажите всё.

Иса оживлённо зашумела и вскочила на ноги. Если Джеймс любил говорить руками, то Иса разговаривала всем телом. Она двигалась, когда говорила — расхаживала взад-вперёд, резко разворачивалась, словно сидеть на месте для неё было невыносимо.

— В общем, перед тобой трое лучших выпускников Кулинарной академии нашего года, — заявила она, указывая на себя, Джеймса и Мигеля. — И двое из нас чуть не вылетели. Но не потому, что плохо старались.

Джеймс наклонился ближе ко мне и прошептал, голос у него был тихий и слегка игривый:

— Дам тебе угадать, кто эти двое.

— Только не ты, конечно, — ответила я, и в уголке его губ мелькнула едва заметная улыбка.

Иса продолжила:

— Мы как-то сразу потянулись друг к другу, потому что были самыми взрослыми на курсе.

Джеймс заговорил громче, но не отодвинулся. Наши плечи соприкоснулись, и моё сердце скакнуло к горлу, как у подростка.

— Кажется, я был самым старым на потоке…

— Нет-нет, — махнул рукой Мигель. — Была же та бухгалтерша на пенсии… Как её звали? Беатрис? Бернадетта?

Иса щёлкнула пальцами.

— Берти! Это из-за неё мы поехали летом за границу, помнишь? Когда обслуживали ту нудистскую колонию на побережье Франции?

Взгляд Джеймса ушёл куда-то в пустоту, словно он мысленно возвращался в зону боевых действий.

— Хотел бы я забыть.

— Или когда мы чуть не отравили королеву Англии, — подхватил Мигель.

— Мы не отравили королеву, — поправил его Джеймс. — Даже близко не было.

Но я уловила главное.

— Подожди, вы готовили для королевы?!

Джеймс покачал головой.

— Царство ей небесное. Ничего особенного…

— Да брось! Он никогда ни о чём не восторгается, а это была большая сделка. Это был банкет, суперэлитный, и нас туда взяли по хорошим рекомендациям. Но, кажется, ты тогда не работала в той кухне, да, Иса?

— Нет, я тогда напивалась в Шордиче.

— Точно, точно. — Мигель кивнул, вспоминая. — В общем, если бы не дегустатор, никто бы и не заметил.

— Паприка и молотый кайенский перец выглядят похоже, ладно? — Джеймс сжал переносицу. Потом, чуть тише: — И я был немного с похмелья.

— О боже! — выдохнула я. — Ты почти стал убийцей?

— Кайенский перец не убил бы королеву, — возмутился он, ткнув плечом в моё. Даже сквозь ткань он был тёплым, и так близко, что я могла уловить запах его одеколона — древесный, с нотками кедра и розы. — А вот чили, возможно.

— Это даже не самая интересная история! — воскликнул Мигель, глаза его загорелись.

И дальше они рассказывали. Про безумные приключения: о том, как Джеймс провёл ночь с кем-то в Глазго, о случайном знакомстве с мафиози в Мадриде, которое закончилось бешеной погоней на мопедах по Гран-Виа, о путешествиях по всему миру — как он мечтал, когда мы говорили в квартире моей тёти.

Мы разговаривали, пока не съели все чипсы с корицей и сахаром.

Это был хороший вечер. Тот редкий вечер, которых давно не было. Такой хороший, что он заполнял тебя изнутри, согревал, обволакивал, оставляя лёгкое золотое свечение в душе. Хорошая еда в хорошей компании. К концу разговора Джеймс снова смеялся, улыбка его была лёгкой и непринуждённой, пока он рассказывал о первых годах работы на кухне в «Оливковой Ветви» и о поставщике мяса, который пытался сосватать ему свою дочь.

— Кажется, ты даже сходил с ней на свидание, да? — спросила Иса.

Джеймс опустил голову.

— Один раз. Мы быстро поняли, что не подходим друг другу. Но у неё был козлёнок, которого она наряжала в резиновые сапожки. Такой чертовски милый, — признался он.

— Разве это не было осенью, когда ты переехал в Нью-Йорк? — спросил Мигель. — Когда тебя повысили до линейного повара в «Оливковой ветви»?

К этому моменту я уже была настолько увлечена, что хотела узнать каждую грязную, неловкую деталь обо всём, что когда-либо делал или в чём участвовал Джеймс Айван Эштон.

— Это же после той девушки, да?

Что-то изменилось в его осанке, когда мы всё так же опирались друг на друга. Он вдруг напрягся.

— Не эта история.

— Да брось, — закатила глаза Иса и повернулась ко мне. — Он не затыкался о ней. Ни разу, ни на секунду. Как её звали? Это было связано с песней, да?

— С песней? — Я одновременно и хотела, и не хотела знать.

— Ага, — подтвердил Мигель и начал напевать:

— О, моя дорогая, о, моя дорогая, о, моя дорогая Клементина…

29

Неподходящее время

Джеймс проводил меня до станции метро, хотя сам вызвал себе машину… На самом деле, я даже не знала, где он живёт, но точно не в Монро. После того как Мигель запел «О, моя дорогая, Клементина», я едва не подавилась чипсом. Джеймс быстро сменил тему и начал рассказывать, как Мигель сделал предложение Исе — прямо в фуд-траке, в довольно дождливый весенний день три года назад. Ни клиентов, ни свидетелей — только они двое и стейк, который мог испортиться. Эта история могла бы меня растрогать, если бы я не была полностью выбита из колеи предыдущим разговором.

— Он не мог перестать о ней говорить, — сказал Мигель, прежде чем запеть.

И эта мысль вызвала у меня дрожь в животе.

Он не мог перестать говорить о ней — обо мне.

— Сегодня было весело. Спасибо, что развлекала моих друзей. Они бывают… ну, слишком, — сказал он, сунув руки в карманы.

— Если ты думаешь, что они сложные, тебе стоит провести вечер с Дрю и Фионой, — ответила я со смущённым смешком, потому что представлять всех четверых в одной комнате было похоже на приближающийся приступ паники.

Я остановилась перед лестницей, ведущей вниз на платформу, а он остался стоять рядом. Слишком близко. И в то же время слишком далеко.

Как будто мы оба ждали чего-то.

Я повернулась к нему и спросила, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо:

— Значит, Клементина, да? Сколько девушек с таким именем ты знаешь?

Его губы дрогнули в улыбке. Глаза были мягкими, серыми… Или, может быть, я бы нарисовала их иначе — размыто-зелёными, с вкраплениями жёлтого и синего, словно опаловые облака.

— Только одну, — ответил он тихо и достал руки из карманов.

Мои бабочки в животе превратились в голодных хищников.

— Значит, ей повезло.

— Она ещё и умная, и талантливая, и красивая, — продолжил он, загибая пальцы, перечисляя мои качества, и сделал шаг ближе.

Так близко, что я вдруг поняла: он намного красивее, чем я была готова признать. Тёмные густые брови аккуратно подстрижены, а веснушки на носу рассыпались, как созвездия. Взгляд был сдержанным — и мне до боли хотелось, чтобы он снова стал тем широко раскрытыми глазами мужчиной, каким был в квартире моей тёти.

Я подняла руки к его лицу, провела пальцами по линиям у губ, ощутила лёгкую щетину. Закрыла глаза. Почувствовала его дыхание рядом, его губы, зависшие в воздухе в миллиметре от моих. И вдруг поняла с паническим ужасом: я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Я хочу этого больше, чем чего бы то ни было за очень, очень долгое время.

Быть рядом с ним — это как история, у которой я не знаю финала. Как то щекочущее ощущение в костях, которое я всегда испытывала, когда тётя улыбалась мне во весь рот, её глаза сверкали, и она звала меня в новое приключение.

Он был приключением.

И я вдруг поняла, что хочу отправиться в это путешествие.

Без тени сомнения — я этого хочу.

Я хочу его.

Но проходит секунда, потом ещё одна, и лёгкость в животе превращается в тяжёлый ком. Я открываю глаза в тот момент, когда он отстраняется. Вместо поцелуя он опускает губы к моему лбу.

— И она абсолютно недоступна, — заканчивает он шёпотом, голос его дрожит у самых моих волос.

Моё сердце сжимается в предательской боли.

Он отходит, на лице — выражение, словно от ожога.

— Всегда не вовремя, да, Лимон?

— Да, — выдыхаю я, потому что он прав, и мне до унижения стыдно, что это приходится осознавать именно так.

Я не могу на него смотреть.

— Мне… мне пора, — пробормотала я и сбежала вниз по ступенькам.

— Лимон! — позвал он, но я не остановилась, пока не проскочила через турникет и не оказалась на платформе.

Я чуть было не выкинула свою карьеру к чёрту. Ради чего? Ради мимолётного чувства, которое всё равно бы исчезло?

Потому что ничто не остаётся навсегда. Ничто не могло бы остаться. Но самое страшное было не в том, что я даже не задумывалась о последствиях. А в том, что мне было всё равно. Мне было плевать на карьеру. На то, что скажет Ронда. На семь лет сверхурочных, бессонных ночей и порезанных бумагой пальцев. Вот что пугало больше всего: осознание, что всё, ради чего я так долго работала, вдруг потеряло смысл в один миг.

Поезд подъехал к платформе, я вошла в вагон.

Я всё ещё ощущала его руки в своих, и у меня в животе всё сжималось от мысли, насколько он был близко. Запах его одеколона. Тепло его тела. То, как он себя остановил. Почти беззвучный выдох.

— Всегда не вовремя, да? — сказал он.

Да.

Похоже, так оно и есть.

30

Когда-то давно

Я вошла в свою квартиру, сбрасывая балетки у двери. Дождь барабанил по окнам, мягко, словно крошечные пальцы постукивали по стеклу. Две голубки жались друг к другу в гнезде на кондиционере, а я размышляла, стоит ли принять ледяной душ, чтобы смыть с себя весь этот вечер — и все эти надоедливые чувства, что продолжали гудеть в груди, — когда вдруг кто-то позвал:

— Лимон?

Я застыла. А потом, почти не веря своим ушам, откликнулась:

— Айван?

Спотыкаясь о свои же балетки, я поспешила на кухню. И вот он, сидит за столом, перед ним бутылка бурбона и стакан. Все еще в грязной белой футболке после работы и свободных черных брюках.

— Лимон! — с кривоватой улыбкой сказал он. — Эй, приятно тебя видеть. Что ты так поздно делаешь?

— Я… Я хотела тебя увидеть, — призналась я, так честно, что в груди сжалось от боли. Просто я не думала, что смогу. Этот мужчина с взлохмаченными рыжими волосами и светлыми глазами, с этой кривоватой, но такой теплой улыбкой.

И ты никогда меня не забудешь.

Я пересекла кухню, взяла его лицо в ладони, наблюдая, как его глаза расширяются от удивления — о, это прекрасное, широко распахнутое удивление — и поцеловала его. Грубо, жадно, желая навсегда запомнить его вкус, выгравировать его в сером веществе своего мозга. Я хотела этого весь вечер. Хотела запустить пальцы в его рыжие кудри, держаться за них крепко. Прижаться к нему так сильно, чтобы почувствовать его каждой клеточкой.

Он на вкус был, как бурбон, а его щетина царапала мою кожу.

— Почему такая голодная, Лимон? — спросил он, прерывая поцелуй, переводя дыхание. В его голосе звучала едва уловимая боль, будто он подозревал, что за этим стоит что-то еще. Будто не верил, что я действительно хочу быть здесь, целовать его.

— А ты разве нет? — спросила я.

И, кажется, этого ответа ему хватило. Потому что да, он был. Конечно, был. Я это знала. Как он смотрел на меня весь вечер, изучал, будто хотел запомнить меня до последней черты, будто думал, что больше никогда не увидит. Я знала этот взгляд. Так мама смотрела на отца. Так моя тетя смотрела на далекое воспоминание, что застряло у нее во рту, как кислый леденец.

Я слишком хорошо знала этот взгляд.

С того самого момента, как он поднял голову со стола, когда я вошла. С того самого момента, как позвал меня Лимон с этой надеждой и недоверием в голосе.

Он потянулся, запустил пальцы в мои волосы и притянул меня к себе для нового поцелуя. Медленного, чувственного. Его ладони ласково обхватили мое лицо, а его губы шептали тихие подтверждения на мои. Я чувствовала, как его язык скользнул по моей нижней губе, и подалась вперед, ощущая внутри целую вспышку шипучих конфет.

Он пах так хорошо — свободой, мылом, собой — что от этого хотелось еще больше.

— Ты всегда появляешься, когда мне нужна компания, — пробормотал он.

— Компания? Или я?

Он чуть отстранился, поднял на меня свои прекрасные, бурные, как грозовое небо перед первым осенним снегом, глаза.

— Ты, наверное, — ответил он мягко, уверенно.

И эти слова растопили стену, что я выстроила вокруг себя. Я снова поцеловала его, чтобы сохранить вкус его слов на своих губах.

Его ладони нежно скользнули по моему лицу, затем вниз, к моей блузке, медленно расстегивая пуговицы его ловкими, длинными пальцами. Его губы оставили мой рот, переместились к шее. Я издала звук, больше похожий на рычание, чем на что-то соблазнительное, когда он провел зубами по линии моего горла к плечу.

Он развернул нас, прижав меня к столу, и усадил на него, отодвинув бутылку бурбона в сторону. Его язык скользнул по моей ключице, а затем его зубы впились в кожу.

Меня окатило волной мурашек, и я резко вдохнула.

— Слишком? — спросил он, глядя на меня из-под длинных ресниц, в его взгляде плескалось пьяное от меня удовольствие.

Нет, наоборот.

— Еще, — прошептала я, чувствуя, как щеки заливает жар.

— Обожаю, как ты краснеешь, — пробормотал он, целуя ложбинку между моими грудями, расстегивая оставшиеся пуговицы. — Это сводит меня с ума.

Я никогда не задумывалась, как выгляжу, когда краснею.

— Расскажи.

— Это прекрасный оттенок, — начал он, горячее дыхание касалось моей кожи, пока он укладывал меня на стол, упираясь коленом в его край, с руками по обе стороны от меня. — Он начинается вот здесь, — поцеловал чуть ниже ключиц. — И поднимается, — поцелуй в основание шеи. — И выше, — еще один, сбоку. — И выше, — еще один, на краю моей челюсти. — На правой щеке. — И сводит меня с ума, потому что я знаю — это моя заслуга.

Я почувствовала, как кожа вспыхнула от — в общем-то, совершенно верного — предположения, а сердце бешено забилось в груди. Медленная улыбка скользнула по его чересчур кривым губам.

— Как сейчас, — промурлыкал он и поцеловал мои раскрасневшиеся щеки.

То, как он обращался со мной, было таким бережным, таким честным, что это было, если говорить откровенно, чертовски эротично.

Меня уже пытались очаровать раньше, конечно. Нельзя колесить по миру и не влюбиться хотя бы раз в красивого мужчину в Риме, в болтливого путешественника в Австралии, в шотландца с низким, рычащим голосом, в поэта в Испании. Но это было… другим.

Каждое прикосновение, каждый легкий скользящий по коже жест имел вес. Значение.

Будто я не просто девушка, которую целуют, а потом с теплотой вспоминают спустя десять лет. А та, кого будут целовать и через десять.

Через двадцать.

Но, конечно, этого не случилось. Не могло случиться. Я уже знала, чем всё это закончится.

Он поцеловал залом между моих бровей.

— О чем ты думаешь, Лимон?

Мои пальцы скользнули вниз по его груди и нырнули под футболку.

Я думала, что хочу вытащить себя из собственной головы. Хочу просто наслаждаться им, здесь и сейчас.

И еще я думала, какая же это эгоистичная мысль, зная всё, что я знаю. Зная, что у нас не может ничего выйти.

Я думала, как умна была моя тётя, когда установила это второе правило.

И как основательно я собиралась его нарушить.

Я провела пальцами по татуировке на его животе — маленькому бегущему кролику. На его коже пробежала волна мурашек.

— Сколько у тебя их? — вместо всего остального спросила я.

Он приподнял бровь.

— Десять. Хочешь найти их все?

В ответ я стянула с него футболку, и он отбросил её на пол кухни.

Я провела пальцами по татуировке на его бедре — косточка желаний.

— Две.

Инициалы на левой стороне торса.

— Три. Четыре, — добавила я, целуя пучок трав, связанные красной нитью на его левой руке.

На внутренней стороне другой руки — дорога, окруженная соснами.

— Пять.

Айван тихо усмехнулся, наблюдая, как я сползаю с кухонного стола и медленно увожу его в гостиную.

— Ты удивительно хороша в этом, — пробормотал он.

Я снова поцеловала его, прикусив его нижнюю губу.

— Я никогда не отступаю перед вызовом, — ответила я и развернула его, касаясь губами татуировки мясницкого ножа на его правой лопатке. — Шесть.

Седьмая была на правом предплечье — наполовину разрезанная редиска, рассыпающаяся на части.

Восьмая — маленькая, легко незаметная, на запястье: созвездие, складывающееся в знак Скорпиона. Ну конечно, он был Скорпионом.

— Всё сложнее, — поддразнил он.

— Правда? — протянула я.

Он осознал двусмысленность своих слов, громко рассмеялся и вдруг сам покраснел. Я потянула его по коридору, продолжая целовать, и толкнула на кровать, забираясь сверху. Он, несомненно, был чертовски возбужден от моей игры — и это мне ужасно нравилось.

Девятая татуировка пряталась чуть выше ключицы, прямо под его серповидным родимым пятном. Линия сердечного ритма. Когда я прикусила кожу там, он издал звук, будто терял остатки самообладания.

— Жаль, но десятую ты не найдешь, — пробормотал он.

Конечно, найду. Я всегда внимательно слушала.

Я мягко повернула его голову в сторону, почувствовала, как он задержал дыхание, и убрала волосы, завивавшиеся за его левым ухом. Коснулась губами крошечного венчика, спрятанного там.

— Десять, — прошептала я. — И что же мой приз?

Он нахмурил нос.

— Посудомоечная машина подойдет?

— Мне однажды сказали, что это самая важная роль на кухне, — ответила я.

— Он, возможно, никогда не добьется чего-то большего.

— О, Айван, — вздохнула я, взяв его лицо в ладони, — мне плевать. Мне нравишься ты.

И вот оно.

Правило тёти нарушено. Мой идеальный план разбит вдребезги.

Я знала, что Айван не останется посудомойщиком навсегда. Но даже если бы остался, это не имело бы значения. Посудомойщик, шеф, юрист, никто — неважно. Важно было то, что это он. Мужчина с глазами, как драгоценные камни, с кривоватой улыбкой и этим дурацким, но очаровательным подначиванием.

Его жемчужно-светлые глаза потемнели, стали бурей, штормом. Он резко обхватил меня за талию, переворачивая на простыни. Прижался ко мне, проводя ладонями по моим бедрам, скользя под юбку.

— Я сниму с тебя блузку, — сказал он, нащупывая пуговицы, расстегивая их одну за другой своими ловкими, длинными пальцами. Я хотела, чтобы они были совсем в другом месте. — Я буду целовать каждую часть тебя.

— Каждую? — спросила я, когда он расстегнул мой бюстгальтер.

— Каждую, — пробормотал он, спускаясь губами ниже.

Его пальцы скользнули по моим изгибам, дернули за пояс юбки, проникли под нижнее белье.

— Прекрасную…

Я судорожно вдохнула, напрягшись, когда его пальцы начали играть со мной. Запустила руки в его взлохмаченные волосы, задыхаясь от ощущения.

— …часть, — рычал он, входя в меня пальцами, лаская, пока его язык исследовал мою кожу.

Я извивалась под ним, но он удерживал меня крепко, шепча что-то сладкое, как шоколад, что-то колкое, как лимон — уверения, признания, слова, растворявшиеся у меня в волосах.

Я никогда не думала, что могу влюбиться в голос. Но когда я кончила, он прижался ртом к моему уху и пробормотал:

— Хорошая девочка.

И это вышибло из меня всё чувство самосохранения.

У тёти было два правила в квартире.

Первое: снимать обувь у входа. Уверена, я забывала об этом не раз.

Так что разок можно нарушить и второе.

Всего один раз.

Но, в отличие от обуви, чтобы разрушить себя до конца, достаточно влюбиться всего однажды.

— Контрацепция? — спросил он между поцелуями.

Я на секунду задумалась.

— Эм, да, но…

— Подожди.

Он осыпал мои бедра поцелуями, опустился ниже, коснулся губами внутренней стороны бедра, а затем исчез, чтобы достать что-то из бумажника.

Вернулся, скидывая брюки.

Открыл упаковку презерватива зубами — и, черт возьми, это оказалось куда сексуальнее, чем я думала. И надел его. И затем, неторопливо, смакуя каждое движение, вошел в меня, оставляя на моем теле шепчущие молитвы. И я поняла, что падаю. Так, что будет больно, когда ударюсь о землю. Так, что разобьюсь на части. Так что я поцеловала его, чувствуя себя яркой, безрассудной и смелой. И я упала.

* * *

На следующее утро у меня во рту было так, словно я проглотила целую упаковку ватных шариков. И тут я вспомнила: бурбон.

Пустая бутылка все еще стояла на тумбочке, а мои кружевные розовые трусики висели на абажуре.

Стильно, Клементина.

Рядом со мной кто-то застонал. Я так привыкла просыпаться в одиночестве, что не сразу осознала — Айван все еще был в постели. Он перевернулся и поцеловал мое обнаженное плечо.

— Доброе, — пробормотал он сонно и зевнул прямо на мою кожу. Голос у него был с хрипотцой, теплый, ленивый, ужасно милый. — Как ты?

Я прижала ладонь к глазам. Голова была тяжелой, как будто в нее насыпали песка.

— Мертва, — прохрипела я.

Он тихо рассмеялся, низко, мягко.

— Кофе?

— Мгх.

Он перевернулся и начал вставать, но стоило ему покинуть постель, как место рядом мгновенно стало слишком холодным. Я нащупала его за талию и потянула обратно. Он упал обратно на матрас с тихим смехом, а я свернулась калачиком у него за спиной, прижимая к его ногам свои ледяные ступни.

— Твою ж… Лимон! У тебя ноги ледяные! — взвизгнул он.

— Терпи.

— Ладно, ладно, только дай мне… подожди, — вздохнул он и перевернулся на спину. — Никогда бы не подумал, что ты любишь обниматься, — добавил он, без тени насмешки.

— Еще пять минут, — пробормотала я, устроив голову у него на груди.

Его сердце билось быстро, ритмично, и я слушала, как он дышит — вдох, выдох. В квартире было тихо, утренний свет рассыпался по комнате золотыми и зелеными бликами, преломляясь сквозь стеклянную мозаику над окном.

Через какое-то время он вдруг сказал:

— Думаю, голуби из гостиной наблюдают за нами с самого рассвета.

— Ммм?

Он кивнул на окно, и я подняла голову.

Действительно, Мать и Ублюдок сидели на подоконнике.

Я села в постели, не забывая завернуться в простыню, и прищурилась.

— Как думаешь, сколько голуби живут в дикой природе?

Он задумался.

— Наверное, лет пять. А что?

— Просто интересно, — отозвалась я и снова уставилась на птиц.

Они выглядели в точности так же, как те, что жили здесь, когда я была ребенком. Один с синими перьями вокруг шеи, будто воротник, все остальное в бело-серую крапинку. Второй с каким-то жирным блеском, с темно-синими полосами, доходившими до самых кончиков крыльев.

Теперь, когда я задумалась, я даже не могла вспомнить, как выглядели голуби, которые были до них. Или были ли у них птенцы.

Я всегда думала, что зимой они гнездятся, а весной на их место приходит новая пара. Но теперь я начинала подозревать, что все совсем иначе.

И они напоминали мне — слишком ясно, — что я нахожусь не там, где должна быть.

Я замахала на них рукой.

— Кыш-кыш! Убирайтесь!

Но они даже не шелохнулись, пока я не постучала костяшками по стеклу. Тогда они вспорхнули, но не далеко — просто перелетели на привычное место в гостиной.

— Моя тетя терпеть не могла этих птиц, — сказала я, снова устраиваясь у него на груди и закрывая глаза.

Он чуть сдвинулся.

— Лимон?

— Ммм?

— Почему ты говоришь о своей тёте в прошедшем времени?

Я застыла.

Первая мысль была — притвориться спящей. Просто молчать. Вторая — соврать.

Что? Прошедшее время? Наверное, оговорилась.

Что плохого в том, чтобы солгать?

Для него она была еще жива. Для него она все еще разъезжала по миру, пробиралась в Тауэр и пила днем в Эдинбурге, убегала от моржей где-то в Норвегии.

Для него она не умрет еще много лет. Даже не подумает об этом.

Для него она была жива, и мир все еще хранил её в себе.

— Вот и узнаем, — подумала я, и голос у меня стал натянутым, когда я прошептала:

— Ты не поверишь.

Он нахмурился. Это было странное выражение лица — брови сошлись на переносице, а левая сторона рта опустилась чуть ниже правой.

— Попробуй, Лимон.

Я хотела рассказать ему.

Правда.

Но…

— Она никогда не бывает дома достаточно долго, чтобы я ее видела, — услышала я свой голос. — Она много путешествует. Любит новые места.

Он задумался на секунду.

— Понимаю. Это заманчиво. Я бы тоже хотел путешествовать.

— Я раньше постоянно ездила с ней.

— А что изменилось?

— Работа. Взрослая жизнь. Карьера. Стабильные отношения. Свой дом. — Я села в постели, обернувшись одеялом, и пожала плечами. — Надо же когда-то взрослеть.

Он сморщил нос.

— Наверное, ты считаешь меня сумасшедшим, если я решил начать новую карьеру, когда мне уже почти тридцать.

— Вовсе нет. Я думаю, ты смелый, — поправила я и поцеловала его в нос. — Люди меняют свою жизнь в любом возрасте. Но… можешь пообещать мне кое-что?

— Что угодно, Лимон.

— Обещай, что всегда останешься собой.

Его брови нахмурились.

— Странная просьба.

— Я знаю, но… Мне нравится, какой ты есть.

Он тихо засмеялся, низко, раскатисто, и поцеловал меня в лоб.

— Ладно. Обещаю. Но только если ты тоже кое-что пообещаешь.

— Что именно?

— Всегда находить время для того, что делает тебя счастливой. Рисовать, путешествовать, а на остальное плевать.

— Как поэтично.

— Я шеф, а не писатель.

— Может, когда-нибудь будешь и тем, и другим. А пока что меня сделает счастливой душ. Может, хоть немного поможет от похмелья.

Я начала выбираться из постели, но он снова притянул меня к себе и поцеловал.

Я обожала, как он целует. Как будто смакует меня, даже несмотря на утреннее дыхание.

— Хотя вот это тоже делает меня счастливой, — добавила я.

Он улыбнулся прямо у моих губ.

— Самое счастливое.

В конце концов я все-таки выбралась, собрала одежду и ушла в душ.

Когда вернулась, он уже был одет.

— Давай сегодня прогуляемся, — сказал он, когда я вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем. Он сидел на диване, закинув руки за голову, с закрытыми глазами, а окно было распахнуто настежь, чтобы голуби могли поклевать попкорн на подоконнике.

Я бросила взгляд на часы в микроволновке — уже был час дня.

— Ты можешь показать мне город. О! И возьми свои акварели. Я посмотрю, как ты рисуешь. Где ты любишь это делать?

Я задумалась.

— В основном в туристических местах.

— Тогда Центральный парк? Или есть место получше? Проспект-парк тоже красивый.

— Ну…

Он резко вскочил.

— Давай сделаем это. Пока день не кончился. Сегодня так хорошо на улице. Полежим в парке, я возьму книгу, а ты будешь рисовать.

— П-подожди! — запаниковала я, но он уже исчез в кабинете, вернулся с моими акварелями и книгой, взял меня за руку. — У меня еще волосы мокрые! Голова болит! Я даже не накрасилась!

— Ты красива и так, — сказал он, утягивая меня в гостиную и хватая с кухонного стола кошелек.

— Это не в этом дело.

И всё же я позволила ему вести меня к двери.

Я не могу выйти из этой квартиры, хотела сказать я. Но он бы не поверил. Хотя… я ведь не пыталась выйти отсюда с ним. Может… Если бы я действительно хотела остановить его, я бы это сделала. Но я не хотела.

Его воодушевление было заразительным.

Он оживленно перечислял места, которые хотел бы посмотреть — деликатесную из Когда Гарри встретил Салли, другие рестораны из фильмов. Говорил, что хочет съесть хот-дог в парке, крендель, может, мороженое.

— В Центральном парке и правда можно взять напрокат лодку? — спросил он, натягивая обувь, а я влезла в свои балетки.

Его пальцы крепко сжали меня за запястье от волнения. Я мягко переплела их со своими.

Вот так гораздо лучше.

Он улыбнулся, ведя меня к двери, глаза сияли от предвкушения.

— Мы побываем везде. Найдём самую жирную пиццу в Нью-Йорке. Мы…

И в тот момент, когда он открыл дверь, он исчез.

Осталось только тепло его пальцев, сплетённых с моими, и оно тоже растворилось.

И я стояла в темной квартире своей тёти, в настоящем, и смотрела на свою пустую руку.

31

Письма к умершим

После того как я попыталась вернуться четыре, нет, пять раз, я, наконец, сдалась и поняла, что сегодня квартира не собирается отправлять меня обратно к нему. Смирившись с этим, я решила заняться делами. Заперла дверь, сунула ключи в сумку и вышла из дома. Мне не хотелось оставаться здесь сейчас, когда ощущение руки Айвана в моей ладони всё ещё не исчезло.

На стойке администратора Эрл закрыл свою книгу Джеймса Паттерсона и помахал мне рукой.

— О, привет, Клементина! Лето, конечно, умеет устраивать грозы в одно мгновение, да? — сказал он, когда я подошла к вращающейся двери и посмотрела на унылый серый дождь.

Я была рада, что не выгляжу так, будто с жуткого похмелья, хотя чувствовала это каждой косточкой в теле.

— Знаешь, я помню, как ты и твоя тётя выбегали из лифта и мчались во двор, а потом возвращались промокшие до нитки, — он покачал головой. — Удивительно, что вы там себе смерть не заработали.

— Она всегда говорила, что танцы под дождём продлевают жизнь, — ответила я, хотя это было глупо и абсолютно неправда. Но сама мысль об этом мне нравилась, даже если она была ложной.

— Надо будет попробовать, — рассмеялся он. — Может, так и до вечности доживу!

— Может быть, — не стала спорить я и прислонилась к стойке, решив переждать ливень.

Как только дождь начинал стучать по окнам, где бы мы с тётей ни были — дома или в какой-то далёкой стране — она хватала меня за руку и тянула на улицу. Вытягивала руки в стороны, запрокидывала голову и подставляла лицо каплям. Потому что так, по её словам, ощущалась сама жизнь.

В этом и был смысл жизни …

Кто ещё мог сказать, что танцевал под дождём перед Лувром?

— Ну же, моя дорогая Клементина, — звала она меня, затаскивая в ливень перед самым знаменитым музеем Парижа, где великая стеклянная пирамида была нашим партнёром по танцу. Потом она подняла руки над головой и закрыла глаза, словно собираясь вызвать какое-то божественное вмешательство. Задала позу и начала покачивать плечами. — Живём один раз!

— Что? Нет, прекрати, — умоляла я, мои туфли скрипели, красивое жёлтое платье уже насквозь промокло. — Все смотрят!

— Конечно, смотрят! Они хотят быть нами! — Она схватила меня за руки, вскинула их вверх и закружила меня по мостовой. Вальс против грусти, против смерти, против горя, против разбитого сердца. — Наслаждайся дождём! Ты не знаешь, когда он будет последним.

Такова была моя тётя. Она жила каждым мгновением, потому что всегда думала, что оно может стать последним. В её жизни не было ни логики, ни причин, ни предсказуемости — даже будучи здоровой, она жила так, словно стояла на пороге смерти, с её горьким привкусом на губах.

Раньше мне нравилось, как она видела мир — каждое мгновение для неё было последним вдохом перед концом, и она впитывала всё, как будто больше не повторится. И, наверное, кое-что от этого я всё ещё любила.

Я любила, как она превращала каждый момент в воспоминание, каждую секунду проживала широко и полно. И ненавидела то, что она никогда даже не задумывалась, не допускала мысли, что у неё может быть ещё один танец под дождём.

Растерянные взгляды туристов во дворе Лувра постепенно сменились восторгом, когда она начала втягивать их — незнакомцев, одного за другим — в наш шторм. Скрипач, прятавшийся под навесом газетного киоска, прижал инструмент к плечу и заиграл снова, а дети выбежали к нам, и вскоре все вокруг закружились в танце под дождём.

Потому что такова была моя тётя. Такого она была рода человек.

На струнах скрипки зазвучала мелодия из песни ABBA, крик о том, чтобы рискнуть, о том, чтобы влюбиться, и мы танцевали. А на следующий день я простудилась и провела остаток недели в съёмной квартире, выживая на бульоне и газировке. Мы никогда не рассказывали моим родителям, что я заболела. Только то, что мы танцевали под дождём.

Я никогда не рассказывала родителям плохие моменты.

Может, если бы я рассказала…

Дождь начал стихать, и Эрл сказал:

— О, похоже, у тебя что-то в почтовом ящике.

Мой почтовый ящик. Слышать это было странно. Он должен был принадлежать тёте, но теперь ключи у меня, и письма, адресованные ей, уже шесть месяцев оставались без ответа. Почты ей теперь почти не приходило, особенно после того, как я закрыла её банковские счета и кредитные карты, но иногда попадалась какая-то реклама, так что я подошла к ряду золотых почтовых ящиков и достала ключ.

— Что там? — спросила я, открывая ящик.

Он пожал плечами.

— Кажется, письмо.

Письмо? Моя любопытство мгновенно сменилось тревогой. Возможно, письмо вернулось отправителю — адрес не найден. Возможно, это всего лишь замаскированный рекламный спам. А может быть…

Я открыла ящик и достала его. Оно выглядело как обычная реклама — как всё, что ей приходило — пока я не заметила рукописный адрес в углу.

От Веры.

Сердце сжалось в горле. Вера — та самая Вера моей тёти? Та самая Вера из её историй?

Чёрные пятна начали мелькать перед глазами. В груди стало тесно. Это было слишком реально, слишком внезапно.

— Клементина? — позвал Эрл. — Клементина, ты в порядке?

Я оторвала взгляд от письма и сунула его в сумку.

— В порядке, — сказала я слишком быстро и попыталась успокоить дыхание. — Всё хорошо.

Он мне не поверил, но дождь уже почти закончился, а между облаками на улицу пролился солнечный свет. У меня появился шанс уйти.

— Хорошего дня, Эрл, — бросила я, махнув ему на прощание, и, проскользнув через вращающиеся двери, шагнула в жаркий и влажный субботний полдень. Надо было немного пройтись и попытаться привести мысли в порядок.

* * *

Тем вечером я собрала Дрю и Фиону на ужин для срочного обсуждения. Дрю хотела попробовать новое азиатское фьюжн-кафе в НоХо, но когда мы туда пришли, очередь тянулась до самого выхода, а время ожидания было не меньше часа. Фиона не хотела так долго ждать, а Дрю и не подумала, что в субботний вечер может быть так людно, иначе бы заранее заказала столик — ведь место новое, и о нём ещё никто не знал. Оказалось, несколько дней назад Time Out опубликовал восторженный отзыв, так что теперь все хотели попробовать спринг-роллы с шрирача.

— Может, тут поблизости есть что-то ещё, — пробормотала Дрю, доставая телефон. Но было самое загруженное время ужина, и я была уверена, что почти везде будет толпа.

Тёплый и душный день сменился летним вечером, а по небу катились облака, окрашенные в розово-оранжевые оттенки, словно перекати-поле.

— Может, найдём что-нибудь с верандой? — предложила Фиона, заглядывая через плечо Дрю в Yelp.

Я запрокинула голову, подставляя лицо лучам заходящего солнца, дожидаясь, пока они выберут что-то, потому что мне, в принципе, было всё равно, а вот у Фионы из нас троих было больше всего ограничений в питании.

Они спорили, не стоит ли плюнуть на всё и поискать ресторан в Вест-Виллидже, потому что Фиона не хотела бродить по городу в поисках еды, когда я заметила знакомый ярко-жёлтый фургон в дальнем конце улицы, припаркованный ровно там же, где я видела его прошлой ночью — у Вашингтон-сквер-парка.

Как всегда, подстраивался под летнюю студенческую толпу.

— Как насчёт фахитас? — предложила я.

Они бросили на меня недоумённые взгляды.

— Где это…? — пробормотала Дрю, не отрываясь от телефона.

— А у него какой рейтинг? — уточнила Фиона.

Я развернула их и потащила по тротуару.

— Поверьте, туда, куда мы идём, рейтинги не нужны.

Они попытались возразить, но тут увидели фургон с едой и очередь, извивающуюся по тротуару. В основном там стояли студенты из NYU или туристы, случайно оказавшиеся возле арки Вашингтон-сквер и привлечённые запахом жареного мяса и девяностых поп-хитов.

— Это место выглядит потрясающе, — одобрила Дрю, а Фиона уже нашла аккаунт фургона в Инстаграм и сфотографировала его, чтобы отметить.

— Как ты о нём узнала?

Я могла бы сказать: «Я ужинала с Джеймсом Эштоном вчера, который, между прочим, мой не совсем бывший, всё сложно, и этот фургон принадлежит его друзьям».

Но… нет.

Если бы я так сказала, это бы только разворошило осиное гнездо. Дрю сразу начала бы расспрашивать, откуда я знаю Джеймса Эштона, когда познакомилась с ним… а я ведь встретила Дрю и Фиону семь лет назад, и они бы точно запомнили такого парня, как Джеймс, ещё тогда.

Так что лучше было сказать почти правду.

— Только не злись, но Джеймс показал мне это место вчера, после кулинарного класса.

Глаза Дрю расширились.

— Тот самый шеф?

Я кивнула.

Фиона ахнула.

— Клементина!

— Да это просто был ужин! Мы оба всё ещё были немного голодные, мое такси не приехало… и вообще, этот фургон принадлежит его друзьям.

Дрю выглядела слегка настороженно, и я её понимала. Потому что, если бы другие издательства узнали, что я провожу время с автором за пределами рабочих встреч, это бы выглядело…

Ну, скажем так, слухов было бы не избежать.

В PR любую рекламу можно было превратить в пользу, но только не в этом случае. В этом случае это выглядело бы крайне непрофессионально. И Дрю знала, что я не поставила бы свою карьеру под удар. По крайней мере, я на это надеялась.

Пока мы ждали своей очереди, Фиона спросила:

— Так почему ты вообще нас собрала? В чём срочность?

— О! — Я почти забыла.

Я сунула руку в сумку и достала письмо.

— Оно пришло в почтовый ящик моей тёти… в мой почтовый ящик в Монро, — быстро поправилась я.

— Письмо? — переспросила Дрю, а потом её глаза расширились, когда она увидела, на чьё имя оно было адресовано.

— Твоей тёте?

— Кто такая Вера? — спросила Фиона.

— Вера была… она и моя тётя встречались лет тридцать назад. Тётя почти не говорила о ней, но Вера была для неё очень, очень важна.

Настолько важна, что она предпочла отпустить её — испугалась, что дальше будет только хуже. Потому что люди меняются за семь лет, и Аналия с Верой не были исключением. Так же, как Айван изменился и стал Джеймсом. Так же, как изменюсь я за следующие семь лет.

— Я не знаю, что делать. Вернуть письмо отправителю или оставить себе?

— Оно датировано всего несколько дней назад, — заметила Фиона. — Думаю, она не знает, что твоей тёти больше нет. Может, тебе стоит ей сказать? Написать ей в ответ? Или, раз у тебя есть её адрес, съездить к ней?

— А что она скажет? — задумалась Дрю, потом покачала головой. — Я бы просто вернула письмо.

— А если они действительно любили друг друга?

— Тогда почему она не знает, что Аналия умерла?

Я слушала их спор, глядя на длинные, изящные петли в почерке женщины, о которой знала только по рассказам тёти. Женщины, которая, похоже, прошла через то же, через что сейчас проходили я и Айван.

Тётя рассказывала мне свою версию истории, и я всегда думала, что Вера просто исчезла, пошла дальше, жила своей жизнью. Но это письмо доказывало обратное. Они продолжали общаться спустя годы.

Почему же тётя никогда мне об этом не говорила?

— Клементина? — Дрю легонько толкнула меня плечом, тревожно заглядывая в лицо. — Мы почти у окошка.

Я быстро спрятала письмо.

— Точно, точно, спасибо.

— Так что ты собираешься делать?

— Не знаю, — честно призналась я.

Фиона переплела свою руку с моей.

— Что бы ты ни решила, мы будем с тобой.

Эти слова значили для меня многое, и я сжала её руку в ответ.

Когда мы подошли к окошку, глаза Мигеля тут же засветились. Он раскинул руки и весело воскликнул:

— Эй! Давно не виделись! Рад, что вернулась за добавкой, да?

Он даже многозначительно приподнял брови.

— Не смогла устоять.

Из окна высунулась Иса.

— А это кто?

— Фиона и Дрю, — я махнула в их сторону, и они вежливо кивнули. — Это Мигель и Иса.

— Очень приятно, — Мигель помахал им рукой. — Обожаю новых друзей.

— Лимон тут немного рассказывала о вас, — добавила Иса.

Дрю и Фиона переглянулись, потом Дрю уточнила:

— Лимон?

— Прозвище, — быстро пояснила я. — Мне, пожалуйста, куриный фахитас и…

Я обернулась к ним за заказами, и они назвали свои.

— И бутылку воды.

— Без пива? — с любопытством спросил он.

Одна мысль об алкоголе меня передёрнула. Остатки вчерашнего похмелья всё ещё давали о себе знать. Айван мог запросто перепить меня, как выяснилось.

— Вода в самый раз.

— Ладно-ладно, бутылки в кулере сбоку, — он махнул рукой.

Я уже полезла за картой, но Дрю отстранила меня жестом.

— Я плачу.

— Но…

— Серьёзно, за наш счёт. Только добавь ещё две бутылки воды.

— Принято, — кивнул Мигель и что-то вбил в планшет.

Пока Дрю расплачивалась, я обошла фургон, чтобы взять воду из кулера.

Но кто-то уже сидел на нём.

Я замерла.

Он тут же выпрямился. Даже несмотря на бейсболку, низко натянутую на кудри, я узнала его по полумесяцу родимого пятна на ключице, выглядывающего из-под тёмной рубашки.

О.

— Джеймс? — ошарашенно спросила я.

Его глаза расширились.

— Лимон?

— Что ты здесь делаешь? — Я тут же осмотрелась — если Дрю и Фиона его увидят, они наверняка решат, что я притащила их сюда только ради него. И тогда они мне это припомнят.

Он выглядел озадаченным.

— Это мои друзья! Иногда тусуюсь здесь.

— А ресторан? Им что, не нужно управлять?

— Ну… — неуверенно протянул он. — Я сейчас как раз готовлю новый ресторан к пробному открытию. Иса с Мигелем помогут мне на финальном этапе. А ты чего здесь?

— Привела друзей попробовать еду твоих друзей.

— Друзья… — Он прищурился, обдумывая это, потом вдруг резко сел ровно. — Они здесь?

— …Да?

— Всё в порядке, Клементина? — позвала Дрю с передней стороны фургона.

— Да! Кулер просто… э-э… холодный! — выкрикнула я и замахала рукой, чтобы он уже открыл крышку и достал воду.

Я наклонилась к нему и тихо спросила:

— Почему ты так странно себя ведёшь?

— Айван там, на задней стороне! Пусть он достанет их! — крикнул Мигель.

Мы с Джеймсом встретились взглядами.

— Спасибо! — крикнула я в ответ, а Джеймс что-то пробормотал себе под нос и сунул руки в ледяную воду, выудив три бутылки.

Протянул их мне.

— Я не веду себя странно, — буркнул он.

И тут до меня дошло.

— О, боже, да ты с похмелья! Мы ведь даже не так много выпили вчера!

Хотя… он почти не пил.

Но тот, кем он был семь лет назад, мог спокойно оставить меня под столом.

— Ты тоже выглядишь не очень, — с лёгкой усмешкой ответил он.

Мы оба, честно говоря, выглядели так, словно нас перемололо и выплюнуло. Джеймс бросил взгляд мне за спину, явно размышляя, стоит ли поздороваться с моими подругами.

— Прости, но мне сейчас не по силам знакомиться с новыми людьми.

— Ты уже встречался с Дрю, только её жену не знаешь.

— А, редактор… — кивнул он, соглашаясь. — Да, наверное, будет лучше, если она не увидит меня в таком состоянии. Это не проблема?

То, как он спросил, было до смешного мило.

— У тебя есть один «Бесплатный билет из тюрьмы».

— Беру, — торжественно заявил он. — Но я обязательно…

Он вдруг замолчал, резко потянулся ко мне и убрал волосы с шеи, его светлые глаза тут же потемнели, наполнились тенью. Он сжал губы, и я не сразу поняла, в чём дело, пока…

— Кажется, у тебя тоже была хорошая ночь, — усмехнулся он.

И тогда меня осенило.

— О боже! — я резко отшатнулась и тут же пригладила волосы, скрывая след. Ну, засос.

С утра я старалась замазать его консилером, но, видимо, за день он стёрся.

— После ужина было ещё одно свидание? — с весёлым ехидством спросил он. — Было жарко?

Я просто посмотрела на него. Он сначала не понял, но потом его глаза расширились, и он прижал пальцы к губам.

Единственное, что он смог выдавить:

— О.

Я прочистила горло.

— Да, именно.

— Что именно? — рассеянно переспросил он.

— Жарко.

Он застонал и запустил руки в волосы.

— Так нельзя, Лимон.

— Ты сам спросил.

— Знаю, — простонал он. — Но это сводит меня с ума.

Его лицо исказилось.

— Для меня это было семь лет назад. А для тебя — прошлой ночью.

— Технически, ещё и сегодня утром, — уточнила я.

Он издал мучительный звук.

— Конечно, как я мог забыть?

— Даже не знаю. Это был очень хороший секс.

Я чуть склонила голову набок, внимательно изучая мужчину, который стоял в тени фургона своих друзей. С похмелья, и, что-то мне подсказывало, по той же причине, что и я — из-за нас друг для друга. Хотя я точно знала, что мне прошлый вечер понравился больше, чем ему.

Он потер лицо ладонями.

— Если это было, чтобы отомстить мне за то, что я отказался вчера…

— О, не волнуйся, ты не отказался.

— Ты понимаешь, о чём я, — рыкнул он.

Конечно. Он думал, что я вернулась в квартиру прошлой ночью и переспала с его прошлой версией только ради того, чтобы сделать ему, нынешнему, больно.

Я закатила глаза.

— Ну, значит, ты ошибаешься. Квартира делает что хочет и когда хочет. И это не моя вина, что ты теперь хочешь держаться от меня подальше.

Он шагнул ближе. Настолько, что я могла бы его поцеловать. Если бы осмелилась.

— Держаться подальше? — он прошептал, не веря в мои слова. — Я помню твой вкус, Лимон. Помню, как ты дышала, когда я держал тебя.

От его слов у меня вспыхнула кожа, и я прижала к шее холодную бутылку воды, стараясь не смотреть на него.

— Я помню, как ты считала мои татуировки, помню форму твоих губ, помню, как ты дрожала, когда я доводил тебя до…

Он кончиками пальцев скользнул по моим раскрасневшимся щекам.

— И я до сих пор чертовски люблю, как ты краснеешь. Это сводит меня с ума.

У меня отвисла челюсть.

Сердце заколотилось в груди.

На мгновение он даже не выглядел как Джеймс, а как мой Айван, смотрящий на меня сквозь лицо, ставшее за семь лет чужим.

Я думала, он наклонится, чтобы украсть поцелуй, но он резко отступил назад и тут же скрылся в фургоне, а Дрю как раз свернула за угол.

— Эй, — позвала она, держа в руках еду. — Всё в порядке?

— Отлично! — пискнула я, поспешно поворачиваясь к ней.

Чем быстрее мы уйдём, тем лучше.

— Я взяла воду! Нам пора идти.

Дрю недоверчиво на меня посмотрела.

— Окей…

— Вперёд! Давайте сядем у фонтана, — выпалила я и тут же потащила их прочь от фургона.

Когда мы перешли улицу, я оглянулась назад и увидела, как Джеймс выбрался из задней части фургона. Затем он натянул кепку пониже и пошёл в противоположную сторону.

Забудь, сказала я себе, отворачиваясь к подругам.

Он запрещён.

32

Вторая и заключительная ставка

Я провела остаток выходных, отмывая квартиру тёти до блеска и зарисовывая Мать и Ублюдка в разделе путеводителя по Нью-Йорку под названием «Дикая природа». Квартира не перенесла меня обратно к Айвану. хотя мне бы этого очень хотелось. Рисование было лёгким способом отвлечься, по крайней мере, пока я не начала разбирать сумочку и снова не наткнулась на письмо от Веры. Адрес был на Верхнем Вест-Сайде. Так близко, всего через парк от Монро, но словно в другом мире.

Чем дольше я жила в квартире тёти, тем больше понимала, почему она её не продала. Почему после разрыва с Верой не избавилась от неё, а предпочла путешествовать, чтобы держаться подальше. В каждом щелчке замка, в скрипе петель, когда дверь распахивалась, была возможность. Рулетка, которая могла вернуть тебя в самое счастливое время — или не вернуть вовсе.

Аналия говорила, что роман через время не работает, но тогда почему Вера всё ещё писала ей? Мне хотелось открыть письмо, прочитать его, но это казалось слишком личным. Это не моё дело — знать, что внутри, и я сомневалась, что тётя одобрила бы это. Всё, что я могла сделать, вернуть его и спросить у Веры лично.

В понедельник, когда я пришла на работу, Ронда уже была у себя в офисе и выглядела ещё более уставшей, чем обычно. Она уже сняла пиджак, а обычно делала это только после обеда, и сменила каблуки на удобные балетки, которые хранила в нижнем ящике стола.

Я постучала в стеклянную дверь, и она подняла взгляд.

— А, Клементина! Отлично, что ты уже здесь.

— Рано начали? — спросила я.

— Не могла заснуть, вот и решила заняться делами.

Это означало, что ночью ей пришла в голову какая-то мысль, которая не давала ей покоя, и она пришла пораньше, чтобы воплотить её в жизнь. Вся её жизнь была посвящена этому издательству, она вкладывала в него всего себя. Читала книги в свободное время, разрабатывала стратегии для будущих бестселлеров, общалась с руководителями других издательств. Я тоже хотела этого, но с каждым днём меня всё сильнее грызло ощущение, будто я зажата в слишком тесной коробке, словно ошейник стал вдруг мал.

И мне было страшно, ведь я так долго искала место, где смогла бы остаться.

— Кстати, — продолжила Ронда, постукивая шариковой ручкой по блокноту, — ты уже решила, что будешь делать с отпуском?

— Думаю, просто останусь в городе, — ответила я, зная, что она спрашивает, чтобы убедиться, что я действительно его возьму. Хотя я и не хотела.

Она кивнула, и, судя по тому, как расслабились её плечи, облегчённо вздохнула.

— Хорошо, хорошо. В связи с переходным периодом, возможно, придётся быть на связи.

Я замерла.

— Переходным периодом?

— Да. — Она не смотрела на меня, аккуратно раскладывая ручки в подставке. — Как я уже говорила, Штраус разделяет мою должность на три: соредактор, директор по маркетингу и директор по связям с общественностью. Я номинирую тебя на директора по связям с общественностью, но он хочет провести внешний отбор. Что-то там насчёт здоровой конкуренции, — добавила она сухо.

— О. — Я кивнула. — Ну, это логично. Всего-то семь лет в компании.

Наконец она посмотрела на меня, и её лицо было напряжённым. Я знала этот взгляд — она злилась. Но не на меня.

— А ты — одна из самых талантливых людей, которых я встречала за последние годы. И я буду бороться за тебя до конца, Клементина, если это действительно то, чего ты хочешь.

— Конечно, хочу, — быстро сказала я, надеясь, что эти слова заглушат зуд под кожей. — Я этого хочу.

Ронда ухмыльнулась.

— Отлично. В этом я не сомневалась. Штраус может мечтать о ком-то другом, но в Strauss & Adder двое управляющих, и мой голос так же важен, как и его. — Она многозначительно посмотрела на меня. — Тебе просто нужно заполучить Джеймса Эштона.

— А, всего-то? — пробормотала я, стараясь не выдать паники. — Легкотня, как поймать Луну.

— Вперёд, к победе, — подбодрила она.

Я вернулась в свой крошечный кубик, где даже не могла по-человечески заорать в мягкую подушку для шеи, которую держала под столом на случай дневных передышек в кладовой. Я и так знала, что моя карьера и будущее издательства зависят от приобретения Джеймса Эштона. Напоминать мне об этом было необязательно.

Дыши, Клементина.

Если я хотела получить карьеру, к которой шла семь лет, мне нужно было это сделать.

Во что бы то ни стало.

Я разослала несколько писем, уточнила насчёт подкастов, а потом мои глаза невольно скользнули к акварелям, которые я нарисовала много лет назад. Они висели на пробковой доске рядом с монитором. Бруклинский мост. Пруд в Центральном парке. Ступени Акрополя. Тихий чайный сад в Осаке. Рыбацкий пирс.

Открытки из мест, где я побывала. И от человека, которым я была, когда их рисовала.

Это беспокойство под кожей вернулось, ещё сильнее, чем прежде.

Картина ледниковой стены с оттенками синего и фиолетового напоминала мне о том лете, когда мне исполнилось двадцать два — о Клементине времён Айвана, которая только что пережила разрыв с парнем. Я должна была предвидеть это, но не смогла, и после этого я была совершенно разбита. Я закончила университет, вернулась в родительский дом на Лонг-Айленде и просидела там всё лето, подавая резюме на вакансии в сфере музейного дела, даже не зная, хочу ли я туда.

Мы с моим парнем собирались отправиться в путешествие по Европе с рюкзаками, но, конечно, этого не случилось — он бросил меня и уехал работать в компанию в Сан-Франциско. Я уже почти вернула билеты, но тётя узнала об этом и не дала мне сделать такую глупость.

— Даже не думай! — заявила она по телефону.

Я лежала в своей комнате в доме родителей, уставившись в потолок, завешанный постерами бойз-бэндов из моего детства. Все мои вещи стояли в коробках в коридоре — за сутки я полностью перевезла их из квартиры бывшего.

— Мы поедем в это путешествие, — решительно сказала тётя.

Я резко села.

— Мы?

— Ты и я, моя дорогая!

— Но… я же не планировала ехать с тобой. Половина отелей забронирована на один номер, и…

— Жизнь редко идёт по плану. Важно научиться извлекать из этого выгоду, — рассудительно заметила она. — И не говори мне, что ты против того, чтобы спать спина к спине со своей старенькой тётушкой.

— Дело не в этом. Просто у тебя, наверное, есть другие планы. Та поездка, о которой ты говорила, на… Рапа-Нуи…

— Чепуха! Я могу отложить её. Давай поедем в Европу! — решительно заявила она. — Ты и я. Мы не путешествовали так с тех пор, как ты была в школе, помнишь? Давай, последний раз, ради старых добрых времён. Живём-то один раз!

И каким бы сильным ни было желание отказаться, противостоять тёте Аналии было невозможно. Я могла придумать любую отговорку, найти миллион причин остаться дома и утопать в жалости к самой себе, но всё это не имело бы значения. На следующее утро она уже стояла на пороге с чемоданами, в своём синем пальто, которое всегда надевала в поездки, в огромных солнцезащитных очках, а такси уже ждало нас у обочины, чтобы отвезти в аэропорт.

Она улыбнулась так широко и так лукаво, что моя сердечная боль внезапно сменилась чем-то другим — предвкушением. Томящей жаждой чего-то нового.

— Давай отправимся в приключение, моя дорогая, — объявила она.

И тогда я поняла, что жажда приключений была вшита в меня на уровне костей.

Я скучала по той девушке. Но сейчас чувствовала, как она постепенно возвращается. И мысль о чём-то новом больше не пугала меня так, как раньше. Чем дольше я сидела в этом маленьком кубике, тем больше задавалась вопросом: а ради чего, собственно, я работаю?

Я думала, что стремлюсь быть как Ронда — женщина, окружённая рамками с бестселлерами и наградами, абсолютно довольная своим положением. Я представляла себя на её месте, в её ярко-оранжевом кресле. Какая бы я тогда была? Мне пришлось бы вложить в это всю себя. Сколько бы я ни работала, Ронда трудилась ещё больше. Она всегда была на связи — для авторов, для агентов, для сотрудников. Она носила свою работу, как носила свои туфли Лабутен. Если я хотела достичь её уровня, мне предстояло делать то же самое. Сменить удобные балетки на каблуки, обзавестись парой строгих пиджаков, стать той, кого от меня ожидали…

Кем-то вроде Джеймса, наверное.

Я этого хотела. Верно?

Телефон завибрировал, и я мельком взглянула на сообщение от Дрю.

«Готово! Второе и окончательное предложение!! Отправьте мне хорошую энергетику,» — написала она, добавив эмодзи с молитвенными руками.

«Ты справишься, детка!» — ответила Фиона.

«Джеймс и его агент пригласили нас на закрытое открытие его нового ресторана в четверг. Переносим «Вино и нытьё» туда?" — спросила Дрю.

«Отличная идея,» — написала я, и Фиона поставила лайк.

Я выключила звук на телефоне и вернулась к работе. Теперь всё было не в моих руках. Кого бы ни выбрал Джеймс, он сделает свой выбор. Я уже ничего не могла изменить.

Всё должно было идти своим чередом — входить в мою жизнь и уходить из неё. Потому что ничто не остаётся навсегда. Ничего не остаётся.

Но кое-что может вернуться.

Я вспомнила о письме, снова взяла телефон и написала:

«Хотите пойти со мной отдать письмо?»

33

То, чего никогда не было

Вера жила на Восемьдесят первой улице, между Амстердамом и Бродвеем, в четырёхэтажном доме цвета кремового камня. Согласно адресу на её письме, она жила на третьем этаже, в квартире 3А. Фиона и Дрю стояли за моей спиной на тротуаре, чтобы поддержать меня, хотя Дрю всё ещё считала, что я просто должна отправить письмо обратно.

— А если она не захочет тебя видеть? — спросила она.

— Я бы предпочла узнать это лично, если человек, которому я писала письма последние тридцать лет, умер, — возразила Фиона, и её жена только вздохнула и покачала головой.

Я понимала, откуда это шло у Дрю — возможно, действительно было бы проще просто вернуть письмо. Отношения моей тёти и Веры не имели ко мне никакого отношения, но я знала их историю, и поэтому чувствовала… обязательство, наверное. Довести всё до конца.

Я слышала так много рассказов о Вере, что она казалась мне почти сказочным персонажем — кем-то, кого я никогда не ожидала встретить. Ладони вспотели, сердце бешено колотилось в груди. Потому что я собиралась встретиться с ней, правда? Я собиралась встретиться с последним недостающим фрагментом пазла моей тёти.

Я глубоко вздохнула и пробежалась глазами по панели домофона. Имена были размыты, почти неразборчивы. Я прищурилась, чтобы хоть как-то различить цифры, и нажала на кнопку вызова 3А.

Спустя мгновение раздался тихий голос:

— Алло?

— Здравствуйте… Простите за беспокойство. Меня зовут Клементина Уэст, и у меня письмо, которое вы отправили моей тёте. — Потом, чуть тише: — Аналии Коллинз.

Ответа не было так долго, что я уже подумала, что он и не последует, но затем голос сказал:

— Поднимайся, Клементина.

Дверь с лёгким жужжанием отперлась, и я сказала подругам, что вернусь через минуту.

Затем я глубоко вдохнула, собралась с духом и вошла в здание.

Идти к Вере было всё равно что снова вскрывать рану, которую я зашила полгода назад, но я должна была это сделать. Я знала, что должна. Если они с моей тётей поддерживали связь столько лет, почему Аналия никогда об этом не упоминала? Если они остались подругами, почему это не сработало? Я думала, что Аналия порвала с Верой, как и со всем, что любила, но боялась разрушить. Но, похоже, в ней было больше тайн, чем я думала. Вещей, которые она прятала. Которые никому не показывала.

Раньше я хотела быть как моя тётя. Я считала её смелой, дерзкой, и хотела выстроить себя так же, как она выстроила себя. Она дала мне разрешение быть дикой и свободной, и мне хотелось этого больше всего на свете. Но после её смерти я отвернулась от этого. Я не хотела быть похожей на неё, потому что мне было больно.

Мне всё ещё было больно.

И теперь мне предстояло сказать это ещё кому-то. Кому-то, кто любил Аналию настолько, что продолжал писать ей письма тридцать лет спустя. Сказать именно то, чего я сама больше всего боялась услышать.

Я остановилась у двери 3А и постучала.

Моя тётя рассказывала мне, как выглядела Вера, но, когда дверь открылась, меня тут же поразило, насколько сильно она напоминала Аналию. Высокая и худая, в блузке цвета жжёного апельсина и удобных брюках. Её светлые волосы с проседью были подстрижены очень коротко, а лицо казалось резким для женщины под семьдесят.

— Клементина, — сказала она и неожиданно крепко меня обняла. Её руки были тонкими, но объятие оказалось удивительно сильным. — Я так много о тебе слышала!

Глаза защипало от слёз, потому что я получила ответ на свой вопрос — была ли это случайность или ещё одна строка в долгом, многолетнем разговоре. И это было второе.

Аналия поддерживала с ней связь. И они говорили обо мне.

Она пахла апельсинами и свежевыстиранным бельём, и я обняла её в ответ.

— Я тоже много слышала о вас, — пробормотала я в её блузку.

Спустя мгновение она отпустила меня, положила руки мне на плечи и внимательно посмотрела из-под очков в тонкой оправе.

— Ты так на неё похожа! Почти как две капли воды.

Я слабо улыбнулась. Это было комплиментом?

— Спасибо.

Она отошла в сторону, приглашая меня внутрь.

— Проходи, проходи. Я как раз собиралась сварить кофе. Ты пьёшь кофе? Должна пить. Мой сын делает лучший кофе…

Но моя тётя упустила один важный момент: у Веры был лёгкий южный акцент, а её квартира была заставлена фотографиями маленького южного городка. Я не стала внимательно их разглядывать, просто прошла в гостиную и села, а Вера тем временем приготовила нам по чашке кофе и устроилась рядом.

Я чувствовала себя немного оцепеневшей, словно всё происходило не со мной. Я столько лет слышала истории об этой женщине по имени Вера, а теперь она сидела передо мной.

Это была та самая женщина, которую Аналия любила настолько, что предпочла её отпустить.

— Я всё ждала, когда смогу с тобой встретиться, — сказала Вера, усаживаясь рядом. — Но это неожиданно. Всё в порядке?

В ответ я полезла в сумку и достала её письмо. Оно немного помялось, застряв в кошельке, но я разгладила его и протянула обратно.

— Простите, — сказала я, потому что не знала, с чего ещё начать.

Она нахмурилась, беря в руки нераспечатанное письмо.

— Ох, — прошептала она, и в глазах появилось понимание. — Она…

Есть вещи, которые трудно сделать — сложное деление без калькулятора, марафон на сто километров, успеть на пересадку в Лос-Анджелесе за двадцать минут, но это было несравненно сложнее. Подобрать слова, заставить себя их произнести, научить рот формировать их… научить сердце их понимать.

Я бы не пожелала этого никому.

— Она ушла, — выдавила я, не в силах поднять на неё взгляд, изо всех сил стараясь держать себя в руках, не дать себе распасться. — Примерно полгода назад.

Она резко вдохнула, сжала в руках письмо.

— Я не знала, — тихо сказала она. Опустила взгляд на письмо, затем снова посмотрела на меня. — Ох, Клементина.

Она потянулась ко мне и крепко сжала мою руку.

— Видишь ли, я недавно вернулась в город. У моего сына тут работа, и я хотела быть поближе к нему, — заговорила она, словно цепляясь за слова, чтобы не зацикливаться на сказанном. Она ушла. Она сглотнула, справляясь с нахлынувшими чувствами, и после короткой паузы спросила:

— Можно спросить, что случилось?

Мне хотелось ответить «нет», но не потому, что я стыдилась. Я просто не была уверена, что смогу говорить об этом, не разрыдавшись.

Поэтому я вообще об этом не говорила. Ни с кем.

— Она… она плохо спала, и врач прописал ей лекарства какое-то время назад. И она просто… — Я столько раз репетировала эти слова, но сейчас все они меня подвели. Я не знала, как объяснить. Я делала это ужасно. — Соседи вызвали проверку на Новый год, когда она не открывала дверь, но было уже поздно. — Я сжала губы, пытаясь сдержать подступающий из груди всхлип. — Она просто заснула. Она приняла достаточно, чтобы знать, что не проснётся. Они нашли её в её любимом кресле.

— В голубом. Ох… — Голос Веры дрогнул. Она выронила письмо и прижала руки ко рту. — Ох, Энни.

Потому что что тут ещё скажешь?

— Прости, — прошептала я, вдавливая ногти в ладони, концентрируясь на резкой боли. — Говорить об этом… невозможно. Прости, — повторила я. — Прости.

— Ох, милая, это не ты. Ты ни в чём не виновата, — сказала она.

Но я ведь виновата, разве нет? Я должна была увидеть знаки. Я должна была её спасти. Я должна была…

А потом эта женщина, которую я знала лишь по рассказам тёти, обняла меня и прижала к своей тёплой блузке цвета жжёного апельсина. И это было разрешением. Тем, которого я не давала себе уже шесть месяцев. Разрешением, которого я ждала, когда сидела в квартире тёти, а горе душило меня, заполняя каждый угол. Я думала, что уже позволила себе почувствовать это. Но на самом деле я не разрешала себе плакать — я приказала себе быть сильной. Быть в порядке. Я говорила себе, снова и снова, что должна быть в порядке.

И вот, наконец, кто-то дал мне разрешение сломаться.

— Это не твоя вина, — прошептала она в мои волосы, когда из моего горла вырвался сдавленный всхлип.

— Она ушла, — прошептала я, голос срывался. — Она ушла.

И она разбила мне сердце.

Эта женщина, которую я никогда не знала, которую представляла только по историям тёти, держала меня в своих объятиях, пока я рыдала. И плакала вместе со мной. Я плакала, потому что она ушла. Просто ушла, а я бежала за ней, хватая воздух, но так и не смогла её догнать. Она ушла, а я осталась. И столько всего, что она больше никогда не сделает. Восходов, которые она больше не увидит. Рождественских праздников на площади Рокфеллера, на которые больше не пожалуется. Пересадок, которые не успеет поймать. Вина, которое мы больше никогда не будем пить за её жёлтым столом, пока она готовит феттучини, который у неё никогда не получался одинаково.

Я больше никогда её не увижу.

Она никогда не вернётся.

Я сидела, зарывшись лицом в плечо Веры, и вдруг почувствовала, как что-то рушится, освобождая меня. Вся скорбь, вся боль, которые я сдерживала, хлынули наружу, как прорвавшаяся плотина.

Спустя какое-то время мы, наконец, разомкнули объятия. Вера принесла коробку с салфетками и промокнула глаза.

— Что стало с квартирой? — спросила она.

— Она оставила её мне в завещании, — ответила я, потянувшись за несколькими салфетками, чтобы утереть лицо. Оно было горячим и опухшим.

Она кивнула, выглядя немного облегчённой.

— Ох, это хорошо. Ты знаешь, что она была моей, до того как твоя тётя её купила? Ну, не совсем моей, я её арендовала у одного старого ворчуна, который заламывал цены. Он умер, мне пришлось съехать, а его семья продала её Аналии. Я не думаю, что они когда-нибудь поняли, что это значит.

Это удивило меня.

— Они не знали?

— Нет, они там никогда не жили, но арендаторы знали. Человек, у которого я забрала эту квартиру, предупредил меня. Он сам узнал об этом самым трудным способом. Думал, что кто-то ещё имеет ключ от квартиры и постоянно заходит, переставляет вещи! А потом он узнал её имя и понял, что женщина, которая к нему «вламывалась», умерла почти пять лет назад, — Вера покачала головой, но при этом улыбалась, вспоминая. — Я почти не поверила ему, пока это не случилось со мной… и тогда я встретила твою тётю!

Она не казалась мне той Верой, о которой рассказывала моя тётя. Эта Вера выглядела собранной, носила жемчужное ожерелье и выглядела так же безупречно, как и её аккуратно обставленная квартира. И если некоторые детали были другими… может, и история моей тёти тоже была не такой, как я думала.

— Почему у вас не получилось? — спросила я.

Она пожала одним плечом.

— Не могу сказать. Думаю, она всегда немного боялась, что хорошее однажды закончится. А мы были чем-то хорошим, — сказала она с таинственной улыбкой, проводя большими пальцами по восковой печати на письме. — Я никогда больше никого так не любила, как её. Мы поддерживали связь через письма, иногда раз в два месяца, иногда раз в два года, рассказывали друг другу о жизни. Я не уверена, жалела ли она когда-нибудь, что отпустила меня, но мне хотелось бы… мне хотелось бы бороться за нас немного сильнее.

— Я знаю, что она думала об этом, — ответила я, вспоминая ту ночь, когда моя тётя рассказала мне всю историю. Как она плакала за кухонным столом. — Она всегда жалела, что всё так закончилось. Но, думаю, она боялась… потому что… квартира, сама понимаешь. То, как вы встретились.

Её губы тронула лукавая улыбка.

— Она так боялась перемен. Боялась, что мы отдалимся друг от друга. Она не хотела разрушить то, что у нас было, поэтому сделала то, что умела лучше всего — сохранила это для себя. Эти чувства, этот момент. Я так злилась на неё, — призналась Вера. — Годы. Годы я была на неё зла. А потом перестала. Такой она была. И я любила её всю, со всеми её недостатками. Это был её способ жить, и он не был только плохим. В нём было много хорошего. Воспоминания… хорошие.

Я заколебалась. Как они могут быть хорошими, если она нас оставила? Если последнее, что у нас от неё осталось, — вкус лимонных леденцов?

Вера сжала мою руку.

— Воспоминания хорошие, — повторила она.

Я закусила губу, чтобы она не задрожала, и кивнула, смахнув слёзы тыльной стороной ладони.

Кофе, который она принесла, давно остыл, и ни одна из нас так и не притронулась к нему.

Телефон завибрировал. Я была уверена, что это Дрю и Фиона, беспокоящиеся, в порядке ли я. Наверное, мне действительно пора было вернуться к ним.

Я обняла Веру и поблагодарила за то, что она поговорила со мной о моей тёте.

— Приходи, когда захочешь. У меня историй хоть отбавляй, — сказала она и проводила меня к двери.

Теперь, когда голова больше не кружилась, я обратила внимание на фотографии, выстроенные вдоль коридора.

Вера была почти на всех снимках, рядом с двумя детьми разного возраста — мальчиком и девочкой, оба с копной рыжеватых волос. Иногда они были совсем малышами, иногда подростками. Рыбачили на озере, стояли на сцене выпускного из начальной школы, сидели на коленях у улыбающегося старика. Оба очень походили на Веру. И в этих фотографиях не было никого, кроме них троих.

Но я не могла отвести взгляд от мальчика — с его ямочками на щеках и светлыми глазами.

— Моя младшая называла нас Тремя мушкетёрами, когда была маленькой, — сказала Вера, заметив, куда я смотрю. Голос её будто донёсся до меня через длинный тоннель. Она указала на фотографию красивой молодой женщины в свадебном платье рядом с тёмноволосым мужчиной. — Это Лили, — сказала она, а потом жестом показала на фото, где было лицо, которое я знала слишком хорошо.

Молодой мужчина с кривоватой, заразительной улыбкой, с бледными, яркими глазами и завитками рыжих волос, в цветастом фартуке, готовящий что-то у плиты, покрытой следами долгих лет использования. Рядом с ним стоял пожилой человек, ниже ростом, со сгорбленной спиной, в похожем фартуке, на котором было написано: Я не старый, я хорошо приправленный. Его глаза были такого же светлого серого оттенка.

Я смотрела на снимок с горьким восхищением.

— А это Айван, — продолжила Вера, — с моим покойным отцом. Айван очень его любил.

— Ох, — мой голос был крошечным.

Она улыбнулась.

— Он открывает ресторан в городе. Я так горжусь им. Но в последнее время он сильно переживает… Иногда мне кажется, что он делает это не потому, что любит, а из-за дедушки.

Я смотрела на фотографию человека, которого знала — Айвана с его кривоватой, заразительной улыбкой.

Снимок, должно быть, был сделан как раз перед его переездом в Нью-Йорк.

И вдруг что-то во мне щёлкнуло.

Из всех перемен, произошедших за эти семь лет, самой заметной была перемена в его глазах. На снимке в них читалась безудержная радость.

И я задумалась… в какой момент она исчезла?

— Может, ты когда-нибудь его встретишь, — добавила Вера, подмигнув. — Он очень красивый.

— Да, — согласилась я, а потом снова поблагодарила её за то, что она позволила мне поплакать у неё на плече.

С последним объятием я вышла и встретила своих друзей на улице.

— Тебе срочно нужно выпить, — объявили они почти одновременно.

Они даже не представляли, насколько.

34

Все слишком хорошо

Всю оставшуюся неделю я пыталась понять, как могла не заметить знаки.

Не то чтобы это было очевидно. Вспоминая теперь, Айван говорил, что Аналия была подругой его матери, но я никогда не спрашивала её имени. И если задуматься, было вполне логично, что моя тётя предложила пустующую квартиру ребёнку кого-то, кого знала. Не просто знала, а знала очень хорошо.

Сомневаюсь, что Айван знал об их истории так же, как и я не знала. Он бы точно упомянул об этом.

А знала ли квартира, кто такой Айван? Именно поэтому она свела нас вместе на этих пересечениях дорог?

Руки у меня были беспокойные, настолько, что я принесла на работу коробку с акварелью, а в обеденный перерыв сидела в Брайант-парке и рисовала людей вокруг. Когда вернулась в офис, пошла смывать краску с пальцев.

— Мне нравится, что ты снова рисуешь, — заметила Фиона в среду, когда мы расположились на зелёной траве парка, на одном из пледов из кабинета Дрю. Я как раз покрывала здание библиотеки Шварцмана золотыми и кремовыми оттенками в своём путеводителе по «Лучшим бесплатным туристическим местам».

— Жёлтые оттенки красивые, — добавила она.

— Почти лимонные, — согласилась Дрю, лёжа рядом с ней, закинув руки за голову. — Я давно хотела спросить, но… почему ты снова начала рисовать?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Просто снова взялась за кисти, — ответила я, окуная кисть в крышку от бутылки с водой и выбирая ржаво-оранжевый для окон здания. — И это делает меня счастливой.

Дрю задумчиво хмыкнула.

— Даже не помню, что делает счастливой меня…

— Книги, дорогая… Ой! — Фиона резко прижала ладонь к животу, нахмурившись.

Дрю тут же села.

— Всё нормально? Что-то не так?

Фиона отмахнулась.

— Всё в порядке, всё в порядке. Просто странное ощущение.

Я с сомнением на неё посмотрела.

— В смысле странное, как будто пора рожать?

— Мне ещё неделю до срока, — возразила Фиона, словно это могло что-то остановить. Но весь оставшийся день она вела себя обычно, и категорически отказывалась уходить в декрет раньше времени.

— Что, и сидеть дома, сходить с ума? Нет уж, спасибо.

Так что в четверг я взяла на работу платье, переоделась в кабинке туалета после смены, и мы с Дрю и Фионой вместе поймали такси до нового ресторана Джеймса. Это был мягкий запуск — приглашение только для своих, в честь открытия «гиацинта» (да, с маленькой буквы, витиеватым шрифтом).

Мы встретились с Джульеттой у входа. Она была в стильной кремовой блузке, заправленной в свободные коричневые брюки с ремнём на талии. Волосы убраны в два пучка, на руке подделка сумки Prada, настолько правдоподобная, что я бы поверила, если бы она сама не рассказала, где её купить.

На её фоне я выглядела немного… чересчур просто. Бледно-сиреневое платье до колен с бантом на воротнике. И впервые со дня моего последнего свидания с Нейтом…

— Каблуки?! — ахнула Джульетта. — О боже, ты на каблуках! И такая высокая!

Она тут же вытащила телефон и щёлкнула фото.

— Это точно пойдёт в историю! Такой момент надо запомнить.

Я застонала.

— Да я иногда ношу каблуки!

— Когда хочешь произвести впечатление, — вставила Фиона.

— Как наш будущий автор, очевидно, — парировала я.

Дрю упёрла руки в бока и начала практиковать дыхательные упражнения.

— Кстати говоря, если кто-нибудь из вас опозорит меня сегодня вечером…

Джульетта вытянулась по стойке смирно.

— Будет лучшее поведение! Хотя мне, возможно, придётся спросить, какой вилкой пользоваться, если их будет больше одной…

Я взяла Дрю и Фиону под руки и сказала:

— Не волнуйся, я тоже ошибусь.

И мы вместе толкнули тяжёлую деревянную дверь и вошли внутрь.

По дороге я представляла, каким будет его ресторан.

Может, он будет напоминать тот, о котором он рассказывал мне над холодной лапшой. Длинные столы в семейном стиле, стены глубокого красного цвета, тёплый, уютный свет. Потёртые кожаные кресла. На стенах работы местных художников. Люстры — смесь бра и подсвечников, напоминающих о доме.

И стол.

Стол, зарезервированный для женщины, которую он встречал по выходным когда-то давно.

— Твой стол будет ждать тебя каждую ночь. Лучший в заведении, — помню, он сказал тогда.

Разговор, о котором он, вероятно, давно забыл.

Но я всё ещё носила в сумке тот самый путеводитель, когда мы вошли в его ресторан.

Первое, что я заметила — здесь было слишком ярко. Почти до безупречности. Полированные белые мраморные столы, молочно-белые бра с едва уловимым голубоватым оттенком. Стулья — скорее высокие табуреты, потолок открытый, с новыми серебристыми трубами. Что-то между складом и недостроенным универмагом.

Это было место, где любая ошибка окажется на всеобщем обозрении.

У меня сжалось сердце. Это не была мечта Айвана.

Это была мечта Джеймса.

Хостес сразу узнала Дрю по фотографии на своём планшете и проводила нас к специально отведённому столу. Здесь уже сидели несколько знакомых лиц — Бенджи с невестой, Паркер с женой, ещё двое редакторов, которые были на кулинарном мастер-классе. Мы устроились за одним из больших столов, но стулья были холодные и неудобные, и я чувствовала себя настолько не на месте, что от этого чесалась кожа.

«Притворись, что ты здесь своя, пока это не станет правдой,» — напомнила я себе.

— Как тут шикарно, — заметила Фиона, когда официант принёс нам меню — одинаковые для всех, с семью блюдами. Для Фионы подготовили специальное меню с учётом её беременности. Также нам подали бутылку вина.

— Комплимент от шефа, — сообщил официант, откупорил бутылку и разлил по бокалам.

Когда он ушёл, Дрю подняла свой бокал.

— За хороший вечер, вне зависимости от того, получим ли мы эту книгу.

Остальные чокнулись с ней.

Вино было сухое, с лёгкой кислинкой, и вдруг я снова почувствовала себя так же, как в тот первый день в «Оливковой ветви» — чужой, не знающей, куда себя деть, отчаянно пытающейся найти точку опоры.

Мои друзья обсуждали ресторан, меню, гостей за соседними столиками. Я вполуха слушала, как Джульетта рассказывала про новую рекламную кампанию, которую она разрабатывала вместе с координатором по соцсетям, когда в «гиацинт» вошла знакомая фигура.

Вера Эштон.

Хостес тут же проводила её к лучшему столику в ресторане. Она улыбнулась, усаживаясь, оглядывая интерьер с восхищением. Я извинилась перед друзьями и пошла поздороваться.

— О, Клементина! — воскликнула она, радостно сложив ладони вместе. Сегодня она была в брючно-костюмного цвета шалфея, с жемчужными серьгами. — Какая неожиданность встретить тебя здесь! Чудесное место, правда?

— Да, — кивнула я в ответ. — Как вы?

— Хорошо, хорошо. Я думала, это закрытый показ, а что привело тебя сюда в ресторан Айвана… то есть, простите, Джеймса? — прошептала она заговорщицки. — Он терпеть не может, когда я называю его Айваном на публике. Всё дело в имидже. Глупости, конечно, но со временем поймёт.

Глядя на этот ресторан, я не была уверена, что он поймёт.

— Я работаю в одном из издательств, с которыми он ведёт переговоры, — объяснила я, кивнув в сторону нашего столика. — Просто хотела подойти поздороваться.

— О, какое счастье! Он был бы глупцом, если бы выбрал кого-то другого… О, вот и Лили с мужем!

Я едва успела повернуться, прежде чем к столику подошла миниатюрная женщина в платье с цветочным узором, с длинными, непокорными рыжеватыми волосами.

Она так походила на Айвана, что меня это даже поразило — те же светлые глаза, те же веснушки, разбросанные по щекам.

Она улыбнулась мне слегка неуверенно, как и её муж.

Только сейчас я поняла, что загораживаю ей стул, и поспешила отойти в сторону.

— Лили, — сказала Вера, указывая на меня. — Это Клементина. Помнишь, я рассказывала тебе про Аналию? Это её племянница.

— Приятно познакомиться, — приветливо сказала Лили, садясь, пока её муж устраивался рядом. — Разве это не у неё Айван жил тем летом?

— В её квартире, да, — подтвердила Вера. — Я слышала, что она уезжает за границу, и позвонила ей, попросила приютить моего сына на лето. Он устроился на работу в любимый ресторан своего дедушки, а теперь, семь лет спустя, посмотри, где он! Всё благодаря тому, что Аналия пустила его пожить бесплатно.

Я этого не знала.

Вера рассмеялась и покачала головой.

— Забавно, как устроен мир, правда? Всё зависит не от времени, а от момента.

Правда ведь.

— Я просто жалею, что здесь такие неудобные стулья, — с улыбкой добавила Лили. — Дедушка бы их ненавидел.

— Ну, зато оценил бы саму идею, — миролюбиво заметила Вера.

Затем посмотрела на меня.

— Клементина, хочешь присоединиться? У нас как раз есть лишний стул.

— О, нет, мне пора возвращаться к моему столу, но мне было очень приятно увидеть вас всех. Лили, рада знакомству. Хорошего вечера!

Я попрощалась и вернулась к друзьям.

Кухня в глубине зала была скрыта за матовым стеклом, которое меняло оттенок, как опал, в зависимости от освещения. За ним туда-сюда двигались тени.

Я сжала губы в тонкую линию, разглядывая безупречно белые мраморные столы, чёткие линии интерьера и тарелки, которые официанты выносили к ожидающим гостям — белоснежные круги с крошечными всплесками цвета.

За столами сидели блогеры и знаменитости, люди, чьи имена я знала косвенно, пока изучала карьеру Джеймса. Законодатели вкусов. Критики. Люди, с которыми ему нужно было находиться. Те, кого он хотел впечатлить.

Я вернулась к нашему столу, но там уже сидел кто-то другой.

Мужчина в безупречном поварском кителе, с широкими плечами и тщательно уложенными волосами. Между завитками вокруг левого уха прятался венчик для взбивания.

Джеймс поднял на меня взгляд и улыбнулся своей безупречной улыбкой.

— О, здравствуйте. Просто зашёл поприветствовать всех в «гиацинте».

— Здесь так ярко, что мне, кажется, стоило прихватить солнцезащитные очки, — заметила Джульетта.

— Ты сведёшь корректоров с ума, написав название без заглавной буквы, — добавила я.

— Может, я задам новый тренд, Клементина, — спокойно ответил он, всё так же улыбаясь. Затем встал и выдвинул для меня стул.

Я села, чувствуя, как в горле застрял твёрдый ком.

— Было приятно увидеться снова, и познакомиться с вами, Джульетта. Наслаждайтесь ужином. Надеюсь, он будет незабываемым. Может, даже идеальным.

И с этим он перешёл к следующему столику.

Мои друзья тут же вернулись к обсуждению блюд, почти все они были вариациями рецептов из его книги, но адаптированными под это возвышенное пространство.

За соседними столиками обсуждали его достижения: как он получил звезду Мишлен для «Оливковой ветви», как выиграл премию Джеймса Бирда в категории Восходящий шеф-повар. Его презентацию. Его блюда. Его внимание к деталям. Его голод — постоянный, ненасытный, движущий его вперёд. Как это делало его талантом нового поколения.

Как люди ждали и жаждали, чтобы увидеть ещё больше.

И, несмотря на то, что сердце у меня болело, я не могла не испытывать к нему гордость.

Хотя рядом с ним не было его самых близких друзей — ни Исы, ни Мигеля.

Официанты начали приносить наши блюда.

Сначала рыбный суп: чёрный окунь с цветочными лепестками. Порции были крошечные, но таков уж дегустационный сет — множество миниатюрных тарелок, в которых едва хватало на один укус и провоцирующую беседу о вкусе икры. Печень форели с хрустящими яблоками и жирным, карамелизованным маслом. Рагу из утки. Тост из амаранта с копчёной икрой и тартаром. Одна-единственная хаш-паппи из кукурузного хлеба с дымчатым желтком и кусочками маринованной кукурузы. Хлебная лепёшка с кровью. Йогурт с зефиром. Мороженое с карамельной глазурью. И наконец — штрих лимонной меренги на рассыпчатом крекере из грубого теста.

Это должно было быть его новой интерпретацией лимонного пирога, но, когда я попробовала, всё, о чём я могла думать — это тот десерт, который мы с Айваном ели за кухонным столом моей тёти. Он говорил, что меренга — его слабое место. Что если бы он был хорош во всём, это было бы скучно.

И всё же этот кусочек был… хорошим. Крекер рассыпался у меня во рту.

Я даже не заметила, что у меня на глазах слёзы, пока Дрю не спросила:

— Ты в порядке?

Да, я должна была быть в порядке. Да, потому что этот ужин был безупречным. Во всех смыслах, которые были важны. Для издательств. Для знаменитостей. Для блогеров. Он был восхитителен. Может, даже… идеален.

Но я не могла выбросить из головы ту фотографию, что видела у Веры на стене.

Айван с дедушкой на крошечной кухне, слишком тесной для двоих. В не сочетающихся друг с другом фартуках, с мукой на щеках и той самой кривоватой, совершенно несовершенной улыбкой. Совершенной, потому что она не пыталась быть совершенной. Он просто был собой.

— Простите, — сказала я, вытирая рот салфеткой, и быстро вышла из-за стола.

Когда я добралась до туалета, дверь была заперта. Я тихо выругалась и осталась ждать снаружи. Вывеска над дверью была выполнена тем же витиеватым шрифтом, без заглавных букв. В груди что-то сдавило.

Моя тётя ушла из своей карьеры, потому что боялась, что уже не сможет стать лучше, чем была в The Heart Mattered. А Айван был её полной противоположностью. Он всё время пытался стать лучше, заслужить уважение, поразить людей. Идеально или никак. Но осознавал ли он, чем пришлось пожертвовать ради этого?

Я должна была гордиться им, я гордилась им, но…

— Ну, как оно?

Я вздрогнула и резко обернулась.

Шеф Джеймс Эштон стоял позади меня, только что из кухни, где его команда работала, как идеально отлаженный механизм.

Я мельком заглянула в круглое окошко двери, ведущей внутрь, и увидела, как сосредоточенно, с напряжёнными лицами, повара создают безупречность, которую я не понимала.

— Это… впечатляющий ресторан, — сказала я, кивнув в сторону зала.

Его безупречная улыбка стала натянутой.

— Тебе не нравится.

Я сглотнула ком в горле.

— Я этого не говорила.

— Я вижу это по твоему лицу.

Я взглянула в зал, на серебряные приборы, звенящие по тарелкам, на негромкий гул разговоров, на одобрительные возгласы, когда на столы ставили тарелки с эффектно струящимся сухим льдом.

Мы находились в своём маленьком, отрезанном от остальных мирке.

— Прости, Джеймс, — тихо сказала я.

На его лице не отразилось ни одной эмоции. Но затем он спросил:

— Почему ты никогда не зовёшь меня Айваном?

Я и сама не знала ответа на этот вопрос. До этого момента.

Я посмотрела в его серые глаза, такие закрытые, скрытые за слоями защиты. И тогда шагнула ближе, положила ладонь ему на грудь. Тёплую, твёрдую. Я хотела его поцеловать. Я хотела встряхнуть его. Я хотела вытащить наружу того человека, которого временами видела между его тщательно возведённых стен. Но не могла. Всё, что я могла — это сказать ему правду.

— Когда-то давно я ужинала с мужчиной по имени Айван, который говорил, что в кусочке шоколада можно найти романтику, а в лимонном пироге — любовь, — начала я.

Он нахмурился, не понимая, к чему я клоню.

— Эти блюда бы никого не впечатлили, Лимон. Тогда я был всего лишь посудомойщиком. Я не знал лучше.

— Я знаю. И сегодняшний ужин был потрясающим. Это… эээ… рыбное блюдо? Оно было великолепным. Прости, я не запомнила его настоящее название, — я торопливо добавила это, надеясь, что его не раздражу. — Оно правда было отличным.

Я замолчала, оглядывая его новый ресторан, все эти острые углы, стерильно-белые стены. Как он пытался быть чем-то новым… Но в итоге стал ничем.

— Ты счастлив? — спросила я.

Он едва заметно дёрнул подбородком.

— С чего бы мне не быть счастливым? Конечно, я счастлив.

Он кивнул в сторону зала.

— Все там наслаждаются едой. Она прекрасна.

— Тогда закрой глаза. Что ты слышишь?

— Я не буду этого делать.

— Пожалуйста.

— Лимон…

— Пожалуйста.

Он медленно выдохнул через нос… но затем всё-таки закрыл глаза.

— Я слышу приборы по тарелкам. Разговоры. Как поскрипывает кондиционер — его надо починить. Ну и? Ты довольна?

— Просто прислушайся, — сказала я.

И, к моему удивлению, он послушался.

Я подождала несколько секунд, а затем спросила:

— Ты слышишь, как кто-то смеётся?

Он открыл глаза.

— Надеюсь, что нет.

— Я имею ввиду не над тобой, а друг с другом, — сказала я, кивая в сторону зала. За столами сидели незнакомцы, ёрзая на неудобных стульях, делая снимки своих блюд, листая соцсети, потягивая вино или шампанское.

Он медленно открыл глаза и тоже взглянул на зал. В его взгляде мелькнуло что-то странное, словно он пытался доказать мне, что я не права.

Но когда не смог, сказал:

— Я делаю здесь нечто новое. Изобретаю то, что люди хотят видеть, о чём будут говорить. — Его губы поджались, и взгляд снова метнулся ко мне. — Я даю людям идеальный ужин. Ты ведь знаешь, что это моя мечта. То, к чему я стремился.

— Я знаю, — попыталась объяснить я, но чувствовала, как теряю его. — Я просто прошу тебя не терять себя…

— Того, кем я был, — парировал он, и я вздрогнула. — Чего ты от меня хочешь, Клементина?

Хочу, чтобы ты снова улыбался мне той кривоватой улыбкой за замороженной пиццей. Хочу, чтобы снова шутил, пока мы ели холодную лапшу. Хочу, чтобы помнил дедушкины лимонные пироги и то, что они никогда не получались одинаковыми.

— Ты так далёк от того, кем был, — сказала я. — Сухой лёд для пасты?

Он скривился.

— Холодная лапша.

Точно такая же, какую он недавно готовил для меня.

Я попробовала ещё раз:

— Деконструированный лимонный пирог?

— В каждом кусочке — новый вкус.

Точно как в пироге его дедушки.

— Но это не одно и то же, — попыталась я достучаться до него. — Это были вещи, которые делали тебя тобой. Они…

— Если бы я до сих пор был тем самым посудомойщиком, ты была бы здесь? Билась бы за мою книгу? Нет. Никто из них тоже не был бы здесь.

От этих слов меня будто окатило ледяной водой. Горло сдавило, и я отвела взгляд.

— Я всё тот же, Клементина, — сказал он. — Я всё ещё стараюсь сделать дедушку гордым, создать идеальное блюдо. Только теперь я знаю как. Я учился у того, кто его создал. Я понял, что сделало его совершенным.

— Его делал совершенным твой дедушка, Айван, — перебила я.

Он осёкся, и резкость во взгляде замерла, а потом медленно сошла на нет, пока его лицо не стало таким, будто он снова потерял своего деда.

Я потянулась, чтобы взять его лицо в ладони, но он отстранился.

В горле саднило, а на глаза навернулись слёзы.

— Прости…

— Перемены — это не всегда плохо, Клементина, — сказал он, и его голос был твёрдым, но ровным. — Он стиснул зубы, подбирая слова. — Может, вместо того, чтобы требовать, чтобы я оставался точно таким же, каким ты встретила меня в той квартире… тебе самой стоит измениться.

Я резко отдёрнула руку.

— Я…

За его спиной распахнулись серебристые двери кухни.

Но вместо официанта с новой подачей идеально оформленных тарелок появился…

— Мигель?

Он был в бордовом костюме, волосы аккуратно зачёсаны назад, в руке — бокал шампанского.

Он всё-таки был здесь?

Мигель улыбнулся.

— Я уж начал гадать, куда ты подевался! Иса вот-вот откроет Salon Blanc 2002… Лимон! Привет! Айван, а ты мне не сказал, что она здесь.

Джеймс поджал губы, а я отвернулась, в панике ища повод уйти. Я его недооценила. Сильнее, чем думала.

И вдруг из зала донёсся шум.

Мы обернулись. Я побледнела. За моим столом что-то происходило. Дрю помогала Фионе подняться.

Джульетта паниковала, лихорадочно шаря взглядом по ресторану в поисках меня, телефон в руке, вызывая такси. Когда она увидела меня, она подняла телефон вверх.

— НАЧИНАЕТСЯ! — закричала она.

Начинается…?

Джеймс нахмурился.

— Что начинается?

А я поняла за секунду до него.

— У неё отошли воды?

— Мне нужно идти, — пробормотала я, и он меня не остановил.

Пока я торопливо шла к столу, что-то тёплое скатилось по щеке. Я смахнула слёзы. Схватила телефон из рук Джульетты и свою сумку.

— Такси приедет через пять минут.

— Я его встречу! — Джульетта выбежала на улицу.

— Нам не обязательно так торопиться… — начала было Фиона, но никто её не слушал.

Дрю расчищала путь, ведя жену к выходу. Я обернулась в последний раз.

Джеймс. Все эти чужие лица.

Зуд под кожей стал таким сильным, что обжигал. Я не хотела здесь оставаться. Потому что в одном он был прав. Клементина Уэст, старший пиар-менеджер Strauss & Adder, не обратила бы внимания на Айвана, если бы он просто был посудомойщиком. Она бы не гналась за ним так упорно, если бы не его награды в резюме. Она была хороша в своей работе. Она искала талантливого шефа, который заполнит пробел в её списке авторов. Она была правой рукой Ронды Аддер, и это стояло выше всего остального. Она была надёжной. Твёрдой.

Но Лимон… Уставшая, перегруженная Лимон… Она любила того посудомойщика с кривоватой улыбкой, которого встретила за пределами времени. Она приходила на работу с акварелью под ногтями. Брала путеводители с бесплатных полок у лифта. Чувствовала под кожей этот непонятный зуд. И у неё был паспорт, полный штампов, и сердце, жаждущее свободы.

И пока я пыталась понять, кем хочу быть, мне казалось, что я испортила Дрю шансы получить эту книгу. Я испортила многое, пытаясь быть чем-то постоянным.

Но в итоге именно я ушла, через тяжёлую деревянную дверь, на тротуар, где Джульетта уже остановила чёрный внедорожник.

— Ты выбрала поездку с попутчиками?! — возмутилась Дрю.

— Я запаниковала! — оправдалась Джульетта.

Мы втиснулись в машину рядом с растерянной парой, которая, похоже, тоже была на свидании.

Я не обернулась, когда закрыла дверь.

И мы уехали.

35

Уведомление за две недели

Этаж родильного отделения пресвитерианской церкви Нью-Йорка явно не ожидал, не ожидали, что толпа хорошо одетых двадцатилетних людей ворвется вслед за их подругой, только чтобы быть остановленными у дверей измотанной медсестрой и отправленными в комнату ожидания. Мы с Джульеттой послушно уселись в углу бежевого помещения, готовые ждать столько, сколько понадобится. Конечно, мы могли бы уйти домой, но такая мысль даже не пришла нам в голову. Мы остались, потому что Фиона и Дрю были для меня не менее родными, чем собственные родители — да мы и виделись чаще, чем с семьей. Мы вместе жаловались на жизнь за бокалом вина, отмечали Новый год, Хэллоуин и случайные государственные праздники. Мы праздновали дни рождения и поминальные даты, и именно им я первой позвонила в самый худший день своей жизни.

Было естественно, что мы были вместе и в самые счастливые моменты.

Так что ничего удивительного в том, что я сидела в комнате ожидания, не было. А вот Джульетта — другое дело.

— Ты можешь идти, если хочешь, — сказала я ей, но она только покачала головой.

— Ни за что, я довожу дела до конца.

Мне хотелось возразить, что у нее нет никакого обязательства перед Фионой и Дрю, но я передумала. Если она хочет остаться — кто я такая, чтобы ее останавливать?

Прошел час. Я потянулась и взглянула на телефон — уже было почти десять тридцать вечера. Джульетта нервно листала ленту в Инстаграме, а я рисовала в своем путеводителе, заполняя раздел «Тихие уголки» — набросала схему комнаты ожидания, сонный диван, уставшие кресла, семью напротив: отец ушел к жене, бабушка с дедушкой сидели, сгорбившись, двое детей смотрели диснеевский мультик на телефоне отца.

— Черт, — пробормотала Джульетта, остановившись на каком-то фото.

Я опустила карандаш и потянулась, размяв шею.

— Что такое?

Она вздохнула.

— Ничего.

Я все равно заглянула в ее экран.

— Это Роб?

— У него сегодня концерт, — ответила она. Но дело было не в этом. На фото он целовал другую женщину.

— Наверное, просто фанатка, — добавила Джульетта, будто бы пытаясь оправдать его. — Он всегда очень мил со своими поклонниками.

Я посмотрела на нее с возмущением.

— Серьезно?

— …Неважно. Он все загладит, — сказала она, выключая телефон и бросая его в сумку. — Все нормально.

Но это не было нормально. Я повернулась к ней и взяла ее за руки.

— Мы же друзья, верно?

— Надеюсь. Ты видишь мои закрытые истории в Инстаграме, и если мы не друзья, мне срочно нужно пересмотреть список подписчиков.

Я невольно рассмеялась.

— Мы друзья, так что я скажу тебе: к черту Ромео-Роба.

Она моргнула.

— Что?

— К черту Роба, — повторила я. — Ты слишком умная, слишком красивая и слишком успешная, чтобы позволять какому-то гитаристу третьего сорта из никому не известной группы обращаться с тобой, как с расходным материалом. Ты не такая.

— Он вообще-то играет на басу… — пробормотала она.

— Пошел он нахуй! Почему ты снова и снова к нему возвращаешься, если он делает тебя несчастной?

Ее глаза расширились, рот приоткрылся, но она тут же осеклась, покосившись на семью в углу. Родители поспешно закрыли детям уши, явно шокированные моей тирадой. Мне было все равно. Это был мой момент.

— Я понимаю, он горячий. Наверное, это лучший секс в твоей жизни. Но если ты не чувствуешь бабочек в животе каждую секунду, когда ты рядом с ним, если он не делает тебя счастливой, то какого хрена ты тратишь на него свое время? У тебя всего одна жизнь, — сказала я, потому что если я чему-то и научилась в квартире, путешествующей во времени, так это тому, что сколько бы у тебя ни было времени, его всегда оказывается мало. А я хотела начать жить так, чтобы наслаждаться каждым мгновением.

— И если ты проживешь ее правильно, — добавила я, вспоминая, как моя тетя смеялась, когда мы мчались по аэропорту, пытаясь успеть на стыковочный рейс, как раскидывала руки на вершине холма в Эдинбурге, у руин Парфенона, на крышах Санторини, будто пытаясь обнять небо; как всегда долго выбирала, что заказать в кафе; как расспрашивала всех подряд об их историях, вбирала их сказки и гналась за луной.

— Если ты проживешь ее правильно, одного раза будет достаточно.

Джульетта долго молчала, а потом ее лицо скривилось, и по щекам потекли слезы.

— А если я больше никого не встречу?

— А если все-таки встретишь? — спросила я, сжимая ее руки крепче. — Ты заслуживаешь хотя бы попробовать.

Судорожно всхлипнув, она раскинула руки и вцепилась в меня, уткнувшись головой в мое плечо. Я не ожидала такого порыва, поэтому напряглась, но, если она и заметила, то не подала вида, не отпустила, а наоборот, прижалась еще крепче. Я неуклюже обняла ее в ответ и похлопала по спине.

Я не знала, что ей никто никогда не говорил, что она заслуживает большего. Я не знала, что она уже давно подумывала все закончить. Я не знала, насколько она была несчастна. Как сильно страдала. Она сказала, что даже не осознавала этого, пока я не произнесла вслух, что она достойна лучшего.

В животе у меня свернулась холодная, твердая мысль. Когда она наконец отстранилась, утирая слезы, и сказала, что я права, я вдруг подумала о своем крошечном офисном кубике, о картинах с пейзажами, развешанных по всей пробковой доске, и о стопке путеводителей, спрятанных в ящике стола. О том, как каждый вечер возвращаюсь в небольшую квартирку тети, а каждое утро еду в поезде, планируя чужие приключения в Excel, и так всю оставшуюся жизнь.

И я поняла, что тоже несчастна.

Двери комнаты ожидания резко распахнулись, и влетела Дрю, с улыбкой такой широкой и яркой, что ей невозможно было не заразиться. Какой бы ответ у меня ни был, он тут же стерся этим моментом.

— Ну же, ну же! — Дрю схватила нас за запястья, рывком поднимая с кресел и увлекая за собой в коридор. — Вы должны ее увидеть! Просто обязаны! Она потрясающая.

И Пенелопа Грейсон Торрес, появившаяся на свет с весом три килограмма девятьсот грамм, действительно была потрясающей. Даже когда извергла на меня содержимое своего крошечного желудка.

* * *

В то утро Понедельника в кабинете Ронды было тепло и тихо. Я вошла и положила письмо на ее стол. В офисе стало слишком спокойно без Дрю и Фионы, но они ушли в декрет на несколько месяцев, а меня к их возвращению уже не будет.

Из колонок Ронды негромко лилась подборка поп-музыки. Она откинулась в кресле, перелистывая страницы переплетенной рукописи, а очки сползли у нее на кончик носа. Увидев письмо, она нахмурилась.

— Что это?

Конец. Начало. Что-то новое.

— Я кое-что поняла за это лето, — начала я, нервно сплетая пальцы, — и это то, что я больше не счастлива. Уже давно, но я не знала почему, пока в моей жизни не появился один старый друг.

Ронда выпрямилась, развернула письмо и начала читать.

— Прости, что так внезапно, — продолжила я, пока она молча изучала мое заявление об увольнении, а ее лицо становилось все серьезнее. — Это стало неожиданностью и для меня. Я не уверена, чего хочу, но, кажется, вот этого — нет. Спасибо тебе за эту возможность. И прости.

Потому что я чувствовала, будто потратила ее время впустую. Семь лет. Семь лет пыталась вписаться в рамки, которые сама для себя нарисовала, стирая по кусочку себя, чтобы соответствовать. Но я никогда не стану той, кто носит строгие костюмы и шпильки. И я больше не хочу этого. Это пугало, но еще и немного волновало.

Я не могла смотреть ей в глаза, когда развернулась, чтобы уйти.

Но Ронда вдруг сказала:

— Я не знала, кем хочу быть, до тех пор, пока мне не исполнилось почти сорок. Приходится примерять много пар обуви, пока найдешь те, в которых удобно идти. И не стоит за это извиняться. Как только я нашла свою, я довольна уже двадцать лет.

— Да вам и пятидесяти не дашь, — заметила я, и она запрокинула голову, смеясь.

— А теперь иди, — махнула она мне моим же письмом, — и развлекайся.

Так я и сделала.

Хотя у меня оставались две недели, чтобы передать дела Джульетте и помочь Ронде запустить процесс поиска нового сотрудника, я сложила все свои вещи в одну коробку — Дрю всегда называла такие вещи «уход в один ящик» — и поняла, что где-то глубоко внутри я всегда знала, что не задержусь здесь надолго. Я не завалила рабочий стол личными вещами. Не развешивала на пробковой доске фотографии семьи и друзей. Даже обои на компьютере не поменяла.

Я просто была здесь.

Но теперь этого было недостаточно.

После того как заявление было подано, работа казалась странной. Мы с Джульеттой обедали в Брайант-парке, сидя прямо на траве, я постепенно передавала ей своих авторов, закрывала последние дела и делилась с Фионой и Дрю свежими сплетнями из офиса.

После пробного открытия «гиацинта» Дрю так и не получила ответа от Джеймса и его агента вплоть до следующего вторника, и даже тогда это было лишь уведомление, что окончательное решение еще не принято, и никто не может сказать, когда именно оно будет. Оказалось, что подготовка к официальному открытию ресторана отнимает слишком много времени.

Я не осмелилась сказать Дрю, что, скорее всего, сама все испортила. Я была уверена, что Джеймс меня ненавидит. Или, по крайней мере, не хочет больше видеть.

Но Дрю была так занята новорожденной дочерью, что, думаю, Джеймс ее сейчас интересовал меньше всего.

А если бы он вдруг захотел меня увидеть, он знал, где я живу.

Вот только, похоже, даже квартира не хотела, чтобы мы снова встретились.

36

Туристический сезон

Но хуже всего в уходе с работы было то, что мне предстояло рассказать об этом родителям. Родителям, которые были успешны во всём, за что брались. Родителям, которые никогда ничего не бросали. Родителям, которые привили мне ту же самую трудовую этику.

Родителям, которые настояли на праздновании моего дня рождения в эти выходные, как они делали всегда.

Родителям, с которыми я согласилась, потому что любила их и не хотела разочаровать.

Но всё равно боялась, что разочарую.

— О, милая! — позвала меня мама, махая рукой, чтобы я подошла к столику, за которым они с папой уже сидели, хотя я и так могла бы дойти до него с закрытыми глазами. Они приезжали в город на мои дни рождения каждый год. Заказывали тот же столик в том же ресторане в ту же субботу перед моим днём рождения. И всегда в итоге выбирали одну и ту же еду. Это была традиция, уходящая корнями в глубокое прошлое — уже нечто вроде ритуала.

Мы обедали в милой закусочной на Восемьдесят четвёртой улице под названием Eggverything Café. Мама неизменно заказывала номер два — два блинчика, два яйца всмятку и две подгоревшие сосиски. Не просто прожаренные, а именно подгоревшие. А папа всегда брал яичное совершенство — просто омлет с болгарским перцем, грибами и тремя видами сыра, но без лука, и чашку кофе без кофеина.

Я долго играла в игру, стараясь никогда не заказывать одно и то же дважды, но, спустя почти тридцать лет посещения этого места, такой фокус уже не удавался.

Если моя тётя была человеком, который всегда искал что-то новое, то мои родители довели до совершенства скучную монотонность, повторяя одно и то же снова и снова.

В этом даже был свой шарм. В каком-то смысле.

Подойдя к столику, я попала в медвежьи объятия отца — он встал, обнял меня так, что аж рёбра хрустнули, а его жёсткая борода неприятно уколола кожу. Папа был крупным мужчиной, который обнимал с размахом. Он подхватил меня и закружил, а когда поставил обратно на землю, пол словно поехал у меня под ногами.

— Доченька! — громогласно объявил он. — Как же давно мы не виделись!

— Посмотри на себя! Ты выглядишь такой уставшей, — добавила мама, схватив меня за лицо и чмокнув в щёку. — Тебе нужно больше спать, юная леди.

— Последние недели на работе были… странными, — призналась я, усаживаясь за стол.

— Ну, теперь ты здесь! А в честь дня рождения ты хотя бы ближайшие… — мама глянула на экран умных часов, — четыре часа вообще не будешь думать о работе.

Четыре?

— Не выгляди так воодушевлённо, — с ухмылкой добавил папа, видимо, поймав выражение моего лица. — Ты ведь никогда не приезжаешь нас навестить, так что нам постоянно приходится совершать этот долгий путь в город.

— Да он не такой уж долгий, — возразила я. — Вы живёте на Лонг-Айленде, а не в Мэне.

Мама отмахнулась.

— Всё равно тебе стоит навещать нас почаще.

Официантка нас запомнила, она прекрасно знала, что закажут мама и папа, а затем повернулась ко мне, готовая услышать, что я выберу на этот раз. Но, пробежавшись взглядом по меню, я вдруг осознала, что уже перепробовала в нём всё.

— Давайте тогда вафли с черникой?

Она вскинула брови.

— Вы же брали их в прошлый раз.

— Тогда давайте с тем самым кленовым сиропом из Вермонта, который у вас есть, — добавила я, — и самую большую кружку кофе, которую сможете принести.

Официантка записала заказ и скрылась в кухне.

Мама заполнила паузу светской беседой, пожаловавшись на новую обивку сидений в поезде, на затянувшийся ремонт на их участке шоссе и на то, что ей пришлось сменить врача, который ничего не знает о её лекарствах. Мама была мастером жалоб. Она делала это с большим энтузиазмом и завидным постоянством, а папа за столько лет научился просто кивать и слушать.

Она была полной противоположностью своей сестры. Две стороны одной монеты: одна уставшая от всего нового, другая вечно жаждущая перемен.

А мой желудок тем временем сводило узлом, потому что рано или поздно они спросят о работе.

И вот…

— Ну, — сказал папа, — как там твои книжки?

Слишком рано. Это прозвучало слишком рано.

— Я… эм…

Официантка принесла еду, и мои родители тут же отвлеклись, обсуждая, что, наверное, на кухне сменился повар, потому что яйца у мамы были приготовлены не так, как она помнила. Я ковыряла свои вафли с черникой, которые казались вполне нормальными, особенно с щедрой порцией кленового сиропа из Вермонта.

Они расспросили меня, как дела в квартире, а я спросила папу о его «птичьем кондоминиуме» — конструкции из скворечников, сложенных так, будто это дизайнерский курорт для пернатых. Я предупреждала его, что если он построит это чудо архитектуры, его захватят голуби. Он не верил. Пока, разумеется, не оказался по уши в голубях.

Когда мы доели, мама пошла в туалет, а папа подвинул стул ближе ко мне и незаметно украл последний кусочек моей вафли.

— Ты же знаешь, что мама не всерьез, — сказал он. — Когда говорит, что ты выглядишь усталой.

Я покрутила в пальцах масляный нож и посмотрелась в его отполированную поверхность. Кто угодно сразу бы понял, что мы с родителями одной крови — у меня был тот же красноватый нос, что и у папы, те же мягкие карие глаза, а вот хмурый взгляд достался мне от мамы. От тёти Аналии я, кажется, не унаследовала ничего. Может, поэтому я всегда так старалась быть на неё похожей.

— Я же не выгляжу так уж плохо, да?

— Нет! — быстро ответил он, закалённый годами общения с мамой, которая сама не раз ставила его в такие ловушки. — Конечно, нет. Я же сказал. На самом деле, ты выглядишь счастливой. Довольной. На работе что-то хорошее произошло?

Я склонила голову набок, решая, как ответить. Наверное, сейчас самое время сказать.

— Вообще-то… я уволилась.

Папа уставился на меня с открытым ртом. Поморгав, он выдавил:

— Эм… у тебя есть другое предложение?

— Нет.

— Тогда…

— Да. — Я отвела взгляд. — Я знаю, что это было глупо, но… этим летом я вдруг поняла, что несчастна. Уже давно. И хоть это было не самое разумное решение, когда я отнесла заявление, у меня словно узел в груди развязался. Я почувствовала облегчение.

Я снова посмотрела на него, надеясь, что он поймёт, даже несмотря на то, что сам никогда ничего не бросал.

Он молчал с полминуты. Это мне в нём и нравилось — он был добрым и терпеливым. Полной противоположностью мамы, которая была громкой, резкой и напористой. Именно поэтому я всегда рассказывала о важных вещах сначала папе, чтобы смягчить удар для мамы.

— Думаю, — наконец сказал он, подбирая слова, — что ничто не длится вечно. Ни хорошее, ни плохое. Так что просто найди то, что делает тебя счастливой, и делай это, пока можешь.

Я отложила нож и положила салфетку на тарелку.

— А если не найду?

— Может, и не найдёшь, — ответил он. — А может, и найдёшь. Кто знает, что ждёт впереди, милая.

Он потрепал меня по голове, как в детстве, и подмигнул.

— Только не думай об этом слишком много, ладно? У тебя есть сбережения…

— И я могу продать квартиру тёти, — тихо добавила я.

Его брови взлетели вверх.

— Ты уверена?

Я кивнула. Я думала об этом уже давно.

— Я не хочу жить там вечно. Это слишком… близко к ней. Я устала жить в прошлом.

В буквальном смысле тоже.

Папа пожал плечами и откинулся на спинку стула.

— Ну вот и всё. А если тебе что-то понадобится, мы с мамой всегда рядом…

— Ах! Любимая! — воскликнул он, осознав, что мама стоит прямо за нами и, вероятно, слышала наш разговор. — Как… хаха… как давно ты тут?

Она возвышалась над нами, сверля меня своим острым взглядом. О нет.

— Достаточно долго, — загадочно ответила она.

Мы с папой переглянулись — негласный соглашение о том, что если мама решит кого-то из нас прикопать, второй выкопает тело.

Затем мама села обратно, повернулась ко мне и взяла мое лицо в ладони. Её длинные, аккуратно ухоженные пальцы были накрашены нежно-розовым лаком, в тон цветам на её блузке.

— Ты уволилась с работы, Клементина?

Я замерла, сжатыми между её ладонями щеками едва выдавливая слова:

— Д-да…?

Она прищурилась.

До выхода на пенсию мама была поведенческим терапевтом, и часто использовала свои профессиональные навыки в общении со мной и папой.

А потом вздохнула и отпустила моё лицо.

— Ну! Такой поворот я точно не ожидала.

— Прости…

— Не извиняйся. Я рада, — сказала мама и сжала мою руку своими холодными пальцами. Они напомнили мне руки тёти Аналии. Мы с мамой редко понимали друг друга, и хоть я старалась быть похожей на неё, в итоге я оказалась ближе к её сестре.

— Ты наконец-то делаешь что-то для себя, милая.

Это удивило меня.

— Я… я думала, ты разозлишься.

Родители переглянулись с явным недоумением.

— Разозлиться? — переспросила мама. — С чего бы это?

— Потому что я увольняюсь. Потому что сдаюсь.

Мама крепче сжала мои руки.

— О, дорогая. Ты не сдаёшься. Ты пробуешь что-то новое.

— Но вы с папой всегда находите способ сделать так, чтобы всё работало. Делаете одно и то же снова и снова, даже если становится трудно.

Я моргнула, сдерживая слёзы. Конечно, именно в Eggverything Café у меня начался экзистенциальный кризис — в закусочной, где у официантов на футболках были нарисованы разбитые яйца, а на бейджиках красовались дурацкие каламбуры с яичным уклоном.

— Я чувствую себя неудачницей, потому что не смогла просто пересилить себя.

— Ты не неудачница. Ты одна из самых смелых людей, которых мы знаем.

Папа кивнул.

— Чёрт, ты просто разговорилась с незнакомцем в такси и решила стать книжным публицистом. Это гораздо смелее, чем что-то, на что решался я. Мне понадобилось десять лет, чтобы понять, что я хочу стать архитектором.

Это правда.

Когда я вернулась после того лета за границей, в такси со мной оказался незнакомец, который спросил, какую книгу я читаю. Это был путеводитель, в котором я всё лето рисовала.

Мама добавила:

— Ты будешь счастливее всего в своём собственном приключении. Не в приключении Аналии, не в том, который строится вокруг того, с кем ты встречаешься, не в том, который диктует тебе общество, а на своём.

Потом она хлопнула в ладоши и поманила официантку, чтобы принести нам чек.

— А теперь! Мы почти закончили! Кто хочет взять праздничное мороженое у тележки перед Метрополитен-музеем и прогуляться в парке?

Её глаза блестели от восторга, потому что это был именно тот же самый сценарий, который мы повторяли… ну, вы понимаете.

Я впитала их слова во все уголки своего сердца, а потом последовала за родителями, чтобы купить мороженое в брикетах. Мы шли по парку в этот золотистый субботний день начала августа, делая вид, что не слишком жарко и не слишком солнечно, хотя проходили этим маршрутом тысячу раз.

Но было что-то приятное в том, чтобы сделать это снова — сидеть на тех же скамейках, кормить тех же уток в пруду. Не сказать, что это было одинаково, потому что каждая прогулка всё равно была немного другой. Но это было знакомо.

Как встретить старого друга спустя семь лет.

37

Последнее прощание

После того как я попрощалась с родителями на вокзале, я поехала домой. В квартиру моей тёти.

В свою квартиру.

Перемены не всегда были чем-то плохим, как убедила себя моя тётя. Они не всегда были и чем-то хорошим. Они могли быть нейтральными, могли быть просто… нормальными.

Всё менялось, люди менялись.

Я тоже изменилась. Мне можно было. Я хотела. И я изменилась.

Но кое-что оставалось прежним, например, Монро. Каждый раз, когда я подходила к нему, у меня перехватывало дыхание. Он выглядел так, словно мог бы быть главным героем какой-нибудь сказочной серии детских книг о маленькой девочке. Возможно, её звали Клементиной.

В здании всегда был швейцар — пожилой мужчина по имени Эрл, который знал всех жильцов по имени и всегда приветствовал их. В лифте всегда пахло чьим-то забытым обедом, потолочное зеркало всегда запаздывало на долю секунды, прежде чем отразить тебя, а музыка всегда была ужасной.

— Всё будет в порядке, — сказала я отражению, и оно, кажется, мне поверило.

Лифт остановился на четвёртом этаже. Я уже не помнила, сколько раз катала по этому коридору чемоданы, колёса цеплялись за каждую выпуклость и вмятину в ковре. В руке у меня всегда был паспорт, а в рюкзаке — кипа путеводителей.

Семь лет назад я возвращалась бы из нашей поездки по Европе, усталая и мечтающая о душе, а вся моя жизнь раскидывалась передо мной, как лучшие страницы романа, которые автор ещё не написал и даже не знал, как.

У меня был диплом по истории искусства — профессия без чёткого пути. Я подумывала о работе куратора. Размышляла, не попробовать ли себя в галерейном бизнесе. Может, поступить в магистратуру. Но ничего из этого меня по-настоящему не захватило. Мне казалось, что ничто и не сможет.

Всё лето я рисовала в старом, потрёпанном экземпляре Квинтэссенциального европейского путеводителя, который стащила в одном из лондонских магазинов секонд-хенда, зарисовывая туристические ловушки и рестораны пейзажами.

Я высадила тётю у её дома, настолько устав, что не чувствовала ног, и поймала такси у подъезда, не зная, что кто-то уже успел в него сесть. Я открыла дверь и скользнула внутрь, а там — незнакомец, смотрящий на меня с изумлением.

Он сказал, что я могу взять машину, но я предложила ему, и в итоге мы выяснили, что оба едем в сторону Нью-Йоркского университета. Почему бы не поехать вместе и не поделить стоимость?

Передо мной расстилалось будущее — я вернулась в город, где мне предстояло найти работу, карьеру, определиться с жизнью… А всё, о чём я могла думать — это Квинтэссенциальный европейский путеводитель, логотип с кувалдой и идея, которая начала зарождаться в голове.

Он рассказывал о квартире, которую собирался снимать с двумя друзьями, о том, как рад, что остаётся в городе. А потом спросил:

— А ты?

Я не помнила его лица, только рваные джинсы и простую белую футболку, но весь тот день был в тумане. За последние месяцы я встретила столько новых людей, что их лица сливались в одно.

Даже те, кто изменил мою жизнь.

— Думаю, я хочу работать с книгами, — сказала я, удивив саму себя. — Это странно? — добавила я, смущённо рассмеявшись. — Я же понятия не имею, как устроено издательство! Наверное, я сошла с ума.

И он улыбнулся.

Если хорошенько вспомнить, я почти могла разглядеть его лицо. Чуть кривоватая улыбка. Добрые глаза.

— Не думаю, — ответил он. — Думаю, у тебя получится.

Именно эта мысль заставила меня через пару недель подать резюме во все издательства, куда только можно было. На все должности, которым хоть как-то соответствовала.

Мне просто нужно было попасть внутрь.

Мне просто нужен был шанс.

И вот я оказалась на предварительном собеседовании в конференц-зале Strauss & Adder, напротив женщины, такой уверенной, такой яркой, что она словно была создана для красной помады и туфель с леопардовым принтом. И в тот момент я поняла, что хочу быть такой же.

Хочу быть именно такой. Человеком, у которого всё под контролем. Успешной. Человеком, который знает, кто он.

Но в попытках стать Рондой я никогда не задумывалась, какие части себя пришлось обрезать.

Как и Джеймсу, наверное.

Мы выросли и изменились. По-разному.

Я остановилась перед дверью квартиры B4. Моей квартиры. Вытащила ключи из сумки и повернула замок. Открыла дверь… и сердце глухо ударилось в рёбра.

Вот оно, то чувство. Такое лёгкое, словно мираж. Как будто время коснулось кожи, когда я перешагнула порог и шагнула в прошлое.

В квартире было темно, только золотистый свет закатного солнца струился сквозь окна в гостиной. Мать и Ублюдок лениво вылизывали себя на подоконнике возле кондиционера. Всё было аккуратно: пледы сложены, подушки взбиты. Одеяла были не моими. А кресло-трон моей тёти стояло в углу.

Квартира снова вернула меня обратно.

Я быстро проверила дату на телефоне. Семь лет назад мы вернулись бы сегодня. Я уже пропустила его?

Но когда я вошла на кухню, он сидел за столом. В рваных джинсах и белой футболке, у которой было растянуто горло. И вдруг образ того парня из такси всплыл в памяти.

Когда он уйдёт, я встречу его снаружи на тротуаре. Сяду с ним в такси. И от этого осознания сдавило грудь — мы столько раз пересекались, как корабли в ночи.

Он поднял голову и в его серых глазах вспыхнуло узнавание.

— Лимон…

Моё тело отреагировало быстрее, чем сознание, и я бросилась к нему. Он притянул меня к себе, прижимая лицо к моему животу.

— Ты настоящая? — пробормотал он, потому что в последний раз, когда он меня видел, я буквально исчезла у него на глазах. Каждый раз, возвращаясь в квартиру, я надеялась, что она снова перенесёт меня назад, чтобы я могла всё объяснить. Но этого так и не случалось.

Я провела пальцами по его волосам. Запомнила, какие они мягкие, как его каштановые кудри обвивали мои кончики пальцев.

— Да, — прошептала я. — И прости. Прости, что не сказала тебе.

Он немного отстранился, всматриваясь в моё лицо своими светлыми, такими красивыми глазами.

— Ты призрак?

Я рассмеялась, чувствуя облегчение. Потому что да, и нет. Всё было сложно. Но теперь я знала, что это за чувство — тёплое, поднимающее меня вверх, и поцеловала его.

— Я хочу рассказать тебе историю, — сказала я. — О волшебной квартире. Ты, может, сначала мне не поверишь, но я обещаю — это правда.

И я рассказала ему странную историю. О месте между местами, которое размывалось, словно акварель. О месте, у которого, казалось, был свой разум. Я рассказывала только волшебные моменты, те, что прилипали к костям, как горячий суп зимой.

Я рассказала ему о своей тёте и женщине, которую она любила через время. О её страхе, что всё хорошее рано или поздно испортится. И о её племяннице, которая так боялась чего-то хорошего, что выбрала безопасное. Которая отрезала от себя куски, чтобы стать тем человеком, которым, как ей казалось, она должна быть.

— Пока не встретила кого-то в этой странной, но прекрасной квартире, кто заставил её захотеть немного больше.

— Он, должно быть, был очень важен для неё, — мягко ответил он.

Я провела пальцами по его лицу, запоминая изгибы бровей, линию челюсти.

— Он важен, — прошептала я.

И он поцеловал меня — долго, смакуя, будто я была его любимым вкусом.

Мне хотелось зарыться в его прикосновения, никогда не выходить наружу. Но что-то внутри тянуло меня обратно, в настоящее, туда, где мне было место.

— Но почему семь? — спросил он после паузы, нахмурив брови. — Почему семь лет?

— А почему нет? Это счастливое число. Или… — добавила я с улыбкой, — может, это количество радуг, которые ты увидишь. Или количество рейсов, которые ты пропустишь. Или количество лимонных пирогов, которые ты спалишь.

Я начала отстраняться, но он обхватил меня за талию и притянул обратно.

— Мне не придётся ждать ничего, если я никогда тебя не отпущу, — сказал он серьёзно, крепко сжимая мои ладони. — Мы можем остаться здесь. Навсегда.

Какое прекрасное желание.

— Ты знаешь, что не можем, — мягко ответила я. — Но ты найдёшь меня в будущем.

Его взгляд стал твёрдым.

— Я могу найти тебя сейчас. Сегодня. Буду искать повсюду. Я…

— Я бы не была собой, Айван.

Семь лет назад я была бы для него ужасным выбором. Двадцатидвухлетняя, только что пережившая первое по-настоящему разбитое сердце, проведшая лето с тётей, целующая незнакомцев в тёмных барах.

Тогда любовь не была чем-то, чего я искала. Это было что-то, что я создавала раз за разом, чтобы забыть того, кто разбил мне сердце.

Я уже почти не помнила его имени — Эван или Уэсли, представитель среднего класса из пригорода, водящий экологичную машину и мечтающий о юридической школе.

Семь лет назад я была совершенно другим человеком. Примеряла разные роли, чтобы понять, в какой мне комфортно жить.

Семь лет назад он был парнем с блестящими глазами, посудомойщиком с мылом под ногтями, в растянутых футболках, ищущим свою мечту.

А в настоящем он был уверенным, блестящим, цельным. Хотя когда он улыбался, в этой уверенности появлялись трещины. Трещины, которые, наверное, мало кто хотел бы видеть.

Но я любила и их тоже. Разве это не было любовью? Это была не просто мимолетная любовь — это была любовь к тебе, снова и снова. Это была любовь по мере того, как они становились новыми людьми. С каждым новым вдохом они учились существовать. Это было неопределенно и, бесспорно, тяжело, и это было не то, что можно было спланировать заранее.

Любовь — это приглашение в неизвестность. В путешествие по дикой, неизведанной земле. Шаг за шагом. Вместе.

И я любила этого мужчину так сильно, что мне нужно было его отпустить. Этого его. Того, кто был в моём прошлом.

Потому что тот, кто был в моём настоящем, был таким же прекрасным. Немного потрёпанным, немного уставшим, но и чем-то большим. И теперь мне казалось таким глупым, что я всё это время сравнивала его с тем Айваном, которого встретила когда-то давно.

Я думала, что он будет точно таким же, только старше.

Но ведь мы все меняемся.

— А кем я стану через семь лет, когда ты меня найдёшь? — спросил он неуверенно, словно боялся того человека, с которым мне предстояло встретиться.

Но ему не о чем было беспокоиться.

— Собой, — сказала я, наклоняясь, чтобы прижаться лбом к его лбу, впитывая каждый штрих этого прошлого Айвана, этого мальчика, который ещё не знал, каково это — разбитое сердце. Который ещё не знал слов таких песен.

Мне хотелось его обнять. Хотелось завернуть его в плед и пронести сквозь всё это. Хотелось быть рядом. Хотелось быть для него. Но я не буду. Не скоро.

— Ты будешь путешествовать по миру, — сказала я. — Ты будешь готовить смело и страстно, впитывать культуры, вкусы, истории, как подсолнух впитывает в себя солнце. И люди увидят в тебе искру, увидят твою любовь к тому, что ты делаешь. Когда-нибудь ты создашь рецепты, о которых будут писать в журналах. Ты будешь принимать гостей со всего света. Ты будешь готовить, и твоя еда станет чем-то большим. Они полюбят её. С тобой.

На его губах заиграла улыбка.

— Значит, ты всё-таки встретила меня в будущем.

— Да, — ответила я.

И запомнила, каким шершавым было его лицо из-за вечерней щетины.

Как мягко хмурились его брови, словно он пытался не заплакать.

— И ты, — прошептала я, как обещание, — будешь потрясающим.

38

Призраки

Мы поцеловались в последний раз, прежде чем часы на микроволновке перевернулись на пять, и он пробормотал, что ему пора уходить. Он сказал моей тёте, что выйдет в четыре, но уже задержался на час, а ещё ему предстояло отработать вечернюю смену и добраться до своей новой квартиры.

— Я поверил тебе на слово и заставил друга переехать в город вместе со мной. Помнишь, того, что дал мне рецепт фахитас? Мы снимаем квартиру в Вилладже.

Значит, теперь он будет жить в совершенно противоположной стороне от меня, как минимум на следующие семь лет, над греческим рестораном в Гринпойнте, пока не переедет в квартиру моей тёти.

— Думаю, у вас всё получится, — ответила я, с трудом сдерживая улыбку.

— Да? Ладно, поверю тебе на слово.

Мы постояли в дверях ещё мгновение, неловко переминаясь с ноги на ногу. А потом я положила ладони ему на грудь и подтолкнула назад.

— Иди, — сказала я. — Мы ещё увидимся.

— Я буду таким же красавцем, как сейчас? Или начну лысеть? Ох, только бы не лысеть.

Я засмеялась и снова подтолкнула его.

— Иди.

— Ладно, ладно, — усмехнулся он, поймал моё запястье в последний раз, поцеловал мне ладонь и посмотрел так, будто хотел запомнить меня навсегда. — Увидимся через пару лет, Лимон. Обещаешь?

— Обещаю… и, Айван?

— Да?

— Прости.

Он нахмурился.

— За что?

Но я только улыбнулась, немного смущённо, чуть грустно. Потому что когда я встречу его снова, буду слишком занята тем, чтобы тосковать по тому, кем он был, и не замечу, кем он стал. Он действительно увидит меня, но вот увижу ли я его…

Вот и всё. Последний момент — моя рука в его ладони, солнечный свет, застывший в окне, такой густой и неподвижный, каким бывает только в августе, переливающий его волосы оттенками рыжего и золотого.

Я думаю, что люблю тебя, хотела сказать я. Но не этого Айвана.

Он поцеловал меня в последний раз, на прощание, и ушёл ловить такси, в которое в итоге сядет вместе с девушкой, не до конца понимающей, кем хочет быть, и не разберётся в этом ещё много лет. Они перекинутся парой фраз, он узнает её маленький секрет, а потом они попрощаются в Вашингтон-сквер парке.

Дверь закрылась, и я почти ожидала, что квартира тут же выкинет меня обратно в настоящее. Но на кухне было тихо, голуби ворковали за окном, и я просто стояла, закрыв глаза, задержавшись ещё на один-единственный миг в том времени, когда моя тётя была жива.

Когда она умерла, я думала о том, каково было бы всё бросить и уехать. Убежать наперегонки с горем и посмотреть, кто окажется быстрее. Но на самом деле, убежать было невозможно.

Я скучала по ней каждый день. Скучала так, как ещё не могла понять, и так, как не пойму ещё много лет. Скучала с этой глубокой тоской, похожей на сожаление, хотя мне было не в чем себя винить. Она никогда не хотела, чтобы кто-то видел монстра, сидящего у неё на плече, и потому прятала его. А когда, наконец, взяла его за руку, это разбило нам сердца.

И продолжало разбивать. Всем, кто её знал. Снова и снова.

Это была такая боль, которую нельзя исцелить красивыми словами и добрыми воспоминаниями. Это была такая боль, которая существовала только потому, что когда-то существовала она. И я несла её в себе — и боль, и любовь, и тот ужасный, ужасный день. Я научилась с этим жить.

Иногда те, кого ты любишь, покидают тебя на середине истории.

Иногда уходят, не попрощавшись.

А иногда остаются — в мелочах. В напеве мюзикла. В запахе их духов. В звуке дождя, в жажде приключений, в том странном чувстве, которое накатывает между одним аэропортом и следующим.

Я злилась на неё за то, что она ушла, и любила её за то, что осталась так долго, как только могла.

И я бы никогда не пожелала этой боли никому.

Я прошлась по её квартире в последний раз, вспоминая все те ночи, что провела на её диване, все утренние завтраки с яичницей, следы лака для ногтей на дверном косяке, которыми она отмечала мой рост, книги в её кабинете. Я провела пальцами по корешкам — полным лиц, с которыми мы встречались, и историй, которые мы слышали.

Из всех людей, всех переживаний, всех воспоминаний, которые соткали меня из любви.

Я услышала, как открылась дверь, и вышла из её кабинета. Неужели Айван что-то забыл?

— Айван, если ты опять забыл зубную щётку…

Мой голос затих, когда я увидела женщину в дверном проёме кухни. Она была в дорожной одежде.

Она уронила сумки, на её лице сначала мелькнуло недоумение, а потом — изумление. Затем она улыбнулась, ярко, ослепительно, и раскинула руки.

Моё сердце сжалось от горя, радости и любви.

Такой огромной любви к этому призраку, который был моим.

39

Я знала тебя тогда

Я села на одну из скамеек перед картинами Ван Гога с фляжкой вина и тремя своими лучшими подругами. Мы передавали её по кругу, отпивая по глотку, пока они пели мне «С днём рождения» и вручали подарки.

Романтическая книга от Джульетты:

— Это последняя книга Энн Николс! Я получила её раньше всех, никому не говори.

А Дрю и Фиона подарили мне элегантный и очень красивый чехол для паспорта.

— Потому что тебе пора им пользоваться, — сказала Фиона с улыбкой.

Я обняла их всех, благодарная за таких друзей. За тех, кто был рядом, даже когда мне это не было нужно, и за тех, кто бежал ко мне, когда было. Обычно мы отмечали дни рождения в нашем любимом винном баре в ближайшую к дате среду — так праздновали все. Но они знали, что в эту среду я пойду в Метрополитен-музей, потому что у меня день рождения, а я, как и мои родители, человек привычки. Они подкараулили меня прямо на ступенях, совершенно неожиданно. Я думала, что не увижу Дрю и Фиону ещё как минимум неделю, но они привели с собой Пенелопу, которая, на удивление, мирно дремала в слинге у Дрю на груди.

Когда-то мы с тётей всегда заходили к Ван Гогу перед нашими путешествиями. Но в этом году поездки не было. И всё же было приятно просто прийти, сесть, как в студенческие времена, выпить немного вина и послушать, как мои подруги обсуждают искусство, словно хоть что-то в этом понимают.

— Мне нравится эта рама, — сказала Джульетта. — Она такая… строгая.

— Думаю, это махагон, — предположила Фиона, но тут Пенелопа Грейсон Торрес издала звук, который явно что-то означал для Фионы. Она тут же забрала малышку у Дрю и сказала: — Мне нужно найти туалет. Дрю?

— Кажется, он в той стороне. Мы скоро вернёмся, — добавила Дрю, вставая вместе с женой.

— Не торопитесь, — ответила я, и они ушли.

Джульетта схватила чей-то забытый музейный план и сказала, что давно здесь не была.

— Тебе стоит прогуляться. Я столько раз сюда приходила, что, кажется, уже наизусть выучила все таблички.

Это прозвучало как отличная идея, и она отправилась в крыло Сэклера, оставив меня одну.

Наконец-то в тишине, окружённая туристами, я устроилась на скамейке и подняла глаза на Ван Гога, стоявшего рядом с другими художниками-постимпрессионистами той эпохи, Гогеном и Сера. Хотя люди старались ходить потише, их шаги всё равно гулко разносились по паркету.

Я закрыла глаза, выдохнула и… мне вдруг стало невыносимо не хватать тёти.

Она всегда говорила, что любит работы Ван Гога. Может, поэтому и я их люблю. А зная теперь то, чего не знала раньше, я задумывалась: вдруг её притягивали не сами картины, а что-то большее? Может, ей нравилось, что он создавал прекрасное, даже не осознавая собственной ценности. Может, ей была близка идея того, что можно быть несовершенной, но всё равно любимой. Может, она чувствовала родство с человеком, который всю взрослую жизнь боролся с собственными демонами.

Последними словами Винсента Ван Гога были: «La tristesse durera toujours». (Печаль будет длиться вечно.)

И это не было ложью. Была печаль, было отчаяние, была боль. Но было и другое. Смех, радость, облегчение. Любовь не бывает без потерь, а потери не бывают без любви. Я решила думать, что тётя жила именно ради этого. Ради всего света и счастья, что находила в тенях всего, что её мучило. Она жила, потому что любила. Она жила, потому что была любима. И какой же прекрасной жизнью она нас одарила.

Я не заметила, как вернулась Дрю, пока она не прокашлялась. Её руки были спрятаны за спиной, как будто она что-то скрывала. Фионы рядом не было.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела отдавать тебе это при всех…

— Что это? — спросила я.

— Очень надеюсь, что ты на меня не рассердишься, но… — Она протянула мне небольшой свёрток. — Когда ты это выбросила… я вытащила его из мусора. Всё думала, когда будет подходящий момент вернуть тебе. Но, наверное… его никогда не бывает.

Это была та самая посылка от тёти, что потерялась на почте. Та, что я выбросила.

Я провела рукой по знакомому почерку.

— Прости, если ты злишься, но…

— Нет. — Я моргнула, пытаясь прогнать слёзы. — Спасибо. Я пожалела, что выкинула её.

Дрю улыбнулась.

— Хорошо. — А потом наклонилась и обняла меня. — Мы тебя любим, Клементина.

Я обняла её в ответ.

— И я вас люблю.

Она поцеловала меня в щёку и уже собиралась уйти, но я остановила её.

— Ты получила ответ? Насчёт Джеймса Эштона?

А вдруг я всё испортила? Я боялась спросить это вслух, потому что так и не узнала, чем в итоге закончился этот аукцион. Кажется, он должен был завершиться сегодня. Скорее всего, он выбрал Faux или Харпер, или…

Глаза Дрю засветились радостью, и она кивнула с улыбкой. Сев на край скамейки, она крепко взяла меня за руки и сказала:

— Мы выиграли! Я узнала об этом прямо перед тем, как мы пришли тебя поздравить.

Я почувствовала, как с плеч спадает напряжение.

— Вы его получили.

— У нас ещё есть несколько деталей в контракте, но он теперь наш.

— Твой, — поправила я.

Её улыбка чуть угасла.

— Strauss & Adder будет уже не таким без тебя.

— Он будет таким же хорошим. И он засияет с тобой, я уверена.

Она оживилась.

— Ты права, и ты должна сказать это громче.

Я послушалась. Встала, указала на Дрю и громко объявила:

— Внимание, все!

Дрю побледнела.

— Нет, стой, прекрати…

— Прошу всех поаплодировать Дрю, самой заботливой, самой замечательной редакторке, которую вы когда-либо встретите! — прокричала я, пока Дрю пыталась меня заткнуть и силой усадить обратно. Смотрительница в зале взглянула на меня устало. — И она только что выиграла на аукционе книгу своей мечты!

Раздались редкие хлопки, пока Дрю тянула меня обратно на скамейку, пылая от смущения.

— Тише! Прекрати! Ты что, хочешь, чтобы нас отсюда выгнали?

Я рассмеялась и пообещала:

— Я буду отмечать каждую хорошую новость, что случится с тобой.

Смотрительница, которая уже начала к нам приближаться, взвесила свои силы, махнула рукой и вернулась к двери.

— Ты просто наказание, — сказала Дрю.

— Ты меня любишь.

— Люблю, — согласилась она, и её взгляд снова упал на свёрток. — Найди нас, когда закончишь?

— Обещаю.

— Хорошо, — сказала она и ушла, догоняя Фиону.

Когда она исчезла и в галерее вновь воцарилась тишина, я посмотрела на свёрток, лежавший рядом на скамейке. Он был маленьким, размером примерно с открытку — не удивительно, что мог затеряться. На нём стояло полдюжины таможенных штампов, рассказывающих о долгом и непростом пути. Казалось невероятным, что он в итоге нашёл дорогу обратно ко мне, но вот он здесь.

Я провела пальцами по коричневой упаковке и наконец разорвала её.

Это был путеводитель — по Исландии. Ævintýri Bíður Ингольфура Сигурдссона. Когда я забила его в переводчик, вышло: Приключения ждут.

А внутри лежало письмо:

«Для планирования нашей поездки в следующем году! Я нашла эту книгу в милом маленьком букинистическом магазине в Кентербери, Англия.

С любовью, А.»

Мои губы дрогнули, и глаза заслезились. Она планировала эту поездку, даже если в конце концов так и не решилась отправиться.

Я сложила письмо и спрятала его обратно в книгу — в путешествие, которое никогда не состоится. И снова посмотрела на Ван Гога.

Я никогда не узнаю, хотела ли она уйти или это вышло случайно. Но я решила верить, что в каком-то другом мире мы с ней садимся в самолёт в Исландию: она в своём небесно-голубом дорожном пальто, с волосами, аккуратно убранными под платок, с планшетом, загруженным любовными романами. А я рисую сцены из Ævintýri Bíður.

Мне нравилась эта история. Она была хорошей.

Но и эта тоже. Чуть грустнее, но моя. И пусть Исландии в планах больше нет — приключения всё ещё ждут.

Я открыла первую страницу, достала карандаш и начала набрасывать эскиз семьи с маленьким ребёнком, сидящей напротив. Девочка держала родителей за руки и тянула их от одной картины к другой, пересчитывая птиц на каждой. Если на картине не было птицы, она радостно заявляла:

— Ни одной! — и бежала дальше.

Разумеется, я пририсовала за её спиной целую стаю голубей.

Наверняка мои друзья сейчас тащили друг друга по музею, рассматривая доспехи, сфинксов и Рембрандта, а я сидела, позволяя сердцу выплеснуться на бумагу.

Я не заметила, когда рядом со мной кто-то сел, пока девочка не подбежала к нему и не спросила:

— А ты любишь птиц?

— Большинство, — ответил он тепло. — Хотя я всё ещё не уверен насчёт голубей.

— А я обожаю голубей! — ахнула она и обернулась к родителям. — Мам, пап, давайте теперь считать голубей!

И потащила их в следующий зал, который, как я знала, был полон картин с птицами.

Мужчина рядом наклонился вперёд, положив руки на колени, и посмотрел на картины. На нём была мягкая лавандовая рубашка с закатанными рукавами, обнажавшими татуировки — хаотично разбросанные по коже, словно случайные мысли. Я бросила на него взгляд…

— Айван?

Я произнесла его имя почти шёпотом, боясь ошибиться. Он выглядел не так опрятно, как раньше: его каштановые кудри были растрёпаны, рубашка слегка помялась.

Но когда он посмотрел на меня, с этими прекрасными, прозрачными серыми глазами, я вдруг поняла, как бы их нарисовала. Оттенками чёрного и белого, кремового и золотого, с мягкими переливами синего.

А потом он улыбнулся — той самой кривоватой улыбкой мужчины, которого я встретила в маленькой квартирке на Верхнем Ист-Сайде, где время сталкивалось само с собой, как встречные волны.

Я уже открыла рот, чтобы поздравить его с тем, что он выбрал Дрю — единственный правильный выбор, — стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более саркастично и игриво, скрывая за этим сожаление, трещины надвигающегося разрыва…

Но он сказал:

— С днём рождения, Лимон.

— Что? — Я вздрогнула.

Он поднял маленький букет подсолнухов.

— С днём рождения.

Я нерешительно взяла цветы. Он помнил мой любимый цвет. Конечно, помнил, потому что он всё ещё был тем же человеком — внимательным и добрым. Каким всегда был. Всё менялось, но что-то оставалось неизменным.

— Прости, — сказала я. — Мне не стоило тогда ничего говорить. Особенно на твоём открытии.

— Возможно, — ответил он, сцепив пальцы.

Мы замолчали, глядя на картины. Вокруг текла река туристов, галерея наполнялась приглушённым шумом голосов.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — наконец спросила я.

Он взглянул на меня сбоку.

— Ты сама сказала. Каждый день рождения.

Он тихо рассмеялся.

— Ты даже не представляешь, сколько раз я подумывал прийти каждый год. Просто сесть рядом с тобой. Гадая — может быть, ты меня узнаешь.

— Парня из такси? — спросила я.

Он кивнул.

— Но мне всегда не хватало смелости. А потом ты вошла в тот кабинет на встречу по книге…

Он цокнул языком, покачал головой.

— Я так старался выглядеть крутым перед тобой.

— Удалось. Может, даже слишком, — добавила я.

Он усмехнулся и повернулся ко мне.

— Не хочешь поужинать со мной? Я знаю одно место в Нохо. Оно немного изменилось за последнее время.

— Не знаю… А оно хорошее?

— Достойное, — ответил он, а потом, немного подумав, добавил: — Надеюсь.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Ну что ж, тогда нам стоит проверить, — сказала я.

Он встал и протянул мне руку, и когда я взяла её, внутри закрутилось знакомое волнение — такое же, как когда я мчалась за тётей по терминалу аэропорта, быстрая, запыхавшаяся, с кружащимся миром вокруг.

Это было чувство чего-то нового.

40

В погоне за луной

— Закрой глаза, — сказал он, когда мы вышли из машины перед его рестораном. Вечер был залит мягким золотым светом, и солнечные лучи отражались в окнах ресторана, так что я не могла заглянуть внутрь.

— Зачем? Ты собираешься меня похитить? — спросила я. Он закатил глаза и прикрыл мои ладонями, чтобы я ничего не видела. — Тебе нужен мой кодовое слово? Это «Сассафрас».

— Иди вперёд. Осторожно, ступенька, — предупредил он, когда я перешагнула что-то и оказалась внутри. Позади нас захлопнулась дверь. В ресторане было прохладно и тихо — по звуку шагов можно было понять, что мы тут одни.

— Это пони? — предположила я. — О, или ты наконец-то приготовишь мне гороховый суп?

— Можешь быть серьёзной хотя бы минуту? Это важно. Стой здесь, — добавил он, точно разместив меня на определённом месте. Я закусила губу, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Ладно, — сказал он. — Три… два…

Он выдохнул.

— Один.

И убрал руки.

Под потолком висели мягкие деревенские люстры, заливая тёплым золотистым светом тёмные столы из красного дерева. Почти все они были небольшими, украшенными нежными букетами фиолетовых гиацинтов в стеклянных вазах и мерцающими свечами. Стены были окрашены в насыщенный цвет шалфея — не багряный, но, если подумать, этот оттенок уже не очень-то ему подходил. На них висело множество картин в самых разных рамах и размерах.

Он быстро подошёл к стулу и отодвинул его.

— Им нужно время, чтобы разноситься, — сказал он, когда я села, а он аккуратно подвинул меня к столу. — Но, думаю, время у нас есть.

— Это настоящая кожа?

— Экокожа. Но критикам не говори, — подмигнул он и взял меню со стола, передавая мне. Оно выглядело почти так же, как две недели назад, но с небольшими изменениями. Конечно, я сразу же заметила не то, на что он намекал.

— Ты прописал название с заглавной буквы?

Он бросил на меня выразительный взгляд и указал на раздел с десертами.

— Я собираюсь готовить этот чёртов лимонный пирог. Но замороженная лапша на сухом льду остается, — добавил он чуть тише.

Уголки моих губ дрогнули в улыбке. Мне нравилось освещение в этом зале — мягкое, тёплое, оно делало всё вокруг уютным и немного размытым. Романтичным.

— Думаю, хорошая сделка, — сказала я, разглядывая меню. Улыбаясь ему, на самом деле. Потому что он добавил ещё одно блюдо. Картофель фри.

— А? Что ты сказала?

Он опустился на одно колено рядом со мной, положив руку мне на колено, и мы оказались на одном уровне. Он был таким красивым, что мне хотелось провести пальцами по его лицу, зарисовать резкие линии его скул, нарисовать цвет его волос. Эту сцену можно было бы поместить в путеводитель под разделом «Живописные места», потому что я не устану смотреть на него ещё долгие годы — десятилетия. Я хотела видеть, как его лицо меняется со временем, как в уголках глаз появляются морщинки от улыбок.

— Это то, что ты себе представляла? — спросил он, оглядывая ресторан. — После того, как ты сказала, что идеальной ту трапезу сделал мой дедушка, я оглянулся и задумался: а какие части этого ресторана — действительно я?

Я покачала головой.

— Всё здесь — ты, в каждом мгновении. Я ошибалась.

— Не совсем, — возразил он и снова помог мне подняться. — Эти стулья были ужасной идеей — слишком жёсткие.

— Были, — согласилась я с облегчением.

— А освещение — слишком яркое и беспощадное. Как будто я вывел всех под прожектор. Но, — добавил он, — в отличие от того парня-посудомойщика семилетней давности, теперь я точно знаю, что мне нравятся небольшие столики — они создают уют. Возможно, белый цвет был слишком претенциозным.

Он развернул меня к свободному месту на стене в центре зала, стоя позади, обняв меня за талию и положив подбородок на плечо.

— Это для тебя. Если когда-нибудь вдохновение придёт.

Я сжала его пальцы в своих, крепко прижимая их к талии, а к глазам подступили слёзы.

— Правда? — прошептала я, чувствуя, как он кивает.

— Правда. Всю жизнь я мечтал создать место, где людям будет уютно. Чтобы они могли прийти сюда, поужинать с дедушкой и почувствовать себя как дома. Этот «Гиацинт» — это я. Не я семилетней давности, не я из пресс-релизов. Просто я. И ты помогла мне это вспомнить, Лимон.

Я повернулась в его объятиях и посмотрела на него. Он был смесью мечтательного посудомойщика и опытного шефа, наполовину мальчишка, который считал идеальной едой тарелку картошки фри, и наполовину мужчина, создающий самые изысканные лимонные пироги.

— И мне нравится, — продолжил он, — как каждая деталь этого ресторана теперь рассказывает историю, как сама атмосфера становится её повествователем. И эта история о прошлом… — он прижался лбом к моему, — встречающемся с настоящим.

— Или о настоящем, встречающемся с прошлым, — поправила я.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал.

— И о настоящем, встречающемся с настоящим.

— И… — я улыбнулась, вспомнив ту девушку в такси, которое делили на двоих, — о прошлом, встречающемся с прошлым.

— Кажется, я влюблён в тебя.

Я заморгала.

— Ч-что?

— Клементина.

И в том, как он произнёс моё имя, было что-то особенное. Как обещание. Как клятва против одиночества и боли. Мне хотелось слушать, как его язык обрисовывает каждый звук моего имени, всю оставшуюся жизнь.

— Я люблю тебя. Ты упрямая, ты слишком много волнуешься, и у тебя появляется эта складочка между бровями, когда ты глубоко задумалась. Ты видишь в людях то, что они сами в себе уже не замечают. Я люблю, как ты смеёшься, и как краснеешь. Я любил ту женщину, которую встретил в квартире В4, но, кажется, нынешнюю тебя я люблю ещё сильнее.

Я сглотнула ком в горле. Сердце гулко и ярко билось в ушах.

— Правда?

Он наклонился, заставляя меня поднять на него взгляд, и прошептал:

— Правда. Я люблю тебя, Лимон.

Мне казалось, что я сейчас просто взлечу.

— Я тоже тебя люблю, Айван.

Он придвинулся ближе, и его кожа пахла одеколоном — густо, опьяняюще.

— Я собираюсь тебя поцеловать, — его голос звучал хрипло.

— Пожалуйста.

И он поцеловал меня. В эти украденные мгновения среды, в ресторане, который был его душой. Вкус его губ был резким и сладким, как начало чего-то нового. Я улыбнулась прямо в поцелуе и прошептала:

— А я-то думала, что твоё представление о романтике — это кусочек шоколада.

Он тихо рассмеялся.

— Одна девушка, которую я встретил, как-то сказала, что нашла её в хорошем чеддере.

Его руки скользнули к моей талии, и он слегка покачал меня из стороны в сторону, словно под музыку, которую слышал только он.

— Чего ты хочешь сегодня, Лимон?

Я снова его поцеловала.

— Тебя.

— На ужин! — Он рассмеялся, запрокинув голову, а затем чуть мягче добавил: — А потом ты можешь получить и меня.

— Ты не будешь меня осуждать?

— Никогда.

— Тогда я хочу бутерброд с арахисовой пастой и джемом.

Он снова рассмеялся — звонко, тепло, солнечно — и поцеловал меня в щёку.

— Хорошо.

И он увёл меня на сверкающую кухню, где приготовил мне бутерброд из оставшихся краешков свежеиспечённого хлеба, виноградного джема и натурального арахисового масла. Хлеб был мягким, и когда я поцеловала его, он на вкус был как виноградный джем. Пока он рассказывал мне о новых поварах на кухне, он вдруг спросил:

— А что ты собираешься делать со своей жизнью дальше, Лимон?

Я склонила голову набок, раздумывая, а он наклонился и откусил кусочек моего бутерброда.

— Не знаю… Но думаю, стоит проверить, не истёк ли мой паспорт.

— Ты собираешься путешествовать?

— Думаю, да. И, возможно… погнаться за луной.

Он наклонился, и, так как мы оба сидели прямо на столешнице, нежно поцеловал меня в губы.

— По-моему, отличная идея.

Я отложила недоеденный бутерброд и обхватила его за ворот рубашки, чувствуя, как мои холодные пальцы согреваются от тепла его кожи. По правде говоря, я хотела совсем не еды.

— Хочешь пойти ко мне?

— Только если угадаешь мой любимый цвет, — с улыбкой ответил он.

— Ну, это легко, — я придвинулась ближе и прошептала ему на ухо ответ.

Он рассмеялся, громко, искренне, его глаза сверкнули.

— Я угадала, Джеймс Айван Эштон? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Раньше я не была уверена, какой у него любимый цвет. Но, в конце концов, он говорил его мне всё это время. Повторял, раз за разом, каждый раз, когда произносил моё имя.

Потому что его любимый цвет был таким же, как и мой.

* * *

Монро был тихим тем вечером. Небо ещё хранило последние отблески солнца, разливая розовые и голубые оттенки по горизонту, когда я провела Айвана в двенадцатиэтажное здание, где каменные создания поддерживали карнизы, а соседи играли мюзиклы на скрипках. Эрл сидел за стойкой ресепшена с книгой Агаты Кристи, приветливо кивнул нам и снова углубился в чтение, пока мы спешили к лифту.

— Ты не представляешь, сколько раз я проходил мимо этого здания в надежде увидеть тебя, — сказал Айван, когда двери закрылись. — Половину времени я боялся, что тот мужчина меня узнает.

— Удивительно, что мы ни разу не столкнулись после той поездки в такси, — согласилась я. — А если бы столкнулись?

Он прикусил губу.

— Сделал бы много вещей, которые в приличном обществе не одобряют.

— О, теперь мне очень интересно. — Я наклонилась к нему. — Подними голову.

Когда он послушался, я прошептала ему что-то, и моё отражение в зеркале лифта прошептало те же слова его отражению через мгновение. Его глаза расширились, на щеках вспыхнул румянец, делая веснушки ещё ярче. Я наблюдала, как он медленно проводит языком по нижним зубам, слегка приоткрыв губы.

— Правда? — пробормотал он.

Я пожала плечами. Двери лифта открылись на четвёртом этаже.

— Может быть, — сказала я, одарив его улыбкой, полной тайны, и потянула за собой по коридору.

Мы прошли мимо ряда алых дверей с дверными молотками в виде львиных голов. У двери квартиры В4 он притянул меня к себе, прижал спиной к стене и накрыл мои губы своими. Он целовал жадно, словно пил долгожданную воду после многолетней жажды.

— Я так и не смог забыть это, — пробормотал он, на мгновение отрываясь, чтобы вдохнуть.

Я провела ладонями вверх по его груди.

— Что?

— Как ты целуешься.

Он склонил лоб к моему.

— За последние семь лет я ходил на бесчисленные свидания, целовал других женщин, снова и снова пытался влюбиться… но всё, о чём мог думать — это ты.

Я не знала, что ответить.

— Все семь лет?

— Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Не то чтобы я считал, — добавил он.

Конечно, считал. И это вызвало в моём животе ураган из бабочек. Семь лет. Семь долгих лет.

Я прошептала:

— По крайней мере, теперь тебе не нужно ждать ни дня больше.

Он улыбнулся — широко, немного лукаво. И снова поцеловал меня, на этот раз мягче, с наслаждением.

— Нет, — пробормотал он у моих губ, целуя уголок рта. — Но оно того стоило, Лимон.

— Скажи это ещё раз? — попросила я, потому что мне всё ещё нравилось, как он произносит моё прозвище с мягким южным акцентом.

Я почувствовала, как он улыбается, прежде чем снова поцеловать меня, нежно, но с ненасытной жадностью, словно не мог насытиться. Его ладонь скользнула по моей щеке, пальцы пробежались вниз, к талии. Я провела пальцами по ряду пуговиц на его рубашке, а затем пробралась между ними, коснувшись его кожи. Я могла бы потеряться в этом моменте. Без путеводителей, без маршрутов.

Пока не вспомнила.

— Мы всё ещё в коридоре.

— Да? — Он поцеловал меня в щёку.

— Да.

Он снова поцеловал в висок, в нос, а затем вновь завис у губ.

— Пожалуй, нам стоит зайти внутрь.

— Наверное.

Я снова его поцеловала, затем повернула ключ в замке, и мы ввалились внутрь, сплетясь в объятиях.

Разуваясь прямо у двери, мы, не останавливаясь, продвигались по коридору. Айван обхватил меня за спину и легко поднял. Я обвила его талию ногами, притягивая ближе, запустила пальцы в его рыжие волосы. Он был как выдержанный бренди, которым хочется наслаждаться в тёплый летний день, как золотой вечер, в котором можно утонуть, как ночь с картонной пиццей и лимонным пирогом, никогда не похожая на предыдущую.

Он усадил меня на кухонный стол, осыпая поцелуями шею.

— Новое растение, — пробормотал он, взглянув на горшок с потосом на столешнице.

— Её зовут Хельга. Она не будет против.

Он засмеялся, его тёплое дыхание скользнуло по моей коже.

— Отлично.

Он нежно прикусил моё плечо, его пальцы скользнули под юбку, расстегнули молнию и стянули её с меня. Затем он принялся за пуговицы моей блузки, и, расстегнув их, поцеловал меня между грудей.

Я в ответ медленно расстёгивала его рубашку, проводя пальцами по знакомым контурам, задержавшись на маленьком родимом пятне в форме полумесяца у его ключицы. И вдруг почувствовала что-то новое.

Провела пальцами по едва заметному рисунку на его коже.

— Когда ты это сделал?

Он опустил взгляд, а затем снова посмотрел на меня — чуть смущённо.

— Примерно семь лет назад. Уже слегка выцвело.

— Это был цветок лимона.

— Да, — ответил он, глядя мне в глаза, словно что-то в них искал. У него на груди, прямо над сердцем, был вытатуирован цветок лимона.

— Что ты говоришь людям, когда они спрашивают про него?

Его смущённость сменилась тёплой, мягкой улыбкой, похожей на растаявший шоколад.

— Я говорю, что когда-то влюбился в девушку в нужном месте, но не в то время.

Ком застрял у меня в горле.

— А теперь? Что ты будешь им говорить?

— Что мы, наконец, выбрали правильное время.

— Вопрос времени, — прошептала я.

— Вопрос момента, — поправил он и снова поцеловал меня, а затем его губы заскользили вниз по моему животу, пока он не стянул с меня нижнее бельё.

Я сжала его рыжеватые локоны пальцами, а он шептал мне тихие признания прямо здесь, на кухне. Он был так нежен, когда раздвинул мои бёдра, и, Боже, как же я любила этого мужчину. Любила его, когда он осыпал меня поцелуями, когда нёс в спальню, когда уделял внимание каждому шраму — на коленях, оставшимся с детства, на брови от случайной встречи со стеклом. Когда кончиками тёплых, немного огрубевших пальцев проводил по веснушкам на моей спине. Когда откидывал мои волосы назад и целовал так глубоко, что я, наконец, поняла, что имела в виду моя тётя, когда говорила: «Ты всегда знаешь, в какой именно момент влюбляешься".

Я поняла.

В каком-то смысле.

Я влюблялась с каждым его поцелуем, но на самом деле это случилось задолго до этого. Я начала влюбляться ещё в том такси, когда рядом сидел незнакомец. А потом — когда попросила его, уже через семь лет, остаться. Я влюблялась, не осознавая, что уже давно не стою на твёрдой земле. Когда мы ужинали и смеялись за бокалом вина, когда танцевали под звуки скрипок, когда ели поздние фахитас в парке, когда шли по сверкающим мостовым из переработанного пластика. Я просто влюблялась — всё глубже, всё быстрее — в нечто пугающее, но прекрасное. И даже не осознала, что уже полностью влюблена, пока он не сел рядом со мной перед картиной мёртвого художника и не сказал, что любит меня.

Он доказывал это пальцами, изучая меня заново. Мы снова узнавали, как именно подходим друг другу. И, если честно, он стал в этом гораздо лучше, чем семь лет назад. Безупречная техника, сэр. Внезапно мне стало всё равно на тех женщин, которых я когда-то видела в его ленте. Они были его практикой, а я сейчас наслаждалась её результатами.

Он переплёл свои пальцы с моими, а когда мы двигались вместе, он произнёс моё имя так, будто оно само по себе было заклинанием. Или, может быть, началом какого-то рецепта. Для катастрофы? Нет, я даже не хотела об этом думать.

Он нежно прикусил мою кожу чуть ниже уха, и я прижалась к нему ещё крепче, пытаясь стать ближе, чем возможно. Я хотела раствориться в нём, стать частью его крови, его костей, вплестись в него каждой частичкой себя…

— Я мечтал об этом годами, — пробормотал он, целуя впадинку на моей шее. — Я столько раз видел тебя во снах.

— И как тебе реальность? — спросила я, не желая разжимать рук.

— Чёрт, она намного лучше.

Я засмеялась и снова его поцеловала, а потом он ускорился, наши дыхания участились, и больше не было слов, только движение друг к другу, только единственный правильный момент в правильном месте, и я любила его.

Любила его шрамы и следы ожогов от готовки на руках. Любила эту дурацкую татуировку с венчиком от миксера за ухом. Любила его рыжеватые локоны, обвивающиеся вокруг моих пальцев. Любила три седых волоска на его виске.

Только три.

Я, наверное, добавлю ему ещё.

И мы смеялись, и изучали друг друга заново, как карты мест, одновременно знакомых и неизведанных. И эта ночь была хорошей.

А сердце моё — полным.

И я была счастлива, так счастлива влюбляться в ночь, когда мне казалось, что я наконец-то поймала не только луну, но и кое-что ещё.

Эпилог

И мы остаемся

На четвёртом этаже Монро на Верхнем Ист-Сайде была маленькая, захламлённая квартира, которую я любила.

Я любила её за то, что по утрам идеальный наклон солнечного света ложился на кухню, разливая золотистый яичный желток по столу и плиточному полу, и в неподвижности десяти утра пылинки в воздухе мерцали, словно звёзды.

Я любила её за изящную ванну на ножках, идеально подходящую, чтобы свернуться внутри и рисовать. За книжные полки, с которых сыпались книги в кабинете, за полумёртвый дьявольский плющ, вьющийся вокруг бюстов давно ушедших поэтов. И за вечера, когда я вспоминала, как моя тётя порхала по гостиной, с высоко заколотыми волосами, повязанными ярким шарфом, в её любимом халате, который она называла «Я хладнокровно убила своего мужа», с мартини в одной руке и самой жизнью, схваченной за рога, в другой.

Я любила её за отметки на дверном косяке, ведущем в спальню, где каждое лето тётя измеряла мой рост и отмечала разными оттенками лака для ногтей.

И я любила эту квартиру за то, что в ней был Айван, напевающий поп-песни 90-х, кружась по кухне от разделочной доски к плите и раковине, бросая на меня украдкой взгляды своими сверкающими, как драгоценные камни, глазами. Я почти могла представить, как снова и снова возвращаюсь в эти моменты, просто чтобы вспомнить, как он улыбался и называл меня Лимон своим мягким, низким голосом.

Я любила эту квартиру даже тогда, когда мы упаковывали всё в коробки. Когда я поцеловала кончики пальцев и приложила их к стене, прощаясь в первый и в последний раз, мне хотелось остаться здесь навсегда. Но Айван взял меня за руку и вывел за порог, в какой-то яркий, неизвестный мир.

Я всегда думала, что ничто не остаётся. Ничто не задерживается.

Но я ошибалась.

Потому что была квартира в Монро на Верхнем Ист-Сайде, наполненная магией, и она научила меня прощаться.

И она больше не была моей.

Но это не имело значения, потому что я унесла с собой все хорошие моменты — стены и мебель, ванну на лапах и кресло цвета яйца малиновки, и то, как моя тётя кружила меня по гостиной. И теперь, где бы я ни была, я всегда буду дома.

Потому что самое важное никогда по-настоящему не уходит.

Любовь остаётся.

Любовь всегда остаётся. И мы тоже.

Content

Эшли Постон
Семь лет между нами

Начало

1 Обед издателей

2 Strauss & Adder

3 Дом, милый дом

4 Незнакомцы в странное время

5 Совместное владение

6 Второй шанс

7 Лучше познакомиться

8 Романтика в шоколаде

9 Первые впечатления

10 (Суб)пограничные пространства

11 Гори, Детка, Гори

12 Луна и многое другое

13 Вернемся к делу

14 Опоздал на семь лет

15 Вневременный

16 Жизнь продолжается

17 Потерянные и найденные

18 Другой Ты

19 Предложение

20 Berried Alive

21 Сломанные двери

22 Непрошеный совет

23 Основной курс действий

24 Нежеланный подарок

25 Лучший на шоу

26 Арка на Вашингтон-сквер

27 Yo Mama's Fajitas

28 Хорошо проведенное время

29 Неподходящее время

30 Когда-то давно

31 Письма к умершим

32 Вторая и заключительная ставка

33 То, чего никогда не было

34 Все слишком хорошо

35 Уведомление за две недели

36 Туристический сезон

37 Последнее прощание

38 Призраки

39 Я знала тебя тогда

40 В погоне за луной

Эпилог И мы остаемся