Людмила Горелик

Впечатления и встречи

Часть первая: На нашей улице.

1. Земляничное варенье.

У нас в семье варили очень много варенья. Сахар в те пятидесятые годы был дефицитом, он не лежал постоянно в магазинах, а его «выбрасывали». Вдруг прибегала соседка и, торопясь, кричала в дверь: «В Банковском сахар выбросили!» Банковским тогда называли тот гастроном, что на углу Коммунистической и Советской, он и сейчас функционирует, только больше так не называют. Мы с тетей Маней (а если еще кто-то был дома, то все) тут же подхватывались и бежали на Советскую. Давали сахар в ограниченном количестве, по одному или по два килограмма на человека, поэтому нужно было обязательно идти всем. Очереди за сахаром выстраивались большие, обычно во дворе магазинов. Зато плоды и ягоды у нас были свои.

У бабушки, проживающей на окраине города, возле Днепра, имелся небольшой садик: яблони и вишни. Вот из них и варили. Изредка покупали абрикосы, но это не каждый год, а если попадались дешевые, понемногу. Пару раз мама ездила за брусникой, очень вкусное было варенье. В шестидесятые годы бабушка стала выращивать клубнику, из нее тоже варили.

Но земляничного варенья у нас не было никогда. Землянику в детстве я вообще припоминаю с трудом — запомнилось, что если мы где-то находили кустик во время прогулки в лесу, то мама мне отдавала. С земляничным вареньем у меня тоже связана история о человеческой доброте и щедрости. Я впервые попробовала его не дома.

Лето я всегда проводила у бабушки. Там была веселая уличная компания детей. Массу в значительной степени составляли дети из одного семейства (назовем их Ивановы). В семье Ивановых было шестеро детей и все, кроме самой старшей, были близки мне по возрасту. Кто младше, кто старше… Но бегали по улице и по лугу за домами, играли в штандр, в чижика, в прятки, в лапту мы все вместе. С Ивановыми было весело, они были придумщики и пользовались большим авторитетом среди нашего детского товарищества. Очень часто мы бывали у Ивановых и дома. Мать, назовем ее тетя Катя, была с нами приветлива и когда садились за стол, всегда приглашала. И мы с радостью усаживались за стол с Ивановыми, ели вместе с ними вареную картошку с солью… Картошки было не очень много — помню, что дети Ивановы ссорились между собой, если кому-то из них доставалась лишняя. Но совершенно не понимали мы, дети из других семей, что им меньше достается из-за того, что мы за столом… Как-то раз бабушка зашла за мной к Ивановым во время обеда, страшно на меня разозлилась и увела оттуда. «И не стыдно тебе! — выговаривала она мне по дороге. — Дома есть не заставишь! У них самих есть нечего, чего тебя туда тянет все время?…» Не помню, случилась ли история с земляничным вареньем раньше или позже этого бабушкиного выговора. С меня станется, что и позже…

Однажды мы, человека три с «нашей улицы» (так мы ее называли), забежали к Ивановым вместе с их детьми, дело было зимой, — погреться. И тетя Катя вдруг стала угощать нас земляничным вареньем! Она принесла большую (трехлитровую) банку, разрезала батон и каждому присутствующему намазала бутерброд. Как только она открыла банку, по комнате… — а у Ивановых была как бы крестьянская изба: одно большое помещение с русской печью посредине — вот по этой большой комнате разнесся необыкновенный запах леса. Свежий, горьковатый, терпкий лесной запах счастья и свободы. Кажется, это было все-таки уже после бабушкиного предупреждения, потому что, помнится, некоторые угрызения совести у меня возникли. И мы все съели по бутерброду. Тетя Катя мазала щедро, варенье лежало на батоне толстым слоем и продолжало издавать свой невыносимо-прекрасный аромат. Оно было густое, поэтому не стекало с батона. И с тех пор, когда вижу земляничное варенье, я всегда вспоминаю тетю Катю и Ивановых. Изредка я покупаю земляничное варенье в магазине, намазываю его толстым слоем на батон… Оно не очень похоже на тети-Катино — более жидкое и не пахнет лесом. Оно стекает с батона и приходится подбирать его ложкой… Оно продается в маленькой баночке и стоит дорого. Но я иногда беру.

2. Участковый Потапов.

Потапов был участковым милиционером на той улице, где жила моя бабушка. Эта окраинная улица вся состояла из частных деревянных домиков. Потапова я помню на протяжении всех пятидесятых годов: этот человек живет в памяти моих детских лет, то есть в эпизодах середины пятидесятых, а последний раз я его видела в 1959-ом.

Его имя не запомнилось, оно было не нужно. Звали его Потапов, и больше никак. Думаю, что и для той эпохи он был неординарным участковым. Во всяком случае, я ведь не помню совершенно участкового с ул. Ленина, где жила с родителями. Хотя и в середине, и во второй половине пятидесятых милиционеры бывало, что появлялись в нашем доме: некоторые соседи, выпив, буянили, нищие (тогда так называли, а не бомжи) устраивались спать при входе на чердак, да и серьезное ограбление однажды случилось в нашем подъезде — причем, грабителем оказался близкий сосед. Милиционеры, конечно, приходили, опрашивали. Но индивидуально, конкретно ни один милиционер не запомнился. А Потапов запечатлелся в памяти на всю жизнь.

Вот он идет чеканным шагом по вверенной ему улице Б.Краснофлотской — широкие темно-синие галифе, заправленная под ремень на подтянутой фигуре гимнастерка, блестит на солнце околыш фуражки, блестят всегда хорошо начищенные сапоги. Лицо помню без конкретных черт: медальное, жесткое — вот и все. Прямые волосы под фуражкой. Через плечо наискосок, перерезая поясной ремень — кожаный планшет (тогда это слово обозначало офицерскую полевую сумку, а не компьютер). Сколько ж лет ему было?… Скорее всего, где-то от сорока пяти до пятидесяти пяти. По всей вероятности, он, как почти все мужчины тогда, имел военный опыт.

Потапов обходил свой участок регулярно. Эта вытянутая вдоль Днепра улица с одноэтажными деревянными домиками, конечно, требовала присмотра. Помимо разбирательств по конкретным происшествиям, Потапов следил за порядком в целом, включая чистоту улицы. Подобные эпизоды помню более всего. Никаких ящиков для сбора мусора на улице не было, ничего не вывозилось. С мусором население должно было справляться своими силами: что можно, сжигать, а что нельзя, перерабатывать в удобрение для огорода (огороды были у всех). Возможно, поэтому жители то и дело выбрасывали какую-нибудь не поддающуюся переработке дрянь (вроде сплющенного оцинкованного таза) на улицу, или же спонтанно устраивали мусорные кучи на лугу, в конце огородов: кто-то выбросит там тихонько мусор из ведра, а за ним так же поступит другой, третий. Глядь — а куча мусора уже превратилась в неорганизованную помойку, крупные навозные мухи летают над ней. А вывозить кто будет? Потапов?

Не знаю, кто вывозил, — возможно, что и Потапов… Потому что разгон после этого он устраивал большой. Устанавливал (определял всегда!), кто выбрасывал, когда выбрасывал, взимал штрафы и, главное, кричал весьма грозно, по-командирски, на виновных. Он проходил по улице — сверкала фуражка, вспыхивали отраженным солнечным светом сапоги, извергали молнии горящие гневом глаза. «Эт-то чей башмут?» — кричал Потапов, поддевая начищенным сапогом давно валявшийся в канавке посреди проезжей части мужской ботинок без шнурка, с надорванной («каши просит») подошвой — Убр-р-рать!». «Не мой, это не мой», — с недоуменно-честным видом качали головами почтительно окружавшие Потапова хозяева близлежащих домов…. Но кто-нибудь непременно убирал ботинок.

В ведении Потапова было все обустройство улицы — даже уличные деревья. Почти возле каждого дома росли одно-два дерева. Их высадили хозяева когда-то давно, они прижились… Возле бабушкиного дома росли ольха и тополь. Улица (собственно, придаток улицы — отросток, ответвление, расположившееся почти возле самого Днепра) была очень узкая. Машины появлялись на этой улице редко, но все же случались иногда: дрова привезти, стройматериалы… И вот некто там, наверху решил, что надо улицу расширить за счет деревьев. Хозяев обязали перенести деревья ближе к домам, почти вплотную — чтобы разгрузить центральную часть улицы. Заниматься этим поручили тоже Потапову.

К этому делу он отнесся не менее серьезно, чем к остальным. Он ходил с плотницким складным деревянным метром (были такие!) и выверял расстояние от дома до дерева. Не помню, какое уж там должно было быть, однако у бабушки получилось больше положенного. Предлагалось или срубить «непротокольные» деревья, или пересадить ближе к дому — на расстояние, допускаемое протоколом. Хорошо помню, как я плакала из-за этих деревьев. Пересаживать их было немыслимо — кто ж пересаживает такие взрослые деревья. Срубать — жалко. Кажется, Потапов предлагал срубить и посадить другие, поближе к домам — на «положенное» расстояние. Хозяева, у кого были деревья, их срубили. Новые посадили, конечно, далеко не все. Мало кто посадил, если точнее сказать. А еще точнее — никто. Бабушка, как мне хорошо помнится, срубила тополь (потом на маленьком пеньке росли зеленые веточки), однако не срубила ольху. Ольха была красивая, с длинными красновато-коричневыми сережками среди яркой листвы летом, с коричневыми шишечками на черных, почти обугленных сырых ветках в ненастную пору поздней осени. Ольху бабушка не срубила. И Потапов этого как бы не заметил — то ли кампания затихла и рубка больше не требовалась, то ли сам Потапов взял этот грех на душу.

В последний раз я встретила Потапова уже не на Краснофлотской. Шел 1959 год, я училась в четвертом классе. На праздники оставалась обычно с родителями, в доме на ул. Ленина. В дни больших праздников с демонстрациями (то есть 7 ноября и 1 мая) центральные улицы города перекрывались грузовиками. Ставились почти вплотную друг за другом два-три, а то и четыре грузовика поперек дороги — так, чтобы полностью перегородить не только проезд, но и проход. Граждане или шли в колоннах, демонстрируя свою мощь и лояльность, либо сидели дома, готовя праздничный стол к приходу демонстрантов. Разрешалось и просто стоять на улице, смотреть демонстрацию, но только в определенных местах, не передвигаясь в неположенные. Поощрялось желание приветствовать демонстрацию, махать букетиком с бумажными белыми цветочками, привязанными к еще безлиственным, с набухшими почками веткам (1 мая) или просто маленьким красным флажком вкупе с воздушным шариком (7 ноября). Вот с такими веточками и флажками я носилась в детстве по праздничным центральным улицам, радостно преодолевая заграждения.

Если конкретнее, происходило следующее. Мы, младшеклассники, на демонстрацию еще не призывались. Сидеть дома и нарезать винегрет или чистить праздничную селедку было скучно. Я обычно отпрашивалась «посмотреть демонстрацию с Таней». Таня — моя ближайшая подруга и одноклассница — жила в доме напротив. Но просто так смотреть на шагающих в колонне нам быстро надоедало. И вот мы, несколько девочек-соседок в возрасте от 8 до 10 лет, придумали развлечение: еще до начала праздника, до перекрытия улиц, уходили куда-нибудь подальше от дома, однако в пределах центра. Фишка была в том, чтобы пробраться к своему дому во время демонстрации, преодолев или обогнув перекрытия.

Это была увлекательная и непростая игра. Мы то бегали проходными дворами, огибая «заставу», обдумывали путь (здесь нужно было хорошо знать город), то проскальзывали между грузовиками и убегали от кричавших вслед милиционеров, то, напротив, с крупными детскими слезами на глазах уговаривали «дяденек-милиционеров» пропустить нас… Если не пропускали, мы уходили якобы «смотреть демонстрацию», а сами пробирались другим путем.

В тот раз очередное препятствие возникло уже на подходе к дому. Через улицу Маяковского стояло заграждение из двух грузовиков. Несколько милиционеров прохаживались рядом. Проскочить было невозможно. И вдруг в одном из милиционеров я узнала Потапова! Он тоже узнал меня. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он строго. «Я живу вот в том доме. — Я показала рукой, дом действительно был уже рядом. — Мы с девочками демонстрацию смотрели. И теперь не можем домой пройти!». «А-а, — протянул Потапов. — Ты, значит, у родителей сейчас!». Подумать только, он помнил даже то, что я была на Краснофлотской «приходящая», что родители в центре жили. «Ну ладно, проходите! — сказал Потапов. — Пролезайте вон там, под машиной». Он кивнул стоящему рядом милиционеру: «Пропусти их». Мы радостно полезли, было, под грузовик. «Подождите! — остановил Потапов. И посверлил глазами: Больше не бегайте по улицам! Хватит вам уже на сегодня бегать и под машинами лазать: демонстрация скоро кончится!». И мы, пристыженные (ну вот откуда он знал?) согнувшись, полезли пробираться между колесами, а проницательнейший из участковых, Потапов, усмехался нам вслед.

3. Частное предпринимательство, или Крепедшин, крепжоржет, шифон — удивительные ткани пятидесятых годов.

Моя бабушка была профессиональной портнихой. Она не училась в специальном портновском училище, у нее вообще не было образования, никакого. В восьмилетнем возрасте родители отдали ее, старшую дочь, из многодетной крестьянской семьи «в люди» — в город, в семью портного. Девочка с малолетства выполняла обязанности прислуги, а взамен ее кормили и учили шить. В семнадцать лет она вышла замуж. К этому времени шить научилась очень хорошо. Шила странным, никогда мне больше не встречавшимся, невиданным и, по-видимому, теперь утраченным способом — без выкроек.

Обмерив клиентку сантиметром и записав (почерком плохо умеющего держать карандаш первоклассника) данные на клочке газеты, она без каких-либо лекал, отмеряя на ткани отрезки тем самым портновским сантиметром, уверенно разрезала ткань: вот рукава, вот спинка… Потом были, конечно, две примерки, во время которых платье подгонялось по фигуре. Даже самые сложные фасоны шила таким образом моя бабушка!

Помню в ее доме журналы мод, их было штук десять. В детстве я их постоянно разглядывала, знала наизусть. На картинках изображались красивые дамы в замечательных платьях. О, эти моды 1950-х годов! Фестоны, вытачки, кокетки, подрезы… По большей части рисованные изображения, но были и фотографии. Бабушка только махала рукой на мои детские вопросы, сможет ли она сшить то или иное платье. «Это все я могу запросто», — говорила она.

В те годы частный пошив одежды был запрещен. Шить следовало в ателье, где ткань, случалось, портили при высокой стоимости пошива. Готовая одежда продавалась в магазинах, но была еще хуже, чем сшитая в ателье: уродливая, сидит плохо, хотя и из хороших тканей.

Пенсия бабушки составляла тридцать два рубля. Даже по тем временам это было очень мало. Справедливости ради, следует отметить, что бабушка работала на госпредприятии только в войну: в городе Зеленодольске, где она находилась в эвакуации, она шила на фабрике гимнастерки и бушлаты для советских солдат. А до войны она «служила домохозяйкой» — у нее были обеспечивавшие семью мужья: первый (мой дед) занимал пост в милиции, второй был кавалерийским офицером. Пенсию бабушка получала, как она говорила, «за мужа» (за второго, конечно; с первым они развелись) — вдове полагалась, кажется, половина. В общем, при этой крохотной пенсии бабушка иногда бралась сшить платье на заказ… Да и уж очень просили! Я помню молодых женщин, девушек, умолявших ее сшить платье. Просили, случалось, буквально на коленях — даже такие эпизоды я наблюдала в детстве.

И не удивительно: брала она недорого, шила хорошо. Любой фасон, из любой, самой сложной для шитья, ткани. Чаще всего на заказ бабушка шила из крепдешина или из креп-жоржета. Реже из шифона. Эти ткани представляли собой тонкий натуральный шелк, очень дорогой. Такие ценные ткани боялись отдавать в ателье, а уж на бабушку надеялись — не испортит.

Себе и нам, своей семье, бабушка шила из штапеля или ситца — на дорогие ткани у нас не было денег. Да и у самой бабушки после войны шелкового платья не имелось. Бабушка четко делила жизнь на «до войны» и после… До войны она считала себя обеспеченной женщиной, слыла красавицей, одевалась хорошо. Шить на заказ начала только после войны. К этому времени она была уже не очень здорова, получила инвалидность. Из натуральных шелковых тканей шить было нелегко: они скользили, тянулись, а креп-жоржет еще и очень «сыпался». Кроить их следовало осторожно, а выкроив, сразу же оперативно и аккуратно, самой тоненькой «вышивальной» иголочкой заделывать швы — тогда все вручную делалось. ла.

Шить она бралась нечасто — ну, может, одно-два платья в месяц, да и не каждый месяц… Прибавка к пенсии получалась небольшой. Дело не только в сложности работы, а, прежде всего, в том, что труд этот был опасный, запрещенный. Бабушка боялась, что о ее подработке станет известно властям.

Эта работа не была особенно выгодной, за крепдешиновое сложное платье она брала всего восемь-десять рублей, в зависимости от степени сложности. Однако завистники находились. Один раз к ней в дом пришли с обыском. Случилось это во второй половине 1950-х годов. Насколько я понимаю, бабушке грозил штраф и конфискация, не тюрьма. Однако и это воспринималось как большое несчастье: денег-то не было не только у бабушки, но и в нашей семье.

В 1955-ом году мой папа был отправлен «поднимать село» — тогда было такое движение, «тридцатитысячники»: отправляли со всех предприятий. Село действительно нуждалось в обновлении, но вряд ли мой папа мог там что-нибудь поднять при его специальности библиотекаря. Тем не менее, он поехал, прожил там один, без семьи, более четырех лет, приезжал к нам только на воскресенье. Он работал в районном отделе культуры, ездил по селам с лекциями.

В первый класс я пошла без папы. Жили мы в этот период, как я понимаю теперь, бедно. Тогда, впрочем, никаких разговоров на эту тему в семье не велось, держались старшие так, как будто никаких материальных трудностей вообще не существует, хотя почти пять лет мы втроем (мама, сестра и я) жили почти исключительно на мамину библиотечную зарплату — семьдесят, потом восемьдесят рублей, она заведовала абонементом. Однажды, уже в шестом классе, я заметила (и очень этому обстоятельству удивилась, так как была уверена, что наша семья вполне обеспеченная), что только у меня школьная форма сшита из саржи, у других девочек была шерстяная. Как я теперь понимаю, бабушка нам помогала, стараясь делать это незаметно. В сарайчике у нее всегда жили семь или восемь кур, а рядом с домом был небольшой огород с картошкой, овощами, яблоками. Благодаря этому мы могли жить не голодая.

Об обыске я узнала от мамы. Мне к тому времени, наверно, уже исполнилось лет девять. Мама, если работала во вторую смену, частенько с утра уходила к бабушке готовить: там была печка, и готовить было много удобнее, чем в общей кухне на керогазе, — выходило быстрее и даже более вкусно. Мама приносила обед для нашей семьи от бабушки в кастрюльках и бежала на работу. Случалось, что не успевала забежать домой, и тогда шла на работу прямо с кастрюльками. А уж потом, вечером, доставляла их домой. В кастрюльках была еда на три дня. Их хранили «за окном», — про холодильники мы еще не слышали.

Когда к бабушке пришли с обыском, мама как раз была у нее: готовила тушеную картошку (основная наша еда) в голландской бабушкиной печке. Бабушка в окно увидела приближающуюся группу: председатель уличного комитета, участковый и еще двое соседей — члены уличного комитета.

Председателя уличного комитета бабушка боялась, как огня, это я помню. Ее звали, кажется, Катерина, она жила далеко от нас, но на улице все друг друга знали. Это была еще довольно молодая женщина, худая, выше среднего роста, с модной «шестимесячной» завивкой. Теперь уже не помню, да, наверно, и тогда мало знала, что такое «уличный комитет». Занимался он, кажется, преимущественно бытовыми проблемами улицы: вывоз мусора и т.п. Но и нравственность жителей, и соблюдение уголовного кодекса тоже были в ведении комитета. Во всяком случае, незаконное предпринимательство (например, пошив, в среднем, одного платья в месяц на заказ) уличным комитетом пресекалось.

В доме на тот момент действительно лежало раскроенное платье «на заказ». Было оно, естественно, из крепдешина — бабушке заказывали исключительно из дорогих материалов, потому что она была портниха высокого класса. Самое ужасное, что кроме этого раскроенного платья, в доме находился еще один «отрез» (так тогда называли) крепдешина — его принесла накануне заказчица. Бабушка не хотела брать новый заказ, не выполнив первый, однако заказчица настаивала, просила едва не слезно. И бабушка сдалась — взяла, пообещав, что начнет шить сразу после того, как сошьет уже раскроенное. То есть в доме шились сразу два крепдешиновых платья! Если бы их нашли, последствия могли оказаться тяжелыми.

Я не знаю, почему все это — раскроенное платье и чужой «отрез» — оказалось под матрацем. Возможно, бабушка всегда прятала свою незаконную работу под матрац. Возможно, она успела спрятать улики, заметив в окно приближение процессии. Мама рассказывала мне, что когда «комиссия» вошла в дом, она сразу же села на эту кровать, на то самое место, под которым был спрятан чужой крепдешин. В бабушкином крохотном домике не было прихожей, с улицы входили в кухню, да, по сути и комната была отгорожена от кухни только печкой. При виде входящих «гостей» мама опустилась на кровать, возможно, просто от испуга, а возможно, интуитивно почувствовав, что надо как-то крепдешин прикрыть, хотя бы своим телом. И сидела там ни жива, ни мертва, бледная, со сжатыми губами, все время обыска. Более крепкая духом бабушка показывала «гостям», что они желают посмотреть: открывала шкаф, тумбочку, разворошила диван.

Что случилось бы, если б «комиссия» нашла тот раскроенный крепдешин? Ну, оштрафовали бы. Не знаю на какую сумму. Еще отобрали бы чужой крепдешин и чужое раскроенное платье, а возможно, и швейную машинку. Кроме швейной машинки ничего ценного у бабушки не имелось. Ножная швейная машинка «Зингер» была куплена ею после войны. Точно такая же машина «Зингер» пропала у бабушки в период оккупации Смоленска. Она эвакуировалась в июле 1941 года в Татарстан, на Волгу, а когда вернулась в Смоленск в сорок третьем, после освобождения, никаких вещей здесь не оставалось. И не могло остаться: Смоленск весь был сожжен. Другие вещи восстанавливать, конечно, у нее не было сил и средств, но машинку как необходимое орудие труда восстановила.

Бабушкина ножная швейная машинка «Зингер» и сейчас стоит у меня в доме. Машинка давно не работает. Полированную крышку пришлось заменить на простую доску, приводной ремень из прочной кожи разорван, колесо и весь ножной приводной механизм вечно пылятся, у меня нет сил их постоянно протирать. Машина занимает место, на которое можно было бы поставить, например, книжный шкаф или удобное кресло. Или оставить пустым — для воздуха.

«Выброси!» — говорят одни. «Продай» — советуют другие. Я ни за что не выброшу и ни за какие деньги не продам эту машину. Я люблю смотреть на ее узорчатую лягушачью станину, на чугунные буквы SINGER в чугунной же горизонтально вытянутой рамке, застывшей в окаймлении четырех как бы лягушачьих лап; на двух вполне реалистичных лягушек, распластанных по бокам на решетках станины… В детстве, ползая под машинкой в поисках годных для куклы крепдешиновых лоскутков, я с любопытством разглядывала чугунных, с растопыренными лапами, лягушек вблизи, интуитивно воспринимая их как основу творения, фундамент мира. В студенческие годы с удивлением узнала, что именно так классифицирует хтонических существ славянская мифология.

Думаю, что так же — вполне мифологически — воспринимали машинку «Зингер» и бабушка с мамой. Этот фундамент не должен был рухнуть. Вот почему мама, сцепив на коленях руки, сжав губы, в полуобморочном состоянии сидела на кровати в том месте, где под матрацем были спрятаны «улики»: раскроенное чужое платье и чужой отрез крепдешина. Вот почему бабушка, такая же бледная, как мама, с независимым «королевским» видом наблюдала стоя, как выворачивали из шкафа перед соседями ее латаное бельишко.

Нашей семье нелегко было бы расплатиться за два отреза крепдешина, уже не говоря о штрафе. Потеря машинки «Зингер» казалась немыслимой в принципе.

Почему «комиссия» не нашла этот злосчастный крепдешин? Так естественно было попросить маму встать и осмотреть постель… Почему они не сделали этого? Вряд ли на «комиссию» произвела сильное впечатление бедность жилища — тогда почти все так жили. Да и открыт был дом бабушки для соседей, некоторые члены «комиссии» там бывали раньше.

Возможно, председатель уличкома Катерина не догадалась о тайнике под матрацем. Возможно, соседи, члены уличкома, постеснялись поднимать сидящую на кровати в полуобморочном состоянии насмерть испуганную маму. А может быть, единственный профессионал — участковый Потапов, привычный к обыскам и, надо полагать, умеющий проводить их профессионально, — не очень хотел найти крамольный крепдешин? Он хорошо знал всех жителей улицы, знал и нашу семью.

Не меняя бесстрастного «милицейского» выражения лица, он первым сделал шаг от распахнутого, разоренного шкафа к порогу (портупея скрипнула), отодвинул ногой в начищенном до блеска сапоге выпавшее из связки дров возле жарко пылающей печной топки березовое полено, еще раз строго кивнул бабушке (или строго покачал головой?), отворил дверь (дверь скрипнула, как бы перекликаясь с кожаной портупеей участкового)… Впуская холод, вслед за участковым в открытую дверь устремилась «комиссия». Морозный воздух радостно ворвался в натопленную крохотную кухню, снежный вихрь закрутился в дверном проеме, проник в дом, мгновенно опадая, оседая в теплом помещении в виде мелких капелек на крашеном полу, на вязаном из лоскутков круглом половике. Бабушка, согнув, наконец, ватные ноги, бессильно опустилась на кровать рядом с мамой.

Часть вторая: Встать в строй

1. Мой первый выход на сцену — в строй.

В школу я пошла в 1955-ом году. Папа в начале этого года был направлен на работу в село, он теперь жил в поселке Кардымово, а к нам приезжал на воскресенье. Наша семья оказалась на целых четыре года неполной: мама, сестра Дина, тетя Маня и я. В школу провожать меня пошли мама с сестрой. Нас, первоклассников, помнится, собрали в один из последних августовских дней — это было еще не учебное, а организационное мероприятие.

В большом актовом зале средней школы №7 собрались все первоклассники с провожающими: мамами, папами, сестрами, братьями… Классы формировались на сцене. Объявили: «Первый класс „А”!». И на сцену поднялась учительница этого класса, начала читать список учеников. По мере называния дети поднимались на сцену, выстраивались ровным рядом вслед за учительницей. Когда был оглашен весь список учащихся класса «А» и дети вслед за учительницей строем покинули сцену и пошли в класс, мама с сестрой огорчились: они считали, что в «А» классе лучше учиться. Дина училась в «А», перешла уже в шестой класс, мама в свое время тоже училась в «А». Но я туда не попала. Когда выяснилось, что я не попала и в «Б», и в «В», они опечалились еще более…

Процедура заняла довольно много времени: в каждом классе было по сорок с лишним человек. Я все это время очень волновалась: когда же вызовут? И как это я пройду одна по залу, поднимусь на сцену?

Дело в том, что я, в отличие от большинства детей, не посещала детский садик. По городу я ходила за ручку с тетей Маней, или мамой, или, в крайнем случае, с сестрой. Поэтому я с большим волнением ожидала своего одиночного выхода на сцену. Когда же, наконец, меня назвали в списке «Первого „Г”», я растерялась. То есть до сцены еще как-то (не помня себя и ничего не видя вокруг) добежала, поднялась по боковой лесенке на возвышение… Но оказавшись на сцене и оглянувшись с ее беспримерной высоты на огромный, колыхающийся головами и слабо жужжащий зал внизу, растерялась совсем. И вместо того, чтобы встать в строй, как делали другие дети, заметалась по сцене. От ужаса почти ничего не видя и не зная, куда мне приткнуться.

Меня спасла Людмила Ивановна. Высокая, строгая и красивая, хотя и чересчур молодая для учительницы женщина неспешно подошла ко мне прекрасной театральной (очень уместной на этой сцене) походкой, твердо и ласково взяла за ручку и отвела куда надо. То есть в строй.

2. Баранки, или Пронзительная мелодия детства

Нашей учительнице было восемнадцать лет. Она только что окончила Смоленское педучилище и была принята на работу в школу №7, одну из лучших в городе. Дали ей, конечно, самый тяжелый класс. Людмиле Ивановне на первых порах трудновато приходилось. Однако ее упорство в сочетании с несомненным педагогическим талантом и приверженностью к работе учителя дали свои плоды. К четвертому классу мы стали лучшими в своей параллели. А уж любили Людмилу Ивановну, как ни одну учительницу позже… Она была прекрасная, внимательная и… строгая! Моя история про баранки связана со строгостью Людмилы Ивановны.

Это произошло, когда я училась во втором классе. В школу мы приносили обычно «завтраки» из дома. В основном, бутерброды. У меня это были, как правило, два кусочка батона, смазанные сливочным маслом, уложенные масляной стороной друг к другу и завернутые в газету. Да-да, тогда бутерброды заворачивали в газету, это нормально было! Иногда в оберточную бумагу, но чаще в газету. Осенью к моему «завтраку» добавлялось яблоко из бабушкиного сада. Случалось, вместо бутербродов была булочка «выборгская», с повидлом внутри. А в тот день мама дала мне с собой две баранки.

В детстве я была малоежка. Про «завтрак» частенько забывала. Вот и в тот день я как-то забыла про школьный завтрак. Баранки, завернутые в газету, нетронутые лежали в портфеле. Четвертым, последним, уроком у нас было пение.

Тут надо вспомнить, что все уроки в младших классах ведет один и тот же учитель. Исключение делается для физкультуры и пения. Впрочем, физкультуру в нашем классе Людмила Ивановна тоже вела сама. А вот пение было отдано Марье Ивановне. Марья Ивановна — средних лет женщина, с шестимесячной завивкой, с вечным баяном на одном плече — вела пение во всей нашей параллели. Пение свое она любила и преподавала хорошо. При этом была беззлобная и не очень следила за дисциплиной. На ее уроках было шумновато. Она рассказывала про ноты, разучивала с нами песни…

В тот день Марья Ивановна рассказывала нечто теоретическое. Урок был последний, мы устали. В середине урока я вдруг почувствовала голод и вспомнила, что мой школьный «завтрак» — две прекрасные свежие баранки — лежит у меня в портфеле. Не вынимая «завтрак» из портфеля, я запустила в портфель руки, потихоньку проделала в газете дырку и отломила кусочек баранки. Совсем маленький, чтоб незаметно было, как жую. Оказалось, очень вкусно! Я так же осторожно отломила второй кусочек…

И тут один мальчик, не буду называть его имя (жив ли он сейчас?), поднял руку и, глядя на Марью Ивановну честными детскими глазами, пожаловался: «Марья Ивановна, а Люда Горелик кушает баранку!». Я замерла. Как стыдно! Что теперь будет?! Однако не случилось ничего. Марья Ивановна лишь на минуту прервала свой рассказ, внимательно посмотрела на меня из-под очков и продолжила урок. Сейчас я понимаю, что эта добрая женщина не хотела из-за пустяка ругать неплохую, вроде бы, ученицу, полагая, что строгого взгляда будет достаточно.

О, как она ошибалась! Я не совсем понимаю, какая муха тогда меня укусила. То ли я так безумно хотела есть? То ли (это скорее) меня раздражало, что наблюдательный мальчик, пожаловавшись, удвоил внимание: теперь он и вовсе не сводил с меня глаз. Этот принципиальный мальчик, наверно, твердо решил не допускать нарушения дисциплины на уроке пения. И под его пристальным взглядом я опять, тихонько, но упрямо, отломила кусочек баранки…

Очень быстро выяснилось, что смотрел на меня теперь уже не один мальчик. На этот раз пожаловалась девочка (разумеется, я «поименно помню тех, кто поднял руку», однако из соображений гуманности не буду называть и ее имени).

Марья Ивановна, видимо, растерялась: она не была прирожденным педагогом и просто не знала, как поступить в данной ситуации. Поэтому, выслушав девочку, она без каких-либо эксцессов продолжила урок. Однако теперь уже никто не слушал про скрипичный ключ! В классе было тихо, как никогда не бывало на уроках Марьи Ивановны. Весь класс с интересом смотрел на меня. А я… я по-прежнему потихоньку доставала из портфеля и ела баранку…

На другой день я, конечно, ни про вчерашние баранки, ни про ябед вовсе не думала. Не забывайте: нам было по восемь лет, мы далеко не все понимали, а многое понимали совсем иначе, чем взрослые. Нравственное сознание в значительной мере складывалось именно тогда — из мелочей, из преступлений и наказаний… Вероятно, я и не вспомнила бы сейчас эту историю, не имей она продолжения.

Страшное, невозможное неблагополучие я почувствовала сразу же, с самого начала первого урока. Произошло это так. «Вторую смену» у нас в школе до звонка выше первого этажа не пускали. Как и многие другие, время перед звонком я проводила в школьной библиотеке. Она находилась на первом этаже, туда можно было зайти беспрепятственно. В тот день я увлеклась детским журналом «Мурзилка» и пропустила звонок. Спохватилась, когда уже одна в библиотеке осталась. Бегом побежала в свой класс. Влетела после второго звонка: «Можно сесть на место?» Так полагалось спрашивать. Я понимала, что хвалить меня не за что, не за опоздание же. Но Людмила Ивановна смотрела как-то уж слишком неодобрительно-отрешенно… «Где твой портфель?» — сказала она, наконец. И глаза у нее были чужие. «Ой, в библиотеке забыла! Можно за ним сходить?» И опять Людмила Ивановна посмотрела отрешенно, кивнула, однако как-то неопределенно, как будто и кивать-то мне не хочет…

Поначалу я надеялась, что это случайность, что мне показалось. Но уже на первом уроке стало ясно: нет, не случайность. За весь урок Людмила Ивановна не спросила меня ни разу! Хотя я тянула руку изо всех сил, а к концу урока от отчаяния уже почти из себя выпрыгивала.

На втором уроке случилось ужасное. Людмила Ивановна раздавала тетрадки — обычно она давала по маленькой стопочке тетрадок желающим помочь. Мне давала всегда: потому что я читала очень хорошо, а значит, раздавала тетрадки быстро и правильно. В этот раз она, почти не глядя, рассовывала тетрадки маленькими пачечками в протянутые к ней со всех сторон руки, и мне почти уже вложила в руку… О, как я их схватила! Но, взглянув на меня, она вдруг мгновенно отвела свою руку с тетрадками…

Как это было пережить? С большим трудом, огромным усилием воли я сдерживала слезы — стыдно расплакаться при всем классе. А ведь внутри у меня все рыдало. На перемене я побежала на первый этаж — там был туалет с отдельными кабинками, там можно было выплакаться вволю. И на следующей перемене я тоже ходила туда плакать.

Людмила Ивановна не ругала меня. Хуже: она просто не хотела меня знать. За опоздание? Или за баранки? А может быть, за портфель? От неизвестности было еще тяжелее.

Не знаю, что было бы со мною, если б любимая учительница продолжила экзекуцию и на следующий день. Вряд ли я это смогла бы пережить. Однако, отпустив нас домой, она вдруг сказала: «Люда Горелик, останься!».

После всего испытанного в этот день разговор показался мне совсем легким. Людмила Ивановна спросила про баранки. Я от всей души, искренне и охотно раскаялась в своем поведении. Вместе мы отправились искать Марью Ивановну. Нашли в цокольном этаже. В той школе был цокольный этаж — мрачный, холодный; там располагались помещения для уроков труда и какие-то кладовки. Там всегда было сумрачно и полупустынно. Увидели мы учительницу пения издали. «Ну, беги», — сказала Людмила Ивановна. Радостно я кинулась к Марье Ивановне, попросила прощения. Та растроганно улыбалась. И так же растроганно улыбалась Людмила Ивановна. Она смотрела на нас издали и кивала… Цементный пол, мрачные своды полуподвала, вечный холод цокольного этажа, пудовые замки на дверях кладовок — все, все стало легким, радостным…

3. «…ских войск, или уроки пения.

В годы моего детства многие родители отдавали детей в музыкальную школу. Считалось, что дети должны развиваться гармонично, уметь играть на фортепьяно. И вообще это было… модно, что ли. Возникала мысль о музыкальной школе и у моей мамы. Сама она в детские годы музыке училась, запомнив, впрочем, более всего то, как весело было на пару с подругой прогуливать в «музыкалке» уроки. Тем не менее, когда сестра перешла в трети класс, она захотела обучать музыке и нас с сестрой. «Возьмем пианино напрокат, — говорила она папе. — Уберем из того угла этажерку, передвинем плотнее кровати — и поставим инструмент. А со временем купим свой, пусть играют».

Папа сидел на продавленном диване — как всегда, с дымящейся сигаретой в руке, в окружении разбросанных по дивану, обеденному столу и даже по полу газет и журналов, перед громоздкой радиолой, из которой бойкий мужской голос, пробиваясь сквозь вой и писк глушилок, произносил трудноразличимые слова. Рядом болтался маленький однопрограммный динамик и тоже что-то вещал. Телевизора тогда еще не было, но позже папа и его включал, если шла информационная или аналитическая программа. Папа имел особенность слушать и читать сразу все. Маму он тоже слышал. Поэтому после ее слов слегка прикрутил звук и задумался. Вид у него был недовольный.

— А надо ли это? — сказал он наконец. — если бы у них были способности к музыке, тогда, конечно. Но ведь слуха нет у обеих, петь не умеют… И как ты это представляешь в одной комнате?! Это же несколько лет — пока выучатся — у тебя над ухом бренчать будут!

В общем, в музыкальную школу нас не отдали. Музыкальные основы я постигала на уроках пения. Учительница пения Марья Ивановна была женщиной лет сорока, запомнившейся непременно с баяном. Если она на нем не играла, то он свисал у нее с одного плеча, отчего плечо перекашивалось. Так и шла она по плохо освещенному коридору Седьмой школы, в прошлом Мужской гимназии №1 (теперь там вновь гимназия): среднего роста, слегка грузноватая, с химической завивкой, с баяном через плечо.

Марья Ивановна не стремилась быть педагогом, зато очень любила пение и музыку. На ее уроках мы часто «духарились». Не знаю, существует ли сейчас это слово. Тогда оно было популярно среди школьников и означало что-то вроде «веселились» — но с оттенком баловства и непослушания. Даже если мы сильно духарились, Марья Ивановна все равно продолжала урок — как ни в чем не бывало. Запомнились ее рассказы про скрипичный ключ и нотные знаки. Класс духарился, однако некоторым было интересно (мне в том числе), и они слушали внимательно. Марья Ивановна для них и рассказывала, как бы не замечая остальных. Иное дело, когда пели хором (в основном, этим и занимались). Тут должны были участвовать все. И участвовали — может быть, потому что пение увлекало, петь было даже интереснее, чем духариться.

Песни мы пели исключительно патриотические, о Гражданской войне — не знаю, требовала ли этого учебная программа или же имел место личный выбор учительницы. Так, например, мы разучивали «Песню о Щорсе». Она более известна по первой строчке «Шел отряд по берегу…». Это была грустная, но и героическая песня о безвременной гибели красного командира.

Но особенно запомнилась песня «Там вдали за рекой…». Она была тоже о герое гражданской войны, однако безымянном, рядовом бойце — может быть, поэтому такая печальная. Эта нравилась даже больше. Возможно, потому что трогала безвестность героя — на его месте легко было представить себя. Трогал его предсмертный разговор с конем («Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих») и готовность к гибели за правое дело. Мы тоже были готовы погибнуть «за рабочих». Да, со слезами на глазах. Важно и то, что песня одновременно трогательная, печальная, но и героическая — о непременной конечной победе. Даже несмотря на гибель героя. Мы разучивали ее весь год.

Весь мой третий класс прошел под знаком этой песни. На каждом уроке пения отводилось тридцать минут на ее исполнение. И мы с удовольствием пели! Марья Ивановна упорно добивалась, чтобы пели мы верно, не фальшивя. Нет, она никогда не говорила «Ты, Иванов, не пой — тебе медведь на ухо наступил». Она учила, показывала и добивалась, в конце концов, что несчастный покалеченный медведем Иванов начинал петь правильно. И я до сих пор пою эту песню правильно. (Редкий для меня случай).

Особое внимание Марья Ивановна проявляла к сочетанию «…ских войск».

Сотня юных бойцов из буденновских войск

На разведку в поля поскакала…

Вот это «…ских войск», должно быть, имело особую важность в музыкальном отношении. Марья Ивановна показывала, дирижируя рукой «… ски-и-их войск». Потом слушала нас — переложив баян на одно плечо и оттопырив освободившейся рукой ухо… потом слушала каждого отдельно… И опять показывала. В общем, я имею основания гордиться тем, как я пою «…ских войск».

И в трудную минуту жизни, во дни сомнений и тягостных тревог, или раздумий, или, например, в период пандемии, проснувшись утром в мокрой от пота постели, трясясь от боли и страха, надтреснутым и хриплым, и прерывистым от неизвестной болезни голосом я пою песню «Там вдали за рекой…». И тяну (в соответствии с нотами — совершенно так, как если бы у меня был музыкальный слух!): «…ск-и-их войск». И, вытирая глаза пододеяльником, сочувствую безвестному бойцу, и верю в непременную конечную победу.

А если бы в годы моего детства у нас были, например, две комнаты, и меня отдали бы в музыкальную школу, я, проснувшись в печали, играла бы, например, Моцарта. Или Шуберта. Но и «Там вдали за рекой…» тоже очень хорошо.

4. Снегурочка и инспектор.

В тот весенний день мне исполнилось девять лет.

С утра меня, однако, никто особо не поздравлял: утром все спешили. Мама ушла на работу. Еще раньше ушла в школу сестра-семиклассница. Я училась во вторую смену; в первой половине дня мы оставались в нашей комнате вдвоем с тетей Маней. И вдруг пришла бабушка и подарила мне на День рожденья шесть рублей! Такой крупной суммы у меня никогда еще не было. Случалось, что мне давали рубль, но не больше.

Здесь следует пояснить, что объективно шесть рублей и тогда отнюдь не представляли собой существенную сумму. Ведь действие происходило еще до денежной реформы 1961 года, когда стоимость рубля выросла в десять раз.

В ту пору, рубль был стандартной суммой, изредка выдаваемой детям на целевые, хотя и необязательные, траты: купить в школьном буфете два жареных пирожка с повидлом, или сходить в кино, или съесть самое дешевое молочное мороженое. После 1961 года на эти нужды стали давать десять копеек… А в 1957 году стандартной суммой, выдаваемой ребенку, был рубль; больше рубля мне еще никогда не давали. Поэтому я очень обрадовалась шести рублям. Более всего меня воодушевляла возможность сделать самостоятельную большую покупку: купить какую-нибудь игрушку, например… Не потому, что она мне нужна. Просто это было необыкновенное, интересное событие: совершенно самостоятельно, без участия родителей пойти, выбрать и купить. Мне, конечно, приходилось и раньше самостоятельно ходить в магазин. Однако это было совершенно другое. Это меня «посылали» за обыденными покупками для семьи — за молоком или хлебом,.

Случилось так, что почти сразу после бабушки пришла моя одноклассница Валя. Она просто так зашла, мы ходили иногда друг к другу в гости. Телефонов у нас не было. Мои шесть рублей она восприняла почти так же радостно, как я. Для детей той поры это было большое и занимательное приключение: самим потратить на свои нужды некую собственную сумму…

Времени до школы оставалось уже не так много, и мы с Валей заспешили в магазин: потратить деньги немедленно — это было совершенно необходимо! Тетя Маня отпустила меня легко, она понимала наше желание как можно быстрее осуществить покупку. Напротив дома, где мы жили, был магазин, в котором продавали галантерею и вообще мелкие товары, даже игрушки. Мы помчались туда: в другие магазины уже не успевали.

Нас ожидало, однако, разочарование: почти все хоть сколько-то привлекательные товары стоили дороже шести рублей. Такая крупная сумма, а не хватает… Что же делать? Отложить покупку не приходило в голову: сейчас, только сейчас! Мы горели нетерпением что-нибудь купить. Но что?

По цене подходила лишь Снегурочка. Вероятно, эта небольшая фигурка в белой пластмассовой шубке до пят, с пластмассовой желтой косой, выпущенной из-под голубой пластмассовой шапочки, с кривовато нарисованными на розовом личике бледно-голубыми глазами осталась стоять на полке с Нового года. Сейчас, в апреле, она была никому не нужна. Кроме нас! Главное ее достоинство заключалось, конечно, в цене: она стоила шесть рублей! Ну, нечего делать — придется брать Снегурочку, решили мы. Больше ни на что денег не хватает.

Разочарование подстерегало, однако, и здесь. Когда я протянула продавцу мои собственные прекрасные, замечательные 6 рублей (кассы в магазине не было), выяснилось, что Снегурочка стоит 6 рублей 10 копеек. Цена на ценнике была указана верно, просто на такую мелочь, как десять копеек, мы с Валей в спешке не обратили внимания.

Десять копеек даже нам, детям, казались суммой несущественной. До реформы 1961 года за 10 копеек нельзя было купить вообще ничего. Это была даже меньшая сумма, чем одна копейка после реформы. Коробка спичек стоила до реформы 12 копеек.

Но вот оказывается, что без этих никчемных десяти копеек нам не дают Снегурочку! Что же делать? Поначалу мы решили поискать на полу — вдруг где-нибудь валяется? Мелочь ведь часто роняют… Пол был грязный, плиточный. Туфли, ботинки взрослых шаркали по нему, а мы, низко склонившись среди этих ботинок, искали… На полу валялся обрывок газеты, спичка,… Деньги не валялись. Что же делать? Возвращаться домой и просить у тети Мани было слишком долго: имелся риск не успеть собраться в школу. И мы решили, что такую мелочь, такой несущественный пустяк нам, в принципе, может предоставить любой взрослый. Ну что такое 10 копеек для взрослого человека!?

Первой отважилась обратиться к незнакомой тетеньке более смелая Валя, а я последовала ее примеру. Очень робко, сильно стесняясь, спросила какую-то тетю, потом, помедлив, вторую. Объясняла, что этой крохотной монетки не хватает на Снегурочку. Обе молча отвернулись и, кажется, были недовольны. Жадные какие-то попались — подумать только, 10 копеек жалко, а ведь за них ничего нельзя купить! Третья тетенька — средних лет приличная женщина в драповом пальто и в маленькой модной шляпке — проявила к моей просьбе интерес. Она неожиданно сильно взяла меня за плечо и спросила строго: «А где ты живешь?». Я поняла ее так, что детям нельзя одним уходить далеко от дома и поспешила успокоить: «Я живу совсем рядом — в доме напротив!». Однако вместо того, чтобы обрадоваться и выдать мне 10 копеек, тетенька продолжала крепко держать меня за плечо и спрашивать: «А есть ли дома кто-нибудь из старших?». Поскольку я была девочка воспитанная и знала, что на вопросы взрослых следует отвечать, я рассказала ей, что дома сейчас одна тетя Маня, а мама на работе, а папа живет не с нами, он только на воскресенье приезжает. Все это я рассказывала спокойно, думая, что тетя, убедившись в моем полном благополучии и хорошем воспитании, выдаст мне 10 копеек и мы с Валей (которая теперь скромно стояла в сторонке, тоже ожидая, что эта тетя поможет), купив Снегурочку, пойдем собираться в школу.

Я не очень испугалась, когда тетя попросила проводить ее ко мне домой. Я истолковала это желание как недоверие к тому, что действительно живу близко — а не расхаживаю одна по всему городу, чего детям делать нельзя. Кивнув Вале (которая — потом выяснилось — подумала, будто я встретила знакомую) я повела тетю (она взяла меня за руку) к нашему дому. По дороге она продолжала что-то спрашивать, я отвечала.

Испугалась я, когда мы входили к нам во двор. Под низкой каменной аркой тетя вдруг сжала мою руку крепко-крепко, до боли. Вероятно, она решила, что, заведя ее в этот хмурый пустынный дворик, маленькая уголовница (то есть я) рванется, нырнет куда-нибудь между сараями и убежит в другой двор — только ее и видели. Грубое, болезненное (она почти вывернула мне руку) движение тети меня испугало, я заплакала, уже совсем ничего не понимая — только очень страшно было.

Дверь в нашу коммуналку днем не запиралась. Тетя Маня, увидев меня всю зареванную рядом с незнакомой женщиной, испуганно поднялась со стульчика. У нас имелся такой маленький стульчик, детский. Если поставить его около батареи, было очень тепло и удобно сидеть. Тетя Маня любила штопать чулки, сидя на маленьком стульчике, привалившись спиной к теплой батарейке. И тут мы: громко ревущая, с растрепавшимися косами я и начальственного вида строгая тетя в жестком драповом пальто и крохотной, плохо сочетающейся с ее обликом, шляпке. Тетя Маня встала нам навстречу, испуганно хлопая ресницами. Из монолога драповой тети я поняла только то, что она Инспектор Детской комнаты милиции, это напугало меня страшно. В чем состоял мой проступок, я по-прежнему не понимала (не в том же, что я попросила 10 копеек?!), однако сразу поверила тете, что он ужасен, и рыдала, захлебываясь, и не могла остановиться. Теперь меня посадят в тюрьму. Я вспоминала тюремную машину «Черный ворон», которую давно, еще до того, как я пошла в школу, тетя Маня показала мне на улице. Это была большая черная машина с закрытым железным кузовом, в котором имелось крохотное зарешеченное оконце… Тетя Маня была на всю жизнь перепугана тюрьмой, так как ее муж, в конце сороковых арестованный по не слишком серьезному уголовному обвинению (украл буханку хлеба), почти сразу там умер. Сейчас тетя Маня, как и я, не понимала суть моего преступления, однако тоже верила, что оно ужасно. Мы обе с тетей Маней не сомневались, что меня ждет тюрьма. Она обреченно и покорно хлопала ресницами, а я громко всхлипывала, так как уже не хватало сил рыдать.

Откровенно понаслаждавшись своей неограниченной властью над нами, Инспектор велела вызвать с работы маму. Мамина библиотека была недалеко, на той же улице. Тетя Маня просто сбегала за ней.

Мама пришла очень скоро. В отличие от нас с тетей Маней она быстро вникла в суть дела: меня обвиняли в попрошайничестве. Теперь, анализируя происшедшее, я думаю, что вела себя мама правильно. Прежде всего, она умыла меня холодной водой и велела собираться в школу. Она, конечно, знала, что я не занималась попрошайничеством, а, будучи ребенком сугубо домашним, всего лишь проявила детскую наивность. Тем не менее, мама с Инспектором не спорила. Она легко согласилась, что должна больше внимания уделять моему воспитанию и обязалась это делать. Правда, она попыталась возразить, когда Инспектор записала мои данные для того, чтобы поставить меня на учет в Детской комнате милиции как неблагополучного ребенка (о, как я зарыдала, услышав это). Постановка на учет, пояснила Инспектор в ответ на мамино возражение необходима, чтобы пресечь нарушение уже более строго, если ребенка еще раз поймают на каком-либо уголовном занятии.

Мама не стала настаивать. Думаю, она рассудила так, что сама по себе постановка на учет значит мало: ведь я больше никогда ничего не попрошу у чужих людей, так же, как не просила до этого случая — мама и не спрашивая меня, была абсолютно уверена в этом. Кроме того, спорить было бесполезно. Вряд ли железобетонная Инспектор — крупная, с широкими плечами и низкой талией, с большими длинными руками, с цепким взглядом крысиных глазок, в новом, сшитом «по фигуре» из жесткого драпа пальто и модной маленькой, однако не придающей ей женственности, шляпке, вряд ли эта похожая на грубую бетонную сваю с торчащей арматурой — на мощную корявую сваю, которую пытались облагородить, но не смогли, женщина — вняла бы убеждениям, просьбам или угрозам. Возражения могли лишь усугубить ситуацию.

В общем, мама старалась как можно быстрее, без лишних пререканий, избавиться от Инспектора, и это получилось. Я отправилась в школу. Мама тоже спешила на работу. Бабушкины шесть рублей она у меня забрала, пояснив, что добавит к ним еще денег и купит мне новый портфель. Это не могло сильно обрадовать: «практичные», необходимые вещи мне покупали, но вот ненужную Снегурочку… Впрочем, в тот момент было совсем не до радости, ее не существовало в принципе, и я легко рассталась с неинтересными уже шестью бабушкиными рублями, а про Снегурочку вовсе забыла.

В школу я пришла с заплаканными глазами, сидела тихо-тихо. Никто меня ни о чем не спрашивал. Минут через семь после начала первого урока дверь приоткрылась и невидимая фигура вызвала Людмилу Ивановну через щелку в приоткрывшейся двери класса. Изредка ее так вызывали. Обычно минуты на две. Однако в тот раз неизвестный посетитель шепотом рассказывал что-то Людмиле Ивановне долго, минут пятнадцать. Учительница кивала, иногда вставляла замечания, тоже шепотом. Она стояла в дверях на пороге класса, с кем она шепталась, мы не видели. Однако, окончив разговор и отправляясь к своему учительскому столу, Людмила Ивановна бросила исподтишка быстрый взгляд на меня. Она сразу же отвела глаза. Но я догадалась, что приходила моя мама. Как я понимаю теперь (и кажется, поняла тогда), мама опасалась, что Инспектор сообщит о моем проступке в школу, и там меня начнут тоже трясти.. И она опять ушла с работы, чтобы заранее все объяснить умной, хорошо знающей свой класс Людмиле Ивановне, и тем уберечь меня от новых мытарств.

На переменке ко мне робко подошла Валя. Робко, потому что выглядела я необычно. «Та тетя была твоя знакомая?» — спросила она. Подняв на нее заплаканные глаза, я ответила почему-то шепотом: «Это была не тетя! это была Инспектор!». И две маленькие девочки посмотрели друг на друга с ужасом.

5. Мой современник Юрий Гагарин.

О полете Юрия Гагарина я узнала в школе, во время урока математики. Я училась тогда в 6-ом классе. Мы занимались в первую смену в тот год. Наша школа, как и другие смоленские школы, работала в две смены, в классах было по сорок человек.

Совсем недавно началась четвертая четверть, самая короткая, и, как всегда в первые апрельские дни, повеяло приближением лета и летних каникул. Начинался этот школьный день вполне обыкновенно. Шел, кажется, второй (возможно, третий) урок — математика. У нас была хорошая учительница математики, Антонина Ивановна — худая высокая блондинка, старая уже, как нам представлялось, лет тридцати или даже тридцати двух. Я не очень любила математику; к тому же, мне плохо давались, а главное, были неинтересны сложные алгебраические примеры, которые мы тогда проходили. Поэтому, несмотря на высокое педагогическое мастерство Антонины Ивановны и на прекрасное отношение к ней, урок ничего особенно увлекательного мне не предвещал.

Однако этот урок пошел совершенно необычно, не так, как всегда. Это особый был урок. Минут через 15 после его начала дверь в класс чуть приоткрылась, и рука в зеленом рукаве поманила Антонину Ивановну. По рукаву мы узнали Надежду Кузьминичну, нашего классного руководителя и учительницу истории, это была ее зеленая вязаная кофта. «Кузьминичну», так мы ее звали из-за редкого отчества и потому что она была «наша» — классный руководитель, наш класс тоже любил. Она была уже совсем старухой, как мы говорили между собой — лет пятьдесят, наверно. Не знаю, каким она была историком, но она была, безусловно, добра и старалась быть справедливой. «Своему» классу, то есть нам, она уделяла довольно много внимания. Это ее громкий голос командовал во время дежурства или, может, субботника: «Между плинтусом и полом три получше! Там всегда грязь скапливается — тряпкой ее, тряпкой! Хорошая хозяйка должна тереть между плинтусом и полом!» — и вот уже более полувека вспоминаю Надежду Кузьминичну, когда тру (или не тру) тряпкой «между плинтусом и полом»…

Они стояли по сторонам от порога возле чуть приоткрытой двери в класс. Из коридора невидимая нам Надежда Кузьминична взволнованным шепотом что-то сообщала Антонине Ивановне, а та поднимала брови, морщила лоб, хлопала глазами и восклицала (вначале тоже шепотом, а потом, забывшись, и вслух): «Как!? Неужели?! Это точно?! Не может быть! Но это что, по радио сказали?! Это правда?!» Ее всегда бледное лицо покрылось неровным румянцем, светло-русые, прямые, как палки, волосы вдруг растрепались, выбились из всегда гладкого пучка, образовав некрасивые «сосульки» вдоль щек…

Мы вытягивали шеи, но слов Надежды Кузьминичны все равно было не разобрать. Наконец, дверь захлопнулась, Антонина Ивановна вернулась к доске. «Все успокоились, это что за шум! — обратилась она к нам учительским голосом: Возвращаемся к нашему новому материалу!». Она и впрямь попыталась вернуться к объяснению, даже начала писать какие-то цифры и формулы на доске. Но было это сделано без привычной учительской энергии, без необходимого при объяснении нового материала энтузиазма, и класс ее плохо слушал. Да и ее мысли, похоже, витали далеко от класса. «Ребята! — вдруг обратилась она к нам другим, не учительским, голосом: Кажется, произошло очень важное событие: кажется, человек полетел в Космос! Наша страна отправила в Космос человека, и он там сейчас летает…». Она так и сказала — «кажется». Она не могла поверить вполне, еще не поверила. Но если сообщила классу, то, наверно, поверила? В общем, новость была такова, что внушала восторг и мысль о невероятности, невозможности…

Это чувство восторженной невозможности было в тот день едва ли не главным — в первые часы, по крайней мере. Теперь, когда я вспоминаю поведение людей в те первые часы, я думаю, что это соединение радости и тревоги похоже на чувство, какое бывает, когда кто-то близкий рожает, когда должен родиться новый человек. Была радость и чувство большой тревоги за космонавта, ведь он еще находился там, в Космосе! Помню, что после этого урока нас отпустили.

До дома я добежала за пять минут. Это была среда, мамин выходной: в то время библиотека не работала по средам. Я прошла через полутемный коридорчик коммунальной квартиры, в которой мы в ту пору жили, толкнула дверь в нашу комнату… По средам мама почти всегда что-нибудь пекла, вот и теперь на табуретке возле окна стояла с выдернутой из розетки вилкой шнура остывающая чудо-печь, пахло вкусно — манным пирогом. Мама уже разрезала его по горизонтали, промочила сиропом и теперь сбивала «веничком» в плошке сметанный крем… Быстро-быстро мелькал «веничек», а глаза у мамы были наполнены радостью и тревогой одновременно, и неизвестно чем больше. По этому ее растерянно-восторженному взгляду, я поняла, что она уже все знает. «Да, человек в Космосе! — воскликнула она на мой только начавший обозначаться вопрос: Он уже час там летает! Я все жду, когда же он приземлится! Он уже должен приземлиться, что же так долго не сообщают?».

Года за два до этого у нас в доме появился телевизор. Это был черно-белый «Рекорд», почти все покупали такие. Телепередачи начинались вечером, часов в шесть. О новостях узнавали по радио. Когда я пришла, радио, конечно, было включено очень громко. Но мама включила и телевизор в надежде, что по такому случаю что-нибудь покажут. И действительно, вскоре обычная для этого времени суток «сетка» исчезла, и по телевизору показали фотографию того, кто летал сейчас по орбите, а может, пробивался сквозь толщу земной атмосферы, испытывая неземные нагрузки, — в шлеме, с мальчишеской своей улыбкой он смотрел на нас с экрана. «Гагарин» — объявили его имя… О, как сразу, с первой этой улыбки, с первой фотографии мы его полюбили! Как обрадовались объявлению о благополучном приземлении корабля! И как на всю жизнь остался в памяти этот день — и утро полета с его радостью-тревогой, и последующая многократно транслировавшаяся по телевидению торжественная встреча в Московском аэропорту, когда и глава государства, и весь почетный караул, может быть, впервые был вместе с нами, был такой же, как мы. Мы испытывали одинаковые чувства. А он, Космонавт, сблизивший нас всех — власть и народ, детей и взрослых, и всех людей вообще — так по-человечески остановился на дорожке, чтобы завязать на ботинке шнурок…

Часть третья: Наша комната в центре.

1. В одну реку…

В течение жизни мне пришлось девять раз менять место жительства. Наибольшее количество сентиментальных переживаний связано с комнатой в коммунальной квартире на улице Ленина, где я жила с 1951 по 1962 год.

Время в детстве тянется медленно. Странно, что все это вместилось всего в одиннадцать лет. Мне кажется, я помню свой самый первый приход в эту комнату: мне было около двух лет, меня привели туда, когда переезд был уже совершен, от бабушки, где мы жили ранее. Должно быть, я не хотела уезжать от бабушки, потому что все мне ласково объясняли, что это и есть теперь наш дом, что мы очень хорошо будем в этой комнате жить… В углу стоял огромный резной буфет, и, кажется, что я помню, как предыдущая хозяйка комнаты говорила маме, что возьмет за него сущие копейки — почти даром отдает, так как вывезти его вряд ли удастся: он ни в какую дверь, кроме нашей, не пролезет. Потолки в той комнате были громадные — четыре двадцать, проем двери соответственно высокий. А буфет был резной, деревянный, тоже высокий и крупный, сделанный на заказ…

Этот буфет всегда стоял в нашей комнате, до самого отъезда в «хрущевку» в 1962-ом году. Его дальнейшая судьба мне неизвестна, так как взять его с собой не было возможности, он в «хрущевке» бы и не поместился. Это был настоящий «буфет Собакевича»: мощный, дубовый, с грубыми резными украшениями. В противоположном углу, возле двери, в качестве антагониста буфету, стояла маленькая хлипкая этажерка — чуть ли не из фанеры. «Своих» книг у нас было мало. Помню томики «избранного» Пушкина и Чехова (в детстве я читала на корешках: Аспушкин, Апчехов, пока мне не объяснили взрослые), четырехтомник Лермонтова и моего, собственного Маршака — толстую серую книжку в твердой дерматиновой обложке, подаренную мне на первый юбилей (пять лет). Позже, на десять лет, подарили «Романы» Тургенева. Были всегда и другие книги, но библиотечные, они постоянно менялись: родители приносили и уносили книжки часто. Журналы и газеты вечно валялись на диване. В годы моего раннего детства родители читали много, потом стали меньше.

Жизнь в этой комнате менялась и на протяжении нашего пребывания в ней. Самыми счастливыми (думаю, не только для меня, но для всех в ней проживающих) были первые годы: когда родители были еще молоды и полны надежд, когда к ним часто приходили друзья… Мы жили в центре, и к нам любили заходить по вечерам мамины подруги, папины друзья — пили чай. Да, именно чай. Было шумно, весело. Мужчины, папины друзья, много шутили. Девушки, мамины подруги, смеялись, кокетничали. Иногда начинали танцевать под громоздкую «радиолу». Нас с сестрой тоже подхватывали, меня брали на руки… Еще была жива тетя Маня — она действительно была маминой тетей — скромная деревенская женщина с трудной судьбой, с искривленными от тяжелой работы пальцами, всегда казавшаяся мне, ребенку, старой. А ей ведь так и не исполнилось шестидесяти.

В середине пятидесятых в нашей семье произошли большие перемены: жизнь надломилась, треснула. Тетя Маня умерла, а папу отправили работать в сельскую местность, как «тридцатитысячника». Эти два события произошли с разрывом в три года, быстро: вначале уехал папа, а потом, через три года, не стало тети Мани

Наша жизнь не рухнула, но сильно переменилась. Возросли материальные и прочие трудности. Мама держалась мужественно, старались сохранять прежний порядок жизни, но, как я теперь понимаю, силы убывали, нервы тоже утрачивали былую «железность»…

Комната дождалась возвращения папы, а еще через два года мама получила ордер на окраинную двухкомнатную «хрущевку», и мы переехали.

Позже мне пришлось неоднократно менять место жительства, в большинство из этих мест мне уже не вернуться никогда. Однако «коммуналку на Ленинской» мне довелось посетить еще раз.

В 1991-ом году, вернувшись в Смоленск после пятнадцатилетнего отсутствия, я как-то особенно остро стала вспоминать ту комнату в коммунальной квартире, где прошло мое детство. Теперь это дом №6 (угол улиц Ленина и Маяковского). Когда шла по Ленинской, всегда смотрела на наше окно в третьем этаже. В начале двухтысячных комната подверглась ремонту: окно заменили на пластик, потом повесили новые шторы… Мне очень хотелось на эту комнату посмотреть.

В наш подъезд раньше было два входа: со двора и с улицы. Этот подъезд, единственный в доме, имел в пятидесятые-шестидесятые годы так называемое «парадное», в него можно было зайти прямо с улицы Ленина. На зиму этот вход и в те годы, впрочем, заколачивали — во избежание сквозняков. Сейчас там и вовсе ничего не напоминает о «парадном»: из этой части подъезда сделали маленький магазин «Сувениры», оставив вход только со двора. А двор, его длинную, с низкими сводами угрюмую арку, куда я, бывало, не без страха проскальзывала, если приходилось зимой возвращаться домой затемно — часов в 7-8 вечера, например, — перегородили большими железными воротами, закрытыми на замок. Наверно, жильцам раздали ключи… Иногда ворота бывают открыты, я не раз заглядывала во двор, но войти не решалась.

Лет пять назад, перед ковидом, мне все же довелось побывать в той нашей коммуналке. Это произошло случайно. Я шла мимо, по улице Маяковского. Ворота были открыты. Я зашла. Двор изменился мало: по-прежнему голый, без деревьев, только кучи шлака в центре уже нет, да на месте котельной двухэтажные деревянные сараи, тоже уже старые. И надо же такому случиться, что дверь в «наш» подъезд была распахнута. Я вошла, поднялась на третий этаж. Те же пыльные окна в проемах лестничной клетки, вход на чердак закрыт. Я остановилась возле «своей» квартиры, нажала звонок…Открыла незнакомая женщина. Когда я объяснила, зачем пришла, она не прогнала меня, пустила в квартиру.

Первое впечатление: квартира маленькая! И потолки невысокие! И комната наша небольшая, а уж кухня и комната соседей — совсем крохотные. Второе впечатление: обои, обои в цветочек! А у нас была известка с накатом — чуть облупившаяся местами. Это не была квартира моего детства, это была другая комната. И двое чужих мужчин сидели в этой комнате, смотрели телевизор.

Окно было таким же узким, но рамы пластиковые — это я уже видела с улицы. Все уменьшилось в объеме, как я уж потом догадалась, не только потому, что ребенку все кажется больше, но и объективно: выравнивали стены гипсокартоном, делали навесной потолок, в кухне, видимо, выгораживали какой-нибудь душ (у нас не было)… В общем, это была другая квартира.

Добрая женщина, впустившая меня, молча ждала, пока я насмотрюсь и уйду. «Ну что, у нас лучше?» — насмешливо спросил один из телезрителей. «Нет, у нас было лучше!» — серьезно ответила я.

2. Наш быт

Я не застала Смоленск, каким мы его видим на послевоенных фотографиях: страшный, черный, с остовами сгоревших домов. Но и в начале пятидесятых, в годы моего детства, следы войны были еще отчетливы. Многое тогда даже не воспринималось как следы войны — это была просто наша жизнь, это был мир, в котором мы жили.

Наша семья, вполне благополучная, проживала в коммунальной квартире на ул. Ленина. Летом я подолгу жила у бабушки, на окраине города, а зимой чаще всего с родителями. В восемнадцатиметровой комнате мы жили впятером. Вероятно, и сейчас можно отыскать столь же плотно живущую семью, но тогда это было нормой, мы жили, «как все», то есть хорошо. Большинство моих одноклассников также жили в коммуналках. Вдоль стен стояли три кровати и диван (на диване я спала, как самая младшая). Еще был большой резной буфет, платяной шкаф с зеркалом, маленькая этажерка, стол и четыре стула. Комната, конечно, была вся заставлена, стол стоял посередине. Буфет располагался необычно — не вдоль стены, а «вдоль угла», касаясь боковыми панелями двух перпендикулярных стен. Поставленный так, он закрывал вечно сырой, плесневеющий угол возле окна . Стены во время ремонта обычно покрывались побелкой с добавлением бирюзового либо голубоватого оттенка, а поверх делался серебряного или же золотого цвета «накат», имитирующий обои.

Удивительно, но вся наша одежда прекрасно помещалась в одном двустворчатом шкафу. Тогда мало требовалось одежды. В школьные годы у меня были халат, школьная форма и пара летних платьев. Пальто (зимнее и демисезонное) висели на вешалке, прибитой к дверям. На шкафу плашмя лежал чемодан — в него укладывались на хранение одежда и обувь «не по сезону». Другой чемодан, также набитый «несезонным» тряпьем, стоял под кроватью. За столом и обедали, и читали, и делали уроки, постелив газетку, чтобы не запачкать клеенку чернилами. Чернила все же периодически проливались, и тогда клеенку оттирали содой. Оставались выцветшие пятна от соды на клеенке. На этажерке стояли книги. Почти все наши книги помню, так как было их не много: толстый в бордовом переплете Пушкин («Избранное»), четырехтомник «Собрания сочинений» Лермонтова (поначалу Лермонтов тоже был представлен большим, больше Пушкина, «Избранным», четырехтомник купили во второй половине пятидесятых).. Из моих личных книг на этажерке стоял Маршак, такой же толстый, как Пушкин, только в сером переплете, «Стихи и сказки для детей». Маршака мне подарили на первый юбилей (пять лет!), и я быстро выучила многие стихи наизусть — к этому времени я уже хорошо читала. Еще на этажерке всегда стояли книги и журналы «библиотечные» — то есть те, что родители регулярно обменивали в библиотеке. Их берегли больше «собственных». Помню окрики мамы: отодвинь подальше от чернильницы, это же библиотечная книга! Помню ее ужас, когда я (в дошкольном возрасте), читая, перегнула книгу по корешку.

«Коммуналка» наша была небольшая, всего на две семьи — в этом смысле нам повезло. Впрочем, вряд ли моим родителям завидовали обитатели других, значительно более населенных, коммунальных квартир нашего подъезда: уж больно своеобразной казалась жизнь соседствующего с нами по коммуналке семейства. Скажу сразу, что уживались мы мирно и даже добрососедски. Тетя Настя, или Артемовна (так, по ее просьбе, называла ее даже я, совсем шмакодявка) и дядя Коля (так звала его я, а полное имя было Николай Федорович) жили вдвоем в небольшой комнате (метров девять). Уверена, что они не были алкоголиками в медицинском смысле, но просто отличались излишней любовью к выпивке, а выпив, громко и безудержно веселились, а иногда так же безудержно ссорились. В эти дни к ним в числе других гостей приходили те, кого сейчас принято называть «бомжами». Тогда их звали нищими. Благодаря соседям, я помню некоторых смоленских нищих тех лет, в том числе очень колоритную Валю-с-фестиваля. Это прозвище она получила среди смолян в 1957 году, когда проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве: выпив, она приплясывала, напевая «А я Валя с фестиваля…». Но появилась Валя на смоленских улицах много раньше — я ее помню, во всяком случае, еще до фестиваля. Валя дружила с нашими соседями. Была она невысокого роста, худенькая и, кажется, еще не старая. Сильно пьющая, конечно. Как-то она купила гроб, поставила его у нас на чердаке, а точнее, на маленькой площадке возле двери запертого чердака, и стала там ночевать. Когда другие соседи ее пытались вразумить, она отвечала, что, кроме нее самой, ей никто гроб не купит, а пока не умерла, она в нем и спать имеет право. Через несколько дней гроб убрала милиция.

Однако в целом гости соседей нам не мешали. Артемовна, даже выпив, как истинный командир, зорко следила за регламентом и держала своих гостей «в рамках». Если и возникала между гостями драка или кто-то нечаянно падал к нам в комнату, Артемовну просили «последить за порядком», и все входило в рамки вполне терпимого. Да и редко такое случалось — за все годы считаные разы. В основном жили мы с соседями мирно. Наша большая семья тоже на раздражала Артемовну и дядю Колю, за что им отдельное спасибо. Из мест общего пользования у нас были только кухня и небольшой коридорчик. С согласия соседей, мои родители огородили нишу в коридоре, чтобы держать там зимой картошку. Пальто и обувь снимали в комнате (у соседей было заведено так же). На общей кухне помещались два стола (наш и соседский), печь и мойка с краном (вода, конечно, была только холодная). Печью — может быть, правильнее ее назвать дровяной плитой: она не годилась для отопления, а только для готовки — пользовались крайне редко. Наверно, потому что дрова было держать негде, да и не так просто было их купить. Изредка, перед праздником, печь все же затапливали, и тогда и мы, и соседи готовили на плите. В обычное же время пользовались керосиновыми приборами. На кухонном столике (он по экономной моде тех лет был одновременно и шкафчиком для посуды), покрытом клеенкой, стояли у нас керосинка и керогаз, а у соседей примус и керогаз. Два раза в месяц мы с сестрой со специальными бидончиками для керосина отправлялись в керосинную лавочку. Помнится, что вначале мы брали керосин в большом проходном дворе, через два дома от нас. Этот двор за Домом профсоюзов, соединяющий ул. Ленина с Б. Советской, и сейчас широко известен смолянам. Позже керосин туда перестали возить и приходилось ходить далеко, на Запольную. Там возле крепостной стены располагалась керосинная лавка. Бидончики (и наши, и соседские) всегда стояли во встроенном шкафу на кухне. Еще там хранилось всякое кухонное старье, веники для пола и иногда несколько поленьев дров для плиты.

Отапливалась квартира централизованно — все же дом располагался в самом центре, рядом с Блоньем. Во дворе была котельная с большими кучами угля и шлака. Туалет, или уборная (чаще мы эту полуразваленную деревянную будку с отделениями М и Ж называли так), также находился во дворе, и нормальным считалось, накинув пальто и сунув ноги в галоши, бегать туда с третьего этажа. Позже мне приходилось слышать, что, когда в середине 1960-х делали капитальный ремонт и благоустраивали двор, под туалетом нашли клад — много старинных золотых и серебряных монет. Если этот случай не досужий вымысел, смоленским историкам он должен быть известен.

Двор был небольшим, с узкой и низкой страшноватой аркой — проходить под ней вечером казалось опасным. Сейчас арку закрывают железные ворота, посторонний туда уже не пройдет. В годы моего детства под аркой частенько собирались хмурые подростки или неизвестные мужчины «соображали на троих». С противоположной арке стороны двор огораживали сараи, сразу за которыми возвышалась стена соседнего дома. Котельная также служила границей нашего двора, она располагалась напротив наших подъездов. Из-за угольных куч перед входом она делала наш маленький двор отчасти похожим на вход в шахту. Двери котельной были двустворчатыми, за большим дверным проемом виднелось черное пространство, подпитываемое углем: рабочий с помощью совковой лопаты нагружал уголь из кучи на тачку и вез тачку в черное нутро котельной. Назад привозил шлак. Только одно дерево росло в нашем дворе.

Со временем я обнаружила, что квартиры в доме различаются, что подъезды имеют свое лицо. Побывав в гостях у девочек из других подъездов, я увидела там отдельные квартиры с цивилизованным туалетом. По-видимому, более благоустроенной была та часть дома, что выходила на ул. Маяковского — ее восстанавливали позже. Нашу часть дома, выходившую на ул. Ленина, отстраивали сразу же после освобождения, спешили заселить, ведь в годы оккупации и боев город был разрушен полностью. Поэтому она получилась менее благоустроенной.

Раз в две недели мама водила нас с сестрой в баню. Чаще не получалось, потому что баня требовала много времени, порой практически весь выходной уходил. Выходной тогда был один при восьмичасовом рабочем дне. Бывало, что отправлялись и вечером, если мама работала в первую смену, но тогда очень спешили, мама не успевала поесть, а возвращались уже к ночи, часов в десять. В баню ездили на Базарную площадь (ныне Колхозная). Ждали трамвая на углу улицы Декабристов (теперь Тухачевского) и Советской. В бане, купив билеты, долго томились в очереди, ожидая когда освободятся места и тазики. Всегда были очень большие, часа на два-три, очереди: бань в городе не хватало, а домов, оборудованных ваннами, видимо, совсем мало было. В просторном вестибюле, где толпилась очередь, имелся буфет и отдельно стойка для газированной воды и сока, стояли два довольно больших столика, за которыми люди сидели и пили пиво, закусывая пончиками. Предполагалось, что этот зал служит местом отдыха после бани. Некоторые действительно и после бани засиживались в этой «комнате отдыха» — бабушка и ее сестра, например, после бани сидели там, отдыхая после бани, с кружечкой пива. Кружки были большие, толстого стекла. Иногда мама покупала мне пончик или жареный пирожок с повидлом. Это было лакомство, весьма популярное в те годы. Соки продавали «в розлив», из специальных емкостей с краником: яблочный, томатный, виноградный. Сок мама брала очень неохотно, и не только из-за цены, но потому что боялась туберкулеза: ее отчим сгорел за пару месяцев от туберкулеза перед войной. Если все же она покупала мне сок, то робко просила буфетчицу помыть стакан получше, поскольку «это для ребенка». Почему-то мама считала, что отчим ее заразился вот так, в буфете.

В раздевалке были индивидуальные фанерные шкафчики для одежды, банщица запирала их на ключ. Ключ был один для всех шкафчиков, он имелся только у банщицы; то и дело слышалось: «Закройте, пожалуйста!», «Откройте скорее!». Номерок от ящика брали с собой. Этот жестяной номерок на веревочке на время мытья привязывали к тазику, чтобы не потерять. Тазик искали в помывочном зале — обычно он быстро находился, но, случалось, свободных тазиков не было, тогда приходилось занимать очередь за тазиком у какой-нибудь женщины, которая уже заканчивала мытье. Некоторые захватывали по два тазика; наблюдались даже попытки постирать что-нибудь в бане (какую-нибудь мелкую вещь), однако они жестко пресекались банщицей. Про тапочки для бани тогда никто не слышал, ходили босиком. Шампуни тоже появились позже, в моем детстве голову мыли мылом, оно попадало в глаза, и по залу раздавались громкие детские крики. Маленьких детей сажали в тазики, те, что побольше, бегали по бане. Я тоже нередко плакала, когда мне мыли голову.

В бане имелась парная с веником, но мы туда, как правило, не ходили; старались побыстрее помыться и уйти: воздух в бане был слишком влажный, было шумно, жарко и тесно; а чтобы набрать в тазик воду, приходилось каждый раз стоять в небольшой очереди. Веник березовый иногда покупали, чтобы помыть им голову: веник замачивали в горячей воде (вот для чего запрещенный второй тазик), вода получалась мягкая, волосы в ней хорошо промывались, становились мягкими и пушистыми.

Удивительно, но жили мы хорошо и были, как мне казалось тогда и иногда кажется теперь, счастливы. В 1992-ом году мне пришлось вновь побывать в доме на ул. Ленина, где прошло мое детство, только в другом подъезде. Меня пригласила коллега, получившая путем обмена комнату в соседнем с «нашим» подъезде. Эта квартира вплоть до начала девяностых оставалась «коммуналкой», хотя и благоустроенной после капитального ремонта — с горячей водой, с газом и, конечно, с канализацией. Поразило меня не это, а надстроенный в комнате коллеги т.н. «второй этаж» — большая, на три четверти комнаты антресоль с ведущей к ней специальной лестницей. По сути, это была еще одна комната: в том доме необыкновенная высота потолков — четыре метра двадцать сантиметров. Антресоль уже была, когда коллега вселилась, ее строили прежне жильцы.

В теперь тоже далеком 1992-ом году отец был еще жив, и при встрече я спросила его, почему же он не строил в нашей комнате антресоли, ведь это было, в общем, доступно, и могло облегчить нам жизнь. Он задумался. «Ты знаешь, — сказал он после паузы. — Тогда казалось, что этого не надо. Казалось, что мы и так живем очень хорошо. Вот представь себе: только что прошла такая страшная война, прошли годы репрессий. А мы живы. Нас не убили на войне, не сослали на Колыму… Нам необыкновенно повезло — мы выжили. И мы были счастливы, нам казалось, что все, все прекрасно. И потом: ведь все так жили».

Я думаю теперь, что эта эйфория, это почти несбыточное для поколения моих родителей счастье «остаться живым» определяло многое на протяжении всех пятидесятых годов. Кстати, возможно, и впрямь не следовало строить антресоли: папа много курил, а благодаря высокому потолку дым не слишком донимал нас. Дым в той комнате поднимался высоко, очень высоко — выше дивана, выше стола, выше этажерки, выше шкафа и буфета — на недосягаемую высоту.

3. Тетя Маня. Что мы покупали и готовили на обед.

Родители не отдавали меня в детский садик. Я с завистью смотрела на своих ровесников, когда они со свисающими из рукавов пальто или шубок рукавичками (детские рукавички, чтобы не терялись, пришивали к тесемочке, которую надевали на шею под верхнюю одежду), взявшись за руки, шли на прогулку. Мы с тетей Маней, тоже взявшись за руки, в это время шли иногда в магазин, иногда на почту, но случалось, что и на прогулку — просто погулять по Блонью. Родители работали, и большую часть дня я проводила с тетей Маней.

Тете Мане в ту пору было за пятьдесят. Не знаю, какой она была в молодости. Я увидела ее тихой, почти незаметной, чем-то навек испуганной. Эта кроткая женщина приходилась невесткой моей бабушке: была вдовой ее младшего брата Тимофея. Тимофей погиб в конце сороковых в тюрьме. Попал он туда за кражу буханки хлеба, а там неожиданно вскоре умер. Оставшись одна, тетя Маня уехала из родного села в город, работала где-то, кажется, в военной части, судомойкой, а потом прибилась к нам, в нашу восемнадцатиметровую комнату. Она не расцветила мое детство яркими красками, но, пожалуй, придала ему особый колорит.

Помню стишок, который я услышала от тети Мани — из тех, что не имеют завершения, в фольклористике этот жанр называется «докучная сказка»:

Сидела на окошке,

Чистила картошки.

Вдруг свисток —

Я бежать,

Меня держать.

Начали пытать:

«Где была?

Что делала?»

— «Сидела на окошке,

Чистила картошки.

Вдруг свисток…»

Тетя Маня, почти неграмотная сама, научила меня читать: называла по моей просьбе буквы из текстов к картинкам в сатирическом журнале «Крокодил». Номера этого журнала почти всегда бывали у нас дома — в то дотелевизионное время родители приносили их с работы посмотреть на досуге, отвлечься. В дошкольном детстве я любила рассматривать цветные картинки, которыми изобиловал журнал — с толстопузыми смешными дядьками и красным крокодилом с вилами в передних лапах. Картинки эти назывались карикатурами. Они были веселые и интересные, но непонятные — а хотелось понять. Для этого необходимо было прочитать текст под картинками.

Однако очень трудно было уговорить кого-нибудь прочитать мне даже эти небольшие пояснения к карикатурам. Родители приходили поздно, мы все вместе обедали, потом мама с тетей Маней мыли посуду и занимались домашними делами, а папа сразу утыкался в свои газеты или книги. Сестра училась, читала собственные книги для больших детей, ходила к подружкам-ровесницам. В том возрасте разница в пять лет очень ощущалась, и сестре такая малявка, как я, была не особенно интересна. Днем дома оставалась, кроме меня, только тетя Маня, которая читать сама не очень-то умела, но буквы знала все. Я спрашивала названия букв, тетя Маня, занятая штопкой чулка (чулки и носки, да и другие вещи, в то время штопали; у нас дома всегда были мягкие, разноцветные клубочки штопки), отмахивалась, но все же произносила букву. Я думаю теперь, что это была хорошая методика — более действенная, чем применявшаяся в школе: тетя Маня не учила названиям букв — «эм», «эр», а бесхитростно произносила звуки — м, р. Именно поэтому меня не пришлось учить складывать слоги: слово при таком обучении звучало сразу, звуки сами складывались в слово.

Тетя Маня говорила «коклеты», «пинжак», «отчини дверь», «зачини дверь», «тубаретка». Это ее влияние сказалось, когда я, наткнувшись в книге на незнакомое слово, спросила сестру: «Что такое трамвай?» Та недоверчиво (всерьез ли я) вытаращила глаза: «Ты что? По Советской ходит, не знаешь, что ли…». «Но ведь то траНвай», — вдумчиво возразила я… И моя старшая умная сестра (также испытавшая влияние тети Мани) пояснила: «Это произносится «транвай», а пишется «трамвай».

На этом «транвае» мы ездили иногда с тетей Маней к ее единственной подруге Маланье. Они когда-то вместе работали судомойками. Маланья была немка — так говорила тетя Маня. Мама, большая фантазерка, рассказывала мне, что Маланья — это француженка Мелани. А я теперь думаю, что была она, скорее всего, из прибалтийцев. Маланья говорила по-русски свободно, но с сильным акцентом, у нее были большие и красные, как у тети Мани, руки («от работы судомойкой» — поясняла мне тетя Маня), жила она одна, в маленьком домике на окраине. Они с тетей Маней пили чай с баранками и разговаривали. А мне там было скучно, хотя я тоже тянула свой чай из блюдечка.

Еще мы с тетей Маней ходили в магазин, стояли в длинных очередях за мукой и сахаром (о, это отдельная тема!) и иногда крутили на мясорубке мясо для «коклет» или пельменей. Чаще, впрочем, мы покупали в магазине селедку или немного хамсы (тогда ее называли «камса» — или это тетя Маня так звала? Не узнаешь теперь…), отваривали картошку и нарезали лук. Или просто варили картошку, а к ней ставили на стол квашеную капусту с луком и подсолнечным маслом. К Новому году капуста кончалась (ее квасили осенью в маленькой бочке, бочка стояла на общей кухне — больше было негде держать), и тогда уже готовили картошку с подсолнечным маслом и солью, без капусты. Изредка делали блинчики с рисовой начинкой (тетя Маня всегда давала мне доедать остатки начинки из мисочки — рис с рубленым крутым яйцом и жареным луком). Или варили пшенную кашу на молоке. Это было «второе». А на первое мы готовили картофельный, рисовый, вермишелевый или гороховый суп, иногда щи. Летом часто варили щавелевый суп (щавель собирали сами, ходили за ним на луг к Днепру) или делали окрошку. Частенько готовили молочный суп с лапшой. Лапшу делали сами — раскатывали большой скалкой, нарезали…

Молоко брали в магазине разливное — для него у нас (как и во всех других семьях) был специальный бидончик. Продавщица в белом фартуке и в белых нарукавниках (под ними в холодное время года был ватник, или, иначе, телогрейка — стеганая куртка из натуральной ткани на вате, очень удобная и недорогая, тогда у многих были такие) алюминиевым ковшом на длинной вертикальной ручке (их у нее было два — литровый и поллитровый) черпала молоко из огромного, тоже алюминиевого, бидона. Когда начинала новый бидон, тщательно, напоказ для очереди (которая ревниво следила за этим процессом), размешивала в нем молоко своим ковшом на длинной ручке: чтобы жирность распределялась равномерно. Молоко нужно было брать в первой половине дня — потом оно заканчивалось; молоко в те годы нельзя было хранить долго, так как оно скисало. Холодильника в нашем окружении ни у кого не было.

Хлеб мы покупали в булочной на ул. Ленина, рядом с домом — в этом помещении еще и в начале 2000-х существовала булочная с кондитерской на втором этаже. В 1950-е магазин был только на первом. Там всегда толпилось много народа и вкусно пахло хлебом. В витрине за большим полукруглым стеклом лежали батоны, французские булочки с продольной коричневой корочкой (вскоре их стали называть городскими — в свете борьбы с космополитизмом), сайки, слепленные друг с другом мягкой сердцевинкой, пышные халы (переименованные одновременно с французскими булочками — в плетенки)… В витрине у противоположной стены магазина были конфеты.

Конфеты мы с тетей Маней не покупали. Иногда их (обычно по нашей с сестрой просьбе) покупала мама. Это были подушечки (внутри твердого сахарного «мешочка» чуть-чуть повидла), ландринки, ириски, «морские камешки» (окрашенный сахар с изюминкой внутри) и редко соевые. Конфеты, как правило, покупали без фантиков: такие сорта были дешевле. Соевые конфеты существовали разные — мы любили «Кавказские»: они походили на шоколадные, и внешне, и, нам казалось, по вкусу. Ландринами назывались разноцветные леденцы, обсыпанные сахаром, их долго можно было рассасывать во рту. Ландринки были такие же дешевые, как подушечки, но интереснее: их можно было сосать долго. Ландринки покупали чаще всего.

В магазинах пятидесятых годов дорогие продукты (шоколад, черная и красная икра, мясо, колбаса двух-трех сортов, сыр двух-трех сортов) продавались свободно, но мало кто в нашем окружении имел возможность покупать их часто. Я как-то даже и не помню этих отделов в магазине, мы с тетей Маней к ним редко подходили. Колбасу или сыр (чаще колбасу, мы ее больше любили) мы покупали на праздники (Новый год, 7-е ноября, 1 Мая, дни рождения), икру я впервые попробовала уже взрослой. Впрочем, моя приятельница-ровесница рассказывает, что в детстве мама заставляла ее есть икру; ее отец был полковник. Колбасу и сыр мы раскладывали на тарелочке в один слой, но плотно — чтобы ломтики находили один на другой — так казалось больше. Все это продавалось без особой очереди, потому что было дорого и потому что у подавляющего большинства населения не было привычки есть это каждый день. Гонялись за другим. Черного хлеба отпускали не более двух буханок в одни руки: он был сравнительно дешев, и некоторые пытались кормить им домашний скот. А огромные очереди начала пятидесятых связаны в моей памяти с мукой, сахаром и мандаринами.

Их не было в постоянной продаже. Если в каком-то магазине «давали» муку или «выбрасывали» сахар, это получало очень широкий резонанс в близлежащих домах. Соседи, друзья, знакомые спешили сообщить новость друг другу. Чтобы не мешать работе магазина, дефицитные продукты, как правило, «давали» не внутри магазина, а на выходе с черного хода, со двора: многочасовая очередь, таким образом, выстраивалась во дворе. Однако все знали, куда идти.

Мы с тетей Маней быстро подхватывались и бежали в указанное место. Если дома оказывались мама или сестра, они тоже присоединялись к нам. Пока жил в городе, подходил иногда и папа — он нес домой добытый продукт. Как можно более полное присутствие домочадцев было необходимо, потому что дефицитные продукты выдавали в строго ограниченном количестве: например, по два кило в одни руки. Отсутствующие члены семьи, разумеется, не учитывались. Я помню, как незнакомые женщины жарко шептали маме на ухо: «Одолжите мне Вашу девочку, я на нее тоже возьму, а то у меня…» (излагались подробности о грустных семейных обстоятельствах — чаще всего о болезнях близких). Поскольку стоять приходилось долго, очередь располагалась не друг за другом, а, скорее, толпой. Некоторые занимали по два раза — человек через двадцать-тридцать, — с целью получить лишние килограммы муки или сахара. Такие попытки, будучи замеченными, строго пресекались. Обычно кто-то из наиболее деятельных граждан (гражданок) занимал место возле продавца, и следил за порядком — чтобы не проходили без очереди. Случалось пару раз, что меня «одалживали» — маму легко было разжалобить. Однажды следящая за порядком гражданка вспомнила, что «на эту девочку уже брали», и маме не позволили получить продукт на меня. Это было, по большому счету, справедливо, но очень обидно. Мама плакала. О, в очереди, случалось, разыгрывались шекспировские драмы.

Почему ажиотаж вызывали именно эти продукты? Мандарины (или апельсины) «выбрасывали», как правило, перед праздниками. Если кто-то из домашних ездил в Москву, то тоже всегда привозил оттуда апельсины или мандарины. С мандаринами все понятно: это продукт веселый, экзотический, всем хочется мандаринов к празднику! Но мука?

Я не припомню в детстве покупных тортов или пирогов в нашем доме, даже на праздники, хотя мучное очень любили. Возможно, они были дороги? Или домашнее было лучше? Пекли у нас часто, каждый выходной, а иногда и в будние дни. Тогда высоко ценилось умение печь не только пироги, но и кондитерские изделия. Мама любила печь. У нас был для этого специальный прибор — электрическая чудо-печь — круглая алюминиевая кастрюля с трубой посередине. К праздникам растапливали дровяную печь на кухне, там имелась духовка. Особо ответственный торт «Наполеон» мама всегда уходила готовить к подруге (имеющей газовую плиту) или на другой конец города к бабушке, у которой была голландская печка с духовкой. Кроме того, из муки делали лапшу, пельмени, вареники с картошкой.

Не менее важную роль играл в нашей жизни сахар, вернее, сахарный песок — именно за ним выстраивались очереди. Я уж не говорю, что тогда весьма популярны были бутерброды следующего состава: батон, сливочное масло (некоторые мазали и маргарин), а сверху густо посыпан сахарный песок. Это было пирожное нашего детства, охотно ели его и взрослые. Но в основном, конечно, сахарный песок шел на варенье.

В маленьком бабушкином садике на окраинной улице возле Днепра росли яблони, вишни, смородина, крыжовник. Мы ели их летом. Зимой сохранить свежие фрукты было невозможно, даже самые стойкие яблоки, в лучшем случае, хранились до начала ноября. Поэтому мы варили варенье. Другие способы консервации (компот и проч.) появились позднее. Ягоды для варенья долго готовили: из вишен вчетвером (мама, тетя Маня и мы с сестрой) вынимали косточки, с крыжовника срезали хвостики и накалывали его булавкой. Мама приносила какие-то специальные листочки — добавить в варенье «для аромата». Оно варилось в алюминиевом тазу на керосинке. Мама или тетя Маня неотлучно стояли возле него. Мы с сестрой крутились рядом, дожидаясь, когда же начнут снимать пенку. Ее снимали ложкой на блюдечко, она была особенно вкусной, пока горячая.

Варенье всегда стояло на нижних полках буфета, а не поместившееся в буфете — под кроватью. Оно хранилось в литровых и поллитровых баночках, туго повязанных под горлышко бечевкой, покрытых плотной — тетрадной или оберточной — бумагой с надписями маминой рукой: «Вишневое», «Крыжовник королевский»… Варенье доставали к чаю, накладывали в вазочку.

Теперь, когда все знают, что сладкое и мучное не очень полезно, и стараются сокращать потребление этих продуктов, я задумываюсь, почему же в начале моей жизни взрослые и дети так явно предпочитали именно их? Почему домашнее печенье и варенье казалось не только детям, но и, прежде всего, родителям таким желанным и даже необходимым, почему взрослые рассудительные люди, и без того уставшие, готовы были за мукой и сахаром стоять в очереди по полдня? Почему, наконец, бутерброд с маслом посыпали сверху толстым слоем сахарного песка?

Неужели наши родители были глупыми и поступали неразумно?!

Современная медицина утверждает, что тяга к этим продуктам резко возрастает в труднопереносимые для психики человека периоды жизни. Сладкое и мучное уменьшает депрессию, помогает пережить стрессы, Нечеловеческие стрессы большой и страшной войны вынесли наши родители. Они недоедали, они жили в состоянии физического и морального напряжения.

Папа, твердо знавший, что должен был погибнуть, как большая часть мужчин его поколения, с удовольствием ел не только варенье, но и густо посыпанный сахаром кусок батона. Мама, пережившая вместе с папой войну и конец сороковых, добывала немыслимые рецепты печений и тортов и пекла все это с большим искусством едва ли не на керосинке.

Тетя Маня, перенесшая голод и тяжелый неоплачиваемый труд в колхозе и неожиданную (уже послевоенную!) смерть мужа, покупала к обеду из экономии вместо селедки хамсу, бежала в очередь за мукой, едва прослышав, что ее где-то «дают». Когда заболела, она часто просила кекс, покрытый сахарной помадкой, — больше не просила ничего.

Помню, как однажды, когда мне было лет одиннадцать, я привела с собой после школы одноклассницу. Я только недавно перешла в новый класс, и с этой девочкой мы сидели за одной партой. Мы вскипятили на керосинке и принесли из общей кухни в комнату чай. Пили чай с вареньем. Съели варенье, которое было в вазочке, потом я достала из буфета еще поллитровую баночку, и мы съели ее тоже почти всю. В конце чаепития подруга ужаснулась: «Ой, а мама тебя не будет ругать, что ты сама новую банку варенья открыла?!» Я удивилась: «Нет, мама разрешает варенья сколько хочу брать». Одноклассница позавидовала нам. «Как хорошо вы живете! — говорила она. — Такое вкусное варенье, и ты можешь сколько угодно его есть…»

Дело было днем, родители находились на работе, сестра в школе во вторую смену, а тети Мани тогда уже не было. Тетя Маня умерла от инсульта, когда я училась в четвертом классе. Она исчезла, растворилась в непостижимых пространствах времени. Приходя из школы, я оказывалась в пустой комнате. Обычно, не задерживаясь, сразу шла к маме в библиотеку — съедала там мамин «завтрак» (очень скоро она стала брать с собой на работу бутерброды и на мою долю), делала кое-как уроки за ее рабочим столиком. А потом беспрепятственно рылась в книгах, читала, сидя на лесенке между стеллажами — иногда высоко, под потолком, — чтобы вернуться домой вместе с мамой, когда закончится ее рабочий день. На абонементе тогда еще не было открытого доступа, но мне это все разрешалось. Мама разрешала мне смотреть и читать любые книги, сколько угодно.

Мы жили хорошо… У нас было сколько угодно варенья, сколько угодно книг. Но тети Мани уже не было с нами. Что осталось от ее робкой, неустроенной жизни? Память, легкая тоска при виде опустевшей нашей комнаты, и странный, без развязки, стишок — «докучная сказка»:

…Вдруг свисток —

Я бежать,

Меня держать.

Начали пытать:

«Где была,

Что делала?»

— «Сидела на окошке,

Чистила картошки…

Вдруг свисток…»

Часть четвертая: Сельская школа

1. Памяти З.

З. — это деревня Ярцевского района, Смоленской области. Я приехала туда в 1970-м году, сразу после окончания пединститута. Наш выпуск распределяли в села Смоленщины, да еще несколько мест дали в аулы Северного Кавказа. Малокомлектная восьмилетняя школа, в которой я должна была работать, располагалась рядом с большой трассой и недалеко от Смоленска, так что это было хорошее распределение. Деревня З. была сравнительно небольшой, однако в ней имелась школа-восьмилетка и медпункт. Окаймленная с двух сторон негустым лесом, деревня тянулась от трассы вглубь, улица была только одна, зато длинная. Школа находилась в середине этой улицы, на пологом пригорке. Улица поднималась к школе, потом спускалась от нее…. Так что школа была во всех смыслах «деревнеобразующим предприятием», если можно так выразиться. В ней учились дети из нескольких окрестных деревень, даже за пять километров ходили через лес десятилетние школьницы. Но все равно учащихся не хватало.

В один год со мной в школу поступила работать еще одна молодая учительница — математик. Ее звали Нина. Нас поселили вместе. Дом, куда нас привели, был одним из лучших в деревне. Бревенчатая пятистенная изба, недалеко от школы. Хозяева, Евдокия Никитична и Николай Федорович контрастировали друг с другом. Она — крупная, в платочке, в длинной ситцевой юбке, со спокойным приветливым лицом, склонная к шутке, терпеливая. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» — это про нее сказал поэт. Он — невысокий, вечно небритый, с седыми волосками вокруг лысины, суетливый и любитель прикрикнуть на жену. Все в деревне звали его Ходя. И жена его так называла. Уже ближе к зиме, когда мы обжились и почти сдружились, я спросила, что означает прозвище. Оказалось, ходей раньше называли китайцев, торгующих вразнос мелкими дешевыми товарами… А ведь подходило ему это имя…

С Евдокией Никитичной они познакомились вскоре после войны. Эту девушку с большими рабочими руками, с настороженным взглядом исподлобья, Николай увидел в другой деревне, в доме своих дальних родственников, куда зашел почти случайно. И стал в ту деревню заглядывать — хоть и не так близко, шел все равно. «А как было на нее внимания не обратить! — восклицал в этом месте рассказа Николай Федорович. — Как не обратить, если она станет за занавеской и смотрит оттуда? Выглянет, посмотрит так быстро-быстро, да и спрячется опять за занавеску». «Я в тот год только из Сибири пришла. — вступала хозяйка. И сестры, и родители — все к тому времени умерли. Голод, холод! Как привезли нас, ссыльных, как выгрузили в степи — это еще в начале тридцатых, я маленькая была… Но тоже все делала, помогала. Как выжила еще! Да меня берегли все, и батька, и матка, и сестры старшие — сами поумирали раньше… Землянку сперва рыли, два года жили в ней. Хибарку малую батька с маткой поставили на третий год только. Тяжело очень было. А после войны я решила в родные места идти. Страху меньше стало сразу после войны. Пришла, тут знакомые приютили. Боялись и я, и они, что узнают, откуда я. Их ведь тоже по головке не погладят: зачем прятали. Замуж вышла — тогда легче стало».

Евдокия Никитична была из семьи ссыльных кулаков. В другой раз при просмотре по телевизору какого-то сериала она сказала: «Я вот иной раз смотрю — и думаю. Ну, когда в кино показывают кулаков, что они враги — это я понимаю. Они с обрезом, стреляют — это кулаки, да… А мы ни в кого не стреляли, никаких обрезов у нас не водилось, за что нас было ссылать?». Говорила она это задумчиво, спокойно, без намека на злобу или обиду. Старалась понять — и не понимала.

Изба была поделена на две половины. Сразу возле входа — кухня с большой русской печью. Кроме печи, там был деревянный стол и лавка. В кухне мы все обедали, столовались мы с Ниной у хозяев.

Спали хозяева на печи, а мы с Ниной в отгороженном от кухни «зале». В зале стояли две железные кровати, большой стол, за которым мы готовились к урокам, и шкаф.

Мы мало с кем познакомились в деревне. Знали только родителей учеников, и то не всех — из дальних деревень родители никогда в школу не приходили, да и наших мы знали не всех. С коллегами -учителями общались, конечно. Учителя были интересные. Самый заметный — директор, Алексей Иванович. Он был дока. Все понимал, со всеми мог поддержать разговор. В щегольском чешском костюме, в начищенных до блеска тонких штиблетах — а в школе зимой было холодно, мы, бывало, и в валенках на уроки ходили. Дипломатичный, знающий тонкости конъюнктуры, он оберегал от закрытия эту малокомплектную школу много лет. Будучи учителем географии, помнится, объяснял нам с Ниной, что на этой земле, в З., все можно вырастить, такие прекрасные эти дерново-подзолистые почвы. Он и в самом деле мог почти все. Школу он вел твердой и при этом в меру податливой рукой. Спорил с ним только Павел Ерофеевич, учитель истории. Они были примерно одного возраста, однако антиподы. Буйная прическа, свитер под пиджаком, а то и поддевка, в мороз валенки — как это контрастировало с отглаженной лысиной директора! Запомнилась добрейшая Анна Петровна, учительница биологии… Она осталась в памяти как образец самокритики и лояльности ко всем без исключения. «Такие мы незавидные!» — восклицала она при любых неурядицах, как бы принимая их, соглашаясь, беря вину на себя. Она заставляла посмотреть на жизнь под углом какой-то женской каратаевщины, и этот взгляд остался с тех пор для меня одним из важных критериев жизненных оценок, даже можно сказать, вошел в характер, несколько подправив холерический темперамент.

К нам с Ниной все в этой школе относились хорошо. Позже я узнала, что так бывает не всегда. Где-то ближе к февралю приехавшая из района инспектор РОНО, молодая девушка, видимо, тоже не так давно окончившая вуз, улучив момент, когда в учительской никого, кроме нас с Ниной, не было, стала участливо расспрашивать, все ли у нас благополучно, не гнобит ли нас директор. «Нет, все хорошо, к нам, напротив, очень хорошо все относятся, помогают», — правдиво отвечали мы, но инспектор не верила. «Вы не бойтесь, — подначивала она, — скажите. Я Вас защищу, я смогу принять меры. Я сама в свое время от этих стариков настрадалась». «Вы, должно быть, проголодались с дороги!?» — обратился к ней возникший вдруг рядом Алексей Иванович. Когда он успел войти? Наверно, только что? «Пойдемте к нам! Жена уже накрывает на стол, пообедаете — что же Вы голодная назад поедете?» — настаивал директор. Она, покраснев от неожиданного его вторжения, отказалась: «Нет-нет, я быстро доберусь до дома. Уже пора». Директор всех проверяющих угощал прекрасными домашними завтраками и обедами, это было нормальное сельское гостеприимство, разве что с совсем маленьким оттенком угодничества по отношению к начальству. А как без него?

Школа была малокомплектной, такие нередко закрывали. В моем шестом классе училось 8 детей, в седьмом — 6, в восьмом, если не ошибаюсь, — 11. Дети были, конечно, всякие. Помню очень способного мальчика из 8 класса, Сашу Морозова. Математичка Нина его тоже хвалила. Саша собирался выучиться на агронома — такая у него была мечта. Надеюсь, что так и получилось. В моем шестом классе прекрасно учились две девочки: Лена и Таня. Лена хотела стать врачом, а Таня учителем. Я была убеждена, что они могут поступить в вузы и их окончить. Однако Лена стала медсестрой, а Таня учительницей начальных классов, в вузы они не поступили. Не знаю в чем дело, но считаю это несправедливым. Учили мы их, вроде, нормально, но вот не дотянули… Может, они и не пробовали поступать, ведь учеба в вузе и тогда предполагала 5-6 лет дополнительно на родительской шее, а в сельской местности люди жили, в основном, бедно. Часто вспоминаю и других детей, особенно из моего шестого…

Дети там были очень благодарные, после я таких уже не встречала. Они радовались любому вниманию. Школьная газета была для них праздник. Выдача книг из школьного книжного шкафа — большая радость…

Я прожила там всего год. Летом наша маленькая деревенька утопала в зелени, а зимой в снегу. Днем, в зависимости от времени года, дорога на единственной улице искрилась от притоптанного снега или зарастала мелкой травкой. Ночью в любое время года она погружалась в кромешный, неизбывный мрак. Слабо светились лишь некоторые окошечки… Каждый выходной я ездила в Смоленск. Смоленск стал мне казаться очень красивым, ярким и полным огней. В субботу вечером автобус въезжал в город, город сверкал огнями, и это был праздник. В пуховом платке, в большой шубе я, сельская учительница, выходила из автобуса, восторженно оглядывала городскую суету… Когда возвращалась в свою деревню поздно вечером в воскресенье, шла в темноте почти наугад, и у подножия школьного холма меня почти всегда останавливала большая непривязанная собака. Иногда мне удавалось ее обойти. Иногда я останавливалась, мы долго стояли друг перед другом, она лаяла, я смотрела, не решаясь шагнуть вперед.

В одноэтажной деревянной нашей школе зимой было холодно. Помещения отапливались круглыми железными печками — одна печка на два класса. Топили дровами. Истопник дядя Витя растапливал печи рано утром, еще до занятий. Маленькие оконца мы тщательно заклеивали. Но все равно было холодно. Помню, я все норовила прижаться к печке спиной и диктовать урок оттуда.

Это был грустный, иногда тоскливый, но полный новизны год. В крещенские морозы у нас в доме поселились куры, а потом и теленок. Ходя, то есть Николай Федорович, огородил курам небольшое пространство возле печки, теленок вообще был привязан. Куры негромко разговаривали друг с другом, скребли лапками, разгребая нечто невидимое на полу, теленок, в основном, полеживал молча, наслаждаясь домашним теплом. Когда давали еду, он громко и с удовольствием чавкал. В библиотеку, в кино я могла ходить только по выходным, приезжая в Смоленск…

Так прошла зима, отшумела весна. К лету я твердо решила уезжать из деревни.

Я и теперь не уверена, что поступила тогда правильно. Там, в З., в сельской школе я была нужна. В городе я не смогла устроиться не только в школу, но даже в детский садик. Прошло пять лет прежде чем я снова получила работу по специальности, и то лишь благодаря своему упорству, в результате затраты непропорционально больших жизненных сил. Про З. я вспоминала — вначале часто, потом значительно реже, потом, казалось, забыла совсем.

Недавно мне захотелось посмотреть — что там теперь в З., существует ли школа, кто ею руководит и как вообще поживает деревня.

Открыв ссылку в интернете, я обрадовалась: существует, вот оно мое З.!

И прочитала: в З. проживает 6 (шесть) человек. Уже давно нет нашей малокомплектной школы, не тянется между мелколесьем длинная деревенская улица: на пригорок, потом с пригорка. Не бегает по ночам единственная в деревне собака, не горит свет в отдельных низеньких оконцах посреди общего мрака… Рядом с бывшей деревней, возле шоссе, расположился ярко освещенный современный гостиничный комплекс — для проезжающих, спешащих по этой оживленной трассе за границу ли, в Москву ли… Номера от полутора тысяч, в каждом номере душ, при гостинице имеется кафе и биллиардная. Те шесть человек — может, кто-то из моих шестиклассников, а может, их дети — обслуживают этот комплекс.

Но бродят, бродят вокруг комплекса тени. И однажды позвонит в заграничный дверной колокольчик элегантный господин в чешском костюме, в начищенных штиблетах. «Я директор Алексей Иванович», — скажет он. И проникновенно спросит у портье: «Почему же столько земли пустует? У нас прекрасная земля. У нас в З. на наших древесно-подзолистых почвах все растет. Что прикажут, то тотчас и начинает расти. Почему бы вам не засеять эти поля кукурузой? Если прикажет районное начальство, тут прекрасная кукуруза вырастет! Далеко, высоко заколосятся ее поля!». А за ним появится грозный Павел Ерофеевич, в поддевке. «Всем десять лет без права переписки! — воскликнет он, сдвинув брови. — Это что тут понастроили вместо советского колхозного хозяйства?! Кто посмел?!». И добавит, стукнув кулаком по хлипкой заграничной стойке-ресепшн: «Тра-тата-тудыть-растудыть-разэтудыть!» И, зардевшись от таких его слов, станет нашептывать на ухо милая девушка из РОНО: «Скажите, скажите мне, какие здесь нарушения! Вот увидите, я передам кому надо и все устроится!» «А не перекусить ли нам яичницей? — предложит тотчас галантно-дипломатичный Алексей Иванович.— Зачем волноваться, господа! Мои куры снесли сегодня свежайшие яйца!» И зашумят невесть откуда взявшиеся куры: «Пустите, пустите нас в современный гостиничный комплекс, в номер за полторы тысячи рублей с душем. Мы замерзли на улице, мы хотим погреться и расплатимся яйцами… Пусть нам огородят пространство возле печки!». И замычит, зачмокает губами теленок. А за животными тут как тут появится Евдокия Никитична, ведя за руку своего Ходю. «У нас не было обреза. — скажет она задумчиво. — Мы ни в кого не стреляли! За что же нас?». И разведет руками кроткая Анна Петровна: «Такие мы незавидные!»

2. Сбор средств в Фонд Мира в сельской местности в 1971-ом году.

В эту малокомлектную восьмилетнюю школу в небольшой смоленской деревеньке я поступила после окончания пединститута по распределению.

Поселили меня вместе с также прибывшей по распределению учительницей математики Ниной в крепком крестьянском доме, где были прекрасные хозяева — Евдокия Никитична и Николай Федорович. Дом представлял собой одну большую комнату — студию, как сказали бы сейчас, а тогда говорили «залу» — с русской печкой посередине. Мы с Ниной спали на кроватях, а хозяева на печке. В морозы в дом брали кур и даже теленка. Он тихо сидел за печкой, никому не мешал, в отличие от беспокойных кур.

Школа наша была одноэтажной — низенькое, с маленькими окошками, деревянное вытянутое здание. Отапливались классы с помощью печей. Истопник дядя Витя старался, однако зимой все равно было очень холодно. Будучи легко простужающейся мерзлячкой, я, как и некоторые другие наши учителя, проводила уроки в валенках. Кажется, это не очень одобрял наш директор, Алексей Иванович. Сам он одевался в школу щеголевато — всегда был в костюме, при галстуке и, несмотря на морозы, в хорошо начищенных тонких штиблетах. Но вслух он ничего насчет валенок не говорил. Алексей Иванович руководил сельской школой давно, был опытный, тертый калач. Малокомплектная наша школа, где в классах насчитывалось от шести до двенадцати учеников (подавляющее большинство детей приходили из других деревень — по снегу, в морозы), под его руководством, насколько это было возможно, благоденствовала. К молодым учителям (то есть к нам с Ниной) в школе относились хорошо.

И вот в один из весенних дней (кажется, в начале апреля), директор обратился к нам с небольшим, как он сказал, поручением. «В нашем районе сейчас проходит кампания по сбору средств в Фонд Мира. Должна принять участие и наша деревня. Поручили сбор школе. Мы, учителя, конечно, сдадим кто сколько может. Но нужно, чтобы приняло участие и население. Пройдите по домам. Не старайтесь, чтоб много сдавали, пусть это мелочь будет — кто не может пятьдесят копеек, пусть двадцать, десять копеек сдаст, — главное, чтоб участие приняли. И каждого, кто хоть копейку сдал, запишите, пусть обязательно распишутся в ведомости. Мол, принял народ участие». Мы с Ниной согласно кивали: что ж, пройдем, конечно… «И вот еще что, — Алексей Иванович посмотрел на нас оценивающе, с сомнением. — Вы там не объясняйте особенно подробно, что за фонд, куда пойдут деньги. Говорите только одно: “Чтобы не было войны”. Деньги нужно сдать, чтобы не было войны. Фонд Мира. Чтобы не было, значит, войны. И все!».

Весна заявляла о себе, снег на пригорках растаял, но еще лежал в ложбинках. Погода стояла сырая, промокшие деревья простирали светлые безлиственные ветки на фоне набрякшего влагой неба. Между островками снега чавкала грязь, не страшная нам с Ниной — мы, конечно, были в резиновых сапогах. Ступая по грязи, мы вышли за пределы огороженной низеньким штакетником территории школы. Нина шла молча. Я тоже молчала, размышляла про себя: «Странный Алексей Иванович… Почему так примитивно нужно объяснять — повторять, как попка, “чтоб не было войны”, и все! Почему не рассказать подробнее — как страдают народы Африки, например…».

«Куда пойдем?» — спросила Нина. В деревне нашей мы мало с кем были знакомы — в основном, с учителями и родителями учеников. Некоторых жителей знали наглядно или по рассказам квартирной хозяйки. Здоровались, конечно, со всеми. Сейчас деревенская улица была, как всегда, тихая, пустынная. Впрочем, возле одной покосившейся хатки стояли две женщины. Одну мы чуть-чуть знали, ее звали Устиновна. Кривая хатка эта, недалеко от школы, как раз ей принадлежала, и когда шли с работы, мы Устиновну часто видели: то ходит с палочкой вокруг своего убогого домишки — серые бревна да косо лежащая на них крыша, — то возле разбитого крылечка стоит.

Устиновна была неопределенного возраста, маленькая и покосившаяся, как ее домик. Жила она одна. Возраст невозможно было определить, потому что мы всегда видели Устиновну в сбившемся платке да в каких-то отрепьях. За отрепьями, за криво надвинутом на лоб темным платком, за покосившейся фигурой возраст был не виден: может, сорок лет, а может, семьдесят. Сейчас, как обычно, на ней был повязанный крупным узлом под подбородком клетчатый платок, из-под которого выбивались волосы, и замызганное пальто со скатавшимся до превращения в войлок воротником. На ногах глубокие, почти до щиколоток, галоши, надетые поверх вязаных носков. Устиновна беседовала с какой-то женщиной. Ту мы видели реже — она жила на другом конце деревни, звали ее, кажется, Фирсиха. Была она много крупнее Устиновны, одета в старую телогрейку, из-под которой виднелся ситцевый, в поблекших цветочках, халат поверх заправленных в резиновые сапоги тренировочных брюк. На голове такой же, как у Устиновны, клетчатый платок.

«Давай с них и начнем», — предложила я деловито. И мы подошли к женщинам. Наш рассказ о необходимости пожертвовать в Фонд Мира хоть малую сумму («двадцать копеек можно или десять — сколько есть у Вас…») они восприняли вполне добродушно. Полезли в карманы, стали выуживать оттуда мелочь… «Это чтоб не было войны — распишитесь в ведомости, пожалуйста», — пояснила Нина, протягивая «гелевую» ручку — тогда такие были в моде. Ведомость она положила на свою сумку, и мы вдвоем эту сумку на весу придерживали.

Окрыленная успехом, я решила его развить. Мне хотелось все, все объяснить этим женщинам, чтобы они поняли, какое хорошее дело делают. «Понимаете, — сказала я, — во многих странах люди плохо живут. Или война локальная, или просто есть нечего. Вот в Сомали, например, вы, наверно, видели по телевизору — дети голодают. И эти деньги могут им помочь!». Устиновна в это время уже успела взять ручку и, неловко держа ее заскорузлыми пальцами, старательно рисовала в ведомости подпись. Фирсиха следила за процессом рисования, ожидая своей очереди.

Реакция на мои слова была неожиданная. Обе женщины, подняв головы, уставились на нас почти с ненавистью. Синяя «гелевая» ручка упала на ведомость, покатилась в грязь, в сырой подтаявший снежок. Нина растерянно опустила сумку, подхватила ведомость. Подняв дрожащие пальцы к косо повязанному платку, к выбивающимся из-под него прядям, устремив глаза к серенькому промозглому небу, к сырым веткам и телеграфным проводам, Устиновна закричала, запричитала звонким дребезжащим, захлебывающимся в плаче голосом: «А нам-то кто помогал?! Нам неуж помог кто когда, а?! Вон в тоем лесе в яме сидели, почитай, усе лето! В тоем лесе! В сорок третьем годе, покамесь наши не пришли!». Она повернулась в сторону леса, простиравшегося за деревней: «Батьку застрелили, матку повесили, а я в лесе пряталася, боялася, сидела тама, дрожми-дрожала! Ой, да, може, и прибрали бы мене, ладнее было бы!»

И вдруг эта кособокая маленькая Устиновна начала громко, с завываниями, петь: «Ой, да почто ж вы оставили мене, батюшка с матушкой, не забрали с собой, погубили вас вороги лютые! Горе-то мое горькое, не прощеное! И никто-то никогда не пожалел, не помог мене, сироте бессчастной, брошенной! Одинокая осталася навеки, горюшка одинокая! На всю-то жизню одна-одинешенька! И не к кому приклонитеся мене головушкой, одна в свету сиротиночка! И улица-то мене неширокая, и хатка-то мене невысокая! И кушать-то мене тока лебедушку-крапивушку, ой, да еще шкурочки-очисточки! И никому-то я не нужная-нелюбимая, во всем свету белом одинокая!».

Тут она задохнулась, дыхания ей не хватило, и она замолкла. Но уже подключилась Фирсиха: «А мы что, не голодали? Из крапивы щи варили! И кто ж нам-то помог когда?! Мужика моего в сорок шестом годе в тюрьме до смерти забили, только поженилися мы! Усе тама у поле картошку копали — не один ен был! А забрали яго одного только! Ну, копал ен тама, да, може, и виновен был, поле-то колхозное, однако не забивать же ж яго? Целый с фронта пришел, не чаял притить, а тута, дома, гляди-кось, в тюрьме забили!». Она стояла большая, на голову выше Устиновны, в старом ватнике, в клетчатом, завязанном под подбородком платке и страстно размахивала руками, заходясь в крике. Голос был зычный, и когда начала голосить, он был слышен на всю деревню. «Ой, да на кого ж ты мене покинул, родименький?! И кому же мене теперя жалитися, бедной, плакатися?! Ой, да не нужна никому теперя я, вдовица сирая, бессчастная! Ой, да хотя копеечку, хотя хлебушка негде узяти мене! Ой, да начальнички работать гонють, а кушать ничого нетути! Ой, да у поле с зари до зари, не разогнутися! Ой, да не поможеть никто мене и спросить-то за что-почто не с кого!»

Мы с Ниной стояли остолбеневши. Прошел домой, отвернул от нас голову мудрый Алексей Иванович — другой дорогой пошел, кружной, чтоб мимо нас не идти. Приближался промозглый весенний вечер. И мы все стояли на сыром пригорке, на черной грязи с клочками серого тающего снега. Никого не было вокруг: только деревья и мы четверо. Деревья простирали сырые ветки, то ли прощая, то ли обвиняя, и мы с Ниной не смели уйти. И голосили на всю деревню поочередно, сменяя друг друга, две старухи, каждая о своем, об общем, о нашем. А-а-а-а-а-а! Ой да и спросить за что-почто не с кого! А-а-а-а-а-а!

Часть пятая: Мои девяностые

1. Нечаянный визит к ювелиру, или «Попытка ограбления».

Когда я училась в докторантуре МПГУ (конец девяностых), стипендию нам платили через сберкассу. Это была маленькая сберкасса недалеко от университета. Обычно я шла туда в глубокой задумчивости: размышляла о недостаточности материальных средств (это было насущное) или же о проблемах пастернаковской ранней прозы (тоже насущное — тема диссертации.) Поэтому, погруженная в свои печальные или умные мысли, я долго не замечала, что рядом с дверью в сберкассу расположена такая же дверь — в ювелирную мастерскую.

Но однажды я перепутала двери.

Сделав шаг в помещение, я увидела маленькую (человека три-четыре) очередь, однако не было вытянутого зала и окошек за стеклянной витриной. Помещение было небольшое, с одной стойкой, и непривычное. «Ремонт, что ли, в сберкассе? Из-за ремонта перегородили?» — это первое, что пришло в голову. Я остановилась у порога и внимательно оглядела комнату. Маленькая очередь повернулась на стук двери и теперь настороженно смотрела на меня — застывшую неподвижно при входе и внимательно оглядывающую помещение. Это были хорошо одетые люди, более обеспеченные, чем я. Не особо удивившись: разные люди в сберкассу ходят, да и мебель могли за месяц переставить — я громко спросила

— Где здесь можно получить деньги?

Маленькая очередь дрогнула. Мужчина за стойкой поднял на меня настороженный взгляд и резко опустил руку куда-то под стойку. Эта настороженность тут же отразилась в других лицах. Увидев особое выражение в глазах людей, я начала что-то понимать и повторила вопрос более конкретно и, главное, со значительно меньшим апломбом:

— Не подскажете, где теперь выдают деньги?

Никогда не забуду, как мгновенно изменилось выражение лиц — какое облегчение и радость отразились в фигурах собравшихся. Мужчина за стойкой сел ровнее, обе руки теперь лежали на столе.

— Вы, наверно, в сберкассу? — спросил он.

И услышав мой положительный ответ, все стали хором и даже весело объяснять мне про дверь рядом.

— А это ювелирная мастерская, — говорили они, — это ювелирная мастерская!

2. В августе девяносто восьмого

В том году Вере Павловне исполнилось пятьдесят лет. Родственники, друзья звали ее Верочкой. Возможно, потому что что у нее не было семьи. Почему-то (говорят обычно: «так сложилось») Вера Павловна к пятидесяти годам не была обременена семьей. Ее мама утверждала, что это хорошо — так легче жить. Сама Верочка старалась на этой теме не зацикливаться: ну, сложилось и сложилось, зато работа хорошая.

Вера Павловна преподавала в институте и работу свою любила. Зарплата, правда, в последние годы не радовала. Впрочем, Верочка была почти согласна с тезисом «за такую интересную работу мы должны еще и сами приплачивать». Как раз в том самом 1998 году она получила двухгодичный творческий отпуск для работы над докторской диссертацией. Жить стало еще интереснее, но материально труднее.

И вот тут-то мы приблизились к завязке нашей истории. В начале июля подруга, преподавательница английского языка, предложила Верочке сдать на месяц квартиру иностранцу. Этот американец, пастор протестантской церкви, приехал в город по своим пасторским делам на месяц-полтора. Ему посоветовали снять однокомнатную квартиру в центре — так получится дешевле и удобнее, чем в гостинице, сказал ему кто-то. И он попросил Верочкину подругу помочь найти квартиру.

«Ну а я как же?! Где я-то буду этот месяц жить?», — удивилась Вера Павловна. — «Поживешь у мамы! Или еще лучше: съездишь с мамой на дачу, отдохнете там», — сказала знающая Верочкины обстоятельства подруга. — Зато сколько денег получишь фактически ни за что. Сто пятьдесят долларов! Это больше, чем твоя зарплата месячная! Еще одна зарплата — представляешь?!». И Верочка согласилась.

Лето подходило к середине, начинался июль. Мама с восторгом восприняла предложение пожить месяц на даче. И даже предпочла не вникать в вопрос о сдаче Верочкиной квартиры на месяц; при других обстоятельствах она бы такой поступок не одобрила, а тут просто как бы не заметила — согласилась сразу. Дача была предметом раздоров, источником семейных неприятностей, Верочкиной головной болью. Эту дачу — деревянный домик из двух маленьких комнат в дачном кооперативе «Подснежник» — мама очень любила, а Верочка — нет. Добираться туда надо было на двух автобусах, а потом еще километра три-четыре идти вначале мимо озера, через железнодорожные пути, а затем вверх по узкой вихляющейся между корнями и стволами тропинке, по заросшему лесистому холму. Верочка боялась маму одну на дачу отпускать — семьдесят восемь лет все-таки!. Приходилось с ней ездить хотя бы два-три раза в неделю. Жить на даче Вера не хотела — не было там ничего. То есть имелось электричество и вода для поливки. Еще там было несколько грядок с морковкой, свеклой, огурцами, за которыми Софья Антоновна, мама Верочки, любовно ухаживала: пропалывала, поливала. Софья Антоновна всю жизнь проработала в библиотеке, «в очень вредной книжной пыли», и, выйдя на пенсию, по контрасту полюбила быть на природе, возиться с растениями. А Вере Павловне книжная пыль еще не надоела, она не любила полоть и поливать. В общем, месячное пребывание на даче ничего хорошего не сулило, но все равно маму пришлось бы часто вывозить, так что одно к одному.

Котов решили везти с собой. Мамин Зайчик несколько лет назад бывал на даче, а Персик за свои два года еще никуда не выезжал, но Верочка оставить его с американцем не решилась: кто его знает, этого пастора, как он к животным относится… Поскольку котов все равно приходилось везти на такси, Вера Павловна и книги, и компьютер захватила. Расход получился большой, однако не смертельный. Тем более, по возвращении ожидалась приличная сумма от квартиранта.

На дачу прибыли во второй половине дня. Зайчик, обиженный присутствием незнакомого и более молодого кота, тотчас исчез. На зов не шел, не появился и к вечеру. Окно оставили открытым — может, придет. Персик спал у Веры Павловны в ногах. Ночью она проснулась от каких-то странных звуков. Тихо, уткнувшись в подушку, всхлипывала мама.

Верочка босиком вышла на крыльцо. Сияла ночь. Луной был полон сад. «Зайчик, Зайчик!» — стала звать Вера Павловна. Черная сырая трава стлалась под ногами, серые деревья умиротворяюще шумели черной листвой. Ночь была теплая, ясная. Верочка прошла по тропинке к низенькому косому заборчику, к привязанной веревочкой калитке: «Зайчик, Зайчик!». Из дремучих зарослей крапивы, малины, лопухов скользнула серая кошачья фигурка. Умный Зайчик подошел к Верочке. Зачем он убежал и прятался? Почему теперь вышел сразу, по первому ночному зову?

Глаза приспособились к ночи, теперь в комнате тоже казалось светло. Мама, сидя на постели, гладила своего кота. «Вот видишь: я позвала, и он сразу прибежал», — утешающе сказала Вера Павловна. «Ты позвала…», — в голосе Софьи Антоновны звучала презрительная горечь. — Он сам пришел. А ты пописать вышла».

Так и зажили они на даче — как говорится, в тесноте, а с обидой по-всякому было.

Мама вставала очень рано, часов в пять, и сразу будила Верочку: «Или иди полоть морковку, или садись заниматься», — строго говорила она. В душе, видимо, Софья Антоновна надеялась на морковный выбор, но Верочка почти всегда выбирала книги и компьютер. Работа шла на редкость хорошо, Вера успевала много; так всегда с ней было: в жестких условиях открывалось то, что раньше не поддавалось пониманию. Теперь она знала, что докторская у нее, считай, есть, что она ее обязательно напишет.

Часов в десять работу прекращали. Готовили завтрак — салат из зелени и картошка или каша. Оставшееся время проходило по-всякому, иногда безалаберно: читали, готовили обед (окрошка и оставшееся от завтрака), Верочка писала статью, Софья Антоновна бродила по саду или спала. Вечером поливали: Вера носила воду из бочки, а мама с помощью помятой алюминиевой миски поливала из ведра растения. Котов кормили привезенными с собой кошачьими консервами, перемешивая их для экономии с кашей. Накладывала в плошки Вера Павловна, а Софья Антоновна ревниво за процессом следила. «Зайчик, — говорила она язвительно, — тебе одно желе достается. Ешь желе, оно полезное».

С соседями общались мало. Каждый день утром и вечером проходил по их участку Николай Иванович. С его стороны забора не было, а со стороны улицы калитку, привязанную веревкой к столбику, мужчина открывал и закрывал сам. Через участок Софьи Антоновны ему удобнее было к озеру идти, он там рыбу ловил. В полузаросшем маленьком озерце рыба, как ни странно, водилась, хотя и меленькая. Иногда Николай Иванович давал пару рыбок — сварить для котов. Если женщины были в саду, он останавливался и что-нибудь рассказывал. Обычно про политику.

В то лето про политику говорили много: странные вещи какие-то происходили, премьер-министром неожиданно стал очень юный на вид Кириенко, это удивляло и настораживало. Хорошо помнящее девяносто первый год население боялось, с одной стороны, обвальной инфляции, а с другой — исчезновения продуктов. Потому что восьмидесятые тоже хорошо помнили. В любом случае следовало запасаться крупой.

Через неделю продуктовый запас заметно истощился, и Вера Павловна решила съездить в город. Нужно было и на дачу продуктов привезти, и заодно уж закупить побольше крупы на зиму — в свете политических новостей. Денег оставалось мало, зато их можно было тратить все — ведь ожидалось крупное поступление от квартиранта!

Рано утром с большой сумкой из плащевки, в которую запихнула еще рюкзак, Вера Павловна пробежала вниз с лесистого холма, по вихляющей тропинке, через железную дорогу — что-то звенит вдали, лучше переждать, ну да, товарняк идет, какой длинный, теперь можно — мимо выходящих к выпасу коров, вниз, вниз, мимо озера — к шоссе.

Вначале Вера Павловна поехала в центр. Нужно было закупить продукты на зиму, для дома, и, конечно, оставить их в городской квартире. В конце концов, она имеет право зайти в свою квартиру, чтобы положить продукты?! Несмотря на ранний час, в ларек дешевых продуктов «Лаваш» уже стояла небольшая очередь. Вера Павловна за последние годы отвыкла от очередей и поэтому, постояв немножко, решила идти в универсам: не так уж велика разница в цене. Она была, как утверждала мама, транжиркой.

Продукты на полках были, однако и разбирали хорошо. Вера Павловна взяла гречку, пшено, овсянку, макароны… Что еще? Пока хватит, это бы донести. Квартиру свою не стала открывать ключом, а позвонила — вдруг пастор там? Он действительно оказался дома. Пастор был довольно молодым, лет сорока. Судя по внешности и по имени — американец итальянского происхождения. Вере Павловне он, если и удивился, то не показал вида. Извинившись, хозяйка загрузила продукты в шкафчик. Получилось очень плотно. Американец смотрел на нее с неодобрительным удивлением.

Уложив пакеты, Верочка собралась уходить, однако пастор пригласил в комнату. «Блохи!» — сказал он по-русски осуждающе. Вера Павловна смутилась. Американец имел в виду, конечно, тараканов. Эти насекомые водились во всем доме. Дом был старый, очень старый. Расползались тараканы, как всем было известно, из квартиры Солнцевых. Солнцевы жили у Верочки за стенкой. Это было уже второе поколение. Старшие Солнцевы умерли несколько лет назад, едва перешагнув сорокалетний рубеж, и теперь там жили их дети, два брата в возрасте «за двадцать»: Иван и Анатолий. Они нигде не работали, промышляли мелким воровством в подвалах и гаражах — предлагали Верочке какие-то соленья в трехлитровых банках, уж явно не собственного приготовления. Пили они беспробудно. «Да, — ухватившись за неточно употребленное пастором слово «блохи», сказала Верочка: Что же делать, блохи… кот, знаете ли… Животное, как без блох? Бегает везде, вот и блохи!». Кота Верочка оклеветала. У Персика не было блох и где попало он не бегал. Понял ли что-нибудь американец? Но про тараканов и Солнцевых объяснять ему было невозможно.

Когда-то это была приличная семья, дедушка Ваньки с Толькой читал лекции по истории партии в одном из вузов, бабушка была учительницей. Их дочь, Татьяна, ровесница Верочки, в молодости красавица, а в детстве и умница, в семнадцать лет что-то украла, попала в тюрьму, а потом начала спиваться. Умерла она пять лет назад от цирроза печени. Еще через год непробудного пьянства, лежа в облаках табачного дыма, начал умирать от рака гортани ее муж. Он лежал один. Дети, те самые Ванька и Толька, смылись к бабушке, матери Татьяны, которая доживала свой горький век неподалеку.. В хоспис его не взяли, рецепты на обезболивающее украла подруга… Когда он стучал в стенку Веры Павловны, она вызывала «скорую» — делали укол. Иногда она приносила ему в ненужной баночке (чтобы не мыть посуду) суп или компот. Приносили еду и другие соседи. Но убирать эту загаженную квартиру никто не хотел, а самому умирающему было все равно: он курил беспрерывно, устремив невидящий взгляд в потолок, просил только сигарет; ни суп, ни компот, ни хоспис, ни бросившие его сыновья, ни укравшая обезболивающий наркотик подруга ему были не нужны. И вот теперь в квартире, заваленной мусором, на глазах у всего дома спивалось следующее поколение — Ванька с Толькой… Эти пили в ускоренном режиме, вряд ли они доживут до сорока… Но пока что травить тараканов представлялось бесполезным — так цинично воспринимали ситуацию соседи, Верочка не была исключением.

На столике стояла фотография: пастор в спортивном костюме на лыжах на фоне гор рядом со смеющейся девушкой, тоже в спортивном костюме и на лыжах. Горы красивые, снежные… «Альпы, наверно», — подумала с некоторой долей зависти Вера Павловна: она мало путешествовала.

«Я оставлю Вам Библию», — вдруг сказал пастор. — Это бесплатно». И показал на лежащую рядом с фотографией Библию: миссионерскую, с экономным мелким шрифтом, в мягкой, разумеется, обложке — для вновь обращенных. «Нет, нет, спасибо, — энергично начала возражать Вера на своем плохом английском, с жестами: У меня есть Библия. Я иногда читаю…».

Библия у Веры Павловны была такая, что американцу не снилось. Не то чтобы раритет, но все ж — 1895-ый год, более ста лет… В жестком, как камень, кожаном переплете. На титульном листе красивым старинным почерком с нажимом и тонкими линиями, согласно правилам дореволюционной орфографии, то есть с ятем и твердым знаком, было написано: «Сия Библия принадлежит Василию Петровичу Летуновскому». Вера Павловна часто думала об этом Василии Петровиче. Кто он был? Купец? Мещанин? Читали книгу, судя по ее виду, много — вероятно, и потомки Василия Петровича читали.

У Веры Павловны эта книга появилась поздно, в 1979-ом году. Она жила тогда в небольшом городе, который не был в войну оккупирован, не горел; в составлявших его центр давней постройки деревянных особняках с прочными дубовыми воротами, с резными наличниками сохранились некоторые старинные вещи.

Однажды в преподавательское общежитие к Вере Павловне пришли двое незнакомых молодых людей и предложили купить Библию за семьдесят рублей. Их к ней кто-то направил. Они сказали, что книга принадлежала дедушке, недавно он умер, а им Библия ни к чему, они-то в Бога, конечно, не верят, ха-ха. Цена была запрошена немалая, половина зарплаты старшего преподавателя, каковую должность исполняла Вера Павловна в ту пору. Однако книга ей так понравилась, что она, слегка поторговавшись, заплатила. Пояснив, на всякий случай, этим неизвестно откуда взявшимся молодым людям, что Библия нужна ей для работы, как филологу, ха-ха.

Дело в том, что кампания по антирелигиозному воспитанию в тот период продолжала набирать обороты. Ох, неправ был петербургский поэт, провозгласивший «…лучше жить в глухой провинции, у моря». Там хорошо, где нас нет — так объясняла для себя эту ошибку гения Вера Павловна. В то время, как в столицах прогрессивная общественность громко и безнаказанно начала заявлять о своей вере и креститься — «во глубине России», то есть на всех остальных необозримых пространствах нашей родины, на эту тему не смели и пикнуть. Вековая тишина царила на этих пространствах.

Как раз за неделю до обретения Библии Вера Павловна слушала на институтском Совете выступление преподавательницы научного атеизма, которая сетовала на студентов, украшающих стены комнат в общежитии репродукциями картин — «и представьте, на многих из них изображены сюжеты из Библии! Мы не должны этого допускать! Мы, воспитатели молодежи, должны быть не просто атеистами, а воинствующими атеистами!». Преподавательница требовала, чтобы кураторы студенческих групп немедленно отправлялись в общежитие — сдирать зловредные репродукции со стен. К счастью, это была всего лишь личная идея преподавательницы, начальство на призыв не отреагировало.. О выступлении быстро забыли, репродукции никто не сдирал — все ж это был «перегиб».

Приобретенная книга пестрела карандашными подчеркиваниями, галочками на полях. Василий Петрович и его потомки задумывались над ее страницами, возвращались к некоторым многократно. У них были любимые места. Нравилось Вере Павловне, что, судя по заметкам, внимательно читался не только Новый завет, но и Ветхий. Что за люди были эти читатели? Вера Павловна сохранила и закладки — их было множество: закладки делались из страничек отрывного календаря и обрывков ученических тетрадей. Относились они к 50-м, 60-м годам… Должно быть, читали и дети, и внуки Василия Петровича. А вот правнуки читать не захотели.

Нет, не стала Верочка показывать иностранцу свою Библию. Просто вежливо отказалась от бесплатной миссионерской.

На рынке тоже все говорили о возможной гиперинфляции: пока ходила между рядами, выбирая картошку, Вера Павловна то и дело слышала обрывки разговоров на эту тему.

Часам к четырем все покупки были сделаны. Сумку Верочка загрузила картошкой, капустой, консервами — для кошек и для людей. В рюкзак положила дыню. Идти в горку от автобуса было тяжело, еле доползла. Зато вечером ели дыню, а котам дали побольше консервов.

Так прожили две немолодые женщины и два кота больше месяца. Погода, к счастью, стояла неплохая. Иностранец должен был уехать восемнадцатого августа, так договаривались. Семнадцатого на дачах заговорили об обвале рубля — некоторые соседи смотрели телевизор. Верочка особенно не волновалась: сбережений у нее не было, текущие деньги потратила почти все, а поступление от американца ожидала в валюте — договаривались ведь о ста пятидесяти долларах. Софья Антоновна вообще о скачках валюты не беспокоилась: она их не связывала со своими сбережениями — у нее в рублях, какое ей дело до долларов? Вера Павловна ее не разочаровывала, пусть живет спокойно — тем более, не такие там сбережения, чтоб сильно переживать.

Семнадцатого же и выехали. В этот день многие уезжали с дач. У некоторых были машины. Верочку с мамой предложил подвезти Николай Иванович — с котами, компьютером, книгами. Так что все удачно получилось.

Приехали к маме: квартирант по договору должен был покинуть квартиру Верочки только завтра. Спускался вечер, наступили сумерки. И в суматохе, пока, спеша, заносили вещи, Персик исчез. Наверно, его смутила незнакомая квартира с запахом, хотя и известного, но порой не слишком дружественного кота.

Обыскали всю квартиру вдвоем. Персика нигде не было. Неужели выбежал за дверь?! В незнакомом месте, совершенно к улице неприспособленный, ночью… Вера Павловна вышла искать на улицу, звала; взяв фонарик, спустилась в подвал — нет, не откликается, не выходит. Вернулась в слезах. Софья Антоновна, сама расстроенная, ее утешала. И тут замяукал Зайчик. Только теперь на него обратили внимание. «Ну да, его же не покормили…», — Вера Павловна устало пошла к холодильнику. Но Зайчик не побежал обрадованно на кухню. Он стоял возле шкафа, смотрел на заплаканных женщин и мяукал. Первой догадалась хозяйка: «Там Персик?».

Рыжий кот сидел в углу, на второй полке, удобно зарывшись в постельное белье — конечно, ведь он приготовился спать… Остаток вечера провели хорошо. «Зайчик, ты умнейший! — восхищалась Софья Антоновна: Ты умнейший и добрейший кот!». Персик тоже не был обижен.

Утром восемнадцатого, оставив кота на попечение мамы, Вера Павловна пошла к себе: следовало уточнить время отъезда квартиранта и получить расчет. Пастор был дома. Выяснилось, что едет он после обеда, а сейчас хотел бы расплатиться. «Где поблизости можно поменять доллары на рубли?» — спросил он. Вера Павловна удивилась: «Здесь неподалеку есть банк, но зачем же Вам менять? Я сама поменяю. Я предпочла бы получить в долларах — как и договаривались, сто пятьдесят. А менять буду сама, позже». Женщина действительно недоумевала: ну какая ему разница? Разговор получался странный. Американец почему-то упорно настаивал на расчете в рублях, хотя выгоды ему от этого не было никакой, а Вера Павловна теряла много: рубль обесценивался не по дням, а по часам. Наконец, до Верочки дошло, что пастор просто крайне законопослушен: если в этой стране официально принято рассчитываться в рублях, то он будет рассчитываться в рублях, даже если никто больше в этой стране так не делает. Поняв, она даже умилилась. «Ладно, Бог с ним — ну потеряю на этом обмене сколько-то — надо будет сегодня же эти рубли истратить, пока совсем не пропали…», — рассуждала Верочка сама с собой, дожидаясь квартиранта из банка. Вернулся он, однако, небыстро (в очереди, что ли стоял?), и Верочка к его приходу успела все же разволноваться: деньги надо тратить срочно, где он там разгуливает?.

Универмаг находился рядом с домом. Денег было много, Вера боялась, что вытащат. Зажав свернутые в трубочку купюры в кулаке (ей казалось — так надежнее), Вера Павловна вошла внутрь. И остановилась в изумлении. Боже, что там творилось! Кочующие толпы с ошалелыми лицами сметали все. Во все отделы, включая канцелярский и «Сувениры», стояли очереди. От живописности зрелища Верочка даже на некоторое время успокоилась. Уж слишком интересно было вокруг. Вот это да! И пластмассовые стульчики берут, и выполненную в камне картину «Мишки в лесу» — не иначе, на кухне в стену вмуровать! В ванной вряд ли поместится — примерялась Вера Павловна.

Однако любоваться, открыв рот, было некогда. Взять, что ли, портрет Толстого? Нет, туда очередь большая… Вера Павловна влилась в толпы, оглядывая витрины и не находя ничего нужного. Зрелищность происходящего была велика, она засасывала. Внимание рассеивалось. Ничего, ничего нужного, и волнующиеся очереди везде… Наконец, Вера Павловна сделала выбор: ей совершенно необходимы настенные часы! И очередь не такая уж большая, и время всегда будет хорошо видно из практически любого уголка квартиры. Она заняла очередь. И деньги еще останутся, надо отсчитать… Вера Павловна разжала кулак: на ладони у нее лежали две пятидесятирублевые бумажки.

Много позже, через год, два или три, проглядывая какую-то периодику, Вера наткнулась на статью о наиболее хитроумных и хорошо отработанных способах краж. Один из способов заключается в вытягивании купюр из кулака: вынимаются только центральные купюры, а крайние оставляются. Хитрость в том, что обычно люди наиболее крупные купюры заворачивают внутрь трубочки. Ох, видно, в тот день много было удач у специалистов воровского дела!

Конечно, обнаружив потерю, Верочка разочаровалась. Потеря была очень обидна, хотя и не смертельна — до зарплаты дотянет, тем более, крупой запаслась. Зато теперь она свободна, вопрос решился сам собой. Оставалось проводить квартиранта, и она вновь заживет своей обычной жизнью, — успокаивала себя Верочка. Она поспешила домой.

Пастор уже собрался. Два больших чемодана стояли уложенные и закрытые. В квартире присутствовал и переводчик — он должен был проводить американца на вокзал. Времени оставалось не так уж много.

Несмотря на то, что Верочка хорохорилась, от увиденного и пережитого в этот день на душе у нее было тяжело. Конечно, история со сдачей квартиры напоминала абсурд: деньги самым странным образом испарились, причем, ступенчато — вначале вместо долларов оказались рубли, которые на глазах оборачивались туманной химерой, однако возникла перспектива стенных часов, потом и она аннулировалась. Все это сопровождалось волнениями, не давшими никакого результата. Пожалуй, в другое время Верочка могла бы и посмеяться над своими приключениями — уж больно они были нелепы. В другое время. А сейчас на душе лежала тяжесть. Она была вызвана не столько личными передрягами, сколько общей неустойчивостью, неуверенностью, витавшей вокруг, всеобщим ажиотажем и ожиданием плохого. Верочка успокаивала себя тем, что скоро все войдет в свою колею — по крайней мере, в ее личной жизни. Завтра она вернется к себе домой по-настоящему: привезет Персика, компьютер; она окунется в привычный быт, по которому соскучилась. Завтра Яблочный Спас, Преображение! Она купит на часть оставшихся денег ведро хороших яблок и прочитает маме стихотворение Пастернака «Август». Она всегда читает его в этот день. Однако на душе все равно лежала тяжесть.

Американец попросил Веру Павловну найти такси до вокзала, а сам, вместе с переводчиком, ушел куда-то, ненадолго. «Вернемся через четверть часа, не позднее, такси путь ожидает, поедем сразу», — сказал он. В девяностые годы такси редко вызывали по телефону, считалось более надежным и выгодным просто остановить свободное такси на улице. Сделать это было легко.

Вера Павловна вышла к остановке и почти сразу нашла такси. Водитель, уже немолодой, ровесник Верочки, выглядел озабоченным и хмурым — как все в этот день. До вокзала он согласился везти за восемьдесят рублей. «Но придется минут десять подождать», — предупредила Вера. — «Тогда сто». Въехали во двор, Верочка поднялась на свой этаж — возможно, уже вернулись. Отперла квартиру, посмотрела на чемоданы, опять подошла к такси. Водитель вышел, Вера остановилась рядом с ним.

Лето близилось к концу, воздух был пронизан мягким солнечным светом, какой бывает только в августе. Во дворе, просвеченном неярким солнцем, стояло несколько автомобилей; да пыльные деревья, да пожухлая трава. Возле второго подъезда сосед выгружал из машины покупки: телевизор и пылесос в коробках. «Успел!» — подумала Верочка. Неподалеку две женщины снимали с веревок высохшее белье, громко обсуждая цены на гречку вчера и сегодня.

С одной стороны двора находилась одноэтажная аптека, с другой — задворки школы с пустой сейчас спортплощадкой, остальное закрывалось домом, построенным в виде буквы «Г». Двор был проходным и неухоженным, но все равно казался уютным, Верочка его любила. Постояли с водителем молча. Каждый был погружен в свою невеселую думу. Водитель опять взглянул на часы — прошло уже 20 минут, американец опаздывал. «Сто тридцать», — неожиданно для себя сказала Верочка. Водитель кивнул. Бесхвостая кошка проскользнула под машиной и шмыгнула в подвал. В то лето все кошки во дворе потеряли хвосты и стали какими-то нервными. Конечно, это было дело рук несовершеннолетних отморозков из соседней пятиэтажки. Вот эта кошка месяц назад еще с хвостом бегала. Верочка почувствовала угрызения совести: уехала, оставила без присмотра… Со стороны аптеки медленно шел Ванька Солнцев. Лицо у него было отекшим, серым, левую руку прижимал к сердцу. Болит, что ли? Двадцать пять годков парню…Карманы набиты маленькими бутылочками — отметила Вера Павловна. Настойка какая-нибудь на спирте — вместо водки пьют. Ну, с этим ничего не сделаешь. Верочка старалась сохранять с Солнцевыми нейтральные отношения, в душе она их побаивалась.

Американец появился минут через сорок, вместе с переводчиком. Вера Павловна помахала им рукой от такси. Мужчины прошли в подъезд, вышли быстро. Пожилой переводчик с трудом тащил два чемодана, а пастор шагал с легкой дорожной сумкой. «Сто семьдесят!» — сказал шофер. «Двести!» — ответила Вера Павловна. Худая бездомная собака проскакала к помойке, волоча заднюю ногу. Квартирант с переводчиком подошли к машине, переводчик, тяжело отдуваясь, плюхнул свою ношу возле такси. Водитель, подняв крышку, начал укладывать чемоданы в багажник. «Двести пятьдесят!» — сказала ему Вера Павловна. И, повернувшись к квартиранту, повторила: «Я договорилась за двести пятьдесят: ожидать пришлось!».

Вместо эпилога

1. Мои печки

«И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого

города, мёрзнувшего у моря,

меня согревают ещё сегодня».

(И. Бродский)

Я знала близко три печки. Нет, три с половиной. Половина печки — это та плита, что была у нас в общей кухне на Ленинской. Ее топили редко. Обычно и мы, и соседка по коммуналке Анастасия Артемовна готовили на керосинках и керогазах. Но изредка растапливали плиту. Дрова лежали в крохотной кладовке при кухне, рядом с керосином для керогазов. А плита была именно плита: в форме стола, не для обогрева, а для готовки. Когда топили, всегда много готовили, пекли. Воспринималось всеми как праздник. Мама, тетя Маня, Артемовна (так она просила себя называть) крутились около печки радостные: плита — это вам не керогаз… Поверхность плиты была большая и все на ней помещалось. Но это была не полная печка, да и топили ее редко: раза три-четыре в год.

Первая моя настоящая печка была у бабушки. Голландка обогревала крошечный бабушкин домик. Бабушка топила ее зимой каждый день, а в морозы даже два раза в день: бабушка любила тепло. Мою раскладушку она всегда ставила «у печечки»; — это было высшее проявление любви. Хотя, с другой стороны, больше и негде было поставить. Топила бабушка всегда исключительно дровами, причем старалась купить березовые, очень заботилась об их своевременной покупке. Машину дров привозили летом… Внутри печки полыхал огонь, в печурке хранилась мука (бабушка предпочитала держать ее в тепле), на загнетке варился обед, а в духовке бабушка часто пекла плюшки, ватрушки или пироги. Кот, щурясь, лежал на железном листе рядом с подготовленными дровами, бабушка, громыхая, снимала или добавляла железные круги в зависимости от того, какая температура требовалась для блюда.

Вторая печка в моей жизни связана с работой в сельской школе. Мы с Ниной, учительницей математики, жили у Евдокии Никитичны, потомицы репрессированных кулаков, вернувшейся в родную деревню после войны нелегально. Родители и сестры остались в Сибири на кладбище. Положение Евдокии Никитичны легализовалось, когда вышла замуж за Николая Федоровича, нашего хозяина, Ходю, как его звали односельчане. Дом они построили прочный, сельский: одна большая комната и средних размеров кухня. Хозяева спали на печке, уступив нам с Ниной кровати в комнате. Зимой за печкой в специально сделанной Ходей загородке жили теленок и куры. Уютно было на кухне и пахло жизнью. Полной, природной жизнью. Жизнь вращалась вокруг печки — тоже большой, русской, с лежанкой, с огромными ухватами и котелками, со скамьей рядом и столом чуть подале.

Но самая чудесная печка была моя собственная. Она появилась у меня в 1976-ом году вместе с комнатой в общежитии Борисоглебского пединститута. В деревянном одноэтажэном общежитии имелось центральное отопление, но зимой оно плохо обогревало, и в воскресенье я часто топила печку. На этот раз углем. Уголь мне выписал проректор по хозчасти Леонид Иванович. Я хранила его в сарае во дворе общежития, он был крупный и требовал колки: я его колола сама молотком, складывая в ведро. Лицо покрывалось угольной пылью, как у шахтера, но на печке можно было нагреть воду и вымыться — тоже радость, горячей воды у нас в общежитии не было. Растапливать печку мне помогала вначале Марфа Ивановна, бывшая комендант этого общежития (оно когда-то было студенческим), в ту пору уже пенсионерка, а потом я научилась растапливать сама. Я готовила чаще всего в духовке печеную картошку, а на плите гречневую кашу. Ну, и другое, если бывало. Это ведь происходило во времена дефицита. Иногда (и довольно часто) пекла что-нибудь в духовке. Печка создавала в комнате не только тепло, но и уют. После защиты мне дали в том же общежитии двухкомнатную квартиру, тоже с печкой, и эти печки слились в моей памяти, так как были похожи.

Как хорошо сказал Бродский: они согревают меня еще и сегодня.

2. Время и мы

В тот давний год, в начале шестидесятых эта улица, задуманная как бульвар, еще отстраивалась, деревья лишь недавно высадили. Они ровными рядами качались на тонких ножках. Две девочки лет пятнадцати в демесизонных пальтишках — одна в коричневом, перешитом мамой из пальто отца, вторая в клетчатом, купленном в магазине для подростков, шли по еще не отстроенной улице

— А красиво будет, когда деревья вырастут большими, — сказала одна.

— Да. Только это не скоро. Мы уже старыми будет.

— Угу. Нам будет лет сорок. И представляешь, я приду к тебе, а у тебя дети… Ну, и внуки, там. Много, в общем. И ты стираешь: корыто с водой, руки у тебя все в пене. Кошмар! Тетка такая старая, забыла уже когда книжку в руках держала, вечно они в мыльной пене — куда с такой оравой, не настираешься…

Девочки начинают бурно хохотать, даже останавливаются от смеха.

— А ты? Ты толстая и пыхтишь, когда шнурки завязываешь…

— Ой, не могу…

Они хохочут, согнувшись, держась за животы. Им будет по сорок лет! Вот умора!

<…> Две очень пожилые тетки идут по той же улице. Деревья большие и красивые. Тетки обе в китайских пуховиках, одна худая и сутулая, другая толстая и пыхтит.

— Вот интересно: а почему мы тогда сказали «сорок», а не «семьдесят»? — задумчиво спрашивает одна.

— Потому что такого возраста мы не могли даже и представить! Это уже за всеми пределами! — отвечает другая.

И две старухи начинают бурно, как в молодости, хохотать. Они останавливаются, сгибаются от смеха, хватаются за животы.

— Ой, не могу!

— Вот умора-то!

Content

Людмила Горелик
Впечатления и встречи

Часть первая: На нашей улице.

1. Земляничное варенье.

2. Участковый Потапов.

3. Частное предпринимательство, или Крепедшин, крепжоржет, шифон — удивительные ткани пятидесятых годов.

Часть вторая: Встать в строй

1. Мой первый выход на сцену — в строй.

2. Баранки, или Пронзительная мелодия детства

3. «…ских войск, или уроки пения.

4. Снегурочка и инспектор.

5. Мой современник Юрий Гагарин.

Часть третья: Наша комната в центре.

1. В одну реку…

2. Наш быт

3. Тетя Маня. Что мы покупали и готовили на обед.

Часть четвертая: Сельская школа

1. Памяти З.

2. Сбор средств в Фонд Мира в сельской местности в 1971-ом году.

Часть пятая: Мои девяностые

1. Нечаянный визит к ювелиру, или «Попытка ограбления».

2. В августе девяносто восьмого

Вместо эпилога

1. Мои печки

2. Время и мы