Николай Власов

НЕМЦЫ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм

Акцент в книге сделан на вопросе о том, каким образом западным немцам удалось после опыта диктатуры построить работающую демократию

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Юлия Сысоева, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использована иллюстрация GettyImages

© Н. Власов, 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2025

* * *

Всем отдавшим жизнь в борьбе с гитлеризмом посвящается

К читателю

«Неизлечима ли Германия?» Книга под таким названием вышла в США в 1943 г. Она была одной из многих, ведь шла война, и вопросы стояли ребром: как случилось, что вроде бы цивилизованная нация за 30 лет развязала два крупнейших мировых конфликта и докатилась до нацистского варварства? Смогут ли немцы исправиться, стать свободными, и будут ли они безопасны для соседей — или навек обречены идти своим «особым путем», выбирать себе диктаторов, начинать войны?

Многие придерживались пессимистической версии. «Немцы попробуют снова» — заголовок еще одной книги тех лет говорит сам за себя. Приход Гитлера к власти и внешнюю агрессию считали неизбежными, объясняли самой природой немцев, их национальным характером, который очень сложно, практически невозможно изменить.

Но прогнозы не сбылись. Федеративная Республика Германия, построенная на обломках Третьего рейха, стала спокойным демократическим государством, вполне безопасным как для своих граждан, так и для соседей. И спустя всего полвека после Второй мировой войны сам вопрос о том, является ли Германия частью европейской цивилизации или движется каким-то «особым путем», мог вызвать лишь недоумение.

Как и почему произошла эта трансформация? Ведь для масштабных изменений в государстве недостаточно написать хорошие законы или создать новые органы власти. Если общество не принимает правила игры, то законы остаются мертвой буквой, а институты влачат жалкое существование либо оказываются сметены кризисом, как было в Веймарской республике. Поэтому метаморфоза, произошедшая в середине XX в. с немецким обществом, — самое интересное, важное и одновременно загадочное в истории становления современной Германии.

Германская история издавна вызывает в России большой интерес — возможно, в силу близкого соседства в Европе, возможно, благодаря долгой истории общения двух народов с ее порой светлыми, порой трагическими страницами. Сегодня в распоряжении читателя, желающего познакомиться с немецким прошлым, есть много книг на русском языке, в том числе очень хороших. К сожалению, разные сюжеты германской истории освещены в них далеко не равномерно. По понятным причинам внимание историков и публицистов особенно привлекает период Третьего рейха, которому посвящены десятки, если не сотни изданий — как написанных российскими авторами, так и переводных. При желании легко найти не столь многочисленные, но весьма качественные работы о Веймарской республике, с которой у нас так любили сравнивать Россию 1990-х, или о событиях, связанных с двумя объединениями Германии, — 1871 и 1990 гг.

На этом фоне белым пятном выглядит история послевоенной Западной Германии. Несколько коротких общих обзоров, две биографии Конрада Аденауэра да горстка узкоспециальных монографий, рассчитанных на академическую аудиторию, — вот почти все, что было опубликовано за последние четверть века на русском языке. Между тем интерес к этому периоду германской истории в российском обществе только растет, о чем свидетельствует успех замечательной книги Харальда Йенера «Волчье время»[1], посвященной как раз первому послевоенному десятилетию.

Дефицит знания неизбежно порождает мифы. Сплошь и рядом даже в беседах с хорошо образованными людьми приходится сталкиваться со множеством ошибочных представлений о послевоенной Германии. Описывать всю коллекцию популярных заблуждений было бы слишком утомительно, поэтому остановлюсь на четырех главных мифах.

Первый миф — о так называемом часе ноль. Согласно ему, поражение и крушение Третьего рейха привело к тому, что немцы прозрели, одумались и осознали, в каком страшном деле они участвовали и какую беду на себя навлекли. А осознав, отринули былое мировоззрение, немедленно стали искренними демократами и начали жизнь с чистого листа.

Второй можно условно назвать мифом о «перевоспитании». Согласно этой версии событий, немцы на самом деле оказались совершенно неспособны к работе над собой. То, что они живут в демократической стране, — заслуга победителей. Именно оккупационные державы наказывали, учили и направляли и в итоге кнутом и пряником смогли-таки исправить немцев, как строгий наставник — нерадивого подростка.

По третьему мифу, немцы все же проделали основную работу сами. Причем главным в этой работе было покаяние, осознание и преодоление собственного кровавого прошлого. Только до конца разобравшись со своими преступлениями и признав коллективную вину, они смогли построить благополучное и стабильное общество. Без проработки прошлого никакой демократии у них и близко не получилось бы.

Наконец, четвертый миф, уходящий корнями еще в восточногерманскую риторику времен холодной войны, гласит, что никакого «перевоспитания» на самом деле не произошло. ФРГ оказалась продолжением Третьего рейха, государством бывших нацистов, просто немцы научились вести себя умнее и осторожнее, чтобы на их головы не посыпались снова бомбы. Своеобразной вариацией этого мифа можно считать широко распространенный тезис о провале денацификации в западных оккупационных зонах — в данном случае стрелки переводят уже на победителей, которые, дескать, не особенно-то хотели кого бы то ни было наказывать и потому смотрели на былые преступления сквозь пальцы.

Как часто бывает, каждый из этих мифов возник не на пустом месте. Однако все они серьезно искажают реальное положение дел. Мы все понимаем, что любой распространенный миф рождается в качестве ответа на популярный запрос. Он появляется на свет, потому что люди хотят слышать простое объяснение, соответствующее их взглядам. Легко увидеть, что в центре каждого из мифов находится один и тот же вопрос. В самом простом и даже примитивном виде его можно сформулировать так: «Как и почему немцы перестали быть нацистами?» Именно об этом пойдет речь в книге.

Нужно сразу подчеркнуть: в фокусе моего внимания не находятся в данном случае ни политика (включая международную), ни экономика. Безусловно, и о том и о другом на страницах книги будет говориться — просто потому, что и политические процессы, и экономическое развитие оказывают большое влияние на состояние и настроение общества. Но эта книга — в первую очередь о простых людях. Поэтому особое внимание в ней будет уделено мерам по «перевоспитанию» населения (принимавшимся как оккупационными властями, так и правящей элитой ФРГ), а также тем событиям и явлениям, которые непосредственно влияли на условия и уровень жизни рядовых западных немцев.

Временной отрезок, который охватывает книга, — первое послевоенное десятилетие, с окончания Второй мировой войны до середины 1950-х гг. Это, безусловно, не означает, что трансформация западногерманского общества полностью завершилась к 1955 г. Разумеется, потребовался куда более долгий срок; по мнению многих исследователей, о полноценном демократическом обществе в ФРГ можно было говорить в лучшем случае в конце 1960-х, а то и позже. Однако ко второй половине 1950-х развитие в этом направлении приняло стабильный, устойчивый и, вероятно, необратимый характер; все самое главное уже случилось.

И еще несколько важных замечаний. Во-первых, говоря об обществе, мы слишком часто представляем его в качестве единого целого, своего рода «сверхличности», отдельные «клетки» которой думают и чувствуют одинаково. «Общество хотело», «общество оказалось не готово», «общество надеялось»… Часто мы сами не отдаем себе в этом отчет; наш мозг любит подсознательные обобщения, поскольку они упрощают работу. Но видеть общество однородной массой — крайне грубое и зачастую совершенно неоправданное упрощение. Общество состоит из людей, индивидов с различными взглядами, убеждениями, жизненными позициями, которые по-разному воспринимают одну и ту же реальность и реагируют на события. От обобщений нам, конечно, уйти не удастся. Но обобщать нужно осознанно и крайне осторожно, оперируя такими словосочетаниями, как «в обществе были широко распространены взгляды», «в обществе усиливались настроения», «большинство придерживалось точки зрения», и неизменно помня о том, что очень многие в это же время имели совершенно иные, часто противоположные взгляды и настроения.

Во-вторых, изучать общество — непростая задача. Если политические решения, как правило, отражены в официальных (пусть даже до поры секретных) документах, а экономические показатели зафиксированы статистическими ведомствами, то с мыслями и чувствами людей все намного сложнее. Источники, на которые вынуждены опираться исследователи, очевидно имеют ряд недостатков. Опросы общественного мнения, в силу «магии цифр» зачастую воспринимаемые как максимально точное отражение массовых настроений, не всегда могут считаться надежным инструментом. По мнению ряда авторитетных ученых, они на самом деле не дают объективной информации о чувствах и желаниях общества. Кроме того, цифры далеко не всегда говорят сами за себя. К примеру, мы знаем, что в начале 1950-х больше трети западных немцев считали период 1933–1939 гг. лучшим временем в германской истории. Как воспринимать эти данные? Много это или мало? Означают ли они, что эти люди действительно хотели вернуться в Третий рейх и были враждебно настроены к демократии? Нужна интерпретация, которая тоже может вызывать споры.

Другой источник — мемуары — привлекает возможностью погрузиться в прошлое, увидеть его глазами современника. Чем выше их художественная ценность, чем ярче и образнее язык, тем более сильное впечатление они производят на читателя. Но нельзя забывать, что мемуары всегда очень субъективны, отражают точку зрения конкретного человека, и любое событие может предстать в воспоминаниях двух людей в очень разном виде. То же самое касается и других источников личного происхождения: писем, дневников, анкет… Они рассказывают нам не столько о том, что происходило вокруг их автора, сколько о нем самом, его чувствах, ожиданиях, умозаключениях.

В-третьих, эта книга совершенно не затрагивает советскую оккупационную зону, на территории которой в 1949 г. была образована Германская Демократическая Республика. Здесь, конечно же, происходили не менее важные и интересные процессы, однако о них нужно говорить отдельно, к тому же на русском языке есть достаточно обширная литература, посвященная послевоенной Восточной Германии.

В заключение — еще одно замечание сугубо технического характера. Книга рассчитана в первую очередь на широкую читательскую аудиторию и ни в коей мере не претендует на то, чтобы считаться полноценной академической монографией. Поэтому научный аппарат (сноски) в ней сведен к минимуму, а в списке литературы перечислены лишь наиболее важные работы, которые можно смело порекомендовать тем, кто захочет углубиться в изучение послевоенной Западной Германии.

Автор также выражает благодарность всем, кто принял участие в обсуждении этой книги, отдельных ее идей и фрагментов в течение 2022–2024 гг. Естественно, ответственность за все возможные ошибки, допущенные в тексте, несет исключительно автор.

Часть 1. Время оккупации

Глава 1. «Час ноль»

По сей день приходится иногда встречать представление, будто все немцы поддерживали Гитлера. Ну, за исключением единичных борцов Сопротивления и узников концлагерей, которые погоды не делали. Логика здесь совершенно понятна: люди исходят из того, что каждый, кто не попытался лично угробить фюрера или как минимум не вышел на главную площадь своего города с табличкой «Гитлер капут», горячо симпатизировал нацистам. Склонность нашего мозга к простым схемам (пусть даже далеким от реальности) проявляет себя здесь во всей красе.

Однако на поверку выясняется, что такая оптика безнадежно искажает реальность. Не углубляясь в тему отношения немцев к нацизму — она заслуживает отдельной книги, — стоит отметить, что форм дистанцирования от режима или скрытого противостояния ему имелось в Третьем рейхе великое множество. Поскольку любое активное индивидуальное действие было изначально и очевидно самоубийственным, большинство оппозиционно настроенных немцев не видели для себя иной возможности, кроме пассивного сопротивления, отстранения и неучастия. Кто-то из них уходил во внутреннюю эмиграцию, стараясь максимально отгородиться от реальности. Кто-то слушал британское радио и пересказывал услышанное тем немногим, кому мог доверять. Кто-то помогал евреям. Кто-то увольнялся с высокой должности, чтобы не вступать в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Кто-то с той же целью шел добровольцем в вермахт: почти до самого конца Третьего рейха армия считалась своего рода идеологическим «островом свободы», неподконтрольным нацистам…

Все эти формы сопротивления и неучастия могут показаться смешными и несерьезными — человеку, который сам не имеет опыта жизни в условиях репрессивной диктатуры. В Третьем рейхе требовалось определенное мужество даже для того, чтобы сказать «Добрый день!» вместо официально положенного «немецкого приветствия» или рассказать политический анекдот. А таких анекдотов — их метко называли «флюстервитце» («шутки, рассказанные шепотом») — в Третьем рейхе было огромное количество. «В бункер, где сидят Гитлер, Геббельс и Геринг, попадает бомба. Кто спасется? — Германия»… «Завтрашние выборы отменяются: неизвестные украли из кабинета Геббельса результаты выборов на ближайшие десять лет вперед»… «В христианстве один умер за всех — в национал-социализме будет наоборот»…

Конечно, для разных людей риски попасть в лапы гестапо тоже были разными. Бывшие коммунисты и социал-демократы — те, кого изначально подозревали в нелояльности, — оставались в самом тяжелом положении, за каждым их шагом следили и хватали их при малейшем поводе. Обычный гражданин, ничем не привлекавший внимание карательных органов, мог чувствовать себя несколько свободнее: для него риск попасться при прослушивании «вражьих голосов» или перемывании косточек Герингу был гораздо ниже. Однако этот риск все равно существовал и, как обычно в таких ситуациях, был связан в первую очередь с доносами. Исследования показали, что примерно четверть доносов писалась по идейным, а три четверти — по бытовым соображениям (личная месть, неприязнь, желание подсидеть начальника и так далее). В итоге репрессии получались скорее точечными: посадить всех рассказчиков анекдотов не было ни возможности, ни особого смысла, однако знание о том, что кто-то попал в гестапо из-за слишком громко звучавшего радиоприемника, явно влияло на общие настроения.

Активное Сопротивление тоже существовало. После войны наибольшую известность получили участники так называемого заговора 20 июля — их удостоили почетного звания «немецкие патриоты» — и мюнхенская студенческая группа «Белая роза». Первые привлекали внимание, поскольку предприняли наиболее громкую и энергичную попытку устранить Гитлера, вторые — в силу своей юности, чистоты и идеализма. Но на самом деле наиболее масштабным и энергичным в Третьем рейхе было коммунистическое Сопротивление, о котором в послевоенной ФРГ по понятным причинам предпочли забыть. Коммунисты с самого начала вели против режима борьбу не на жизнь, а на смерть и понесли в этой борьбе тяжелейшие потери. Хотя к 1935 г. централизованное коммунистическое Сопротивление оказалось, по сути, разгромлено, отдельные группы продолжали борьбу и в дальнейшем, в том числе за колючей проволокой гитлеровских концлагерей.

Большинство же из тех, кому режим изначально не нравился, предпочитали сидеть тихо и даже демонстрировать внешнюю лояльность. Они считали, что все равно ничего не смогут изменить и остается только дожидаться какого-нибудь спасительного чуда. Тем более что геббельсовская пропагандистская машина весьма умело создавала образ единения народа вокруг вождя, заставляя многих противников нацизма чувствовать себя ничтожным меньшинством, жалкими отщепенцами, которые противостоят общенародной воле и у которых поэтому нет никаких шансов. Действительно, что мог сделать один человек после того, как в 1933 г. огромные политические партии и многомиллионные профсоюзы тихо и без боя сошли со сцены?

Мы не знаем — и, скорее всего, уже никогда не узнаем, — какой процент взрослого населения нацистской Германии искренне поддерживал режим и как этот процент менялся со временем. Есть только определенный консенсус по поводу того, что большинство немцев все-таки были сторонниками Гитлера (хотя одновременно могли быть противниками конкретных государственных практик), да самые общие предположения относительно того, что в 1930-е гг. уровень поддержки рос, а ближе к концу войны, наоборот, стал снижаться. Действительно, когда с Восточного фронта начали пачками приходить похоронки, а на головы горожан дождем посыпались бомбы, реалии Третьего рейха стали нравиться многим куда меньше. Мы также не знаем, сколько немцев были убежденными нацистами, сколько поддерживало режим из чистого конформизма и оппортунизма и скольким было в принципе все равно, кто там у власти, потому что эту самую власть они воспринимали как нечто далекое и совершенно им неподвластное, вроде дождя или заморозков. В любом обществе и во все времена хватает и конформистов, и тех, кто искренне не интересуется ничем за пределами своего маленького частного мирка. Бывали и такие ситуации, когда человеку очень не нравились нацисты, но он считал необходимым изо всех сил сражаться за Германию: дескать, сначала победим, а потом разберемся. Распространенной была фраза «Если бы фюрер знал!» — немецкая версия старинной байки про «доброго царя» и «скверных бояр», которые-де и творят все плохое за спиной властителя.

Почти сразу же после разгрома Третьего рейха американские оккупационные власти провели опросы, показавшие, что подавляющее большинство граждан Германии к концу Второй мировой войны разочаровалось в нацизме. Но относиться к этим данным всерьез довольно сложно: привыкшие за 12 лет скрывать свое мнение и демонстрацией внешней лояльности уходить от репрессий, многие немцы, скорее всего, говорили то, что, как им казалось, хотели слышать победители. Так, только каждый восьмой утверждал, что доверял Гитлеру до самого конца войны, а половина заявляла, что не доверяла нацистскому лидеру никогда (35 процентов) либо утратила доверие к нему в 1939 г. (15 процентов). Более или менее надежные данные (и то с оговорками) предоставляют только опросы, проводившиеся немецкими исследовательскими институтами в конце 1940-х гг., когда страх наказания за «неугодный» ответ ушел в прошлое.

В первые недели после войны желание отгородиться от разгромленного режима было всеобщим: немцы страшились наказания за преступления нацистов. Американская журналистка Марта Гельхорн так описывала настроения местных жителей в своем репортаже из Германии в апреле 1945 г.:

Нацистов здесь нет, и никто никогда ими не был. Несколько нацистов, возможно, жили в соседней деревне, а уж тот город в двадцати километрах отсюда был настоящим рассадником нацизма. По правде, здесь куча тайных коммунистов. О нас всегда говорили как об очень красных. Ах, евреи? Ну, в здешних местах их всегда было немного. Может, два, может, полдюжины. Их всех увезли. Я сам шесть недель укрывал еврея (я укрывал еврея, он укрывал еврея, все вокруг укрывали евреев). Мы ничего не имеем против евреев, мы всегда с ними отлично ладили. Мы давно ждем американцев. Вы пришли и освободили нас. Вы пришли как наши друзья. Нацисты — свиньи. Солдаты вермахта хотят сдаться, но не знают как. Нет, у меня нет родных в армии. И у меня нет. Нет, я никогда не был в армии. Я работал в поле. Я работал на заводе. И тот парень не был в армии, он больной. Мы сыты по горло этим правительством. Ах, как мы страдали! Эти бомбы… Мы неделями жили в подвалах. Мы отказались уходить за Рейн, когда СС хотели нас эвакуировать. Зачем нам уходить? Мы рады американцам. Мы не боимся их, у нас нет причин бояться. Мы не сделали ничего плохого, мы не нацисты.

Кажется, это стоит положить на музыку. Немцы могли бы рефреном петь эти слова, что сделало бы их только краше. Они все говорят именно так. Невольно спрашиваешь себя, как столь презираемые нацисты, которых якобы никто не поддерживал, смогли воевать пять с половиной лет. Если им верить, ни один мужчина, женщина или ребенок в Германии ни на мгновение не одобрял эту войну. Мы стоим с безразличным и презрительным видом и слушаем эту историю без всякой симпатии и уж точно без уважения. Видеть целую нацию, которая уклоняется от ответственности, — не слишком приятный спектакль[2].

Многие немцы постарались как можно скорее забыть свой собственный энтузиазм и готовность подчиняться режиму. При приближении войск антигитлеровской коалиции они поспешно избавлялись от всей нацистской символики. На стенах квартир появились светлые прямоугольники — там, где до этого долгие годы висел портрет фюрера. Люди поспешно закапывали униформу, партийные документы, знаки различия…

Другие, напротив, сразу же спешили проинформировать победителей о затаившихся нацистах. Спектр мотивов такого поведения был очень широк: от искреннего благородного желания не дать преступнику уйти от наказания до сведения старых счетов. Масштабы оказались впечатляющими. В первый же день оккупации Аахена американцы получили 36 доносов от местных жителей. Британский офицер, занимавшийся сбором информации в Гамбурге, вспоминал: «Процесс разоблачения нацистов не прекращался. Свидетельств была масса, даже с избытком… Как только люди узнали, что я говорю на немецком, меня затопили информацией»[3]. Любопытно, что среди «добровольных» информаторов оказалось немало бывших нацистов, которые при помощи активного сотрудничества с победителями стремились уйти от наказания.

Справедливости ради нельзя не упомянуть, что в конфликт с режимом многие немцы вступили еще до того, как оказались надежно отделены от него линией фронта. В последние недели войны наблюдалась на первый взгляд парадоксальная картина: в то время как солдаты вермахта продолжали отчаянно сражаться, гражданские сплошь и рядом думали о том, чтобы боевые действия обошли их стороной. Большинство прекрасно понимало, что война проиграна, и совершенно не горело желанием гибнуть вместе с режимом. Приказы нацистской верхушки об отчаянном сопротивлении до последнего, о «выжженной земле» повсеместно игнорировались. Инициативные группы горожан вступали в переговоры с местными властями и офицерами вермахта, уговаривая их сдать населенный пункт без боя, самостоятельно разбирали противотанковые заграждения, вывешивали белые флаги…

Все это было довольно рискованно, учитывая, что в стране еще оставалось немало нацистских фанатиков. Известны случаи, когда немецкая артиллерия открывала огонь по домам, над которыми поднимался белый флаг. 27–28 апреля группа Сопротивления «Баварское свободное действие» попыталась организовать восстание; ей удалось даже на несколько часов захватить мюнхенскую радиостанцию и передать в эфир призыв к окончанию войны и аресту нацистских функционеров. Восстание было быстро подавлено, несколько десятков человек расстреляно. В эти же дни в баварском Ансбахе 19-летний студент Роберт Лимперт начал распространять листовки с призывами сдать город без боя. Затем он храбро отправился в городскую ратушу и смог убедить бургомистра отказаться от бессмысленного сопротивления. Горожане ликовали, узнав об этом. Однако комендант Ансбаха отменил уже отданные распоряжения, приказал схватить и повесить Лимперта. А буквально через несколько часов в город вошли американские войска.

Роберт Лимперт был убежденным противником нацизма, однако в большинстве подобных случаев речь шла не об идейной борьбе с режимом, а об элементарном нежелании погибать под руинами тысячелетнего рейха. Тем не менее поражение нацистов сразу же позволило поднять голову тем, кто все последние годы тайно ждал крушения гитлеровского государства. По всей Германии сразу же после отступления вермахта начали появляться антифашистские комитеты. Довольно пестрые по своему составу — коммунисты, социал-демократы, церковные деятели, консервативные противники нацизма, — они стремились как можно скорее поквитаться с гитлеровцами и приступить к строительству новой Германии. Переоценивать размах этого движения, однако, не стоит, и значительной роли в послевоенной судьбе страны антифашистские комитеты не сыграли. Одновременно в разных городах начали формироваться группы активистов, стремившиеся к созданию новых или воссозданию старых политических партий. Правда, на первых порах им пришлось ограничиться дискуссиями: любая политическая деятельность была запрещена победителями.

Такие люди представляли собой меньшинство. А что же остальные? Если верить воспоминаниям непосредственных участников событий, большинство немцев в мае 1945 г. испытывали главным образом облегчение от того, что война завершилась, и обиду на национал-социалистическое государство, не сумевшее выполнить собственных обещаний. Один из молодых солдат вермахта, попавший в плен в самом конце войны, вспоминал: все его сослуживцы были «рады и счастливы как минимум тому, что бедствие закончилось», но в то же время «безгранично разочарованы тем, что война проиграна, и все рухнуло у них внутри»[4].

Бременский сенатор Теодор Шпитта писал, что люди чувствуют себя преданными и обманутыми прежними властителями. Однако разочарование и обида сами по себе совершенно не подразумевали ни глубокого переосмысления собственного прошлого, ни кардинального изменения базовых политических взглядов, ни стремления к созданию демократического государства. Мало кто воспринимал поражение в войне как благо, освобождение, шанс начать новую жизнь. Многих немцев мучили неопределенность, страх за собственное будущее, боязнь мести со стороны победителей. Никто не знал, чего ждать от оккупационных держав, а нацистская пропаганда последних месяцев войны только раздувала страхи, обещая немцам в случае поражения неслыханные страдания и массовую гибель.

Девятнадцатилетняя жительница маленького вестфальского городка Люденшайд писала в последние недели войны в своем дневнике:

5 апреля. Я потеряла всякую веру в победу, все кончено. Поскольку я знаю английский, я уже строю разные планы на будущее…

14 апреля. Прошел первый день под властью военной администрации. Мы можем выходить на улицу с 7 до 18 часов. Издано множество распоряжений. Почти все национал-социалистические правила отменены. Нет почты, нет поездок, нет телефона. Все члены партии должны сообщить о себе. Я мрачно смотрю в будущее; жизнь практически закончена. Сначала меня угнетала мысль о том, что я должна за все это страдать. Теперь мне ужасающе безразлично…

19 апреля. Я вообще не замечала, что под властью национал-социалистов у нас было так мало свободы. Только сейчас это до меня дошло… Мы полностью в руках врага. Что с нами будет?[5]

По Германии активно распространялись слухи о жестоком обращении с мирным населением. Подобного рода эпизоды, действительно, происходили в зоне ответственности всех армий, вступивших на территорию Третьего рейха. Убийства и изнасилования совершали и американцы, и англичане, однако чаще к ним были склонны французские солдаты: им было за что мстить немцам, поскольку их страна испытала на себе всю жестокость германской оккупации и террора. Менее серьезным и более распространенным типом инцидентов был сбор трофеев: часов, охотничьих ружей, автомобилей. Один из характерных эпизодов произошел в крупном городе в британской зоне оккупации. После окончания войны группа немцев из «хорошего общества» пригласила английских офицеров на званый ужин. Гости вели себя с безупречной вежливостью, любезно общались с хозяевами, но при прощании попросили всех присутствующих снять и отдать им свои наручные часы.

Самой дурной репутацией пользовались солдаты из французских колоний. Безусловно, в этом играли свою роль расовые предрассудки, однако имелись и реальные основания. В секретном докладе, подготовленном для американской оккупационной администрации в июне 1945 г., перечислялось множество конкретных случаев мародерства: «В Мюнстере у Клаунинга за три приема украли все его десять кур. Он пошел жаловаться во французскую казарму. Там его побили, заставили работать и затем посадили за решетку… У мюнстерского торговца, который на грузовике вез в свой магазин овощи и яйца, французы по дороге отобрали весь груз». В одном из районов Штутгарта местный антифашистский комитет вручил французам список адресов известных нацистов с просьбой грабить только этих, а других оставить в покое[6]. Естественно, все это не шло ни в какое сравнение с теми ужасами, которые пришлось пережить в годы Второй мировой войны жителям территорий, оккупированных самими немцами.

Британский журналист Леонард Мосли весной 1945 г. писал в одном из своих репортажей:

Проезжая по Рейнской области в первые недели апреля, мы ясно видели чувства немцев. Война еще не закончилась, но все понимали, что она проиграна, и инстинктивно пытались спасти что-нибудь из руин. Здесь были нацистские чиновники, пресмыкавшиеся и заискивавшие в попытке заслужить наше расположение и спасти свои головы, свою свободу или свое рабочее место. Были богатые промышленники и дворяне-землевладельцы, у которых имелись друзья в Англии или Америке; они держались грубо и заносчиво, уверенные, что их друг Хайрам Тот или виконт Этот выручит их из беды. Местами попадались странные группы молодежи, подростки из гитлерюгенда или Союза немецких девушек, которые вели себя строптиво, потому что их души были ранены, их горячая вера и мечты, убеждения и идеалы уничтожены теми самыми людьми, которые столь соблазнительно звали их за собой; теперь они растеряны и обозлены, потому что у них не осталось ничего. Однако основная масса людей сбросила национал-социализм как старое пальто, без грусти и сожалений. Кто-то из них в большей, а кто-то в меньшей степени сознает свою часть общей вины в поддержании режима; они полны решимости забыть его и воссоздать вместе со своими победителями все разрушенное[7].

Худшие опасения немцев не подтвердились. Сравнительно немногочисленные эксцессы со стороны победителей были характерны для первых дней оккупации и быстро сошли на нет, в том числе благодаря достаточно жестким мерам со стороны командования союзных войск. В американской оккупационной зоне в 1945 г. по приговору военных судов расстреляли несколько десятков военнослужащих США, более сотни приговорили к длительным срокам заключения. В большинстве случаев первая встреча с победителями была вполне мирной и даже приятной. Сцена, повторяющаяся во многих воспоминаниях: по улице немецкого городка проходят первые американские танки, жители боязливо смотрят из окон домов; танки останавливаются на площади, к ним постепенно стекаются любопытные; американские солдаты высовываются из люков, не выказывая никакой враждебности и даже улыбаясь; стороны обмениваются мелкими сувенирами…

Немцы вздохнули спокойно — победители не начали масштабно и кроваво мстить. Первый страх прошел, стали появляться оптимистические настроения: война закончилась, теперь с каждым днем будет все лучше. «Может быть, вся эта война и ее последствия окажутся для нас не такими ужасными, как мы считали раньше», — писала молодая немка в своем дневнике в последних числах апреля[8]. Молодежь, впрочем, в целом была настроена оптимистичнее — начинать с нуля легче, когда вся жизнь еще перед тобой. «Старшие смотрели на вещи мрачнее», — вспоминал граф фон Кроков, которому в 1945 г. исполнилось семнадцать[9].

Май 1945 г. стал для германского общества весьма неоднозначным рубежом. Да, закончились бомбежки и боевые действия, вероятность погибнуть или получить увечья значительно снизилась, нацистский репрессивный аппарат прекратил свое существование, солдаты начали возвращаться домой. Однако чувство облегчения оказалось недолгим — на первый план вышли новые, куда более фундаментальные проблемы. Многие сложности только начинались и в течение следующих двух лет продолжали усугубляться.

К этим сложностям мы еще вернемся, а пока имеет смысл зафиксировать, как на моментальном фотоснимке, ситуацию первых дней и часов мирной жизни. Тот короткий эпизод, который известен как «час ноль» — новая точка отсчета после полного крушения — и овеян множеством мифов.

Образ «часа ноль» широко распространился еще в 1950-е. Метафора оказалась верной лишь в том смысле, что в мае 1945 г. были полностью уничтожены существовавшие государственные структуры Третьего рейха и строительство новых институтов происходило в большей или меньшей степени с чистого листа. После самоубийства Гитлера, взятия Берлина и безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил на севере страны, во Фленсбурге, еще две недели вело призрачное существование правительство гросс-адмирала Дёница, члены которого тешили себя иллюзиями, что победители не смогут без них обойтись. 23 мая последние нацистские министры были наконец арестованы. Если же говорить о немецком обществе, то словосочетание «час ноль» скорее запутывает, чем проясняет ситуацию: люди, в отличие от государственных структур и организаций, никуда не делись, они остались прежними.

Миф о «часе ноль» гласит, что потрясение от разгрома заставило подавляющее большинство жителей Германии отринуть прошлое и полностью изменить свое мировоззрение. Безусловно, для определенной части немцев военное поражение стало важным импульсом, позволившим им переосмыслить отношение к национал-социализму и радикально пересмотреть собственные взгляды. Многие, прежде всего среди молодежи, пережили полное разочарование в прежних идеалах и начали мучительно искать новые ориентиры. Это в особенности касалось тех, кто встретил конец войны, находясь в плену: монотонное существование создавало благоприятные условия для глубоких раздумий.

Но такое умонастроение было характерно далеко не для всех. Более того, оставалось немало людей, считавших, что ничего всерьез не поменяется. Американский офицер, беседовавший весной 1945 г. с ключевыми фигурами немецкой химической промышленности, вынес неутешительное впечатление:

Они верят, что мы наделаем ошибок и вынуждены будем вновь поручить им руководство. Пока что они станут выжидать и смотреть на то, как мы облажаемся… Многие, если не большинство, уверены, что американский капитал незамедлительно примется за восстановление, и заявляют о готовности поставить свой труд и умения на службу этому временному господину. Они не скрывают, что надеются в результате сделать Германию еще более великой и могущественной, чем она была в прошлом[10].

Однако в первые дни после крушения нового режима большинству немцев было не до философско-политических рассуждений. На повестке дня стояли куда более актуальные проблемы. С крушением Третьего рейха прекратили функционировать официальные структуры, отвечавшие за поддержание порядка и распределение снабжения. Это сразу же привело к тому, что возник правовой вакуум, и государственные учреждения во многих местах подверглись настоящему разграблению. Один из жителей Дортмунда писал в своем дневнике 13 апреля — в тот день, когда в город вошли американские войска: «Немцы и иностранцы соревнуются в воровстве, они все забирают, рвут, пачкают, с алчностью шакалов выхватывают друг у друга из рук, грабят винные магазины, а потом пьяные шатаются по городу. Взломали даже вагон с медикаментами — все разбито, валяется кругом, больным ничего не осталось, пусть подыхают… Жуткая картина человеческого распутства, злобы и плодов национал-социалистического воспитания». Два дня спустя он же отмечал: «Люмпен-пролетариат все еще мародерствует, а американцы слишком гуманны для того, чтобы энергично воспрепятствовать ему». Только 16 апреля порядок начал восстанавливаться[11].

Хотя победители постарались как можно скорее организовать новые административные механизмы и службы правопорядка, в том числе привлекая известных оппонентов режима, первые послевоенные дни и недели сопровождались всплеском преступности. Были широко распространены грабежи магазинов и продовольственных складов, собственность государства и крупных компаний стала в глазах многих немцев «ничейной». Когда накопленные на складах запасы оказались истрачены или расхищены, наступило время всеобщего дефицита. Карточная система, введенная в Германии еще в августе 1939 г., продолжала существовать в прежнем виде. Однако нормы выдачи продовольствия довольно быстро и ощутимо сокращались. Уже в начале лета 1945 г. продовольственная ситуация стала очень напряженной и на протяжении следующих полутора лет продолжала ухудшаться.

Еще одну серьезную проблему первых послевоенных недель создавало огромное количество так называемых перемещенных лиц (displaced persons, DP) — иностранцев, насильственно или добровольно оказавшихся на территории Третьего рейха. Это было весьма разнородное сообщество: в него входили узники концлагерей, военнопленные, иностранные рабочие, а также коллаборационисты, отступившие вместе с вермахтом. Перемещенных лиц только в западных оккупационных зонах насчитывалось около 6,5 млн. Победители рассматривали их как жертв нацизма и планировали создать для них привилегированные условия. Однако к такому количеству DP никто оказался не готов, в итоге быстро организовать обеспечение продовольствием и медицинской помощью, а также транспортировку на родину не удалось. Только половину перемещенных лиц смогли разместить в импровизированных лагерях. В результате окончание войны не принесло многим из них мгновенного облегчения, смертность среди освобожденных узников концлагерей продолжала оставаться высокой.

Оккупационные державы стремились придать возвращению DP организованный характер. Однако многие перемещенные лица вполне естественным образом считали, что и так уже слишком задержались в Германии. Сбиваясь в небольшие группы, они отправлялись домой пешком — разумеется, обеспечивая себя по дороге всем необходимым. По очевидным причинам особой симпатии к немцам они не питали и часто горели желанием расквитаться за все пережитые страдания.

В свою очередь, немцы относились к перемещенным лицам с ненавистью и страхом. Это также не добавляло стабильности послевоенной ситуации в западных оккупационных зонах. Даже когда самая острая фаза миновала — большинство DP отправились домой, а остальных худо-бедно разместили во временных лагерях, — ситуация оставалась напряженной. Постепенно и западные оккупационные державы начали тяготиться теми, кому недавно сочувствовали. В марте 1946 г. при попустительстве американских властей немецкая полиция провела рейд в еврейском лагере для перемещенных лиц в Штутгарте. Дело дошло до серьезных столкновений и жертв. При этом полицейские, мягко говоря, совершенно не сдерживали себя в выборе методов. Только разразившийся скандал позволил предотвратить подобные инциденты в дальнейшем. К началу 1947 г. более миллиона DP все еще оставались на германской территории.

Однако перемещенными оказались не только иностранцы. К моменту окончания войны около половины населения будущей Западной Германии находилось за пределами мест своего постоянного проживания — в лагерях военнопленных, в эвакуации из разбомбленных городов, в пути в поисках родных или куска хлеба. Вскоре к ним добавились массы беженцев, прибывших с восточных территорий, отошедших Советскому Союзу, Польше и Чехословакии. Их общее число в западных оккупационных зонах составило в итоге около 12 млн человек. В одном только Берлине осенью 1945 г. скопилось почти 1,5 млн беженцев. Это создавало огромные проблемы для оккупационных властей, пытавшихся как-то направить эти потоки и организовать снабжение. Некоторые города приходилось временами «закрывать» от вновь прибывающих. Вообразить себе воцарившийся хаос довольно сложно.

Те, кому повезло встретить конец войны в собственном доме, с крышей над головой, далеко не всегда демонстрировали гостеприимство в отношении менее удачливых соотечественников. Хваленое нацистское «народное единство» оказалось на поверку одним из пропагандистских мифов. Отношение к беженцам оказывалось зачастую враждебным, «чужаков» рассматривали как нежеланных пришельцев, которые сами виновны в своих бедах. Их спрашивали, какого черта они приперлись туда, где и без них нечего есть; обвиняли в том, что они приносят с собой заразные болезни и вшей (увы, и первое, и второе было очень распространено). Инициативная группа жителей Шлезвига обратилась в октябре 1945 г. к фельдмаршалу Монтгомери — главнокомандующему в британской оккупационной зоне — с просьбой как можно скорее очистить регион от беженцев, «потока чужаков с восточных территорий». В Баварии прибывающих с востока обвиняли одновременно и в том, что они пруссаки, а значит милитаристы и нацисты, и в том, что они не вполне немцы, а наполовину иностранцы. К солидарности с соотечественниками немцев пришлось принуждать оккупационным властям (кроме французов, которые поначалу отказались пускать беженцев в свою зону). В Шлезвиг-Гольштейне беженцы в итоге составили половину населения земли, в Баварии — четверть. Трения между ними и местным населением продолжались еще многие годы, даже тогда, когда «экономическое чудо» набрало обороты и каждая пара рабочих рук оказалась при деле.

Миллионы людей были разлучены с близкими и не знали, живы ли они. В эпоху, когда интернета еще не было, найти другого человека в довольно большой стране оказывалось непростой задачей даже при обоюдном желании. В городах стены разрушенных домов пестрели объявлениями, сообщавшими о судьбе бывших жильцов или умолявшими близких откликнуться. На этом фоне стали быстро расцветать частные «службы поиска», куда несчастные несли последние деньги в надежде узнать что-нибудь о пропавших родственниках. Естественно, не обходилось без мошенников, поэтому довольно быстро решением оккупационных властей исключительные полномочия в этой сфере были переданы Германскому Красному Кресту.

Миллионы немецких мужчин находились в плену. Весной 1945 г. командование западных армий оказалось не готово к безбрежному потоку пленных. Их пришлось размещать в огромных импровизированных лагерях на западном берегу Рейна. По сути дела, это были просто луга, окруженные часовыми и колючей проволокой. Вскоре они получили прозвище «поля смерти». Сотни тысяч солдат расположились под открытым небом и руками копали в земле укрытия от холодного ветра; во время сильных дождей эти неглубокие ямки быстро заполнялись водой. Еда поступала нерегулярно, поначалу немцам нередко приходилось голодать по несколько дней. «Одна выдача в день, мало хлеба, нет горячей пищи, — вспоминал один из пленных. — Чтобы получить немного питьевой воды, приходилось несколько часов стоять в очереди. Еще хуже при таком количестве людей обстояло дело с санитарными условиями, к примеру с туалетами. Множество солдат в этих условиях заболело»[12].

Сразу после окончания войны в Европе победители постарались как можно быстрее отправить неприятельских солдат по домам. Тем не менее этот процесс занял немало времени. А вернувшиеся домой сталкивались с огромными проблемами, часто обнаруживая, что вся их прежняя жизнь разрушена, а в новой они никому не нужны. Один из непосредственных участников событий впоследствии называл возвращение домой в августе 1945 г. худшим временем в своей жизни[13]. Послевоенное немецкое кино запечатлело собирательный образ приехавшего домой фронтовика: растерянного, дезориентированного, лишнего для всех окружающих. Этот образ отражал реальный опыт многих тысяч немцев. В лексиконе появились слова «болезнь вернувшегося» и «синдром смирительной рубашки», означавшие психологические сложности с возвращением к гражданской жизни.

Пятая часть жилого фонда страны оказалась уничтожена — центры больших городов лежали в руинах после ковровых бомбардировок. «9 мая 1945 г. Германия была страной битых камней», — писал американский публицист Милтон Майер[14]. В годы войны был разбомблен в общей сложности 131 немецкий город, доля полностью разрушенных зданий в наиболее пострадавших из них доходила до двух третей. Некоторые города, к примеру Падерборн и Дюрен, оказались стерты с лица земли более чем на 90 процентов, то есть почти полностью. В Кёльне было разрушено 70 процентов жилого фонда, в Гамбурге — более 50 процентов. Один из современников, увидев, что осталось от Касселя, заметил: проще взять и выстроить новый Кассель где-нибудь поблизости. Кроме того, представители оккупационных держав заняли многие из уцелевших зданий, что только ухудшало ситуацию с жильем.

Городской пейзаж послевоенной Германии определяли скелеты домов и горы обломков, перегораживавшие улицы. Между этими грудами вились тропинки, по которым спешили редкие прохожие. Хотя разбор руин начался сразу же после окончания войны, объем работ оказался так велик, что они растянулись на долгие годы. В одном только Кёльне из центра города пришлось вывезти в общей сложности 13,5 млн кубических метров обломков и мусора. Одним из символов послевоенной разрухи и одновременно восстановления стали так называемые женщины руин — немки, занятые на разборе завалов. Их образ впоследствии приобрел романтические черты, в них видели жизненную силу и стремление возродиться из пепла. В действительности это была тяжелая работа, которая к тому же весьма скудно оплачивалась, — однако многим приходилось наниматься, чтобы хоть как-то прокормить свои семьи.

В населенных пунктах действовал комендантский час, стояли блокпосты, у прохожих регулярно проверяли документы. В некоторых городах выходить на улицу было запрещено уже после шести часов вечера. В американской оккупационной зоне немцам запрещалось без особого разрешения удаляться более чем на шесть километров от места постоянного проживания. Действовало правило «больше пяти не собираться». Все радиоприемники, фотоаппараты, бинокли требовалось незамедлительно сдать оккупационным властям; запрещалось держать почтовых голубей. Победители все еще боялись возможного партизанского движения и заранее принимали соответствующие меры. Связь между разными городами и регионами отсутствовала. Не функционировали ни почта, ни телефон. Инфраструктура достаточно быстро восстанавливалась, но в силу вступали административные запреты: так, британцы только в июле разрешили немцам посылать друг другу почтовые карточки. Переписка между разными оккупационными зонами была разрешена только осенью 1945 г.

В этих тяжелых условиях солидарность в обществе почти отсутствовала, сплошь и рядом действовало правило «каждый сам за себя». В начале 1960-х философ Карл Ясперс вспоминал первое послевоенное время: «Царили растерянность и молчание, скрытая злоба, а короткое время и просто отупение. Многие старались добиться у победителей каких-то преимуществ для себя. С горем соседствовала бесцеремонность»[15]. Оптимизм начал быстро угасать, пессимизм усиливался. Немцы с тревогой и надеждой смотрели на победителей, гадая, чего им ожидать от новых властей.

Глава 2. Наказание

В странах антигитлеровской коалиции не было недостатка в оптимистах. В Соединенных Штатах подготовка к управлению оккупированной Германией началась в 1941 г., в Великобритании — весной 1942 г. Вермахт контролировал всю Западную и Центральную Европу, рвался к Нилу и Волге, а в Лондоне и Вашингтоне были настолько уверены в победе, что активно готовились к послевоенному будущему. Кому-то из современников этот оптимизм наверняка казался избыточным, но, как показала практика, в итоге благоприятные прогнозы оправдались.

Цель союзников была понятной — не только разгромить Третий рейх и заставить его капитулировать, но и превратить Германию в страну, безопасную для остального мира. Однако вопрос, как этого достичь, оказался весьма спорным. Вернее, это был целый набор взаимосвязанных вопросов, которые в первом приближении сводились к знаменитой паре «Кто виноват?» и «Что делать?». Круг виновных можно было очертить максимально широко, включив в него всех немцев без разбору, или сузить до группы злодеев, жертвами которых стал в том числе и немецкий народ. Разрабатывая программу действий, победители могли сосредоточиться либо на наказании и возмездии, то есть сделать акцент на прошлом, либо на строительстве приемлемого будущего. Разумеется, два варианта не были полностью взаимоисключающими, но, как показала практика, сочетать одно с другим было весьма непросто.

Ни в обществе, ни в политических кругах западных держав не было единства относительно ответов на эти вопросы. Не возникло оно и к маю 1945 г., в связи с чем оккупационная политика с самого начала отличалась некоторой противоречивостью: мы можем легко увидеть в ней черты обоих подходов. Только постепенно, путем проб и ошибок был выбран магистральный путь: отказ от концепции коллективной вины и ориентация на будущее. Примечательно, что так же поступили и в Советском Союзе, где концепция оккупационной политики была выработана существенно раньше: задолго до конца войны Сталин призвал разделять Гитлеров, которые приходят и уходят, и немецкий народ.

Тем не менее во время Второй мировой войны идея о том, что главный виновник всех бед — именно германский народ во всей своей совокупности, пользовалась в западных державах большой популярностью. Чтобы понять причину этого, нужно попытаться посмотреть на ситуацию глазами человека первой половины 1940-х гг. Представьте: речь идет о государстве, которое за четверть века умудрилось развязать две мировые войны. В первом случае еще можно было сказать, что всему виной правящая клика Германской империи во главе с кайзером и его генералами, а общество не имело реальных рычагов влияния на внешнюю политику. Но после поражения в Первой мировой у немцев произошла революция, появилась вполне себе демократическая республика, которая, однако, не просуществовала и полутора десятков лет. Немцы сперва выбрали президентом кайзеровского фельдмаршала Гинденбурга, а затем пошли массово голосовать за национал-социалистов, которые в итоге возглавили правительство! Учитывая, что картинки нацистской пропаганды с ликующими толпами стояли у всех перед глазами, трудно было отделаться от ощущения, что проблема не в Гитлере и не в генералах, а в германском народе как таковом.

Соответственно, не нашлось недостатка в концепциях, объяснявших все происходящее немецким национальным характером или особым историческим путем, который увел этот народ в сторону от нормального европейского развития. Немцы, писали американские публицисты, предпочитают порядок свободе, а силу — праву. На виртуальной скамье подсудимых при этом оказывались самые разные исторические фигуры: от прусских королей, создавших авторитарную милитаристскую систему и подмявших под себя в итоге соседние немецкие государства, до Шиллера и Гёте, в произведениях которых тоже при желании удавалось найти «неправильные» идеи. В национальном характере немцев обвиняли даже братьев Гримм, сказки которых, по мнению критиков, полны насилия и жестокости, а посему читающие их дети с пеленок становятся варварами и садистами.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Концепция коллективной вины и коллективной ответственности (иногда эти понятия разделяют, иногда используют как синонимы) — весьма благодатная тема для обсуждения, особенно когда речь идет о других. И сегодня мы можем вполне аргументированно рассуждать о том, в какой степени концепция коллективной вины была оправданной применительно к немцам (или как минимум их большинству). В конце концов, очень многие жители Германии радовались успехам режима, приветствовали успешную агрессию против соседних стран и старательно закрывали глаза на судьбу евреев. Не будем углубляться в рассуждения философского и юридического характера; в спорах вокруг самой идеи и конкретного содержания коллективной вины за долгие годы пролиты моря чернил и сломаны леса копий. Отметим только, что практическое применение этой концепции влекло за собой два весьма неприятных последствия — неприятных, разумеется, с точки зрения тех, кто хотел бы добиться изменений в немецком обществе. Во-первых, если виноваты все, то не виноват никто; реальные преступники и преступления оказывались как бы растворены в монолитной толще коллективной вины. Во-вторых, вместо осуждения преступников самим немецким обществом идея коллективной вины стимулировала солидарность с ними: кто рискнет бросить камень в ближнего, зная, что в глазах остального мира является таким же грешником? Получалось, что больше всего концепция коллективной вины оказывалась выгодна тем, у кого руки были по локоть в крови: дескать, если мы и совершали преступления, то только потому, что этого хотел весь народ…

Но вернемся к дискуссиям военного времени. У идеи коллективной вины немцев, как уже было сказано, имелось довольно много сторонников. Однако недостаточно констатировать вину; вопрос «Кто виноват?» играл здесь лишь вспомогательную роль по отношению к вопросу «Что делать?». Требовалось в первую очередь понять, способны ли немцы в принципе к построению демократического государства и общества. От ответа на этот вопрос зависела и вся дальнейшая стратегия. Если немцы действительно неисправимы, остается лишь одно — жесткими мерами обезвредить их: раздробить Германию на несколько мелких государств, уничтожить индустриальный потенциал…

Наиболее радикальное решение германского вопроса предложил некто Теодор Кауфман, написавший и издавший в 1941 г. в США небольшую книжку под красноречивым названием «Германия должна исчезнуть!». Кауфман предлагал — ни много ни мало — стерилизовать всех немцев. Книжка вышла маленьким тиражом, осталась почти незамеченной читателями, и сегодня о ней никто бы не вспоминал, если бы не германская пропаганда, которая с радостью ухватилась за прекрасный шанс выставить своих противников в самом черном свете. Дескать, видите, мы же говорили, они хотят сжить нас со свету…

Гораздо большей популярностью пользовалась уже упомянутая выше книга «Неизлечима ли Германия?» американского психолога Ричарда Брикнера. Автор развивал идею о том, что немецкое общество на протяжении многих поколений больно коллективной паранойей, от которой практически невозможно избавиться. У этой паранойи есть четыре главных симптома: мегаломания, потребность в доминировании, комплекс жертвы и готовность отрицать реальность. Немецкие лидеры с их бесчеловечными идеями — лишь внешние симптомы этого коллективного менталитета. Небольшое здоровое меньшинство якобы либо эмигрировало, либо оказалось изолировано в обществе, зараженном паранойей. В 1944 г. Брикнер при поддержке правительственных структур провел конференцию «Германия после войны», на которой в компании единомышленников развивал свои идеи.

Одновременно известный юрист Льюис Найзер опубликовал книгу «Что делать с Германией?», в которой доказывал, что авторитарное государство и агрессивная внешняя политика являются неотъемлемыми составляющими всей германской истории, начиная с глубокой древности. В приходе Гитлера к власти, делал вывод автор, виновна в первую очередь немецкая национальная культура. Журналистка Зигрид Шульц написала книгу «Германия попробует снова», на страницах которой мы встречаем все те же идеи: проблема в самом немецком обществе, оно неисправимо и при первой возможности опять развяжет войну. Не отставали и многие немецкие эмигранты-антифашисты: известный публицист Эмиль Людвиг также выводил германский милитаризм из национального характера своих бывших соотечественников.

Однако сторонников противоположной точки зрения оказалось тоже немало. Идея осудить народ целиком, от грудных младенцев до древних старух, вызвала у многих инстинктивный и вполне логичный протест. Психиатр Грегори Зилбург обрушился на своего коллегу Брикнера с резкой критикой, заявив, что коллективная паранойя с медицинской точки зрения — такой же абсурд, как, допустим, коллективная пневмония. Зилбург полагал, что немцы мало чем отличаются от других народов, просто на нескольких важных исторических развилках им сильно не повезло; нацизм — это крайнее, болезненное проявление не какого-то мифического германского национального духа, а современной цивилизации в целом. В американской прессе часто звучала мысль о том, что есть «хорошие» и «плохие» немцы; идея коллективной вины отвергалась и на страницах влиятельного журнала Foreign Affairs. По данным опросов, в 1943 г. большинство американцев четко разделяли нацистов и немецкий народ.

В политических кругах США велись те же дискуссии, но их практическая составляющая была еще более ярко выраженной. Как следует проводить оккупационную политику? В какой пропорции сочетать кнут и пряник? Кого и как наказывать? В конечном счете сколько должна продлиться оккупация? Почти все были согласны с тем, что немцев нужно не просто физически освободить от гитлеровской тирании, но основательно «перевоспитать», избавив от старых взглядов и привычек и привив им новые. В 1942 г. вице-президент Генри Уоллес заявил: «Немецкий народ должен суметь отучиться от всего, чему его учил не только Гитлер, но и предшественники оного в последние сто лет, учили столь многие философы и педагоги — адепты крови и железа… Мы должны переучить народ и научить его демократии… Единственной надеждой для Европы остается изменение германского менталитета. Их нужно отучить от векового представления о том, что они — раса господ»[16]. Легко сказать — «отучить», но какие инструменты для этого выбрать? Один из предложенных вариантов предполагал обращение с немцами как с иммигрантами, сознание которых меняется под влиянием американской культуры. Такая концепция нашла отражение в американском фильме «Завтра — весь мир», вышедшем на экраны в 1944 г. Главный герой картины — немецкий подросток, оказавшийся в американской семье и под влиянием окружающих его людей постепенно превращающийся из убежденного нациста в нормального мальчика.

Особую актуальность вопрос о том, что делать с немцами, приобрел в последние месяцы войны в Европе. Армии союзников стремительно приближались к границам рейха, а значит, дискуссии об оккупационной политике не менее стремительно переходили в практическую плоскость. Кроме того, у американцев появилась новая пища для размышлений. Во-первых, по мере освобождения оккупированных территорий вскрывались все более ужасающие факты совершенных нацистами преступлений. Информация оказывалась настолько шокирующей, что даже победители верили в нее далеко не сразу. «Я бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами», — писал американский военный репортер из освобожденного Бухенвальда[17]. Во-вторых, несмотря на откровенную безнадежность военного положения, немецкие солдаты продолжали фанатично сопротивляться. В союзных штабах возникло опасение, что на германской территории население развернет в тылу победителей отчаянную партизанскую войну.

Все это, безусловно, оказывало влияние на обсуждение будущего Германии. Президент США Франклин Рузвельт колебался, внутри государственного аппарата разные ведомства отстаивали противоположные точки зрения. В августе 1944 г. министр финансов Генри Моргентау направил президенту меморандум, вскоре получивший широкую известность под названием «План Моргентау». Он предусматривал среди прочего отторжение от Германии значительных кусков территории на востоке и установление международного контроля над Руром, раздел оставшейся страны на два независимых государства (северное и южное), демонтаж всей крупной промышленности и контроль над германской экономикой с целью не допустить новой индустриализации. В сентябре документ обсуждался Рузвельтом и Черчиллем на Второй Квебекской конференции. Изначально президент США склонялся к тому, чтобы поддержать Моргентау, однако под давлением общественной критики довольно быстро изменил свое мнение.

Внутри американского правительства против министра финансов выступили два ведомства (военное и внешнеполитическое), ратовавшие за более взвешенный подход: нацисты — преступное сообщество, захватившее власть, а автоматически разделяемой всеми представителями нации коллективной вины не существует. Ключевыми представителями этого направления стали госсекретарь Корделл Халл и военный министр Генри Стимсон. «Невозможно, — заявлял Стимсон Рузвельту, — силой заставить семидесятимиллионную нацию, на протяжении многих лет славившуюся науками и искусствами и достигшую благодаря своей эффективности и энергии высших показателей промышленного развития в Европе, полностью отказаться от своего образа жизни и превратиться в крестьян, оставив индустрию и науки другим народам»[18]. Большинство американских экспертов также сходились во мнении, что попытка раздробить Германию и превратить ее в аграрную страну принесет куда больше трудностей и проблем, чем пользы. В самом центре Европы возникнет очаг нестабильности, влияющий на положение дел на всем континенте. Гораздо лучше, настаивал Халл, помочь немцам в построении демократии, которая станет лучшим средством от милитаризма. Впрочем, даже противники Моргентау считали, что просто уничтожить нацистский режим недостаточно; правительственными структурами активно разрабатывалась концепция «перевоспитания» (re-education) немецкого общества.

В Британии дискуссия разворачивалась похожим образом. В 1941 г. сэр Роберт Ванситтарт, один из наиболее влиятельных дипломатов, опубликовал книгу «Черная летопись: будущее и настоящее немцев». В ней доказывалось, что нацизм — непосредственный итог развития немецкого национального характера и коллективного менталитета. С последним ничего нельзя поделать, можно только сдерживать Германию жесткими мерами. Однако в итоге возобладала более умеренная точка зрения, сторонником которой был, в частности, министр иностранных дел Великобритании сэр Энтони Иден: оздоровить немецкое общество возможно, нужно только удалить с ответственных должностей всех враждебных демократии деятелей и активно развивать самоуправление «снизу». Правда, считалось, что перемены займут много времени: Черчилль говорил о 20 годах оккупации, в течение которых ни о каких немецких органах власти — даже на региональном уровне — не может быть и речи. В январе 1945 г. британский премьер заявил в одном из своих выступлений: «Требование безоговорочной капитуляции врага ни в коей мере не освобождает победоносные державы от своих обязательств в сфере гуманности, от долга цивилизованных и христианских наций»[19].

Естественно, послевоенная судьба Германии обсуждалась и на конференциях держав антигитлеровской коалиции. Уже на встрече министров иностранных дел Великобритании, СССР и США в Москве осенью 1943 г. были приняты принципиальные решения о послевоенном разоружении страны и проведении суда над главными военными преступниками. В Ялте в феврале 1945 г. «большая тройка» окончательно решила разделить территорию Третьего рейха на четыре оккупационные зоны, уничтожить нацизм и милитаризм, наказать всех военных преступников и приложить максимум усилий к тому, чтобы немцы никогда больше не смогли развязать войну.

На Потсдамской конференции, состоявшейся уже после капитуляции нацистской Германии, эти решения получили дальнейшее развитие. Так называемые четыре Д — денацификация, демилитаризация, демократизация и децентрализация — стали основными принципами оккупационной политики. В качестве ключевой цели было заявлено очищение Германии от нацизма и милитаризма и построение демократического государства и общества. Для согласования политики держав-победительниц создавался Союзный контрольный совет, однако каждая страна имела в своей оккупационной зоне широкие полномочия и мало чем ограниченную свободу действий. Фактически командующие оккупационными войсками стали полновластными правителями подконтрольных им территорий.

«Союзники не намерены уничтожить или ввергнуть в рабство немецкий народ. Союзники намереваются дать немецкому народу возможность подготовиться к тому, чтобы в дальнейшем осуществить реконструкцию своей жизни на демократической и мирной основе, — говорилось в решениях Потсдамской конференции. — Нацистские лидеры, влиятельные сторонники нацистов и руководящий состав нацистских учреждений и организаций и любые другие лица, опасные для оккупации и ее целей, должны быть арестованы и интернированы. Все члены нацистской партии, которые были больше чем номинальными участниками ее деятельности, и все другие лица, враждебные союзным целям, должны быть удалены с общественных или полуобщественных должностей и с ответственных постов в важных частных предприятиях. Такие лица должны быть заменены лицами, которые по своим политическим и моральным качествам считаются способными помочь в развитии подлинно демократических учреждений в Германии»[20].

Проводить единую политику в отношении побежденной Германии с самого начала оказалось непросто. Вопреки укоренившемуся представлению о том, что ключевую роль играли противоречия между Советским Союзом и западными державами, на первых порах больше всего проблем создавали французы. Не участвовавшие в Потсдамской конференции, они стремились подчеркнуть независимость от ее решений. Французы желали единолично распоряжаться в своей оккупационной зоне и потому саботировали выработку единой политики в отношении Германии. Они также отказывались участвовать в решении общих задач, в частности принимать беженцев. Лишь постепенно на первый план в отношениях победителей вышла начавшаяся холодная война. В 1947 г. Союзный контрольный совет фактически утратил свое значение, а в марте 1948 г. прекратил существование.

Однако вернемся немного назад. Разработка и проведение в жизнь оккупационной политики западных держав-победительниц — отдельная большая и интересная тема. Но поскольку в фокусе этой книги не победители, а побежденные, нам придется ограничиться лишь общими контурами, наиболее важными событиями и процессами, оставив в стороне множество интересных деталей, а местами даже существенно упростив пеструю и сложную картину.

Как уже говорилось выше, в западных державах планировать управление оккупированными территориями начали в 1941 г., когда до победы было еще очень далеко. В США в мае 1942 г. открылись курсы подготовки офицеров оккупационных администраций на базе Университета Вирджинии. Поскольку курсы курировала армия, гражданские ведомства немедленно заявили протест. Однако работа продолжалась: в 1943 г. открылась Школа гражданского управления (Civil Affairs Training School) с участием ведущих американских университетов. С этого момента представители гражданского экспертного сообщества все больше влияли на разработку будущей оккупационной политики. К этой деятельности широко привлекали историков, политологов, социологов, представителей технических специальностей… Структуры росли как грибы после дождя, это порождало некоторый бюрократический хаос и дублирование функций, но в то же время система поощряла нестандартные, креативные решения. В разработке оккупационной политики принимали активное участие и немецкие эмигранты-антифашисты, в том числе представители широко известной Франкфуртской школы, идеи которой оказали существенное влияние на многие решения.

В начале 1944 г. около 800 американских офицеров будущих оккупационных администраций прибыли в Англию; к тому моменту они могли опираться на опыт, полученный их коллегами в Северной Африке и Италии. Почти одновременно было создано Европейское управление по гражданским делам (European Civil Affairs Division) — головная структура, призванная обеспечить взаимодействие и снабжение оккупационных администраций.

В самой Британии существовала собственная система подготовки кадров. Ключевую роль играл Исследовательский департамент британского внешнеполитического ведомства, который возглавил знаменитый историк Арнольд Тойнби. Как и в США, в Англии к работе активно привлекали гражданских специалистов, представителей академической среды. Здесь тоже прекрасно понимали, что управление оккупированными территориями и «перевоспитание» немцев — слишком серьезная и сложная задача для того, чтобы поручать ее кадровым военным, не имеющим соответствующей подготовки. В феврале 1944 г. был создан совместный англо-американский Германский отдел (German Country Unit), который приступил к разработке необходимой документации.

В результате уже в 1944 г. принципы оккупационной политики начали воплощаться в конкретных документах. В конце апреля вступила в силу совместная англо-американская директива CCS 551, установившая порядок оккупации до окончания военных действий. В ней прямо говорилось о том, что Германию (в отличие от Австрии) нужно воспринимать не как освобожденную от нацистов, а как побежденную и оккупированную страну. Любые контакты солдат с местным населением («братания») следует строго ограничить. При этом подчеркивалась важность снабжения населения оккупированных территорий всем необходимым. Германский административный аппарат предполагалось по возможности сохранить, очистив его от явных нацистов.

Более жесткую оккупационную политику предусматривала американская директива JCS 1067, принятая в окончательной редакции (после долгих межведомственных споров и внесения множества поправок) в апреле 1945 г. В американской зоне оккупации она пришла на смену CCS 551, в то время как британцы предпочли придерживаться старого документа. В JCS 1067 снова подчеркивалось, что Германия является побежденным вражеским государством и обращаться с ее населением нужно соответственно. Над экономикой устанавливался строгий контроль, не допускалось ее развитие сверх уровня, минимально необходимого для обеспечения населения и оккупационных сил. Уровень жизни немцев не должен был превосходить уровень жизни в соседних — пострадавших от их агрессии — государствах. «Братание» солдат и офицеров с местным населением опять строжайше запрещалось. В основе директивы явно лежал принцип коллективной ответственности немцев за преступления режима: побежденные должны были непосредственно ощутить на себе все последствия развязанной Германией войны.

В частности, в разделе 4 директивы говорилось:

Немцам следует разъяснить, что бесцеремонное ведение войны Германией и фанатичное сопротивление нацистов разрушили германскую экономику и сделали неизбежным хаос и страдания и что они не могут избежать ответственности за то, что они сами навлекли на себя.

Германия оккупируется не с целью освобождения, а как побежденная вражеская страна. Вашей задачей является не подавление, а оккупация Германии для реализации определенных намерений союзников. При осуществлении оккупации и управления Вам следует быть справедливым, но в то же время твердым и неприступным. Вам следует категорически препятствовать любому проявлению дружеской консолидации с немецкими должностными лицами и населением.

Главная цель союзников заключается в том, чтобы воспрепятствовать возможности Германии когда-либо вновь стать угрозой для всего мира. Важнейшими шагами для достижения данной цели являются истребление нацизма и милитаризма в любой форме, немедленный арест военных преступников с целью их наказания, промышленное разоружение и демилитаризация Германии с последующим долгосрочным контролем немецкого военного потенциала, а также подготовка к восстановлению в дальнейшем немецкой политической жизни на демократической основе[21].

Одновременно в английских и американских штабах распространялся документ под названием «Немецкий характер», в котором нацизм назывался «лишь крайним проявлением» национального характера немцев. В октябре 1944 г. вышел сборник директив «Германия и Австрия в период после капитуляции». Он включал более 40 документов, посвященных различного рода частным вопросам. К примеру, немецких учителей предполагалось делить на три категории: «черных» (убежденные нацисты), «серых» (попутчики) и «белых» (противники нацизма). Эта система цветов уже применялась в лагерях для немецких военнопленных и показывала неплохие результаты. В тех же лагерях ставились и первые опыты по «перевоспитанию»: фанатичных нацистов изолировали, а для остальных устраивали дискуссионные кружки, раздавали печатные материалы, показывали «воспитательные» фильмы.

В конце последней военной зимы американцы и англичане начали новое крупное наступление, их авангарды стремительно продвигались на восток. Большим сюрпризом для солдат и офицеров стало то, что немецкое население не выражало никакого желания сопротивляться, и в германских городках союзников зачастую встречали свисавшие из окон белые полотнища. Отсутствие необходимости воевать с партизанами и преодолевать пассивное сопротивление стало большим облегчением, однако с самого начала победителям пришлось столкнуться с серьезными проблемами, которые им удалось решить лишь в ограниченном масштабе. Одной из них — возможно, самой сложной — стало обеспечение потребностей гражданского населения. Выяснилось, что ни американцы, ни англичане не были готовы к необходимости снабжать миллионы человек. Естественно, население воспринимало все возникавшие проблемы как следствие равнодушия, если не злонамеренности победителей.

При этом у победителей было широко распространено представление, что страдания пойдут только на пользу немцам, поскольку приведут к осознанию действительных причин катастрофы, собственной вины и ответственности. Работала интуитивная логика наказания, которую в обычной жизни применяют к своим детям многие родители: чем больнее будет наказанному — тем меньше шансов, что плохое поведение повторится. Именно эта логика нашла отражение в директиве JCS 1067. Одно из первых обращений фельдмаршала Монтгомери к населению британской оккупационной зоны также содержало пассаж о том, что немцы должны осознать: они сами виновны в своих бедах. Аналогичной точки зрения придерживались многие немецкие эмигранты-антифашисты. «Ни один преступник не исправится, если не признает свою вину, — писал в начале 1946 г. известный публицист Эмиль Людвиг, уехавший из Германии еще в 1930-х. — По этой причине главной нравственной задачей союзников в Германии должно быть пробуждение совести немцев. В силу немецкого характера это можно сделать, только принудив их к уважению и повиновению, политически ограждая и опекая, одновременно объясняя всей нации, почему она несет ответственность за свои прегрешения»[22].

И победители искренне старались этого добиться. На улицах немецких городов появились большие красочные плакаты, изображавшие послевоенные лишения и в стихотворной форме объяснявшие, что винить в них следует рухнувший режим (и самих себя). «Мы теперь как попрошайки — из-за гитлеровской шайки», «Ведрами таскаешь воду? Это Гитлер дал народу!», «В магазине нет еды? Вот нацистские плоды!»[23]. Эффективность подобного рода наглядной агитации была сомнительной. Наказания и в случае с детьми часто не имеют желаемого эффекта, что уж говорить о целом обществе?

Здесь, однако, нужно учитывать, что весной 1945 г. общественности стран-победительниц стала впервые в полной мере известна шокирующая правда о том, что творилось в гитлеровских «лагерях смерти». 11 апреля американцы вошли в Бухенвальд, четыре дня спустя британские войска добрались до лагеря Берген-Бельзен, 29 апреля были освобождены узники Дахау. Фотографии и репортажи из концлагерей потрясли мир. Отношение к немцам в целом резко ухудшилось даже среди тех, кто ранее был склонен отделять народ от режима; идеи коллективной ответственности в той или иной форме стали более популярными. Западная общественность требовала сурового наказания для преступников и в массе своей не желала и слышать о том, чтобы облегчить участь побежденных.

Наказание, разумеется, не должно было исчерпываться трудностями и лишениями, естественным образом вытекавшими из поражения в войне. Победители собирались жестко искоренить причины «плохого поведения» немцев и индивидуально покарать наиболее виновных. Одним из ключевых направлений этой деятельности стала демилитаризация, понимавшаяся в широком смысле: не просто ликвидация всех военных структур, но и уничтожение воинственного духа немцев. «Физическая демилитаризация Германии успешно завершилась, — обратился к населению американской оккупационной зоны со страниц газет командующий вооруженными силами США в Европе генерал Эйзенхауэр. — Однако это еще не гарантирует, что Германия в будущем опять не ввергнет мир в войну. Милитаризм должен быть устранен из сознания немцев»[24]. Во второй половине 1945-го и начале 1946 г. Союзный контрольный совет принял целый ряд соответствующих постановлений. Было запрещено ношение униформ, знаков различия и наград. Распускались все организации и клубы, связанные с военной тематикой (например, общества ветеранов). Запрещались любые праздники и церемонии, носившие милитаристский характер, и «военизированные» виды спорта (к ним относились, в частности, стрельба по мишеням, прыжки с парашютом и даже обычная гимнастика). Библиотеки учебных заведений очищались от «вредных» книг, прославлявших войну. Наконец, в 1947 г. была символически ликвидирована Пруссия — самая крупная из земель, составлявших Германию. Победители считали, что именно она была рассадником авторитарной и милитаристской традиции.

Победители также планировали децентрализацию немецкой экономики — крупные картели и их руководители считались (с немалым на то основанием) соучастниками нацистских преступлений. Однако созданная в августе 1945 г. четырехсторонняя комиссия не смогла прийти ни к какому конкретному решению из-за серьезных разногласий между державами; упорнее всего принцип святости частной собственности отстаивали англичане. Тем не менее американцы, опираясь на собственный опыт разрушения трестов, все же смогли добиться разукрупнения целого ряда предприятий. Прекратили свое существование химический гигант «ИГ Фарбениндустри» и три крупнейших банка, оказались раздроблены рурские металлургические синдикаты. Значительная часть промышленных предприятий, в первую очередь военных, подлежала демонтажу в счет репараций. Хотя «План Моргентау» не был принят, считалось необходимым лишить немцев физической возможности снова штамповать в огромных количествах танки, самолеты и подводные лодки.

При описании политики держав-победительниц в отношении немцев ключевым понятием часто становится денацификация. Это слово обычно употребляют в достаточно узком смысле: наказание людей, совершивших в Третьем рейхе различного рода преступления от имени режима. В действительности под денацификацией победители понимали широкий комплекс мероприятий, направленных на ликвидацию институтов и практик нацистского режима, — от «чистки» системы образования и правовых норм до формирования новых элит, способных построить демократическое государство. При этом денацификация оказывалась неразрывно связана с «перевоспитанием», поскольку на месте разрушенного старого следовало сразу же строить новое. Строго разделить два понятия зачастую оказывалось попросту невозможно. Но с течением времени «перевоспитанию» уделялось все больше внимания, наказанию — все меньше.

Денацификация в широком смысле слова включала отмену всех законов Третьего рейха, ликвидацию партийных структур и учреждений, «очистку» учебных программ в школах и университетах от нацистского содержания. В городах переименовывали улицы и площади, названные в честь нацистских деятелей, со зданий снимали орлов со свастиками. Однако довольно быстро на первый план — и для победителей, и для самих немцев — вышел вопрос выявления и наказания нацистских преступников. Именно эта часть программы денацификации стала наиболее известной и подвергалась самой серьезной критике, именно ее впоследствии громогласно называли провалившейся и неэффективной.

Прежде чем попытаться понять, насколько справедливы эти обвинения, нужно представить всю сложность стоявшей перед победителями задачи. Наказать преступников легко, если речь идет о небольшой горстке злодеев. Однако соучастниками нацистских преступлений — даже если говорить только о конкретных злодеяниях, а не об общей поддержке режима — были многие тысячи, если не миллионы людей. Кого считать преступником? Как определить степень вины каждого из них? Наконец, каким образом получить информацию, необходимую для вынесения приговора? Конечно, можно было судить по сугубо формальным критериям, например членству в НСДАП. Однако на момент окончания войны в нацистской партии состояли 8,5 млн человек, из коих примерно 6 млн оказались в итоге в западных оккупационных зонах. С 1937 г. в НСДАП был взят курс на максимальное расширение, туда буквально заставляли вступать всех, кто занимал сколько-нибудь значимую позицию в обществе (школьных учителей, предпринимателей и так далее). Посадить все 6 млн за решетку? Или пытаться понять, кто «реальный», а кто «номинальный» нацист? А если еще учесть, что далеко не все участники преступлений были членами партии? И где взять людские и материальные ресурсы, чтобы проделать эту огромную работу — точно разобраться в степени вины каждого из многих миллионов? Всеведущей и всемогущей божественной силе это было бы легко, реальным людям — очень сложно.

К этому добавлялся главный вопрос: о цели всего процесса. Здесь-то и возникала дилемма между воздаянием за прошлое и строительством будущего. В рамках первого подхода ключевым был вопрос о том, что человек делал при Гитлере. В рамках второго — о том, что он будет делать в дальнейшем. Представляет ли он угрозу строительству новой Германии? Будет ли он упорно стремиться возродить нацизм? Именно эти вопросы постепенно приобретали ключевое значение.

В общем и целом «персональная» денацификация включала в себя:

• удаление со значимых постов (в администрации, образовании, судебной системе, затем и в бизнесе) людей с нацистским прошлым, часто сопровождавшееся так называемыми автоматическими арестами и интернированием в лагеря;

• суд над главными нацистскими преступниками (знаменитые Нюрнбергские трибуналы);

• судебные процессы над военными преступниками рангом поменьше (проводившиеся как победителями, так и самими немцами);

• массовую проверку германских граждан — анкетирование, затронувшее миллионы людей и оставившее наиболее глубокий след в коллективной памяти.

Денацификация началась еще до того, как отгремели последние залпы войны. В качестве наиболее срочной и важной меры рассматривалась «чистка» элит. Соответствующие действия были согласованы англичанами и американцами осенью 1944 г. Предполагалось сразу же уволить с руководящих должностей и других общественно значимых позиций (судьи, школьные учителя и так далее) всех вступивших в НСДАП до 1933 г. — считалось, что именно до этого момента в партию стремились преимущественно по идейным, а не карьерным соображениям. В дальнейшем американцы сдвинули порог до 1937 г. Обладатели наиболее высоких постов увольнялись автоматически. Эта «чистка» носила временный и чрезвычайный характер: предполагалось, что в ходе дальнейших разбирательств уволенные будут либо реабилитированы и получат право вернуться на свои должности, либо тем или иным способом наказаны за соучастие в преступлениях.

7 июля 1945 г. в американской зоне была издана уточняющая директива, перечислявшая 136 категорий лиц, подлежавших увольнению; речь шла в первую очередь о государственных служащих. В конце сентября ее дополнила еще одна — теперь лицам, не доказавшим свою невиновность, было запрещено занимать руководящие посты или владеть частными фирмами. Поскольку текст был сформулирован довольно расплывчато, это сразу же вызвало хаос и весьма болезненную реакцию множества предпринимателей, вынужденных полностью закрывать свой бизнес или передавать его в руки временных управляющих.

Директива № 24 Союзного контрольного совета от 12 января 1946 г. подтверждала принципы Потсдамского соглашения и устанавливала, что государственные служащие высокого ранга должны автоматически считаться преступниками. Там же перечислялось 99 категорий лиц, которым запрещалось занимать руководящие должности. В итоге в американской оккупационной зоне к марту 1946 г. оказалось уволено около 340 000 человек, в британской — около 170 000.

За увольнением нередко следовал так называемый автоматический арест. После окончания войны в западных оккупационных зонах были помещены в специальные лагеря для интернированных около 280 000 человек (170 000 в американской, 90 000 в британской и 20 000 во французской зоне), которые в силу занимаемых постов считались причастными к нацистским преступлениям. Там, за колючей проволокой, они ожидали рассмотрения своих дел. Контакты с внешним миром были запрещены, режим в лагерях отличался суровостью. Один из арестованных впоследствии вспоминал: «Наши семьи не знали, где мы; нам не разрешалось ни писать письма, ни получать известия. Во время „упражнений“ нам было запрещено разговаривать друг с другом. Калорийность пайков была минимальной: за шесть месяцев я похудел на 50 фунтов»[25].

Далеко не все из арестованных были напрямую замешаны в конкретных преступлениях, нередко аресты происходили по доносу, и в немецком обществе было широко распространено представление об «автоматических арестах» как о произволе со стороны победителей. Пребывание в лагерях затянулось до 1948 г., и представители обеих церквей даже выступили с открытым письмом, в котором призвали обратить внимание на положение людей, уже три года находящихся в заключении без суда и следствия. Звучали и сравнения лагерей для интернированных с нацистскими концлагерями — весьма кощунственные, учитывая, что арестованных никто не уничтожал, а порой они питались лучше, чем среднестатистические западные немцы в те же годы.

Автоматические увольнения и аресты сразу же привели к незапланированным, хотя и логичным последствиям. Во многих сферах возник острый дефицит квалифицированных кадров. Так, в одном Франкфурте-на-Майне было уволено около 70 процентов чиновников. Увольнение затронуло также 80–85 процентов школьных учителей и четверть управленцев частных предприятий. Особенно печально обстояли дела в судебной системе: во всем Бремене осталось всего двое судей, которых можно было отнести к категории незапятнанных. Попытка заместить убыль вернувшимися в Германию эмигрантами, противниками нацистского режима и пенсионерами полного успеха не принесла — таких людей попросту не хватало. Дефицит кадров грозил не только косвенными, но и самыми прямыми негативными последствиями: коллапсом уцелевшей инфраструктуры, административным хаосом, производственными авариями. В результате почти сразу же американцам пришлось идти на локальные компромиссы. В печально известном баварском городке Дахау они уже летом 1945 г. оказались перед выбором: лишиться телефонной и телеграфной связи или отказаться от тотального увольнения нацистов из соответствующих служб. В Бремене по просьбе новой городской администрации уже осенью 1945 г. были созданы апелляционные комиссии, где уволенные чиновники и служащие могли оспаривать принятые в отношении них решения; в итоге без работы остались лишь немногим больше 500 чиновников. А с 1948 г. возвращение уволенных на рабочие места приобрело массовый характер, хотя этим людям редко удавалось пробиться на руководящие должности.

Европейские союзники действовали менее радикально: французы уволили лишь около 13 процентов чиновников, а британцы почти не трогали частные компании, понимая, что экономический хаос ударит не в последнюю очередь по самим же оккупационным властям. В Руре попытка уволить связанных с нацистами менеджеров и технических специалистов привела к резкому снижению производительности и авариям на шахтах. В январе 1946 г. 46 шахтеров погибли при аварии в Пайне, в феврале в Унне жертвами еще более масштабной катастрофы стали 418 человек; в итоге в марте денацификация угольной отрасли была полностью прекращена. С Вольфсбургского автомобильного завода (будущий «Фольксваген») британцы уволили 179 человек; спустя несколько месяцев 138 из них пришлось вернуть, чтобы хоть как-то запустить производство.

В других сферах офицеры британских оккупационных администраций на местах нередко игнорировали распоряжения сверху и отказывались увольнять необходимых, с их точки зрения, сотрудников. В результате в конце 1945 г. изрядное количество квалифицированных специалистов и руководителей мигрировали из американской оккупационной зоны в британскую. В конечном счете «чистки» в британской зоне оказались нацелены в первую очередь на то, чтобы удалить из административного аппарата людей, относившихся к оккупантам с откровенной враждебностью и поэтому представлявших непосредственную угрозу. В октябре 1945 г. было издано распоряжение о том, что половину бывших членов НСДАП, работавших в судебной сфере, следует считать «номинальными нацистами», а значит, им позволительно остаться на своих постах. Французы также оказались вынуждены отменять уже принятые решения: после начала учебного года им пришлось вернуть на работу три четверти уволенных учителей. Впрочем, из числа западных союзников именно французы отличались наиболее циничным и прагматичным подходом к вопросу увольнения бывших членов партии.

Такая политика в глазах многих немцев выглядела непоследовательной и подрывала их доверие к процессу денацификации. Определенную роль играло и то, что тактика оккупационных держав существенно различалась: наиболее последовательно действовали американцы, в то время как англичане и французы сосредоточились на поиске и наказании главных преступников. Впрочем, и американцы далеко не всегда придерживались строгих принципов, когда речь шла о действительно ценных кадрах: так, тысячи немецких ученых и инженеров были приняты на работу в США и получили фактический иммунитет от любого преследования. Только в рамках операции «Скрепка» (Paperclip) за океан отправились более полутора тысяч научных сотрудников и технических специалистов, среди которых были и настоящие военные преступники. В привилегированном положении сплошь и рядом оказывались квалифицированные врачи, к услугам которых прибегали победители.

Эти первые шаги показали, насколько сложна была поставленная победителями задача. При всей важности наказания виновных в индивидуальном порядке проблема, как уже говорилось, заключалась в том, чтобы этих виновных определить. Власти Третьего рейха придавали большое значение формальным демонстрациям лояльности, стремясь хотя бы символически вовлечь в поддержку режима как можно больше людей. Многих вынуждали вступать в партию или околопартийные организации под угрозой потери рабочего места. Сама НСДАП была лишь верхушкой айсберга; наряду с ней существовали штурмовые отряды (СА), профессиональные объединения (вроде Национал-социалистического союза юристов), общественные организации (Национал-социалистический корпус автомобилистов)… В результате количество членов нацистских структур составляло восьмизначное число. Еще миллионы мужчин служили в вермахте, и немалая их часть была так или иначе вовлечена в военные преступления. Покарать всех по формальному признаку оказывалось невозможно — это означало бы, что наказанию нужно подвергнуть едва ли не половину немцев. Такая практика привела бы к формированию многочисленного сообщества людей, которые считали бы себя пострадавшими и в штыки воспринимали бы любой новый порядок, возникший с согласия оккупационных держав. Это, в свою очередь, подрывало бы стабильность нового государства, которое в итоге могло оказаться очередной «нелюбимой республикой».

Короче говоря, наказать всех одинаково на основании формальных критериев значило почти наверняка вызвать масштабное недовольство. О каком-либо нормальном функционировании экономики и общества, а также о построении демократии можно было бы сразу забыть. Даже санкции, распространявшиеся на сотни тысяч немцев, которые занимали значимые посты, имели довольно плачевные последствия. Как предельно грубо сформулировал в 1947 г. известный публицист бывший узник Бухенвальда Ойген Когон, многочисленных попутчиков гитлеровского режима можно было либо убить, либо «перевоспитать», сделав из них демократов; третьего не дано. Казалось бы, с нацистскими вожаками дело должно было обстоять значительно проще: их вина являлась вполне очевидной. Однако и здесь на практике все оказалось сложнее, чем можно предположить.

Самым известным эпизодом денацификации, о котором слышал, пожалуй, каждый образованный человек, стал Нюрнбергский трибунал над главными военными преступниками. Он стартовал в ноябре 1945 г. и проходил почти год. С самого начала стоял вопрос о том, не следует ли передать преступников немецкому суду; многие полагали, что это сделало бы приговоры более весомыми в глазах германского общества. Однако победители не доверяли немцам — которые после Первой мировой войны уже обошлись со своими военными преступниками предельно мягко, — и решили самостоятельно решить судьбу нацистской верхушки.

О Нюрнбергском трибунале написано столько книг и статей (в том числе на русском языке), что подробно рассказывать о нем не имеет смысла. Следует лишь подчеркнуть, что ему, помимо всего прочего, придавалось большое символическое значение. Победители хотели осудить не только отдельных преступников, но и целый режим. Нюрнбергский процесс был рассчитан не в последнюю очередь на самих немцев. Задача заключалась в том, чтобы наглядно продемонстрировать преступления режима, внушить отвращение к нему и тем самым внести значимый вклад в «перевоспитание» немецкого общества. Примечательно, однако, что с самого начала из повестки дня оказались исключены преступления, совершенные нацистской верхушкой против самих немцев, — считалось, что они находятся вне сферы ответственности победителей.

Процесс неизбежно подразумевал ответ на ключевой вопрос о виновности. В какой степени немецкий народ являлся соучастником гитлеровских преступлений? В своей вступительной речи главный обвинитель от США Роберт Джексон сформулировал то, что можно в определенной степени назвать официальной позицией победителей:

Мы хотим также, чтобы все поняли, что мы не собираемся обвинять весь германский народ. Мы знаем, что нацистская партия пришла к власти не потому, что за нее голосовало большинство немецких избирателей. Мы знаем, что она пришла к власти в результате порочного союза между самыми экстремистскими нацистскими заговорщиками, самыми необузданными германскими реакционерами и самыми агрессивными германскими милитаристами. Если бы германский народ добровольно принял нацистскую программу, не понадобились бы штурмовые отряды, созданные в первые же дни после прихода этой партии к власти, не понадобились бы концентрационные лагери или гестапо, которые были организованы сразу же после того, как государственная власть перешла в руки нацистов…

Германский народ должен знать, что американский народ не хочет держать его в страхе и не испытывает к нему ненависти. Немцы действительно научили нас ужасам современной войны. Но развалины городов и сел от Рейна до Дуная говорят о том, что мы так же, как и наши союзники, оказались способными учениками. Нас не устрашила военная мощь и воинское уменье немцев. Мы не признаем, что они являются зрелым народом с политической точки зрения. Однако мы уважаем способности немцев в области мирных искусств, их знания в области техники, а также самодисциплинированность, уменье продуктивно работать и трезвость, присущие германскому народу…

Конечный результат нацистской агрессии таков, что Германия обращена теперь в руины. Легкость, с какой нацисты давали слово от имени германского народа и затем без колебаний бесстыдно нарушали его, завоевала германским дипломатам репутацию двуличных людей, и это обстоятельство будет служить им помехой на многие будущие годы.

Надменность, с которой нацисты кричали о себе как о «расе господ», на многие поколения вперед явится основанием для народов всего мира упрекать в этом немцев.

Нацистский кошмар придал самому слову «немец» новое и зловещее значение, которое будет ассоциироваться с этим словом еще целые столетия. Сами немцы не меньше, чем остальной мир, имеют свой счет для того, чтобы предъявить его подсудимым[26].

Как показало будущее, прогнозы по поводу «целых столетий» и «многих поколений» оказались излишне пессимистичными. Однако таково свойство человеческой психики: мы недооцениваем скорость изменений в человеческом (в том числе своем собственном) мышлении. Но нам сейчас важнее не прогноз, а расстановка акцентов. Джексон, с одной стороны, отделял основную массу немцев от режима и объявлял их в известной степени жертвами гитлеровской банды. С другой стороны, он отказывал немцам в политической зрелости и констатировал, что в глазах всего мира Германия еще долго будет ассоциироваться с нацизмом. Это был ясный сигнал немецкому обществу: вам не будут мстить, вы имеете шанс исправиться, однако на быстрое забвение и прощение надеяться не стоит.

Была ли эта политика результативной? Вопрос об отношении рядовых немцев к Нюрнбергскому трибуналу остается спорным по сей день. Иностранные журналисты, посещавшие западные оккупационные зоны, писали о широко распространенном равнодушии и отсутствии интереса к судебному процессу. Опросы, проводившиеся американцами, рисуют несколько иную картину: подавляющее большинство немцев утверждали, что следят за газетными репортажами из Нюрнберга и узнали из материалов процесса нечто новое для себя. При этом 72 процента были согласны с тем, что победители имеют право судить нацистских преступников. Впрочем, согласно данным тех же опросов, уровень поддержки быстро снижался: если в конце 1945 г. всех подсудимых считали виновными 70 процентов опрошенных, то год спустя — только 50 процентов. Однако, как уже говорилось выше, эти цифры можно интерпретировать по-разному: неизвестно, изменились ли настроения немцев или те, кто в первые послевоенные месяцы сторонился участия в опросах или предпочитал врать, постепенно стали говорить то, что думали.

Вопрос о том, как Нюрнбергский трибунал повлиял на происходившие в немецком обществе процессы в долгосрочной перспективе, также вызывает споры. На одном краю спектра — представление о нем как о «наиболее важном послевоенном факторе, создавшем демократическую и процветающую Западную Германию»[27]. На другом — мнение, что влияние Нюрнбергского трибунала на западногерманское общество было скорее незначительным. Действительно, с одной стороны, трибунал наглядно продемонстрировал преступную сущность нацистского режима; лишь меньшинство немцев усомнились в правдивости доказательств, приведенных обвинителями. С другой стороны, он помог закрепить в общественном сознании представление о том, что виновниками преступлений Третьего рейха была лишь горстка высокопоставленных нацистов. Американский публицист Милтон Майер, проведший несколько месяцев в послевоенной Германии, писал: «Нюрнбергский метод убедить их в собственной вине был ошибочным. Проблема не в том, что послание не дошло до них — оно просто не имело фундаментального эффекта. Его воспринимали как наказание за проигранную войну»[28].

Гораздо меньше, чем суд над главными военными преступниками, известны последующие Нюрнбергские процессы. Второй международный трибунал, где на скамье подсудимых должны были оказаться представители деловых кругов, не состоялся из-за сопротивления британцев. Но американские оккупационные власти, полные решимости покарать нацистские элиты, в 1946–1949 гг. последовательно судили представителей различных профессиональных групп: от врачей и дипломатов до промышленников и генералов. Главный обвинитель Телфорд Тейлор сформулировал цель этих процессов следующим образом: «Немецкий народ пока не имеет представления о том, как глубоко преступное безумие нацизма проникло в каждый аспект жизни немцев и какими разрушительными были последствия. Наша задача — объяснить им это»[29]. Американцам важно было продемонстрировать не только соучастие подсудимых в конкретных преступлениях, но и преступный характер их деятельности в целом, нарушение всех мыслимых профессиональных стандартов: ученые занимались политически мотивированной псевдонаукой, дипломаты извратили саму суть дипломатической деятельности, солдаты совершали военные преступления и так далее.

В декабре 1946 г. начался первый процесс. Перед судом предстали 23 немецких медика, участвовавшие в таких жутких преступлениях, как массовая эвтаназия инвалидов, насильственная стерилизация, жестокие опыты над узниками концлагерей. В августе 1947 г. семеро были приговорены к смертной казни, пятеро к пожизненному заключению, четверо к тюремным срокам от 10 до 20 лет, семеро оправданы.

Эти процессы оказались куда менее зрелищными и вызвали меньший интерес, чем международный трибунал. «Звездные» юристы вернулись в США, их место заняли не столь опытные коллеги, искренне стремившиеся наказать преступников, но не всегда располагавшие необходимыми для этого ресурсами. На стороне подсудимых, в свою очередь, сплошь и рядом оказывались сильные команды адвокатов, которые мастерски организовывали защиту. Это приводило к сравнительно высокой доле оправдательных или компромиссных приговоров. Легче всего отделались предприниматели: в стане победителей всерьез опасались, что осуждение германского капитализма станет символическим приговором капитализму как таковому. Летом 1948 г. по делу химического гиганта «ИГ Фарбениндустри» судьи вынесли решение, подразумевавшее, что капитаны немецкой экономики виновны не больше, чем среднестатистический немец.

Последний, двенадцатый процесс — над нацистскими дипломатами — завершился в апреле 1949 г. К этому моменту уже чувствовалось влияние холодной войны: все большее число американцев видели, например, в немецких генералах потенциальных собратьев по оружию. Обвинения в ходе американских Нюрнбергских процессов были предъявлены в общей сложности 185 подсудимым, вынесено 177 приговоров. Двадцать пять человек были приговорены к смертной казни (12 приговоров приведено в исполнение), 20 к пожизненному заключению, 97 к различным тюремным срокам, один к конфискации имущества, 35 оправданы.

Довольно любопытны стратегии защиты, которые выбирали подсудимые. В общем и целом они сводились к семи основным вариантам:

• «Я ни о чем не знал». Самым простым вариантом было отрицание какого-либо соучастия в преступлениях. Поскольку стороне обвинения часто не хватало необходимых ресурсов, не всегда удавалось своевременно обнаружить документы, недвусмысленно доказывавшие факт осведомленности и даже прямого участия подсудимого в нацистских злодеяниях.

• «То, что я делал, было совершенно законным». Аргумент, который использовался постоянно: закон обратной силы не имеет, поэтому нельзя судить человека за то, что на момент совершения не являлось преступлением. Nullum crimen, nulla poena sine lege («Нет ни преступления, ни наказания, если они не предусмотрены законом»), как говорят юристы. Ситуация была предсказуемой, поэтому сторона обвинения старалась с самого начала действовать таким образом, чтобы затруднить защите использование этого аргумента. Тем не менее он часто звучал и нередко принимался судом.

• «Я просто выполнял приказы». Такая интерпретация подразумевала, что ответственность за преступный приказ несет не тот, кто его исполнил, а тот, кто его отдал. Часто подсудимые жаловались на то, как тяжко им жилось и какие страшные кары ждали их в случае ослушания. Дескать, судьи приехали из сытой демократической Америки, не представляют себе реалий Третьего рейха и не знают, что сделали бы с исполнителями, если бы те отказались хоть что-нибудь исполнять. Поскольку в распоряжении суда времени было не так много, не всегда удавалось доказать, что в большинстве случаев ничего особенно страшного с «отказником» не случилось бы; максимум — обошли бы повышением.

• «Я просто выполнял свой профессиональный долг». Этот аргумент был распространен среди чиновников, военных, юристов и ученых. Дескать, я генерал, мне по профессии положено составлять планы кампаний, готовиться к войне и воевать, что вы от меня хотите-то? На первый взгляд, тот же аргумент «я просто выполнял приказы», но на самом деле есть принципиальное отличие. Про «профессиональный долг» обычно говорили те, кто своей работой на высоких постах помогал нацистам осуществлять свои преступления. И речь здесь шла не о санкциях за возможное ослушание, а о «нормализации» этой работы: я просто выполнял свои обычные рабочие обязанности, а что это происходило в Третьем рейхе — ну, извините, страну не выбирают. Определенное зерно истины в этом было: в том смысле, что в рамках исторически сложившегося менталитета немецкого чиновника высшей добродетелью считалось выполнение своих профессиональных обязанностей при любых условиях. Поэтому многие подсудимые совершенно искренне не понимали, в чем, собственно говоря, их обвиняют.

• «Я был идеалистом». Такой аргумент чаще всего приводили непосредственные участники самых жестоких нацистских преступлений. В частности, об этом любили говорить эсэсовские чины: «Я верил во все светлое, меня вдохновляли великие идеи, а Гиммлера я изначально не любил». Конечно, это мало кого убеждало, но была ли в их положении возможность придумать что-нибудь получше?

• «А вы сами не лучше». Этот вариант в основном применялся, когда речь заходила о военных преступлениях и использовании подневольного труда. В ряде случаев аргумент был предсказуем, поэтому соответствующие кейсы просто не выносились на рассмотрение. В других ситуациях судьи обоснованно говорили, что tu quoque («ты тоже») считался некорректным аргументом в споре еще у древних римлян.

• «Я старался не допустить худшего». Это был очень распространенный аргумент среди чиновников, юристов и ученых. Я работал нацистским судьей? Ну, это для того, чтобы сохранить хоть какое-то нормальное правосудие в стране. Я дал противнику режима семь лет? Ну, понимаете, если бы на моем месте был нацист, он дал бы все пятнадцать. И вообще, нацисты мне не нравились, и я тайно держал в кармане фигу. Во время процесса над бароном фон Вайцзеккером (отцом будущего федерального президента), который в 1938–1943 гг. был статс-секретарем в министерстве иностранных дел, защита разошлась настолько, что заявила: ведущие немецкие дипломаты активно мешали Гитлеру развязать войну и даже совершали, по сути, госизмену. Дескать, они пытались перед Мюнхеном намекнуть англичанам, что те должны занять более жесткую позицию (и только непроходимая тупость и нечувствительность британцев помешали героическим германским дипломатам обуздать собственного фюрера). Судьи иногда просто лишались дара речи от того, с какой наглостью подсудимые утверждали, что на своих высоких должностях «боролись с нацизмом». А адвокаты ухитрялись найти немало свидетелей, готовых подтвердить, что так оно все и было. Однако пары документов иногда хватало, чтобы доказать реальное прямое соучастие подсудимого в преступлениях.

Только что упомянутый случай Вайцзеккера сам по себе настолько примечателен, что на нем имеет смысл остановиться подробнее. Родившийся в 1882 г., барон в кайзеровские времена служил в военно-морском флоте, участвовал в знаменитом Ютландском морском сражении. В 1919 г. его неожиданно назначили военно-морским атташе в Нидерландах. Это назначение оказалось судьбоносным: год спустя Вайцзеккер поступил на дипломатическую службу и начал делать успешную карьеру. К моменту прихода к власти нацистов он был германским посланником в Норвегии. Как и подавляющее большинство коллег, Вайцзеккер не стал подавать в отставку; впоследствии он разъяснял, что намеревался служить не Гитлеру, но Германии. Как бы то ни было, новый режим ему во многом импонировал: Вайцзеккер был сторонником великодержавной политики и немецкой гегемонии в Европе.

Его карьера шла в гору, в 1937 г. его назначили руководителем ключевого политического департамента министерства иностранных дел, в 1938 г. — статс-секретарем (высшая ступень в чиновничьей карьере). В том же году Вайцзеккер вступил в НСДАП и был принят в СС. Он пользовался полным доверием Гитлера и Риббентропа, принимал самое активное участие в подготовке аншлюса Австрии и Мюнхенского соглашения, лишь иногда пугаясь слишком рискованной политики нацистов. Пару раз он подавал прошение об отставке, но оно неизменно отклонялось, и Вайцзеккер спокойно продолжал выполнять свои обязанности. После войны он утверждал: уйти со своего поста значило бы «поступить как команда, которая в шторм покидает палубу корабля, заметив, что капитан сошел с ума»[30]. Так оправдывались многие: дескать, мы должны были оставаться на своих постах, чтобы предотвратить худшее, спасти Германию, восстанавливать ее после войны. Даже если нечто подобное говорилось искренне, вполне очевидно, что по существу это была не более чем отговорка.

Вайцзеккер оставался на своем посту до 1943 г., когда его по собственному желанию перевели на должность германского посла в Ватикане. Вопреки его послевоенным утверждениям, он прекрасно знал о программе уничтожения европейских евреев и даже участвовал в ней, помогая организовывать депортацию из оккупированных стран. Не проявляя инициативы, Вайцзеккер, однако, послушно исполнял приказы нацистского руководства. В 1942 г. ему было присвоено звание бригадефюрера СС. В Нюрнберге в 1949 г. Вайцзеккера приговорили к семи годам лишения свободы за участие в депортации в Освенцим французских евреев. Время в тюрьме бывший статс-секретарь использовал для того, чтобы написать мемуары, в которых выставлял себя важной фигурой Сопротивления. В действительности Вайцзеккер был в лучшем случае участником небольшого кружка дипломатов, считавших гитлеровскую политику развязывания войны слишком рискованной, и то весьма недолгое время. Осенью 1950 г. его по амнистии отпустили на все четыре стороны. Эту биографию нельзя назвать исключением — скорее она была довольно типичной для представителей германской высшей бюрократии.

Но вернемся к Нюрнбергским процессам. По понятным причинам судьи с недоверием относились к аргументам обвиняемых, но принимались ли эти аргументы обществом? Опросы фиксировали растущий скепсис западных немцев по отношению к происходившему в Нюрнберге. В конце 1940-х 38 процентов оценивали новые процессы позитивно, 30 процентов считали их нечестными, 40 процентов заявляли о том, что выносимые приговоры слишком суровы. Восприятие процессов во многом определялось сознательным или бессознательным стремлением многих немцев возложить всю вину за преступления Третьего рейха на узкий круг ближайших сподвижников Гитлера. Главный Нюрнбергский трибунал, казалось, отвечал этому стремлению, в то время как последующие процессы — напротив.

Суды над нацистскими преступниками проводились победителями и в других городах. В первую очередь речь шла о преступлениях, совершенных в отношении граждан стран-победительниц (жестокое обращение с военнопленными, использование подневольного труда и так далее). Из 95 000 дел, рассмотренных трибуналами победителей по всей Европе, на Германию и Австрию пришлось около 9000. Французы организовали в своей зоне оккупации единый трибунал в Раштатте. Американцы проводили суды в Дармштадте, Людвигсбурге и Дахау. В рамках «процессов Дахау», продолжавшихся с ноября 1945 по август 1948 г., перед судом предстало в общей сложности 1672 человека из персонала печально известного концлагеря, 426 из них получили смертные приговоры (впрочем, не все они были приведены в исполнение). Британцы в 1945 г. провели суд над администраторами и охранниками лагеря Берген-Бельзен и вынесли 11 смертных приговоров. Возможность судить немецких граждан за преступления, совершенные во времена Третьего рейха, победители сохраняли за собой вплоть до 1955 г., хотя чем дальше, тем реже к ней прибегали.

В ноябре 1945 г. был издан закон Союзного контрольного совета, предусматривавший восстановление деятельности немецких судебных органов. Естественно, все судьи-нацисты и участники нацистских преступлений исключались. Эти ограничения пришлось уже в 1946 г. неоднократно смягчать. Тот же закон разрешил оккупационным державам передавать в немецкие суды дела о нацистских преступлениях. В первую очередь речь шла о тех случаях, когда жертвами были немецкие граждане. Разные западные державы и здесь действовали по-разному: американцы передали только те дела, где преступления являлись таковыми по немецким же законам, британцы действовали медленнее, но с лета 1947 г. передали немецким судам все дела о преступлениях против немецких граждан, у французов процесс передачи выглядел довольно хаотично. Всего за 1945–1949 гг. в западных зонах состоялось 14 000 процессов такого рода: среди обвинений на первом месте шли политические доносы, на втором — преступления против политических оппонентов, на третьем — события пресловутой «хрустальной ночи» (масштабных еврейских погромов в ноябре 1938 г.).

Но наиболее глубоко немецкое общество было затронуто массовым анкетированием, получившим неофициальное название «Нюрнберг маленького человека». Именно его называли денацификацией в узком смысле этого слова — когда говорили, что человек «прошел денацификацию» или «был оправдан по результатам денацификации». Формулировка, строго говоря, не слишком корректная, но настолько общеупотребительная, что и мы будем ею время от времени пользоваться.

Глава 3. «Нюрнберг маленького человека»

Форма анкет была разработана американцами еще в 1944 г., и к моменту, когда первые американские солдаты вступили на германскую территорию, на складах уже лежали сотни тысяч экземпляров. Изначально в анкете было около 70 вопросов. Американцы оптимистично полагали, что анкетирование займет максимум полгода, а для проверки данных и вынесения решений будет достаточно одной команды (в составе офицера и восьми человек вспомогательного персонала) на каждые 200 000 немецких граждан.

К моменту окончания войны в Европе у западных победителей уже имелся опыт кампании «дефашизации» в Италии, как нельзя лучше подтверждавший известную пословицу о первом блине, который всегда выходит комом. Процесс анкетирования был отлажен из рук вон плохо, четкие критерии, по которым человека можно было отнести к «активным фашистам», не сформулированы, и в итоге все превратилось в фарс, над которым охотно смеялись веселые итальянцы. Эти ошибки были учтены, что, однако, не предотвратило появление новых.

Весной 1945 г. анкета была доработана. В итоге она включала 131 вопрос, большинство из которых касалось членства в различных национал-социалистических организациях. Анкетируемому предлагалось также сообщить о своей деятельности в годы Третьего рейха, политических и религиозных взглядах. Вопросы в основном подразумевали предельно короткий ответ по существу, лишь местами была оставлена пара строчек для комментария. Однако в конце анкеты упоминалось, что заполняющий ее может приложить необходимые пояснения и документы в сколь угодно большом объеме — право, которым многие немцы впоследствии воспользовались.

С самого начала в стане победителей анкету активно критиковали: одни за неверно выбранные критерии, другие за сложность. У немцев этот длинный документ получил прозвище «ленточный червь». Никогда — даже при Гитлере — не терявшие чувства юмора немецкие остряки шутили, что к анкете нужно по логике добавить 132-й вопрос: «Играли ли вы когда-нибудь со своим ребенком в солдатики? Если да, то какого полка?»

Однако многим было не до шуток. Заполнение анкет начиналось сразу же после вступления войск победителей в населенный пункт. На первых порах это касалось только тех, кто занимал сколько-нибудь значимые должности или претендовал на них. Анкеты обрабатывались в специальных органах, получивших название «службы общественной безопасности». Они выносили решение, являлся ли человек реальным или только формальным нацистом или же вовсе не был запятнан соучастием; в зависимости от этого он получал право работать на определенных должностях или подвергался наказанию. К концу 1945 г. в распоряжении американцев оказалось 1,65 млн анкет, из них удалось обработать 800 000.

С самого начала весьма остро стоял вопрос проверки данных, которые немцы приводили в анкетах. За сообщение ложных сведений о себе грозила серьезная кара — от двух до пяти лет тюремного заключения. Такие санкции, действительно, применялись, и это само по себе служило серьезным сдерживающим фактором для желающих покривить душой.

В немалой степени победителям здесь помог счастливый случай. В середине апреля 1945 г. на бумажную фабрику Йозефа Вирта в Мюнхене явились нацистские чиновники. Они потребовали в срочном порядке выполнить заказ на переработку огромной массы документов; в течение следующих недель было доставлено 20 железнодорожных составов бумаги. Управляющий фабрикой Ганс Хубер обнаружил, что речь идет ни много ни мало о главной картотеке НСДАП, где хранились персональные данные всех членов партии. Он приказал тайно складировать привезенные документы, а вместо них перерабатывать скопившуюся макулатуру. После окончания войны Хубер обратился к американским оккупационным властям, которые даже не сразу поняли, какое сокровище им досталось. Однако в октябре 1945 г. 65 тонн документов были перевезены в бывшую имперскую столицу, составив ядро собрания Берлинского центра документации, размещенного в подземном бункере.

До этого момента победителям приходилось полагаться в основном на добровольных информаторов. Как уже говорилось, недостатка в них не было, и мотивы их варьировались от стремления поквитаться с нацистскими бонзами до желания устранить делового конкурента или насолить бывшему мужу. Представители оккупационных держав прекрасно понимали, что далеко не каждый информатор сообщает им правду, однако обойтись без них не могли. В самой анкете прямо предписывалось сообщать о близких родственниках, занимавших значимые партийные должности. В немецком обществе это порой вызывало нежелательные ассоциации: американцы наказывают тех, кто доносил при нацистах, но сами-де поощряют доносы!

Еще одним источником сведений была вскрытая переписка. Победители официально занимались перлюстрацией почты. Разумеется, проверять всю корреспонденцию у них не было возможности — в 1946 г. немцы, проживавшие в трех западных зонах, отправили в общей сложности 3 млрд писем, — однако значительный процент переписки все же читался. К примеру, в марте 1947 г. в британской зоне проверялось около миллиона писем в неделю.

Хотя организовать действительно массовую проверку сведений было затруднительно — по техническим причинам над заполнявшими анкету дамокловым мечом висел риск быть уличенными во лжи со всеми вытекающими последствиями. Проверка заполненных студентами одного из германских университетов 800 анкет показала, что более четверти из них содержали ложную информацию. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что в подавляющем большинстве случаев речь шла о мелких и, скорее всего, ненамеренных ошибках — к примеру, неверно указан год призыва в ряды вермахта. В конечном счете за ложные показания были осуждены всего три студента.

К концу 1945 г. стало ясно, что процесс денацификации затягивается. Между тем планы американцев были весьма амбициозными: провести в своей оккупационной зоне анкетирование всех взрослых немцев! Из трех западных держав именно США взялись за денацификацию с наибольшим размахом и до определенного момента наиболее последовательно проводили ее в жизнь. Свою роль сыграло то, что генерал Люциус Клей, в 1945–1947 гг. заместитель главы, а в 1947–1949 гг. глава военной администрации американской зоны, принадлежал к числу убежденных сторонников кардинальной «чистки» немецкого общества.

Для тотального анкетирования американцы разработали сокращенный вариант анкеты (Meldebogen), включавший лишь 26 вопросов. При этом «ленточный червь» (Fragebogen) продолжал использоваться для тех, кого считали необходимым подвергнуть углубленной проверке. В общей сложности в американской оккупационной зоне за 1945–1948 гг. было заполнено 2,5 млн Fragebogen и 13,5 млн Meldebogen.

Справиться с таким потоком бумаг американская военная администрация, уже имевшая печальный опыт, не рассчитывала, поэтому одновременно в начале 1946 г. стартовала передача процесса проверки анкет немецким органам. 5 марта 1946 г. правительства земель в американской зоне приняли Закон об освобождении от национал-социализма и милитаризма, определявший основные параметры новой процедуры.

Весной 1946 г. на территории зоны было создано 545 судебных палат (Spruchkammern), в каждой из которых имелись председатель, обвинитель и заседатели. Юридического образования им не требовалось, только незапятнанная репутация. Председатели палат перед началом работы проходили краткосрочные подготовительные курсы. Найти желающих, однако, порой было непросто — в том числе и потому, что многие кандидаты отказывались, не желая выступать в роли судей по отношению к собственным соседям и коллегам. Однако в итоге все органы были созданы; в общей сложности в системе работало более 22 000 человек. Дела тех, кто находился в лагерях для интернированных, рассматривали отдельные лагерные судебные палаты.

Заполнение анкет было увязано с получением продовольственных карточек, поэтому желающих уклониться оказалось немного. При первичной оценке палата принимала решение, подлежит ли анкета рассмотрению по существу. Если речь шла о людях, которые явно не были причастны к преступлениям, например о простых домохозяйках или глубоких стариках, в большинстве случаев ответ оказывался отрицательным. Оставшиеся анкеты подлежали углубленной проверке, которую и называли процедурой денацификации; до вынесения решения человеку запрещалось занимать какие-либо должности, кроме самых простых и низкооплачиваемых (например, работа на разборе руин). В результате рассмотрения по существу палата выносила решение о принадлежности человека к одной из пяти категорий: главные преступники (I), виновные (II), незначительно виновные (III), попутчики (IV) и невиновные (V). Директива Союзного контрольного совета № 38 в октябре 1946 г. распространила эту систему на все оккупационные зоны. В зависимости от категории назначалось наказание: от нескольких лет пребывания в трудовом лагере до небольшого денежного штрафа. Распространена была частичная или полная конфискация имущества, которое затем планировалось использовать для выплаты компенсаций пострадавшим от нацизма. Кроме того, принадлежность к категориям I–III была сопряжена с существенными ограничениями — например, почти полным запретом на занятие руководящих должностей и лишением активного и пассивного избирательного права.

В подавляющем большинстве случаев решение принималось на основании документов, однако палата имела право вызвать анкетируемого на заседание, устроить ему допрос, выслушать свидетелей обвинения и защиты. Такое происходило примерно в одном из десяти случаев. Личное присутствие обвиняемого становилось обязательным, если обвинитель требовал его включения в категории главных преступников или виновных.

Облегчить участь человека, которому грозило попадание в одну из «проблемных» категорий, могли сведения о его оппозиционной деятельности или хотя бы критическом отношении к режиму. Источниками подобного рода данных выступали очевидцы, и к анкете разрешалось прилагать сопроводительные документы — свидетельства жертв режима или людей, признанных незапятнанными. Исследования показывают, что немцы широко пользовались такой возможностью: к примеру, баварцы представили 2,5 млн свидетельств (разумеется, к одной анкете могло быть приложено несколько таких документов). Решение, вынесенное судебной палатой, разрешалось обжаловать в апелляционной палате, которая, как правило, существенно смягчала приговоры. Располагавшие средствами могли также прибегнуть к услугам адвокатов, что обычно положительно сказывалось на исходе рассмотрения их дел.

По общему молчаливому согласию палаты в первую очередь занялись теми, кто с высокой степенью вероятности не был замешан в действительно серьезных преступлениях. «Крупную рыбу» отложили на более поздний срок. Причины такого решения были абсолютно рациональными. Во-первых, кадровый голод требовал поскорее дать возможность квалифицированным специалистам вернуться на рабочие места. Во-вторых, казалось вполне справедливым, если невиновные и попутчики пройдут процедуру сравнительно быстро, а преступники будут вынуждены ждать решения гораздо дольше. На тот момент никто еще не предполагал, что это решение на практике породит несправедливость совершенно другого рода.

Работа палат, естественно, вызывала живой интерес у немцев — в особенности тех, кому процедура денацификации еще предстояла. Новости и слухи передавались из уст в уста, многие искали возможность неофициально узнать о своих перспективах. С безусловным одобрением встречались, как правило, суровые приговоры нацистским доносчикам — наиболее ненавистная для общества категория преступников из числа «маленьких людей». Не меньшую радость вызывало осуждение многих партийных функционеров, откровенно обогащавшихся за счет своего положения в Третьем рейхе.

В то же время деятельность судебных палат с самого начала активно критиковалась, причем с совершенно разных сторон. Поводов, действительно, хватало: работа палат была далека от идеальной. Учитывая массовый характер анкетирования, рассмотрение документов занимало подчас немалый срок — до одного года. Поскольку многие не могли устроиться на работу по специальности без решения судебной палаты, ожидание оказывалось мучительным. Люди были готовы дать взятку просто ради того, чтобы ускорить рассмотрение своего дела. «Тысячелетний рейх оказался правдой, — грустно шутили остряки, — это 12 лет нацизма и 988 лет денацификации»[31].

Члены судебных палат, особенно в сельской глубинке, зачастую не слишком успешно справлялись с поставленной задачей. Им не хватало необходимой квалификации, и нередко они перестраховывались, вынося слишком мягкие решения. Свою роль играли соображения вроде «нам ведь дальше с ними жить»: члены палаты понимали, что судят своих соседей, потенциальных работодателей, возможных будущих начальников. Ситуация «рука руку моет» возникала, к примеру, в университетских городах, где «незапятнанные» профессора и доценты судили своих же коллег и при этом проявляли далеко идущую корпоративную солидарность.

Тем, кто подходил к делу закатав рукава, нередко приходилось сталкиваться с угрозами и насилием со стороны сограждан, заподозривших их в излишнем рвении. Случались поджоги служебных помещений и покушения. Бывали случаи, когда членов судебных палат закидывали камнями, убивали их домашний скот, взрывали автомобили. Особо усердные участники денацификации потом еще долгое время подвергались социальному остракизму и испытывали трудности с поиском работы. В Бремене один из наиболее авторитетных местных политиков, Генрих Хольман, занимавший должность главного прокурора, попал под огонь критики после того, как публично заявил о неадекватной работе судебных комиссий и неоправданно мягких приговорах. Свободная демократическая партия (СвДП) исключила его из своих рядов; бременские юристы подписали коллективную резолюцию с требованием принять против прокурора дисциплинарные меры. В конце января 1948 г. Хольман был вынужден уйти в отставку, хотя последовавшее разбирательство показало, что он действовал безупречно.

Поскольку стандарты были довольно расплывчатыми, в двух соседних судебных комиссиях в одинаковых случаях нередко выносились совершенно разные решения. Это, естественно, порождало в западногерманском обществе ощущение хаоса и несправедливости. Как часто бывает, люди со средствами и связями сплошь и рядом получали более мягкие приговоры за счет возможности нанять адвокатов и организовать сбор оправдательных документов. В Бремене, к примеру, пожилая малоимущая вдова была приговорена к семи годам лагерей за донос, написанный на земляка; а зажиточный врач с погонами СС, донесший на еврея, отделался штрафом в 4000 марок. Подобное случалось, когда человек мог опереться на защиту крупной компании или профессиональной корпорации. Так, энергичное и успешное сопротивление денацификации оказывала администрация железных дорог; она громогласно заявляла, что осуждение слишком большого числа служащих приведет к параличу движения, а осужденных просто перемещала на другие должности. В Бремене после первой волны увольнений полностью прекратилась процедура денацификации в отношении судей, и даже оккупационные власти ничего не могли с этим поделать: заменить квалифицированных юристов было попросту некем, бывшим нацистам приходилось выдавать временные разрешения на работу, которые впоследствии превращались в постоянные.

Ко всему этому добавлялись случаи потери документов, необъективности судей, коррупции. Насколько они были распространены — вопрос спорный. Широкую известность получила практика «отбеливания репутации» за счет уже упоминавшихся свидетельств об оппозиционной деятельности и настроениях. В послевоенной Германии за этими документами закрепилось насмешливое прозвище «персильные удостоверения» — от названия моющего средства «Персил». Считалось, что их можно добыть без особого труда, едва ли не купить на черном рынке. Для некоторых перемещенных лиц изготовление свидетельств стало важным источником заработка. Кроме того, люди, умевшие ладить с окружающими, могли рассчитывать на пачки свидетельств от друзей, коллег, соседей. Иногда в этих свидетельствах повторялись одни и те же стереотипные фразы: «Насколько я знаю, он был членом Общих СС. О его политической деятельности я ничего не знаю. Господин Беле всегда был отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь, он неизменно помогал инакомыслящим»[32]. Весьма щедро «персильные удостоверения» выписывали священники — сплошь и рядом они считали необходимым поддержать своих усердных прихожан вне зависимости от совершенных теми преступлений, за которые, по их мнению, должен был судить Господь, а не люди. Американский историк Уолтер Дорн, работавший в послевоенной Германии в интересах оккупационной администрации, писал в своем докладе весной 1947 г.: «Персильные удостоверения стали предметом насмешек по всей американской зоне»[33]. В исторических трудах тоже надолго закрепился образ «персильных удостоверений» как откровенных филькиных грамот, позволявших реальным преступникам уйти от ответственности и даже предстать в роли жертв режима.

Современные исследования, основанные на изучении большого массива документов, ставят это представление под сомнение — по крайней мере, множество простых немцев напряженно искали среди своих знакомых таких людей, которые могли бы свидетельствовать в их пользу, а найдя, вовсе не были уверены, что на их просьбу ответят согласием. В то же время не приходится сомневаться в том, что в определенных кругах, в особенности профессиональных сообществах, процесс шел по цепочке: человек, сумевший добиться статуса «невиновный», охотно свидетельствовал в пользу бывших коллег, которые благодаря этому получали заветный статус и помогали следующим коллегам.

Широко распространена была практика апелляций и пересмотра дел; в результате многие преступники впоследствии смогли добиться перевода в категории «попутчики» и даже «невиновные». Апелляционные палаты часто отличались весьма снисходительным отношением к бывшим нацистам; к примеру, в Везермюнде около 90 процентов апелляций завершались положительным решением. В результате по инициативе американских оккупационных властей, внимание которых привлекло это «великодушие», в начале 1947 г. палата была переформирована.

Разумеется, в западногерманском обществе все эти недостатки получили широкую известность и серьезно влияли на доверие к процессу в целом. Знаменитый пастор Мартин Нимёллер, деятель Сопротивления и автор широко известной фразы о нехватке солидарности среди противников нацизма («Когда они пришли за коммунистами, я молчал…»), в 1948 г. открыто призвал оказывать денацификации пассивное сопротивление.

Не слишком довольны были и оккупационные власти: всего через несколько месяцев после передачи полномочий немецким судебным палатам Люциус Клей пригрозил главам земельных правительств снова взять процесс в свои руки. «Я уже много раз говорил вам, — бушевал генерал, — что военная администрация полна решимости денацифицировать свою оккупационную зону. Мы намерены удалить с влиятельных постов всех, кто пытался превратить мир в руины. Мы непоколебимы в этом решении. Если немецкий народ не в состоянии взять на себя такую задачу, военная администрация способна и готова выполнить ее. Чтобы не осталось никаких недопониманий: денацификация есть абсолютная необходимость»[34]. Однако свою угрозу Клей так и не привел в исполнение: слишком много объективных сложностей стояло на пути денацификации.

В британской и французской зоне она имела свои особенности. От тотального анкетирования здесь отказались. Британцы ориентировались в первую очередь на тех, кто претендовал на сколько-нибудь значимые должности. В сентябре 1945 г. они выпустили зональную политическую инструкцию № 38 (ZPI 38), которая была более мягкой в сравнении с американскими правилами и действовала до начала 1947 г. Процесс привлечения немцев к проверке анкет начался в британской зоне раньше, чем в американской, однако был сильно растянут во времени; фактически англичане до самого конца сохраняли за собой право решать судьбу обвиняемых в серьезных преступлениях. Британская структура состояла из так называемых проверочных комитетов различного уровня: некоторые имели территориальный характер, другие были созданы на предприятиях и в организациях. Существовали и апелляционные комитеты. До введения американской системы из пяти категорий анкетируемому по итогам проверки мог быть присвоен один из четырех вариантов статуса: М (безусловное увольнение), D (увольнение рекомендовано, но оставлено на усмотрение местной оккупационной администрации), NEG (отсутствие претензий) и R (рекомендовано сохранить или назначить на более высокую должность). Форма анкеты в британской оккупационной зоне мало отличалась от американской. Конкретные правила процедуры устанавливались на земельном уровне, часто менялись и дополнялись. В общей сложности в британской оккупационной зоне было рассмотрено и заполнено 2,3 млн анкет.

Претензии к британской системе денацификации были примерно те же, что и к американской: долгие сроки рассмотрения, не всегда высокая квалификация персонала, отсутствие единых правил, что приводило к серьезным различиям в решениях комиссий. Дело доходило до комичных эпизодов: анкеты заставили заполнять актеров бродячего цирка лилипутов, поскольку оный считался учреждением, оказывающим большое влияние на общество. В итоге актерам было предложено, к примеру, отвечать на вопрос, занимали ли они генеральские должности в СС. Присутствовала и коррупция: летом 1947 г. разразился масштабный скандал в Мюнстере, где были обнаружены многочисленные случаи подкупа членов комитета. По результатам расследования комитет был полностью переформирован, его решения отменены, более 30 человек предстали перед судом. Профсоюзная деятельница Ида Липпман вспоминала о своей работе в одном из комитетов: «Сперва, еще в плохие времена, многие пытались давать нам взятки продуктами. Искушение было велико, но я подумала, что если взять однажды, то ты окажешься в ловушке, так дело не пойдет. Я получала письма, одно из них было с изображением палача. Для меня это было тяжелое время, даже слишком тяжелое»[35]. За многих анкетируемых ходатайствовали влиятельные в послевоенном обществе структуры и организации. Чтобы самой иметь хоть какую-то опору, Ида вступила в Христианско-демократический союз (ХДС).

В отличие от американцев, которые с самого начала широко освещали работу судебных палат в немецкой прессе, британцы предпочитали информационную закрытость. Регулярные репортажи о процессе проверки анкет начали появляться только под занавес денацификации, в 1948 г. Выборочный характер анкетирования облегчал задачу комитетов, однако позволял преступникам лечь на дно — устроиться на низкооплачиваемую неквалифицированную работу и таким образом ускользнуть от внимания властей. Нередко бывшие нацисты перебирались из американской зоны с ее сплошным анкетированием в британскую.

Случалось, что оккупационные державы действовали несогласованно. Примечательна история почтового служащего Эвальда Фридхофа, жившего в британской зоне оккупации, но работавшего в административных границах «американской» земли Бремен. В июле 1946 г. британцы запретили ему занимать должность в почтовой системе, но после успешной апелляции в ноябре того же года восстановили на службе. Однако весной 1947 г. он снова был уволен, теперь уже американцами. Этот случай активно обсуждался оккупационными властями двух стран.

Печальную известность получило положение дел в британских лагерях для интернированных, где заключенные содержались в довольно плохих условиях. В 1947 г. вспыхнул большой скандал, когда выяснилось, что в специальном центре расследований в Бад-Нендорфе британцы при допросах широко применяли пытки.

Свой подход к денацификации существовал и во французской зоне; иногда его называют наиболее расслабленным и прагматичным из всех. На первый взгляд это может показаться парадоксальным: ведь французы имели гораздо больше причин ненавидеть немецких преступников, чем англичане или американцы. В действительности логика французов была железной: они считали, что проблема не в отдельных лицах, а в культуре и менталитете немецкого народа, — следовательно, нет особого смысла усердствовать в поиске отдельных преступников. При численности населения в 4 млн человек здесь было заполнено и проверено около 670 000 анкет. Первоначально французы использовали форму анкеты, которую разработали самостоятельно осенью 1945 г., а с 1947 г. ввели американскую «короткую» анкету.

Французы первыми из западных союзников, еще осенью 1945-го, начали привлекать к процессу немцев. Органы проверки назывались «комиссии по очищению» — французские власти предпочитали использовать этот термин вместо термина «денацификация». До введения общей системы категорий все прошедшие проверку делились на четыре разряда, что напоминало британскую схему: рекомендовано назначение на ответственные посты, рекомендаций нет, рекомендовано отправить в отставку, немедленное увольнение без права на пенсионное обеспечение. Строго карая преступников, французы в то же время снисходительно относились к тем, кто лишь формально состоял в партии, и охотно допускали таких людей на серьезные должности, если это казалось им полезным. В Сааре, например, к лету 1948 г. больше половины чиновников составляли бывшие члены НСДАП.

Со временем подход к денацификации во всех трех западных зонах проделал одинаковую эволюцию. В начале 1946 г. была сформулирована новая политика американских оккупационных властей: теперь основная идея заключалась не в том, чтобы покарать за прошлое (это была важная, но второстепенная задача), а в том, чтобы выявить и изолировать людей, способных продолжить деструктивную деятельность в перспективе. Если человек демонстрировал готовность отказаться от своих прошлых взглядов, он мог отделаться довольно легко. Денацификация оказалась устремлена в первую очередь в будущее, и эта тенденция только усиливалась. Принцип «интеграция важнее наказания» в первой половине 1950-х лег в основу внутренней политики Аденауэра. Денацификация, проводившаяся в советской оккупационной зоне, расценивается современными исследователями как более качественная и последовательная. Однако и здесь были приняты те же вполне обоснованные и рациональные решения: будущее важнее прошлого, интеграция важнее наказания.

В результате западные оккупационные власти стремительно теряли интерес к тщательной проверке анкет: на повестке дня стояли более важные задачи. Довольно скоро широкие категории лиц стали освобождаться от необходимости проходить назначенную процедуру. Уже в 1946 г. был объявлен ряд амнистий: денацификация отменялась для всех родившихся после 1919 г. (как слишком молодых на момент прихода нацистов к власти), малообеспеченных и инвалидов войны (относительно последних было заявлено, что они явно не выиграли от своего членства в партии). Доля таких освобожденных, по некоторым оценкам, в итоге достигала трех четвертей от общего числа подлежавших проверке. Наказания все время смягчались, все меньший процент представших перед судебными палатами попадал в категории преступников и виновных.

В 1947 г. американский политолог Джон Герц (он родился в Дюссельдорфе, носил от рождения имя Ганс, был евреем и потому в 1935 г. эмигрировал в США) в одной из своих статей привел примеры решений судебных палат: «1) сотрудник гестапо, занимавшийся еврейским вопросом в Касселе, обращался с евреями с особой жестокостью — четыре года трудового лагеря, при этом время интернирования засчитано за два года; 2) тюремный надзиратель, ответственный за жестокое обращение с политическими заключенными: виновен, три года в трудовом лагере, интернирование засчитано; 3) высокопоставленный служащий гестапо в РСХА — попутчик, оштрафован; 4) информатор СД, из-за которого множество людей попали в концлагерь, — виновен, но всего несколько месяцев в трудовом лагере; 5) прокурор в нацистском „особом суде“ — незначительно виновен, полтора года условно, штраф 2000 рейхсмарок; 6) чиновник гестапо, служивший в Польше с 1939 по 1944 г., — четыре месяца тюрьмы; 7) бывший шеф гестапо и СД в Фульде — попутчик; 8) бывший заместитель начальника полиции Нюрнберга, ответственный за кадры и за погром 10 ноября 1938 г. в Нюрнберге, — попутчик, штраф 800 рейхсмарок»[36]. Деньги к тому моменту сильно обесценились, штраф в 50 марок воспринимался как издевка (примерно столько же стоило полкило мяса на черном рынке). Само собой, и в Германии, и в странах-победительницах это вызывало у многих либо возмущение, либо циничное отношение ко всему процессу.

С началом холодной войны приоритеты победителей стали меняться еще заметнее. Уже в 1947 г. был взят курс на ускоренное рассмотрение дел. В октябре в американской зоне приняли специальный закон, упрощавший процедуру и облегчавший последующее трудоустройство тех, за кем не числилось серьезных преступлений. Теперь судебные палаты могли без долгих разбирательств помещать человека в категории IV и V, если к тому не было существенных препятствий. Возник замкнутый круг: чем более поспешной и формальной становилась процедура, тем менее осмысленной она казалась тем, кто ее проводил; в результате они действовали еще более поспешно и формально. Палаты все реже отправляли в другие инстанции запросы для проверки содержавшейся в анкетах информации. В августе 1948 г. американские оккупационные власти официально устранились от процессов денацификации; фактически это означало ее окончание. Американцы активно торопили своих союзников и немцев: в советской оккупационной зоне о завершении денацификации было объявлено в начале 1948 г., и американцы не хотели отставать. К осени 1948 г. на рассмотрении немецких судебных палат, число которых к тому моменту радикально сократилось, осталось лишь небольшое количество особенно сложных дел и апелляций. С ними тоже постарались разобраться как можно быстрее.

В результате сплошь и рядом возникала парадоксальная ситуация: всевозможные попутчики, чьи дела считались простыми и потому рассматривались сначала, ощущали на себе всю строгость денацификации, в то время как действительно запятнанные деятели режима, сидевшие после «автоматических арестов» в лагерях в ожидании своей очереди, отделались сравнительно легко. Судебные, и в особенности апелляционные, палаты превратились к 1948 г. в «фабрику попутчиков». Примечателен случай нацистского функционера Рихарда Хенеля, одного из ветеранов НСДАП, в период Третьего рейха бывшего обер-бургомистром баварского города Ансбах. Судебная палата установила, что он являлся фанатичным нацистом и активным деятелем режима, поместила его в категорию I, приговорила к четырем с половиной годам заключения в трудовом лагере и полной конфискации имущества. Апелляционная палата пересмотрела этот вердикт, переведя Хенеля в категорию II и отпустив на все четыре стороны. В мае 1949 г. в американской оккупационной зоне была объявлена амнистия для всех немцев, сообщивших о себе в анкете ложные сведения.

Немецкие остряки реагировали на происходящее характерными анекдотами. «В чем отличие между рыболовной сетью и судебной палатой? Рыболовная сеть ловит крупную рыбу и упускает мелкую», «Памятник судебной комиссии поставлен на деньги благодарных нацистов».

В двух других оккупационных зонах происходили похожие процессы. В городе Дюрен, находившемся под британским контролем, несколько членов проверочного комитета весной 1948 г. сложили с себя полномочия, заявив, что их работа потеряла всякий смысл: «Только от искусства адвоката теперь зависит, удастся ли превратить активного национал-социалиста в номинального члена партии»[37]. В Гамбурге апелляционные инстанции смягчали четыре из пяти приговоров.

Как выглядел итог масштабного анкетирования? В общей сложности во всех трех западных оккупационных зонах было рассмотрено 3,66 млн дел: 1667 человек попали в категорию главных преступников, 23 000 были признаны виновными, 150 000 — незначительно виновными (в совокупности менее 5 процентов от общего числа). Всех остальных объявили попутчиками или вовсе невиновными.

Уже в конце 1940-х гг. сложилась традиция рассуждений о провале денацификации. Действительно, было предельно ясно, что изначальный замысел оказался слишком масштабным и у победителей попросту не оказалось ресурсов для его реализации. В итоге процесс получился в значительной степени хаотичным, непоследовательным и не всегда справедливым по отношению к его участникам.

Как это ни парадоксально, с самого начала жестче всего массовое анкетирование критиковали в рядах оккупационных администраций. С учетом того, сколько остро актуальных задач свалилось на победителей, и бедственного экономического положения в стране происходящее выглядело как огромная и бессмысленная трата ресурсов. Даже люди, непосредственно занимавшиеся денацификацией, сплошь и рядом не испытывали большого энтузиазма от того, как она проводилась. Американский офицер по делам денацификации в Бремене летом 1949 г. утверждал: «Мы проиграли борьбу за глубокую денацификацию как государственных структур, так и частной экономики»[38]. Еще более резко высказывался Милтон Майер: «Задолго до того, как процесс денацификации позорно остановился под тяжестью собственного веса, он превратился в бездонное болото»[39]. Ойген Когон и вовсе заявлял, что денацификация приводит к прямо противоположному эффекту: вместо того чтобы осознать свою ответственность, немцы еще сильнее отрицают ее.

Само собой, немцы были недовольны больше других. Одних приводил в негодование сам факт того, что их заставляют проходить унизительную процедуру и доказывать свою невиновность; в частности, такая позиция была широко распространена в академических кругах. Можно представить настроение какого-нибудь доцента, который на протяжении 12 лет отказывался сотрудничать с режимом, лишился в результате надежд на профессорскую ставку, тайно помогал инакомыслящим студентам, рискуя попасть в поле зрения гестапо, а после крушения Третьего рейха оказался вынужден заполнять длинную анкету вместе с коллегами-нацистами и работать грузчиком, пока у палаты не дойдут руки до его документов!

Другие немцы много месяцев едва сводили концы с концами, ожидая вывода комиссии, который позволил бы им снова работать по специальности. Третьих возмущал низкий уровень квалификации членов судебных палат и неадекватность выносимых ими решений. Четвертые полагали, что слишком многим нацистам удалось отделаться легким испугом, и возмущались практикой «персильных удостоверений». Кроме того, немцы открыто заявляли, что вся процедура анкетирования основана на тезисе о коллективной вине, поэтому совершенно абсурдна с точки зрения права и представляет собой произвол победителей, который, по сути, ничем не лучше гитлеровского. Об этом говорили в том числе церковные иерархи. Наконец, многие считали несвоевременной реализацию такого масштабного проекта в ситуации социально-экономического бедствия. Денацификация мешает выбраться из разрухи и нищеты — так звучал весьма распространенный аргумент.

Результат не замедлил сказаться. По данным опросов, в 1946 г. процедуру денацификации считали оправданной 57 процентов респондентов, а три года спустя — всего 17 процентов. Около 60 процентов опрошенных в 1949 г. полагали, что денацификация проводилась неправильно (в это число, разумеется, вошли недовольные как ее избыточной жесткостью, так и излишней мягкостью). Далеко не случайно одним из бестселлеров в ранней ФРГ стал опубликованный в 1951 г. роман «Анкета»[40] известного деятеля «консервативной революции» времен Веймарской республики Эрнста фон Заломона. За первый год было продано 250 000 экземпляров книги, едко высмеивавшей «союзническое правосудие». Заломон сумел уловить настроения значительной части западногерманского общества.

Здесь следует еще раз подчеркнуть: в глазах многих немцев проблема заключалась не в том, что денацификация проводилась в принципе, а в том, какие формы она приняла в реальности. Невольно возникает вопрос: не был ли такой результат предопределен изначально? Попытавшись проверить и отфильтровать все взрослое население, оккупационные власти поставили титаническую по своему масштабу и сложности задачу — особенно если учесть тот хаос, в котором находилась Германия после поражения. Идеально выполнить ее было технически невозможно при всем желании. Итог оказался вполне закономерным: масштабная схема, красиво и убедительно выглядевшая на бумаге, на практике оказалась нереализуемой. Часто, говоря о провале денацификации в западных оккупационных зонах, люди исходят из представления о принципиальной возможности разделить десятки миллионов человек на «агнцев» и «козлищ», точно взвесить степень индивидуальной вины каждого и назначить ему соразмерное наказание. Как уже говорилось выше, для этого потребовалась бы сверхчеловеческая, божественная сила, которой победители, само собой, не обладали.

На долгие десятилетия тезис о провале денацификации закрепился в исторической литературе и общественном сознании. Только в последние годы появился ряд любопытных исследований, бросивших вызов этому стереотипу. Их авторы делают акцент не на том, как воспринималось происходившее современниками, а на долгосрочных последствиях.

Начнем с того, что тезис «преступники отделались легким испугом» далеко не всегда соответствовал действительности. Сотни тысяч немцев потеряли работу и социальный статус, оказались за гранью нищеты; несмотря на все последующие амнистии, далеко не все из них смогли вернуть прежнее положение. Другие сотни тысяч были интернированы и провели пару лет за колючей проволокой. И те и другие страдали от неопределенности: никто не знал заранее, что политика денацификации будет в обозримой перспективе существенно смягчена. Для многих представителей образованных и обеспеченных слоев сам факт пребывания в роли подсудимых становился глубоким потрясением. Да, можно вполне обоснованно говорить о том, что порой кара было несоразмерно мала по сравнению с совершенными преступлениями; тем не менее наказание в большинстве случаев присутствовало и оказывалось вполне реальным.

Теперь имеет смысл посмотреть еще шире — на миллионы немцев, заполнявших анкеты. Логично, что денацификация в наибольшей степени затронула мужчин среднего возраста, относившихся к среднему классу, — тех, кто образовывал ядро немецкого общества. Многие из них прикладывали к анкетам автобиографии, в которых пытались объяснить свои мотивы, рассказать о взглядах, доказать непричастность к преступлениям, подчеркнуть отстраненность от нацистского режима. Разумеется, львиная доля этих автобиографий на поверку оказывалась изрядно приукрашена: получалось, что в Третьем рейхе чуть ли не все поголовно держали фигу в кармане, имели конфликты с властями и спасали евреев. Это была вымышленная реальность — но когда вымысел повторяется много раз, в него начинают верить. Используя одни и те же шаблоны самооправданий при заполнении анкет, миллионы немцев конструировали для себя и окружающих ту картину Третьего рейха, которая закрепилась в послевоенной Германии: жестокая и бесчеловечная диктатура, царство угнетения и террора. Немцы массово — и во многих случаях искренне — дистанцировались от нацизма. Однажды записанная история становилась официальной версией собственного прошлого. Именно такую версию отцы, заполнявшие анкеты, позднее транслировали своим детям, что было особенно важно: в глазах молодежи героическим становился не нацизм, а сопротивление ему. Вероятно, во многом поэтому распространенная в немецком обществе конца XIX и первой половины ХХ в. система ценностей (культ сильного государства, военной мощи, яростный национализм) не передалась следующим поколениям, а умерла после Второй мировой войны вместе со своими носителями.

Разумеется, победители прекрасно понимали, что одно лишь наказание не сможет изменить немцев. С самого начала не меньшую роль играли усилия по «перевоспитанию» западногерманского общества.

Глава 4. «Перевоспитание»

Все родители знают: наказывать куда легче, чем воспитывать. Тем не менее, как мы уже могли убедиться, даже с наказанием у победителей возникли серьезные проблемы. Что уж говорить о более сложной задаче? Вместе с тем «перевоспитание» немцев справедливо считалось абсолютной необходимостью.

Стремясь трансформировать германское общество, привить ему новые ценности, державы-победительницы использовали широкий набор инструментов. Первые эксперименты проводились еще до завершения войны, среди немецких военнопленных. Выбрав тех, кто критически относился к нацизму, американцы устраивали для них специальные обучающие курсы, включавшие лекции известных ученых и дискуссии о том, как можно повести немецкий народ к лучшему будущему. Одновременно разрабатывался целый комплекс мер, призванных изменить ценности и мировоззрение немцев и обеспечить развитие в обществе демократических сил. Какие-то из этих мер оказались эффективными, какие-то не оправдали себя, а кое-где был достигнут совершенно неожиданный и незапланированный успех.

Первой практической задачей в рамках «перевоспитания» стало формирование новых демократических элит. Это было необходимо, в том числе исходя из сугубо прикладных соображений: западные союзники с самого начала не считали возможным организовать собственную систему управления оккупированными территориями. Они исходили из предположения, что германский бюрократический аппарат в общем и целом сохранится и после необходимых чисток его можно будет использовать. Однако во многих случаях немецкие чиновники бежали вместе с отступавшими войсками либо же оказывались совершенно неприемлемыми для победителей кандидатурами по политическим мотивам, и небольшие команды офицеров оккупационных администраций были вынуждены срочно подыскивать им замену.

Первый опыт управления немецкой территорией американцы получили в конце октября 1944 г., заняв старинный город Аахен, находящийся близ бельгийской границы. Буквально через несколько дней обер-бургомистром города был назначен юрист Франц Оппенгоф, пользовавшийся заслуженной репутацией противника нацистов. Он сформировал новую городскую администрацию, которая вполне успешно справлялась со своими обязанностями, однако вскоре стала объектом критики американских офицеров, считавших, что в управленческие структуры необходимо активно привлекать представителей левых сил (чего Оппенгоф делать не собирался). В конце концов Оппенгофа убили нацистские диверсанты — это была одна из их немногочисленных успешных операций в тылу победителей.

Обычно поиски достойных кандидатов в местную администрацию начинались сразу же после окончания боев за определенную территорию. Вернее, даже до окончания — победители заранее составляли как черные, так и белые списки. Во втором случае речь шла в первую очередь о противниках нацизма, в том числе политиках времен Веймарской республики, ушедших в Третьем рейхе во внутреннюю эмиграцию или сидевших в тюрьмах и лагерях. Проблема заключалась в том, что найти незапятнанных в нужном количестве удавалось далеко не всегда.

Нередко победители обращались за советом к представителям церкви, однако уже аахенский опыт показал, что это далеко не всегда могло привести к желательным результатам: среди людей, названных местным епископом, оказалось полно нацистов. Сплошь и рядом спустя несколько недель или даже дней после поспешного назначения нового руководителя на поверхность всплывало его коричневое прошлое, и приходилось спешно искать ему замену. В Бремене, к примеру, в августе 1945 г. был назначен уже третий с момента окончания войны глава городской администрации. Бывали случаи, когда на руководящем посту оказывался человек с безупречной репутацией и доброй волей, но без необходимых способностей, опыта и качеств. Помимо всего прочего, такие назначенцы часто принимались в штыки подчиненными, особенно если придерживались левых политических убеждений. Многие социал-демократы, и в особенности коммунисты, занявшие управленческие посты в 1945 г., довольно быстро лишились своих должностей.

В результате поиски управленцев нередко приобретали комический оттенок. В баварском уезде Ансбах главой местной администрации (ландратом) стал юрист Рихард Нефф. Его жена впоследствии вспоминала об обстоятельствах назначения:

В конце июня мы направились в Мюнхен, где мой муж хотел предоставить себя в распоряжение немецких инстанций. Мы ехали на грузовике — как обычно делалось в то время. Это был так называемый овощной грузовик, владелец которого с разрешения американских инстанций закупал в Баварии овощи и отвозил их в соседние регионы. Туда машина шла порожняком, то есть могла прихватить пассажиров до Нюрнберга. Там нам всем предстояло выйти среди руин. Из любезности водитель предложил подвезти нас еще чуть-чуть дальше. В следующем городке сошли и мы; это оказался Ансбах. Во время короткой прогулки по городу мы увидели плакаты, требовавшие от всех бывших чиновников незамедлительно обратиться в военную администрацию. Это касалось и моего мужа. Военная администрация расположилась в центре города. Главный вход охраняли солдаты, заявившие мужу, что он не имеет права войти здесь, а должен подняться по черной лестнице, как и все остальные немцы. Внутри его отвели к молодому лейтенанту, который оказался профессором социологии из Коннектикута. После некоторой заминки мужу пришлось заполнить анкету, из которой следовало, что он так называемый юрист-отличник, опытный управленец и противник национал-социализма. В кабинет пришли начальники военных администраций Ансбаха и Верхней и Средней Франконии и спросили моего мужа, не хочет ли он стать ландратом в уезде Ансбах. Он попросил сутки на размышление, поскольку изначально планировал отправиться в Мюнхен. Но в итоге муж согласился, так что в первых числах июля его назначили ландратом[41].

Безусловно, на начальном этапе местные администраторы полностью подчинялись оккупационным инстанциям, и формировать органы власти более высокого уровня западные державы не спешили. В первые послевоенные месяцы со стороны победителей наблюдалась определенная двойственность подхода. Они назначали администраторов из числа «хороших» немцев, но в то же время не особенно доверяли немцам как таковым и поэтому сплошь и рядом довольно жестко обращались с собственными назначенцами, особенно когда те позволяли себе своевольничать. Один из немецких чиновников образно вспоминал: «Тебя сбивают с ног таким ударом, что ты падаешь ниже плинтуса, а через пару недель или месяцев хватают за воротник и снова ставят на ноги. При этом ты не знаешь, не последует ли через пару дней следующий удар»[42].

Инициатива со стороны немцев не приветствовалась: спонтанно возникшие антифашистские комитеты сплошь и рядом игнорировались или вовсе запрещались, как запрещены были и политические партии. У победителей имелась своя программа «перевоспитания», и они совершенно не горели желанием обсуждать ее с немцами, которые считались незрелыми в политическом отношении. Любопытно, что похожей точки зрения придерживались и сами немцы: летом 1946 г. с тезисом «очень малое число немцев продемонстрировали понимание и приверженность демократии» согласились 63 процента опрошенных, а возразили лишь 22 процента. Проведенный одновременно опрос глав местных администраций показал, что три четверти из них оценивали необходимый срок оккупации как минимум в десять лет. В 1947–1949 гг. в западных оккупационных зонах лишь половина опрошенных соглашалась с тем, что немцы в принципе способны к демократическому самоуправлению. Поэтому и победители настраивались на долгую дистанцию и поэтапно привлекали немцев к управлению собственной страной. Разумеется, были и те, кто считал необходимым рискнуть и предоставить побежденным самим определять свою судьбу; как можно рассказывать им о преимуществах свободы и одновременно контролировать каждый шаг? Но на первых порах сторонники такого подхода оставались в меньшинстве.

Положение западных оккупационных держав было непростым. С одной стороны, они стремились как можно скорее создать органы, которые эффективно помогали бы им в решении административных задач и взяли на себя значительную часть черной работы. С другой — опасались, что новые структуры будут ставить им палки в колеса и превратятся в очаги сопротивления. Особенную нервозность проявляли британские власти: в отличие от американцев, они не могли опереться на огромный экономический потенциал и поэтому чувствовали себя не слишком уверенно. Это во многом объясняет историю, случившуюся с Конрадом Аденауэром, которого англичане весной 1945 г. назначили бургомистром Кёльна, а в конце того же года уволили, когда он начал оспаривать их распоряжения. Аденауэру даже запретили участие в политической деятельности, однако спустя несколько недель были вынуждены отменить запрет.

Уже в конце мая 1945 г. под эгидой американских властей была создана земельная администрация в Баварии. К осени немецкие органы управления земельного уровня появились в Гессене и Вюртемберг-Бадене. Разумеется, в них работали назначенцы, полностью зависевшие от воли оккупационной администрации. В октябре в американской оккупационной зоне создали Земельный совет — координационный орган, в работе которого участвовали главы земельных правительств. Он не обладал правом принимать самостоятельные решения, однако стал важной площадкой для переговоров между американцами и немцами, что помогало вырабатывать контуры будущей политики.

В свою очередь, новые немецкие элиты не собирались довольствоваться ролью простых исполнителей чужой воли. Сразу же после крушения Третьего рейха инициативные группы политических и общественных деятелей, вышедших из внутренней эмиграции или вернувшихся из лагерей, приступили к формированию партийных структур — зачастую без всякой поддержки, а то и вопреки запретам оккупационных держав. Новые органы управления, сформированные победителями, требовали себе реальных полномочий. Это приводило к трениям и конфликтам. «У немцев пока нет демократии, поэтому пусть не обманывают себя, думая, что могут претендовать на ее преимущества», — заявлял генерал Клей[43]. Однако в то же время обе стороны прекрасно понимали, что альтернативы сотрудничеству нет.

К концу 1945 г. в американской оккупационной зоне на земельном уровне функционировал развитый немецкий административный аппарат. В ноябре 1945 г. американцы полностью передали в руки немецких органов управление городами и сельскими уездами, в декабре — округами. На повестке дня стоял вопрос о выборах. Правда, многие американские управленцы считали, что время для демократии еще не пришло: ни партии, ни общество до нее не дозрели. Но генерал Клей решительно выступил за ускорение процесса. Теперь в игру предстояло вступить немецким партиям.

Раньше всего деятельность партий была разрешена в советской оккупационной зоне: здесь соответствующее постановление появилось на свет еще в первой половине июня 1945 г. Это побудило к действию и руководство западных держав. Американцы дали разрешение в августе, англичане — в сентябре, французы — в декабре. Но процесс оставался под контролем победителей: партийные организации должны были получать лицензию на локальном уровне. Разумеется, правые радикалы и националисты шансов обзавестись лицензией не имели.

Поскольку в первые послевоенные месяцы сообщение между отдельными регионами Германии было крайне затруднено, процесс создания партий носил децентрализованный характер; лишь постепенно отдельные группы вступали в контакт друг с другом и начинали переговоры о совместных действиях. Это с самого начала сделало новые германские партии федеративными по своей природе. Различные центры могли придерживаться разных взглядов на программные вопросы, и тогда между ними разворачивалась ожесточенная борьба. Примечательна история Христианско-демократического союза: создание локальных организаций началось в разных местах независимо друг от друга еще весной 1945 г., они довольно быстро приняли общее название, однако говорить о действительно единой партии до 1947 г. не приходится. Конраду Аденауэру пришлось на протяжении нескольких лет бороться за то, чтобы объединить все земельные организации под своим руководством. Социал-демократы, сохранявшие партийную организацию в подполье и в эмиграции, консолидировались быстрее, однако и у них с самого начала возникло два противоборствующих центра — ганноверский и берлинский.

Американцы первыми из западных держав провели выборы: в январе 1946 г. — коммунальные, в апреле — уездные, в мае — городские. В июне в трех землях (Бавария, Гессен и Вюртемберг-Баден) были избраны конституционные собрания. К октябрю они подготовили и представили на утверждение оккупационных властей земельные конституции, и к новому 1947 г. во всех трех землях уже существовали парламенты (ландтаги) и выбранные ими правительства.

В начале 1946 г. предвыборной борьбы, по сути, еще не было, поскольку партии находились в процессе консолидации. Американцы всерьез опасались низкой явки и связанного с ней дефицита легитимности — немцы могли попросту молча отказаться от участия в демократических процедурах, и это стало бы самым плохим вариантом. Аполитичность западных немцев первых послевоенных лет бросалась в глаза всем наблюдателям. Удивительным образом опасения не подтвердились: на выборы пришли более 80 процентов имевших право голоса. Этот парадокс сохранялся и в дальнейшем: значительная часть западногерманского общества совершенно не интересовалась политикой, но исправно ходила голосовать. Опросы показали, что многие немцы считали участие в выборах своим гражданским долгом, то есть частью тех правил игры, которые они теперь обязаны были соблюдать. При этом доверие к политике и политикам в целом оставалось на довольно низком уровне.

В британской зоне те же процессы происходили с некоторой задержкой; здесь поначалу делали ставку на непосредственный контроль. Аппарат оккупационной администрации во второй половине 1945 г. насчитывал около 26 000 человек и работал достаточно эффективно, несмотря на все сложности. К зиме удалось отремонтировать значительную часть инфраструктуры и репатриировать около 2 млн перемещенных лиц. Только в 1946 г. британцы стали активнее передавать полномочия и ответственность немецким органам власти. Они придерживались принципа построения демократических институтов «снизу вверх» и приложили значительные усилия к тому, чтобы развить органы самоуправления, но в то же время тормозили формирование партийных структур. Таково было внутреннее противоречие оккупационной политики: с одной стороны, создание демократических партий представлялось совершенно необходимым, с другой — немецкие партии естественным образом становились на защиту интересов своих соотечественников, выступали с требованиями к победителям и тем самым добавляли им головной боли. Конечно, было бы наивно ждать, что немецкие политики станут игнорировать голоса тех, за чьи симпатии они боролись на выборах. Первые — коммунальные — выборы прошли в британской оккупационной зоне в сентябре 1946 г.

Почти одновременно англичане начали процесс нарезки новых земель. Были созданы Шлезвиг-Гольштейн, Нижняя Саксония (первоначально названная Ганновером), Северный Рейн — Вестфалия и Гамбург. Главы земельных правительств назначались британцами. В апреле 1947 г. прошли выборы в ландтаги, которые приступили затем к выработке земельных конституций в соответствии с инструкциями победителей. В целом земельные органы власти в британской зоне оккупации имели гораздо меньше свободы, чем в американской. Это касалось и взаимодействия между землями: зональный совет играл исключительно совещательную роль.

Французы и вовсе не допускали формирования каких-либо структур на зональном и тем более межзональном уровне. Они последними разрешили работу политических партий, местные выборы провели в сентябре 1946 г., выборы в ландтаги — в мае 1947 г. В то время как британская и американская зоны в начале 1947 г. объединились в общее экономическое пространство — так называемую Бизонию, — французы категорически отказывались от любых совместных проектов.

Однако создания структур самоуправления, в целом довольно быстрого и успешного, было явно недостаточно для коренной трансформации немецкого общества. В фокусе «перевоспитания» должны были оказаться обычные люди. Их политическую культуру, менталитет, мировоззрение предстояло изменить. И это, пожалуй, было самой сложной задачей, стоявшей перед победителями.

Первые — во многом спонтанные — шаги по «перевоспитанию» рядовых немцев начались сразу же после установления контроля над германскими территориями. В первую очередь побежденным хотели объяснить, насколько преступным был разгромленный режим. В Веймаре горожан начали отправлять на «экскурсии» в только что освобожденный Бухенвальд, наглядно демонстрируя творившиеся там ужасы. В других городах на улицах размещали красноречивые фотографии из концлагерей. Вопрос о том, как это влияло (и влияло ли вообще) на сознание немцев, не так прост. Да, на многих увиденное производило шокирующее впечатление. Однако немалое число зрителей попросту игнорировали реальность, считая, что имеют дело с фальшивками, работой вражеской пропаганды.

Другим инструментом воздействия стало кино, которое в послевоенной Германии было без всякого преувеличения важнейшим из искусств. Здесь американцы тоже начали с демонстрации документальных фильмов о нацистских концлагерях. Наибольшую известность получила 22-минутная лента «Мельницы смерти». Она шла во многих кинотеатрах, местами посещение сеанса было обязательным условием получения продуктовых карточек. Увы, реальный эффект, скорее всего, оказался ничтожным. Число зрителей было достаточно велико — в одном только Берлине около 160 000, — однако многие отказывались верить увиденному на экране. Другие категорически отказывались понимать, какое отношение они лично имеют к этим ужасам (по данным опросов, такую позицию занимали 70 процентов зрителей). Уже в 1946 г. показы подобного рода лент прекратились в связи с низкой посещаемостью. Следовать прямым путем «посмотрели — осознали — покаялись» решили немногие.

Еще до окончания боевых действий американцы начали составлять список собственных фильмов, рекомендованных для «перевоспитания» немцев. Было сформулировано шесть критериев отбора:

• раскрытие темы германской вины и правды о нацистском господстве в Европе;

• негативное отношение к фашизму и нацизму;

• опровержение антиамериканских стереотипов нацистской пропаганды, исправление ложных представлений немцев о современной истории;

• демонстрация ценностей и мощи демократии;

• демонстрация США как сильного демократического общества, стремящегося к полной реализации основных свобод человека;

• высокий качественный уровень исполнения.

Такие фильмы были найдены. Однако их показ столкнулся с неожиданными сложностями. Во-первых, привыкшие к нацистской пропаганде зрители подсознательно воспринимали американское кино как аналогичную пропаганду, имевшую столь же слабую связь с реальностью. Во-вторых, далеко не всегда послание фильма интерпретировалось немцами так, как хотелось бы победителям. Немецкие зрители, к примеру, видели на экране признаки расового неравенства в США и делали соответствующие выводы. И уж совершенно неудачной оказалась идея показывать немцам американские военные фильмы, в которых германские офицеры изображались жестокими и коварными убийцами; зрители в знак протеста просто выходили из зала. В 1946 г. газета «Нью-Йорк таймс» (The New York Times) писала: «Тридцать пять американских фильмов, которые были продемонстрированы немцам после окончания войны, за редкими исключениями не оказали заметного воздействия на их политическое и психологическое перевоспитание»[44]. Художественные ленты, ненавязчиво демонстрировавшие немецкому зрителю преимущества западного (в первую очередь американского) образа жизни, имели больший успех, чем документальные. Для усиления пропагандистского эффекта перед художественными фильмами в обязательном порядке показывали еженедельный киножурнал «Мир в кино».

Впрочем, довольно быстро пропагандистская и воспитательная функция кинофильмов отошла на второй план перед более важной задачей: предоставить людям хоть какую-то возможность отвлечься от тягот повседневности. Кино стало для немцев своего рода обезболивающим. Изначально кинотеатры в английской и американской оккупационных зонах планировалось открыть осенью 1945 г., однако фельдмаршал Монтгомери, вопреки уже достигнутым договоренностям, сделал это еще в начале июня. В американской зоне оккупации в феврале 1946 г. действовал 351 кинотеатр, к июлю их количество удвоилось, в 1948 г. перевалило за тысячу. Поскольку иностранные фильмы были в дефиците, пришлось допустить на экран ленты, снятые в Третьем рейхе и лишенные ярко выдержанного идеологического содержания, — так называемые репризы. Они пользовались у зрителей огромным успехом. Лицензии на съемку нового немецкого кино победители начали выдавать только в 1946 г., и этот процесс сопровождался тщательными проверками.

Немцы стремились отвлечься от своих забот, и оккупационные державы шли им навстречу, чтобы не допустить взрывоопасного роста недовольства. Культурная сфера превратилась в своего рода предохранительный клапан. Поэтому, несмотря на первоначальные планы очистить ее от всех, кто сотрудничал с нацистами, недавние кумиры публики были почти сразу вновь допущены на сцену. Артисты, как и ученые, оказались слишком нужными для того, чтобы их наказывать.

Фильмами дело, разумеется, не ограничивалось. К масштабной задаче требовался комплексный подход. В американской зоне генерал Клей поручил разработку плана мероприятий по «перевоспитанию» известному политологу Джеймсу Поллоку. Ученый в сжатые сроки выработал рекомендации: главными точками приложения усилий должны были стать школы, пресса, церкви и общественная жизнь.

В школах победителям с самого начала пришлось столкнуться с большими сложностями. Четыре из пяти педагогов были членами Национал-социалистического союза учителей. Примерно половину всех учебников пришлось сразу же выкинуть: даже математические задачки в Третьем рейхе носили откровенно пропагандистский характер (например, ученикам предлагалось подсчитать, как обогатился еврейский ростовщик за счет честных трудолюбивых арийцев).

Мгновенно восполнить дефицит оказалось некем и нечем; когда осенью 1945 г. школы открылись, в американской зоне оккупации на 87 детей приходился один учитель. Оккупационные власти постарались привлечь к работе вышедших на пенсию педагогов-мужчин, а также женщин, когда-то уволившихся в связи с замужеством. Были организованы и краткосрочные курсы подготовки учителей, однако проблему дефицита кадров не удавалось решить вплоть до 1949 г. В Бремене к осени 1945 г. на работе осталось меньше половины учителей; тем не менее уже в сентябре удалось открыть начальные классы, а к февралю 1946 г. заработали школы всех типов. Средний возраст педагогов составлял 51 год, в том числе учителей-мужчин — 55 лет. В декабре открылся педагогический семинар — годичные курсы подготовки учителей младших классов. Из первой сотни поступивших их успешно окончили 62 человека. Через два месяца стартовала двухгодичная программа подготовки учителей старших классов.

Несмотря на все эти усилия, в итоге оказалось невозможно полностью отказаться от учителей с коричневым прошлым. К примеру, в том же Бремене летом 1946 г. открылись специальные курсы переподготовки педагогов, ранее уволенных по политическим соображениям. К такому же решению рано или поздно пришли и в остальных землях. Легче всего вернуться на работу было учителям, которые вели «неполитические» предметы вроде физики или математики.

Что касается учебников, то на первых порах пришлось в срочном порядке печатать старые издания времен Веймарской республики, и только в 1947 г. началась работа по созданию новой учебной литературы. Серьезной проблемой стал дефицит бумаги в послевоенной Германии; в результате сплошь и рядом по одному учебнику занималось несколько учеников.

Как видим, даже элементарная организация более или менее нормального учебного процесса потребовала массы усилий. О далеко идущих реформах пришлось на время забыть. В американской оккупационной зоне такие реформы были анонсированы осенью 1946 г. Их ключевым элементом должен был стать отказ от традиционной германской системы трех типов средних школ, усиливавшей социальное неравенство, и создание единой школы с бесплатными учебниками и большой ролью родительских комитетов. Однако, столкнувшись с дружным сопротивлением немецких чиновников и педагогов, американцы оказались вынуждены отступить. К примеру, в Баварии министром образования в конце 1946 г. был назначен Алоиз Хундхаммер — консервативный политик, опиравшийся на поддержку католической церкви и не желавший ничего слышать о сколько-нибудь радикальных преобразованиях. Американцы оказались перед непростой дилеммой: проводить школьную реформу, игнорируя волю демократически избранного (по их же собственному желанию) земельного правительства, или с уважением отнестись к этой воле, отказавшись от перемен. В итоге они выбрали второй вариант. Провал школьной реформы интересен в первую очередь тем, что прекрасно показывает: возможности победителей навязать немцам свою волю были отнюдь не безграничными.

Британцы, в отличие от американцев, с самого начала отказались от попыток масштабной реорганизации немецких школ в своей зоне оккупации, решив менять не форму, а содержание. Ключевыми инструментами должны были стать новые учебники и интеллектуальные контакты. Во французской зоне основной акцент также сделали на изменение содержания учебных занятий — к примеру, учебник по истории был написан французскими учеными и затем переведен на немецкий язык.

История с неудавшейся школьной реформой тем более показательна, что с самого начала в рамках «перевоспитания» особое внимание уделялось работе с молодежью — считалось, что именно она наиболее заражена нацизмом в германском обществе. Действительно, с точки зрения обыденной логики поколение, с самого детства подвергавшееся всеобъемлющей идеологической обработке и поголовно состоявшее в молодежных организациях вроде гитлерюгенда, должно было вырасти убежденными нацистами. На это надеялись вожди Третьего рейха, этого опасались демократически настроенные немцы и победители. В банке с рассолом огурец обязательно станет соленым — так рассуждали многие. В 1945 г. американский военный психолог писал в своем докладе: «Немцы в возрасте около двадцати представляют собой реальную проблему. Эта возрастная группа — истинные нацисты. Некоторые из них производят впечатление безнадежных»[45]. Более того, после войны многие немцы — к примеру, писатель Эрнст Юнгер, знаменитый своими книгами о Первой мировой войне и консервативными взглядами, — пытались прямо или косвенно возложить ответственность за преступления национал-социализма именно на молодежь.

Забегая немного вперед, нужно сказать, что ни надежды одних, ни опасения других не подтвердились: как показали опросы начала 1950-х, наибольшие симпатии к Третьему рейху и нелюбовь к демократии питали люди среднего возраста, время взросления которых пришлось на годы Веймарской республики. Многолетняя идеологическая обработка молодежи нацистами не достигла своих долгосрочных целей — по крайней мере, совершенно не помешала восприятию других идей, когда их время пришло.

Как бы то ни было, западные державы разработали и реализовали обширную программу работы с немецкой молодежью. Осенью 1945 г. в американской оккупационной зоне были созданы молодежные комитеты, призванные организовать досуг школьников. Одновременно начала действовать американская программа «Занятия германской молодежи» (German Youth Activities), в которой за время оккупации приняли участие около 600 000 молодых немцев. Между немецкими и американскими молодежными структурами сразу же возникла конкуренция, однако с точки зрения оккупационных властей это было куда лучше, чем централизованная унитарная система.

Американцы сделали ставку на спорт, быстро обеспечив свои структуры необходимым инвентарем, что дало им большое преимущество. При этом особо поощрялось распространение бейсбола. Этот вид спорта считался «политически правильным» — ненасильственным и одновременно прививающим игрокам демократические ценности, — поэтому для его популяризации прилагались большие усилия. Считалось, что бейсбол сам по себе стимулирует выработку у игроков нового, свободного мировоззрения. На практике это начинание завершилось полным провалом: бейсбол так и не стал хоть сколько-нибудь популярным в Западной Германии, вчистую проиграв футболу.

В программе «Занятия германской молодежи» работало 250 американских офицеров и 600 солдат; военнослужащие должны были играть по отношению к немецким детям и подросткам, многие из которых были сиротами, роль эрзац-отцов и тем самым формировать позитивный имидж США. Солдаты и офицеры организовывали детские праздники. К примеру, в июле 1946 г. в Кобурге детей катали по городу на машинах, устраивали игры на свежем воздухе, раздавали шоколад и конфеты; в празднике приняли участие больше тысячи мальчиков и девочек. На Рождество 1946 г. многие тысячи американских солдат сыграли роль Санта-Клаусов для немецких детей.

В 1947 г. открылись программы молодежного обмена между Германией и США; к середине 1950-х в Америке побывали 12 000 западногерманских школьников. Также в начале 1950-х в США стали активно приглашать школьных учителей. В британской зоне работа с молодежью тоже велась, однако далеко не так эффективно, поскольку ресурсов на нее почти не выделяли — у англичан хватало других забот.

В фокусе внимания победителей оказались и высшие учебные заведения. Это далеко не случайно: немецкий профессорский корпус заслуженно считался оплотом консерватизма, а студенческая среда в годы Веймарской республики оказалась крайне восприимчивой к праворадикальным и националистическим идеям. В 1920-е гг. в сфере общественных наук правили бал профессора кайзеровской закалки, в то время как люди левых и даже просто демократических взглядов почти не имели шансов получить преподавательскую должность. В результате значительная часть германской интеллектуальной элиты начала 1930-х гг. ненавидела демократию и с энтузиазмом поддержала Гитлера. Американские оккупационные власти не хотели повторения этой истории и постарались сделать так, чтобы гуманитарная сфера, в особенности молодая немецкая политическая наука, развивалась по их стандартам и способствовала демократизации общества.

Сказать это, опять же, оказалось проще, чем сделать. Летом 1945 г. из университетов было уволено до половины профессоров, однако значительная часть оставшихся активно сопротивлялась денацификации, а многие из уволенных смогли пару лет спустя вернуться в аудитории. Радикально обновить кадры не получилось: быстро подготовить университетского преподавателя невозможно, а эмигранты, которых активно приглашали в немецкие университеты, в большинстве своем не горели желанием возвращаться. Тем не менее медленные изменения происходили и в этой сфере. Самым значимым событием стало основание в 1948 г. при непосредственном участии американской оккупационной администрации Свободного университета Берлина. Одновременно стартовали программы для немецких студентов и молодых ученых, которые могли стажироваться в американских исследовательских институтах (речь шла не только о гуманитариях, но в первую очередь о них).

Важной частью «перевоспитания» и одновременно денацификации была политика в области прессы. Весной 1945 г. все средства массовой информации Третьего рейха прекратили свое существование. Чтобы информировать и просвещать население, победители первым делом создали несколько напрямую подконтрольных им газет. В январе 1945 г. оккупационные власти начали выпуск «Аахенских новостей» (Aachener Nachrichten) — первой (и единственной до конца войны) немецкоязычной газеты на занятых территориях. Ее главным редактором стал немецкий журналист Отто Пеш; газета выходила еженедельно по средам.

Когда последние залпы отгремели, началась систематическая работа по созданию сети новых ежедневных газет. В британской зоне ключевым изданием стала газета «Мир» (Die Welt), которую в 1953 г. продали западногерманскому концерну «Шпрингер». Во французской — «Новости Франции» (Nouvelles de France). С наибольшим размахом действовали американцы, создав до конца осени 1945 г. почти два десятка газет. Этой работой занимался Ганс Хабе — весьма примечательная и неординарная личность. Родом из Будапешта, в 1920-е гг. он сделал блестящую карьеру в венской журналистике и к началу 1930-х стал главным редактором крупной газеты — одним из самых молодых во всей Европе. Когда несколько лет спустя Австрия окончательно свернула на авторитарные рельсы, Хабе перебрался в Прагу. После захвата нацистами Чехии он уехал во Францию, в 1940 г. сражался с гитлеровцами в рядах французской армии, попал в лагерь военнопленных, бежал, сумел добраться до США. Хабе писал романы, которые пользовались большим успехом, в 1942 г. вступил в ряды американской армии и занимался ведением психологических операций. В последние месяцы войны руководил «Радио Люксембург», вещавшим на немецком языке.

Именно Хабе пришла в голову идея создать газету, которая могла бы не просто информировать население оккупационной зоны, а задать стандарт качественной журналистики. Первый номер «Новой газеты» (Die Neue Zeitung) увидел свет в Мюнхене 17 октября 1945 г. В ее редакцию оккупационные власти постарались привлечь самых известных и талантливых немецких писателей и журналистов: для «Новой газеты» более или менее регулярно писали Эрих Кестнер, Теодор Адорно, Бертольд Брехт, Генрих Бёлль, Герман Гессе, Генрих и Томас Манны, Карл Ясперс, Мартин Нимёллер… Поначалу газета выходила два раза в неделю тиражом 0,5 млн экземпляров, но вскоре стала ежедневной, а тираж увеличился в пять раз; он мог бы легко вырасти еще вдвое, если бы не дефицит бумаги. Ежедневно в редакцию приходило в среднем 600 читательских писем.

С лета 1945 г. началась выдача лицензий немецким редакциям. В американской зоне первенцем стало «Франкфуртское обозрение» (Frankfurter Rundschau), вышедшее 31 июля. Всем «старым» издателям, публиковавшим периодику в годы Третьего рейха, было запрещено продолжать свою деятельность. Лицензии выдавались только «новичкам», и работали они под контролем специальных офицеров по делам прессы. При выдаче лицензий особое внимание обращали на состав заявителей: редакция должна была продемонстрировать максимальную независимость от тех или иных организованных групп интересов. Так, «Франкфуртское обозрение» издавала команда, в которую поначалу входили представители нескольких политических партий (от коммунистов до католиков). К сентябрю 1945 г. в американской зоне издавалось восемь газет, в марте 1946 г. — 31, к лету 1949-го — 61 газета. 6 октября 1945 г. в Мюнхене вышел первый номер «Южногерманской газеты» (Süddeutsche Zeitung). Оккупационные власти контролировали содержание газет и журналов и могли отозвать лицензию, что не раз случалось. С 1946 г. они взяли курс на вытеснение из прессы издателей-коммунистов, изначально занимавших довольно сильные позиции.

Поиск подходящих редакторов и издателей поначалу был сопряжен с не меньшими трудностями, чем подбор административного персонала или учителей. Эрнст Лангендорф — немецкий эмигрант, служивший в американской армии, — позднее вспоминал: «Круг лиц, из которых можно было выбирать, оказался исключительно узким, и нам приходилось подолгу их искать. Офицеры по делам прессы постоянно разъезжали на джипах по всей Баварии, чтобы напасть на след подходящих людей»[46].

В других оккупационных зонах происходили похожие процессы — с той разницей, что британцы отдавали предпочтение партийной прессе. Любопытная и во многом симптоматичная история связана с рождением знаменитого журнала «Шпигель» (Der Spiegel). Осенью 1946 г. британские офицеры по делам прессы нашли в Ганновере 23-летнего журналиста Рудольфа Аугштайна и предложили ему создать общественно-политический еженедельник по образцу знаменитого журнала «Тайм» (Time). 16 ноября первый номер издания «Эта неделя» (Diese Woche) появился на свет; значительную часть выпуска занимала резкая критика британской оккупационной администрации, не справляющейся со снабжением подконтрольного населения. Аугштайна, естественно, вызвали на ковер и заявили, что отныне его журнал будет выпускаться только после предварительной цензуры. Молодой журналист изумленно заявил: он думал, что господам из Лондона нужна действительно свободная пресса, как они заявляют на каждом углу. Крыть англичанам было нечем, в итоге стороны пошли на компромисс: Аугштайн сохранял лицензию, но был обязан переименовать издание. Так появился «Шпигель». Время показало, что британцы сделали правильный выбор: ни одно средство массовой информации не способствовало демократизации Западной Германии больше, чем журнал Аугштайна. Сам издатель объяснял этот успех так: «У нас железный принцип — не склоняться ни перед каким авторитетом, даже дружественным»[47].

Наиболее жесткую политику в отношении прессы проводили во французской зоне: здесь довольно долго существовала полноценная цензура, материалы до публикации просматривались представителями оккупационных властей. Всего в западных оккупационных зонах к моменту основания ФРГ выпускалось около полутора сотен ежедневных газет — примерно по 60 в американской и британской зонах и вдвое меньше во французской. В 1949 г. лицензирование было отменено. «Старым» издателям в начале 1950-х удалось вернуться в бизнес и даже в некоторой степени восстановить утраченные позиции, однако «новички» к тому времени уже закрепились на рынке.

Союзническое радиовещание начало работать с мая 1945 г. В 1948 г. начался процесс передачи прессы и радио в сферу ответственности немецких властей, что потребовало непростых переговоров с правительствами земель. В конечном счете были согласованы условия, которые устроили обе стороны. К примеру, американцам удалось настоять на том, что ключевая радиовещательная корпорация будет создана по принципу децентрализации и не окажется под прямым государственным контролем — что соблюдается по сей день. В целом политику оккупационных держав в сфере создания новой независимой прессы можно оценить как успешную: по данным опросов, большинство западных немцев доверяли новым средствам массовой информации.

Еще одним важным инструментом стал культурный обмен — в особенности после того, как в июле 1947 г. на смену директиве JCS 1067 пришла JCS 1779, провозгласившая серьезное изменение оккупационной политики. На смену понятию «перевоспитание» (re-education) пришло понятие «переориентация» (re-orientation). Помимо экономических вопросов, о которых еще пойдет речь ниже, директива подробно рассматривала тему культурной политики. Особый акцент был сделан на развитии международных культурных связей — немцев следовало как можно скорее вывести из культурной изоляции, устроенной нацистскими вожаками. Для этого нужно было формировать образ немецкой культуры как части общеевропейского культурного пространства. Согласно директиве, ни в коем случае не следовало силой навязывать немцам чуждые им вещи; предлагалось поощрять развитие имевшихся у них здоровых культурных традиций, подавленных Третьим рейхом. К этому моменту победители уже избавились от представлений о том, что Гитлера привели к власти лично Гёте, Шиллер и братья Гримм.

А работа в заявленном направлении уже кипела. В германских городах создавались «Американские дома» (в начале 1950-х гг. их насчитывалось 22) — культурные центры с библиотеками и кинозалами. Здесь проходили выставки, лекции, работали дискуссионные кружки. Организации дискуссий оккупационные власти придавали большое значение: в немецких городах регулярно проводились так называемые встречи в ратушах, где с участием горожан обсуждались острые общественные проблемы. Это позволяло научиться слышать друг друга и стремиться к компромиссам. Проводились и всевозможные другие мероприятия, призванные привить наиболее активной части немецкого общества демократическую культуру.

Вполне очевидно, что такие меры не могли — да и не ставили целью — охватить большое число людей. К примеру, в «Американские дома» ходило не более 10 процентов жителей крупных городов. Посетивший послевоенную Германию журналист Милтон Майер и вовсе считал, что подобного рода заведения привлекают только тех, кто и так симпатизирует американцам. Однако здесь важно отметить, что посетители не были среднестатистическими западными немцами: как правило, речь шла о молодых представителях среднего класса, хорошо образованных профессионалах, тех, кого сегодня принято называть лидерами мнений.

В британской оккупационной зоне существовали аналогичные учреждения — культурные центры «Мост». В 1947 г. их число уже приблизилось к полусотне, количество посетителей достигало 1000 человек в день. Само собой, что далеко не все шли туда с культурными запросами — многим было важно просто согреться и выпить чашку кофе. Но это в конечном счете тоже работало.

Пока что мы говорили о программах, инициированных сверху. Однако огромную роль в изменении настроений немецкого общества сыграл фактор, которому оккупационное начальство поначалу не только не придавало большого значения, но даже пыталось исключить. Речь идет о личных контактах между солдатами и офицерами оккупационных войск с одной стороны и местным населением с другой — контактах, которые современный немецкий историк Конрад Ярауш назвал «ключом к объяснению, почему многие послевоенные немцы сделали выбор в пользу Запада»[48].

Как уже говорилось, весной 1945 г. солдаты всех трех западных армий получили от командования строгий запрет на любые неформальные отношения с вражеским населением. Этот запрет был продиктован в первую очередь недоверием к немцам; предполагалось, что они могут использовать «братания» для того, чтобы усыпить бдительность доверчивых солдат и собирать разведывательную информацию, заниматься саботажем, а то и пытаться заразить победителей идеями нацизма.

Американские солдаты еще в сентябре 1944 г. получили приказ, предписывавший им воздерживаться даже от рукопожатий с немцами и совместного посещения богослужений. Военнослужащим рекомендовали особо опасаться германской молодежи в возрасте от 14 до 28 лет, якобы фанатичной и пропитанной нацистским духом. В общение разрешалось вступать только в том случае, если это было необходимо для демонстрации преимуществ демократии. Аналогичные инструкции получили британские военнослужащие. Памятка, подготовленная для французских солдат, настолько красноречива, что имеет смысл привести большой отрывок:

Французский солдат! Опасайся немца, называющего себя твоим другом, немца, улыбающегося тебе. Они могут готовить твою гибель. В любом случае они думают об отмщении. Всегда помни, что ты на вражеской территории! Ты выиграл войну, теперь ты должен выиграть мир. От твоего нынешнего поведения зависит судьба твоих детей. Любой немец любого пола и возраста — враг, для которого цель оправдывает средства. Ребенок, женщина, старик, которые пытаются вызвать твою жалость, — нацистские агенты. Антифашисты в тюрьмах — замаскированные партийные кадры, сидящие в засаде. Немцы готовили реванш многие месяцы. Опасайся почвы, на которую ты ступаешь, воды, которую ты пьешь, женщины, которая тебе улыбается, прохожего, называющего себя другом; он нацистский агент. Именно поэтому тебе запрещен любой контакт с немцами, поэтому введены меры безопасности. Не позволяй заманить себя в их дома. Все германские учреждения — зона опасности, не ходи туда, от этого зависит твоя жизнь. Никогда не ходи один и безоружный[49].

В этом же документе солдат призывали впечатлять врага прекрасной дисциплиной и выдержкой, не вершить самосуд и не чинить насилие.

За нарушение запрета на «братание» полагались наказания. В американской армии, как правило, нарушителю назначался штраф размером 65 долларов (поэтому пригласить немецкую девушку на свидание называлось «вопросом на 65 баксов», а глаголом «брататься» — to frat — обозначалась сексуальная связь с немкой).

Уже летом 1945 г. стало ясно, что опасения оказались напрасны, а запрет на «братания», во-первых, не соблюдается, во-вторых, только мешает достижению поставленных целей. От ограничений начали поэтапно отказываться. Сначала американцы разрешили солдатам играть с детьми и взаимодействовать с немцами в общественных местах; командование поняло, что дружелюбный пехотинец, улыбающийся немецким детям и раздающий им шоколад, — лучшая реклама демократии. В октябре «братания» были разрешены окончательно. Дольше всего — до декабря 1946 г. — продержался запрет на браки американских военнослужащих с немками. Англичане отменили аналогичный запрет на полгода раньше.

Со временем американские власти стали даже поощрять общение между военнослужащими и местным населением, формируя позитивный образ своей армии и не допуская конфликтов. Для местных жителей на военных базах устраивали дни открытых дверей, создавали молодежные клубы, где юноши играли друг с другом в спортивные игры и совместно смотрели фильмы. В 1946 г. в Киссингене открылся первый германо-американский клуб, где представители двух народов могли неформально пообщаться друг с другом. Американские солдаты — прекрасно обеспеченные, веселые и беззаботные — становились ходячей рекламой американского образа жизни.

Вокруг военных баз вскоре сложилась целая «экосистема» — от немецкого обслуживающего и вспомогательного персонала до спекулянтов, выменивавших сигареты на сувениры нацистской эпохи, и девушек, готовых за ценные подарки составить компанию американскому солдату. «Субботний вечер, солдаты гуляют со своими фройляйн. Все парки заполнены этими парочками, они группами сидят на траве», — писала в своем репортаже из немецкого города корреспондент «Нью-Йорк таймс»[50].

Поведение таких девушек не осталось незамеченным и вызывало в немецком обществе широкий спектр эмоций — от зависти до осуждения. Бывали случаи, когда соотечественники даже нападали на них и отрезали волосы. У американцев за немками, искавшими их любви, вскоре закрепилось прозвище Вероника Спасибо (Veronika Dankeschön, образовано от англоязычной аббревиатуры VD — venereal disease, венерическая болезнь; военная администрация вела в то время активную информационную кампанию, предупреждая солдат об опасности венерических заболеваний, широко распространившихся в оккупационной зоне). Важно подчеркнуть, что речь шла не только о более или менее открытой проституции: за 1946–1949 гг. около 20 000 немецких девушек покинули Германию в качестве жен американских военнослужащих. В большинстве случаев, однако, в связь вступали по расчету: стать подругой американского солдата значило наконец поесть досыта. По неофициальным данным, количество детей, родившихся у немок от американских отцов, приближалось к 100 000; увы, отношение к таким детям и их матерям в западногерманском обществе часто оказывалось негативным, а участие отцов в судьбе своих отпрысков было сугубо добровольным.

Однако девушками дело не ограничивалось. Союзные — в первую очередь американские — базы стали для многих западных немцев желанным местом работы. Армия США быстро превратилась в одного из крупнейших работодателей: уже в 1945 г. она создала 168 000 рабочих мест, к 1951 г. это число выросло до четверти миллиона. Победители нуждались в обслуживающем персонале и готовы были платить весьма щедро по тогдашним немецким меркам. Более того, счастливчики, устроившиеся на американскую военную базу, получали доступ к желанным и дефицитным товарам, становясь посредниками между солдатами и черным рынком. Они бойко торговали сувенирами — часами, фотокамерами, элементами военной символики, — выменивая на них сигареты, ставшие у немецкого населения универсальной валютой. Так сколачивались целые состояния. Общение носило в основном позитивный характер, конфликты были скорее исключением.

Согласно данным опросов, в 1947 г. около четверти западных немцев были лично знакомы с американцами. И в первую очередь речь шла не о голодных девушках, а о представителях средних и высших слоев населения. Именно они чаще всего контактировали с оккупационными властями в профессиональной сфере и, более того, были заинтересованы в межкультурной коммуникации и имели возможность ее поддерживать. По мере того как взаимное недоверие рассеивалось, неформальное общение становилось все более распространенным. Завязывались деловые и дружеские контакты.

Отношение к американцам у западных немцев на первых порах было очень разным. По данным неоднократно проводившихся в 1946–1947 гг. опросов, примерно половине респондентов американские солдаты нравились, а другой половине — нет. Перелом произошел в ходе Берлинского кризиса 1948–1949 гг. — организованный США воздушный мост для снабжения Западного Берлина имел не только политическое, но и пропагандистское значение. Благодаря этому эпизоду окончательно сложился образ американского солдата как защитника и покровителя западных немцев.

Несколько хуже обстояли дела в британской зоне. Здесь тоже действовала система запретов на контакты с мирным населением, а оккупационная администрация не брезговала практиками повседневной сегрегации (отдельные кресла для англичан в парикмахерских, места в кинотеатрах и тому подобное). Учитывая также разительный контраст уровня потребления, многие немцы ощущали, что британцы искренне относятся к ним как к людям второго сорта. У французов запреты на контакты с местным населением почти не соблюдались изначально.

Одновременно полным ходом шел процесс проникновения в немецкую среду американской культуры. Нельзя сказать, что он начался только после войны. Джаз, к примеру, пользовался популярностью еще в Веймарской республике. Несмотря на все усилия нацистов, они не смогли полностью искоренить «чуждую немецким ценностям» музыку: даже во время Второй мировой войны продолжали существовать полуподпольные клубы любителей свинга. Поэтому почва для культурного вторжения была уже подготовлена, речь шла о возобновлении замершей традиции.

Во второй половине 1940-х гг. американский стиль все сильнее входил в моду: джинсы, музыка, новый дизайн повседневных вещей, на фоне которого предметы старой эпохи казались архаичными. «Наша жизнь медленно, но неуклонно окрашивалась в американские цвета», — вспоминал один из тогдашних подростков[51]. Мода на все заокеанское не слишком нравилась консервативным немцам старшего поколения; но, как и во многих других подобных ситуациях, они могли только жаловаться и сотрясать воздух требованиями «оградить нашу молодежь». Сама молодежь свой выбор уже сделала.

Все это, однако, имело скорее долгосрочные последствия. В краткосрочной перспективе «перевоспитание» оказалось поначалу не слишком успешным, несмотря на все усилия. И речь не только об очевидных неудачах вроде провала школьной реформы в американской зоне и равнодушия немцев к «политически правильному» бейсболу. Конечно, сами по себе эти неудачи весьма показательны, поскольку демонстрируют несостоятельность мифа о победителях, якобы насильно изменивших мировоззрение немцев, которые не могли оказать какое-либо сопротивление. Навязать даже беспомощному обществу то, что оно категорически не хотело принимать, оказалось на поверку невозможным. Немцы не были ни маленькими детьми, ни чистым листом, на котором можно писать что угодно.

Речь в данном случае идет о том, что большинство западных немцев в первые послевоенные годы волновали куда более насущные вопросы, чем сравнительные преимущества политических систем и особенности американской культуры. «Перевоспитание» могло увенчаться успехом только в том случае, если бы были обеспечены базовые потребности людей. А с этим возникли большие проблемы. Осенью 1946 г. западные оккупационные зоны посетили два известных журналиста: швед Стиг Дагерман и британец Виктор Голланч. Их репортажи привлекли большое внимание и были несколько месяцев спустя опубликованы в книжном формате. Дагерман и Голланч независимо друг от друга пришли к одному и тому же выводу: если стоит задача «перевоспитать» немцев, то нужно кардинально менять проводимую политику — делать ставку не на наказание, а на поощрение. «От людей, оказавшихся этой немецкой осенью в нужде и нищете, требовали, чтобы они учились на собственном несчастье, — писал Дагерман. — Никто не думал о том, что голод — плохой учитель»[52]. «Хорошее, а не плохое обращение делает людей хорошими», — подчеркивал Голланч, обращавшийся с открытыми письмами к британским политикам[53]. Оба они фактически подтверждали знаменитую максиму, сформулированную гениальным Бертольдом Брехтом: «Сначала появляется жратва, потом мораль».

Глава 5. «Сначала жратва, потом мораль»

Легко ли досыта накормить человека, в особенности горожанина? Самый простой и банальный ответ: да, если имеется достаточное количество продуктов. Но продукты, как мы знаем, не возникают из воздуха. Сперва надо, чтобы сельское хозяйство работало достаточно эффективно и продуктивно, а для этого требуются многочисленные и разнообразные машины и удобрения. Нужны твердые и обеспеченные товарами деньги, за которые можно купить продукты в деревне. Нужна эффективная транспортная система, чтобы отвезти купленное в города. Если же внутри страны объективно не производится достаточных объемов продовольствия, должна иметься возможность импортировать его и расплачиваться за него экспортируемыми товарами. Наконец, у горожанина должны быть деньги — а значит, возможность нормального заработка. Все это — или почти все — отсутствовало в послевоенной Германии.

Причины были довольно просты. Во-первых, непосредственные последствия войны и поражения. Крупные города лежали в руинах, в мелких городках и деревнях скопились миллионы эвакуированных и беженцев, для которых не находилось работы. Транспортная система была разрушена. Весной 1945 г. оказалось выведено из строя до 90 процентов железнодорожной сети, из 800 000 вагонов на ходу осталось лишь около четверти, внутренние водные пути были сплошь и рядом перегорожены рухнувшими мостами и затопленными баржами. В результате даже при наличии необходимых грузов их не удавалось доставить в нужную точку. Привезенное морем в Гамбург продовольствие портилось на складах, а шахтеры Рура снижали выработку, ослабев от голода; добыча угля упала с 450 000 до 230 000 тонн в день. Однако даже этот уголь не вывозился полностью, и жители крупных городов мерзли в своих квартирах. Сельское хозяйство находилось в упадке — нацистское руководство, выбирая между пушками и маслом, явно предпочитало пушки, и поэтому на протяжении нескольких лет немецкая деревня не получала ни достаточного количества техники, ни остро необходимых удобрений. Итогом стало заметное падение урожайности. После войны сельское хозяйство западных зон могло покрывать лишь половину потребностей населения.

Вторая группа причин была связана с политикой западных оккупационных держав. Единый экономический организм оказался раздроблен на несколько изолированных частей. До лета 1946 г. обмена товарами между оккупационными зонами почти не существовало. Поскольку при проведении межзональных границ принцип экономической самодостаточности не играл ровным счетом никакой роли, это привело к большим проблемам. Хуже всего пришлось англичанам, в сферу ответственности которых попали густонаселенные промышленные районы Вестфалии. Внешняя торговля была при этом полностью запрещена, импорт и экспорт находились в ведении держав-победительниц.

Кроме того, несмотря на отказ от «Плана Моргентау», западные союзники не спешили давать зеленый свет германской индустрии. Сдерживание экономического развития считалось важной составляющей «обезвреживания» страны, которая уже дважды использовала свою промышленную мощь для развязывания разрушительных войн. Сначала все заводы и фабрики были остановлены, работали только угольные шахты. Затем победители квотировали уровень производства. В марте 1946 г. квоты составили 39 процентов довоенного производства стали, 40 процентов изделий химической промышленности, 54 процента цветной металлургии. В общем и целом германской промышленности разрешалось достичь не более чем половины показателей 1938 г.

Такие объемы были совершенно недостаточны для того, чтобы обеспечить нормальное функционирование экономики, однако стремление не допустить быстрого возрождения германской мощи на первых порах было сильнее. Четырнадцать отраслей подлежали полному уничтожению. Был категорически запрещен выпуск продукции, имевшей хоть какое-то отношение к войне: синтетического топлива, алюминия, тяжелых тракторов, радиоэлементов. В начале 1946 г. Союзный контрольный совет запретил производство аммония на том основании, что он использовался как компонент взрывчатых веществ; фактически это означало удар по сельскому хозяйству, поскольку аммоний присутствует и в удобрениях. В итоге в 1946 г. в американской зоне простаивало 70 процентов промышленных мощностей. Мало внимания уделялось и жилищному строительству; даже разбор завалов во многих городах продвигался очень неспешно.

В начале 1946 г. Союзный контрольный совет согласовал общий план, касавшийся репараций и управления немецкой экономикой. Одной из главных его составляющих была масштабная программа демонтажа германских промышленных предприятий. Речь шла в первую очередь о военных заводах, однако ими дело не ограничивалось. В британской и американской зонах, к примеру, планировалось демонтировать в общей сложности более 1500 предприятий. Это вызвало острую реакцию немецких рабочих, устроивших масштабные протесты. Иногда для проведения работ по демонтажу приходилось применять вооруженную силу. «Если над Германией покажется солнце, его демонтируют», — шутили остряки. Кроме того, демонтаж оказывал сильнейшее деморализующее воздействие на предпринимателей: какой смысл восстанавливать разрушенное и расширять производство, если завтра оборудование могут погрузить в вагоны и отправить в неизвестном направлении?

Все это привело к закономерному результату: уровень жизни в западных оккупационных зонах продолжал неуклонно падать. Широко распространенное представление о том, что окончание боевых действий автоматически означает поворот к лучшему, в данном случае — да и во многих других — оказалось неверным. Для многих немцев май 1945 г. знаменовал не конец лишений, а начало их новой фазы.

Сложно было удовлетворить даже базовые потребности. Первое время после войны политика западных держав в этой сфере была довольно непоследовательной и противоречивой. С одной стороны, победители несли ответственность за население оккупационных зон, с другой — никто не стремился облегчить участь немцев за счет своих граждан (в особенности это касалось англичан и французов, экономика которых находилась далеко не в лучшем состоянии).

Нормы выдачи продовольствия по карточкам были откровенно небольшими. Даже в относительно благополучной американской зоне они составляли 1330 калорий в день — существенно ниже того, что считалось минимально необходимым. В английской и французской зонах паек был еще более скудным — 1050 и 900 калорий соответственно. Для сравнения: современные рекомендации российского Минздрава предусматривают от 2100 до 4200 калорий в сутки для взрослых мужчин и от 1800 до 3050 для женщин. Среднее потребление в Германии перед войной составляло 2900 калорий на взрослого человека в сутки и даже к началу 1945 г. превышало 2000 калорий.

Но выдачу даже этого небольшого объема удавалось обеспечить не всегда. Причины были вполне объективными, однако многие немцы воспринимали сложившуюся ситуацию как сознательный обман, желание уморить германское население голодом. Спустя полтора года после окончания войны ситуация с продовольственным снабжением во многих местностях была хуже, чем в последний год существования Третьего рейха. Виновниками происходящего сплошь и рядом считали победителей. Особенно плохо обстояли дела в британской зоне оккупации, где находились крупные города, а масштабный ввоз продовольствия был затруднен в связи со сложным положением в самой Великобритании, где общественность категорически протестовала против того, чтобы кормить нацистов за счет добропорядочных англичан. Весной 1946 г. в британскую зону ввозилось 96 000 тонн продовольствия в месяц, и этого все равно не хватало. В итоге здесь быстро возникла угроза полномасштабной катастрофы. В американской зоне дела обстояли получше, однако лишь по сравнению с англичанами. Помимо недостаточных объемов, свою роль играли и неверные решения — так, в 1946 г. американцы отправили в свою зону большой объем кукурузы, с которой немецкие пекари совершенно не умели обращаться.

«Ситуация со снабжением была по-настоящему катастрофической, — вспоминал один из участников событий. — Купить еду стало почти невозможно. Рационы все время сокращались. Длинные очереди были повседневной нормой… Признаком немца стали впалые щеки. Животы исчезли. Немцы были близки к тому, чтобы оказаться в каменном веке»[54]. Отоварить карточки стало проблемой: можно было простоять в очереди несколько часов и вернуться домой с пустыми руками.

Самым трудным временем в послевоенной Германии оказалась голодная зима 1946–1947 гг. По меркам Центральной Европы она выдалась очень суровой. Плохие урожаи, недостаточные поставки из-за рубежа и далекая от идеальной система распределения привели к тому, что западные оккупационные зоны оказались на грани массового голода. Настоящий коллапс настал на железной дороге: из-за плохого угля и сильных морозов локомотивы выходили из строя, из 30 000 паровозов в рабочем состоянии оставались только 5500. Реки замерзли, и водный транспорт тоже остановился. Грузоперевозки парализовало: в портах лежало зерно, в Руре уголь, а горожане мерзли и голодали. Фабрики простаивали без сырья и топлива: промышленное производство, достигшее в американской зоне осенью 1946 г. 42 процентов от уровня 1936 г., к февралю сократилось до 29 процентов.

Нередки были случаи, когда люди ослабевали настолько, что не могли выйти на работу, — например в Кёльне, где реальный объем выдачи продовольствия по карточкам сократился в начале 1947 г. до 746 калорий в день. Примерно такими же были пайки в городских агломерациях Рура. В Вуппертале в мае 1947 г. дневной паек сократился до 650 калорий. Шахтеры получали усиленное питание, но все равно слабели от голода, ведь свой рацион они делили с семьями. По данным органов здравоохранения, за первые два послевоенных года взрослые немцы потеряли по 15–30 кг веса.

«Мы голодали, — вспоминала впоследствии одна из жительниц Рура. — У нас было совсем мало еды. Мой отец все время пытался что-нибудь раздобыть. К примеру, подгоревший консервированный кукурузный хлеб в банке. У нас в семье было много детей, нам нужно было что-то есть. Потом у нас была сухарная мука, тоже в банке. В ней были черви; другие об этом не знали. Нам приходилось готовить по очереди, поскольку мать была занята с малышами. Я видела: в супе из этой муки полно червей. Я не сказала ни слова, другие не заметили. Я давилась, но ела. Голод заставлял»[55]. Американских военнослужащих предупреждали, что они должны следить за своими собаками: немцы их воруют и едят.

В прессе публиковались советы ученых: чтобы меньше хотелось есть, надо больше спать или хотя бы меньше двигаться. Большой популярностью пользовались брошюрки с рецептами: как приготовить десять блюд из картофельных очистков, чем заменить привычные продукты. Бережливая хозяйка могла там прочесть, что кулинарный жир можно использовать повторно, если вылить его в сосуд с холодной водой, а разбитое яйцо получится сварить, обернув специальной бумагой. Горожане начали заниматься сельским хозяйством, сажая съедобные растения и табак на любом свободном квадратном метре: на газонах, в придомовых садиках, даже на балконах уцелевших квартир.

Школьник из Бохума вспоминал: «Моя мать — как и все матери в то время — стала настоящей кулинарной феей, то есть приобрела умение из ничего сделать что-то. Сейчас кажется забавным, сколько всего разного мы ели и как наши желудки это терпели. Летом мы, надев старые кожаные перчатки и взяв сумки, шли за крапивой. Это было в то время настоящее народное блюдо — шпинат из крапивы, причем даже неплохой на вкус. Среди прочего мы ели салат из листьев одуванчика, блины из муки с водой, жареные на касторовом масле, сухой хлеб, размоченный в воде и посыпанный коричневым кубинским сахаром, желуди, каштаны и так далее»[56].

Воспоминания о послевоенном голоде надолго врезались в сознание немцев. Еще много десятилетий спустя немецкие бабушки, в сознательном возрасте пережившие эти годы, пытались любой ценой накормить внуков до отвала и жаловались на то, что молодое поколение не умеет ценить своего счастья. Генрих Бёлль в середине 1950-х в повести «Хлеб ранних лет» писал:

Мне-то все на свете цены пришлось изведать не понаслышке, и я хорошо их усвоил, потому что ни по одной не мог расплатиться, когда в шестнадцать годков один как перст оказался в городе. Ценам меня обучил голод; при мысли о свежеиспеченном хлебе у меня просто мутилось в голове, и по вечерам, бывало, я часами бродил по городу, думая только об одном: хлеба! Глаза мои горели, колени подгибались от слабости, и я чувствовал, как во мне пробуждается что-то волчье. Хлеба! Я бредил хлебом, как морфинист бредит морфием. Я боялся самого себя и все время напоминал человека, который однажды читал нам в интернате лекцию о полярной экспедиции и показывал диафильмы: он говорил, что люди на Северном полюсе ели сырую рыбу, ловили и ели тут же почти живьем, раздирая рыбину на куски. Еще и сейчас, когда я, получив жалованье и рассовав по карманам купюры и мелочь, слоняюсь по городу, на меня накатывает порой воспоминание о волчьем страхе тех дней, и тогда я накупаю хлеба, я покупаю хлеб всюду, где он выставлен в витрине, свежий, теплый, благоуханный, — сперва две самых красивых буханки в одной булочной, потом еще одну в следующей, и много-много булочек, золотистых, с поджаристой хрустящей корочкой, я их потом оставляю на кухне у хозяйки, потому что и четверти купленного хлеба мне одному не съесть, а при мысли, что хлеб зачерствеет и пропадет, меня охватывает ужас[57].

Естественно, все это приводило к расцвету полулегальных и нелегальных механизмов обеспечения. Германия первых послевоенных лет во многом напоминала Россию эпохи Гражданской войны. Было широко распространено мешочничество — тысячи жителей крупных городов ежедневно отправлялись на доверху забитых поездах или пешком в сельскую местность, чтобы выменять или выпросить у крестьян немного продуктов. В первую очередь речь шла о картофеле; именно он стал не просто основой рациона, но предметом настоящего культа (этот культ картошки сохраняется во многих германских регионах и сегодня). Картофель наряду с сигаретами и кофе превратился в эрзац-валюту. Вместе с хлебом он составлял 80 процентов рациона среднестатистического западного немца (по калорийности); вклад мяса и рыбы не превышал 5 процентов.

Переполненные людьми «картофельные поезда» курсировали между городами и сельскими районами — нерегулярно, без всякого расписания. Стиг Дагерман красочно описал одну такую поездку:

Поезд и так забит под завязку, но на станциях все равно стоят отчаявшиеся люди, которые имеют такое же право ехать на этом поезде, как и мы. Какая-то женщина бежит по перрону и кричит под окнами каждого купе, что ей очень надо, что у нее кто-то умирает и она может не успеть, но даже тот, кто спешит к смертному одру, не может попасть в этот поезд, если у него не хватает физической силы. Рослый мужлан проталкивается в наше купе, оттесняет тех, кто стоит у дверей, он толкается лучше других и поэтому попадает в купе… В Ганновере много народу выходит, заходят люди с мешками картошки. Они тащат мешки прямо по ногам стоящих, распространяя запах земли и осени. Вошедшие закидывают мешки на багажные полки, оттуда прямо на голову сидящим сыпется земля… Купе забито картошкой, пахнет осенней сыростью, на каждой остановке в вагон пытаются войти люди. Некоторым это удается, и вновь вошедшие рассказывают, что люди сидят не только в тамбурах, но и в переходах между вагонами. Через какое-то время по потолку раздается глухой стук замерзших ног — да, люди залезают даже на крышу[58].

Власти боролись с мешочничеством, у пойманных отбирали продукты, однако понятно, что эффективность этих мер была почти нулевой. Горожане ехали в деревню не в погоне за «длинной маркой», а ради выживания. Крестьяне, обязанные сдавать «излишки» урожая по твердым (и невыгодным для них) ценам, были тоже заинтересованы в том, чтобы сбыть товар на сторону.

У горожан, отправляющихся за продуктами в сельскую местность, было несколько возможностей:

• Обмен. Поначалу большой популярностью пользовались украшения, часы, хорошая одежда и утварь. Однако их запасы у многих горожан быстро подошли к концу, а спрос в деревне насытился и заметно снизился. Со временем все более популярной обменной валютой становились сигареты. Кроме того, большим спросом пользовались необходимые на селе промышленные товары — начиная с банальных гвоздей.

• Работа. Нанявшись на пару-тройку недель в крестьянское хозяйство, можно было получить бесплатное питание и сверх того еще некоторое количество продуктов. Правда, сделать это оказывалось не так просто: конкуренцию горожанам здесь составляли эвакуированные и беженцы.

• Попрошайничество. Этим, конечно же, занимались в первую очередь дети, но и взрослые тоже. Детям подавали чаще и охотнее.

• Наконец, банальное воровство, к примеру, выкапывание картофеля на полях. В немецком лексиконе второй половины 1940-х гг. такого рода действия обозначались эвфемизмом «организовать»: «я организовал себе мешок картошки».

Нужно сказать, что порой и крестьяне отправлялись в путь с мешком за плечами — но не за продуктами, а за углем. В угледобывающих районах, там, где пласты залегали неглубоко под поверхностью земли, сплошь и рядом возникали кустарные шахты. Работа в них была незаконной и опасной, но позволяла разжиться ценным топливом, в том числе для обмена на продукты.

На фоне тяжелой участи горожан могло показаться, что крестьяне в послевоенной Германии жили припеваючи, будучи хозяевами положения. В реальности ситуация в деревне была тоже непростой. Скудные урожаи, нехватка техники и удобрений, государственная «продразверстка» — все это создавало серьезные проблемы. Вырубка леса без санкции оккупационных властей была категорически запрещена. Для того чтобы выкорчевать старый пень, требовалось получить разрешение. Нарушителям грозили штрафы и даже тюремное заключение. Тем не менее в деревне хотя бы не приходилось голодать.

В начале 1948 г. директор по вопросам продовольствия и сельского хозяйства Бизонии Ганс Шланге-Шёнинген писал: «Хорошо известно, в каком отчаянном положении находятся все без исключения крестьяне. У них нет самых насущных вещей. Предполагается, что крестьянин должен использовать современные технологии, но я даже не буду говорить о машинах; скажу о самом необходимом — гвоздях для подков, лопатах, боронах, плугах, рабочей одежде и обуви. Как они могут поддерживать производство, не говоря уже о его увеличении, когда в некоторых деревнях есть всего одна древняя сеялка, которую крестьяне одалживают друг другу во время посевной — в ситуации, когда важно использовать каждый день и даже час хорошей погоды? Как может крестьянин вовремя отгрузить зерно, если ему приходится иногда неделями ждать молотилки, пока ее используют где-то в другом месте? Если такое положение дел сохранится, всерьез пострадают не только крестьяне, но и потребители. Но публика будет снова винить крестьян!»[59] Уровень сельскохозяйственного производства в западных зонах составлял в 1946 г. 70 процентов довоенного, а в 1947 г. он упал еще ниже — до 58 процентов.

Крестьян совершенно не устраивали те твердые цены, по которым им предлагалось сдавать продукцию в официальную систему распределения и которые совершенно не окупали их затрат. В результате они, как и все земледельцы во все времена в подобной ситуации, предпочитали придерживать продукты и сбывать их в обход законных каналов. В оккупированной Германии процветал черный рынок, в работе которого участвовали десятки тысяч людей, включая персонал военных баз держав-победительниц. Оставшиеся в обращении рейхсмарки не имели большой ценности, практиковался прямой товарообмен, и на некоторых предприятиях в качестве зарплаты рабочим специально выдавали товары, которые можно было бы обменять на еду. Высоко котировались американские сигареты и кофе; собирание окурков могло приносить неплохой доход. Особенно бурную активность на черном рынке развивали дети и подростки — для них риск понести наказание был ниже, и сами они нередко воспринимали происходящее как веселую игру.

Посетивший Германию британский журналист Виктор Голланч метко замечал: нелегальная торговля идет настолько открыто, что называть ее черным рынком даже несколько неуместно. В 1947 г. килограмм мяса при официальной цене в две с небольшим рейхсмарки на черном рынке стоил от 60 до 80 марок, килограмм масла при официальной цене в четыре рейхсмарки — от 350 до 550 марок. Безумно дорого для среднестатистической семьи, однако люди были вынуждены идти к нелегальным торговцам — просто для того, чтобы выжить.

Борьба с черным рынком успехом не увенчивалась. В сентябре 1945 г. американские оккупационные власти категорически запретили торговлю любыми предметами, ввезенными в Германию для нужд оккупационных войск. Запрет остался на бумаге; не помогали ни аресты, ни конфискации. В марте 1946 г. британцы провели в своей оккупационной зоне трехдневную операцию «Вторая обойма» (Second Round). Было задействовано 188 мобильных групп, проверено почти 46 000 человек, более тысячи из них арестовано или оштрафовано. Эффект оказался нулевым. Местами силовые и административные структуры не просто закрывали глаза, но и помогали черному рынку: нередко бельгийские пограничники пропускали через границу контрабандистов в обмен на взятки (включая услуги сексуального характера со стороны немецких девушек).

Понимая, что без бартера многим горожанам просто не выжить, оккупационные власти разрешили создавать официальные обменные рынки. Здесь можно было легально продать и обменять вещи, однако уровень цен устанавливался властями. Поэтому обменные рынки не составили конкуренции черному рынку, с которым, по некоторым данным, так или иначе контактировала половина немцев.

Широко распространились спекуляция и контрабанда. Процветало воровство; если красть друг у друга все еще считалось зазорным, то имущество, не принадлежавшее конкретному человеку, рассматривалось как ничье. К примеру, многие немцы не видели ничего плохого в том, чтобы остановить поезд или машину с углем и растащить значительную часть груза. Опять же, часто всем вышеперечисленным занимались дети и подростки — в них вряд ли решились бы стрелять, и даже в случае поимки им не грозило строгое наказание.

Было очевидно, что подобного рода самообеспечением немцы занимались не от хорошей жизни — для многих это было критической необходимостью. 31 декабря 1946 г. кёльнский архиепископ Йозеф Фрингс в своей проповеди публично заявил, что седьмая заповедь («не укради») не действует, когда речь идет о спасении жизни и здоровья. Проповедь вызвала сильное недовольство британских оккупационных властей, но приобрела огромную популярность в Германии. Появился даже глагол «фрингзить» (fringsen), которым обозначали кражу жизненно необходимых вещей.

С осени до весны к голоду добавлялся холод. Еще в конце 1945 г. житель Гамбурга писал своему другу:

Хуже всего холод; он путает мысли, и письмо с хорошим началом заканчивается ничем. Мне трудно, да и не нужно описывать, как мы страдали от холода с ноября… Большинство людей ходит вокруг с распухшими пальцами и открытыми ранами, и это парализует любую деятельность… Наш день начинается в половине шестого утра, когда нас будят соседи, которым не надо вставать так рано, но они какого-то черта это делают. С восьми до трех я мучаюсь на службе — раньше трех транспорт не ходит — и к этому моменту замерзаю настолько, что едва могу ходить, тем более что мой обед состоит из двух сухарей… Моя жена утром дает уроки, около полудня она выходит на час, чтобы получить еду в суповой кухне, от которой мы зависим, потому что у нас нет ни газа, ни электричества, ни утвари для готовки; так тратятся самые важные продуктовые карточки… Около трех часов она разогревает еду на маленькой плитке, так что в комнате становится чуть теплее. После еды я немного работаю или колю дрова. Между пятью и шестью я пытаюсь заснуть, чтобы закончить день и возместить нехватку калорий. Потом у нас бывает нечто напоминающее чай с небольшой закуской, и если к нам не приходят гости, мы сидим друг напротив друга и работаем при свете 15-ваттной лампочки… Часто я сижу до часа, закутавшись в одеяла, и затем забираюсь в промерзшую кровать. Для человека, привыкшего ходить взад-вперед во время умственной работы, эти одеяла представляют неприятную проблему[60].

Следующей зимой стало только хуже.

В дефиците были не только продовольствие и уголь, но и промышленные товары. Многие предметы повседневного обихода не производились или выпускались в явно недостаточном количестве. Оккупационные власти пытались смягчить проблему, вводя специальные талоны на жизненно необходимые товары (обувь, детские пеленки и тому подобное). Однако количество талонов оставалось значительно ниже потребностей, и даже если счастливчику удавалось заветную карточку получить, для того чтобы отовариться, ему приходилось отправляться в долгое путешествие. Поэтому все равно людям порой приходилось прибегать к воровству «ничейного» имущества: так, приметой времени стало выкручивание лампочек в общественных местах.

Виктор Голланч описывал свои впечатления от посещения шахтерского городка в Руре:

В двух крошечных комнатушках жили отец, мать, младенец, выглядевший так, словно он уже не жилец, и еще трое детей. У двух детей обуви не было; у третьего — пара домашних тапок, позаимствованных у дедушки. Что касается постельного белья, то имелись только три одеяла на всех — ничего больше. У шахтера были деньги, но не было талонов, и он отчаянно, но безуспешно пытался их раздобыть. Надо пояснить, что вы не можете просто пойти в магазин и купить ботинки или почти любой другой предмет личного или домашнего обихода — сперва вам надо получить талон. Для этого нужно доказывать потребность в товаре, обычно безрезультатно. Если же вам все же посчастливилось получить талон, то надо идти от магазина к магазину — иногда из одного города в другой — чтобы отоварить его[61].

Молодые матери, покидая родильные дома, заворачивали младенцев в тряпки — обзавестись пеленками было невозможно. В крупных городах у половины школьников не было обуви; часто им приходилось посещать занятия по очереди, надевая одну и ту же пару. При этом имевшаяся обувь в большинстве случаев могла лишь формально считаться таковой. «Куски грязных лохмотьев; тонкая лента скрепляет коллекцию дыр; полностью оторвавшиеся подошвы», — описывал увиденное британский журналист[62]. Хуже всего приходилось беженцам, часто не имевшим ничего, кроме того, что было на них надето.

В начале 1947 г. в Берлине прошла выставка, девизом которой могла бы стать русская поговорка «Голь на выдумки хитра». На ней, к примеру, демонстрировали, как заменить спираль накаливания в электрической лампочке — в условиях, когда раздобыть новую лампочку было почти нереально. Столь же нереально было достать велосипедные шины, поэтому многие просто обклеивали обод колеса кусочками резины. Из солдатских касок делали кастрюли, из парашютов шили одежду. Большую популярность приобрел приборчик под названием «маленький Густав» — он отматывал назад электрические счетчики.

По-прежнему напряженной оставалась ситуация с жильем. Люди ютились в полуразрушенных домах, временных бараках, хозяйственных постройках, кое-как приспособленных для проживания. Миллионы человек пытались найти близких или вернуться домой. Виктор Голланч оставил красочные описания жилищных условий, увиденных в британской зоне оккупации осенью 1946 г.

Подвал, засыпанный обломками разрушенных домов. Одно маленькое оконце для дневного света и воздуха. На столе керосиновая лампа с открытым огнем. Стоит одна кровать размером с мою домашнюю, где спят муж с женой. Есть нечто вроде дивана, где лежит сын — инвалид войны, ему 20 с чем-то. На полу, на неописуемо грязном «матрасе», набитом вываливающимися из него опилками, лежит дочь. Она выглядит на 50, но подозреваю, что ей около 25[63].

Вниз по длинной темной лестнице, дальше по погруженному во мрак туннелю, где мужчина 79 лет жил в дыре, которую сам обустроил… Его жены не было, она ушла искать хлеб. В другой части того же подвала жила мать с тремя детьми — 6, 10 и 14 лет. Все четверо спали в одной кровати: двое рядом в нормальном положении, двое других у них в ногах. Мать вернулась, когда мы были в подвале: на часах половина одиннадцатого, она стояла в очереди за хлебом с раннего утра и осталась ни с чем — хлеба нет нигде. Один из детей еще лежал в кровати; никто еще ничего не ел, последний хлеб был съеден вчера. Отец находился в плену в России. У двух детей был туберкулез[64].

Голланч не только описывал, но и фотографировал увиденное, чтобы предъявить жуткие свидетельства британской общественности.

Недоедание, холод, плохие жилищные условия привели к всплеску заболеваний и смертности. В замерзавших и голодавших городах особенно быстро распространялись туберкулез и тиф. Заболеваемость туберкулезом в британской и американской зонах оккупации уже в 1946 г. втрое превысила уровень 1938 г. И это только по официальным данным: очевидно, что в переполненных беженцами городах массовая диагностика была крайне несовершенной. В Дюссельдорфе осенью 1946 г. насчитывалось 13 000 человек, проходивших лечение ввиду голодного отека, и это была лишь вершина айсберга, поскольку многие попросту не попадали в поле зрения медиков. В Гамбурге число прямых и косвенных жертв голода и холода зимой 1946–1947 гг. превысило 20 000 человек. Выше всего шансы погибнуть были у тех, кто не имел доступа к черному рынку. К примеру, в психиатрической лечебнице Дюссельдорфа в 1947 г. из 700 пациентов скончалось около 160. Уровень младенческой смертности в британской зоне превысил 10 процентов. Многие женщины предпочитали делать аборты — в Гамбурге, писал британский журналист, «доктора живут за счет абортов»[65]. Весной 1947 г. глава оккупационной администрации Шлезвиг-Гольштейна заявил, что половина населения земли уверенно движется навстречу голодной смерти.

Ухудшала ситуацию и нехватка рабочих мест. Как уже говорилось, многие предприятия были закрыты или работали не на полную мощность. И даже если фабрике разрешали работать, это далеко не всегда означало избавление от всех трудностей. Хозяйственные цепочки оказались разрушены, и возникали огромные проблемы с получением сырья, необходимых компонентов, сбытом продукции. В 1946 г. британские власти выдали заводу «Фольксваген» в Вольфсбурге заказ на несколько тысяч автомобилей для нужд оккупационной администрации, но выполнить его оказалось невозможно, пока сами же британцы не обеспечили выделение необходимого сырья. Во многих случаях и рабочие предпочитали не стоять у станков, а с мешком за плечами отправиться за картошкой.

Трудности с работой усугубляли проблему «возвратившихся» — немецких военнопленных, которые постепенно прибывали в родные города. Многие не могли найти свой дом, свою семью, не могли найти самих себя в мирной жизни. Война и плен сами по себе приводили к тяжелым душевным травмам. Интегрироваться в послевоенную жизнь становилось еще одной непростой задачей, с которой справлялись далеко не все. Нередко мужчина, привыкший считаться главой семьи и основным добытчиком, превращался в обузу для своих близких. Вот типичное письмо читательницы в женский журнал:

После почти пяти лет плена мой муж вернулся домой. Первые три-четыре недели мы были очень счастливы. Но теперь мы постоянно ссоримся. Причина — он все время командует и всем недоволен. Он заявляет, что я сильно изменилась и перестала быть настоящей женщиной. Когда мы поженились, мне было 23, сейчас мне 31. Из восьми лет шесть я провела в одиночестве и заботилась о себе сама. Вообще-то я рассчитывала, что он будет теперь мне помогать. Но он требует, чтобы я делала все по хозяйству (у нас двое прелестных детей), а сам сидит в углу, читает газеты, ругается и командует[66].

Как это обычно бывает, значительная часть вернувшихся домой солдат страдала от посттравматического расстройства; итогом стал всплеск насилия по отношению к женам и детям, что привело к большой волне разводов (их уровень вернулся к довоенным показателям только в начале 1950-х).

Западные державы освободили основную массу пленных к концу 1946 г.; в лагерях оставались эсэсовцы, старшие офицеры и генералы вермахта и те, кого подозревали в совершении военных преступлений. Но, кроме бывших солдат, были еще и эвакуированные из разбомбленных городов и беженцы с востока. Они годами жили в бараках, подвалах и временных лагерях. По подсчетам оккупационных властей, в 1947 г. около 4 млн эвакуированных не могли вернуться в места своего постоянного проживания. Большие лагеря для беженцев продолжали существовать и в 1950-е.

Военные потери и пребывание множества мужчин в плену породили в послевоенной Западной Германии сильный гендерный дисбаланс. Немецкое общество стало во многом «обществом женщин»: их здесь оказалось на 7 млн больше, чем мужчин. Особенно серьезным был дисбаланс среди молодежи: в 1946 г. в возрастной категории 20–25 лет на 100 мужчин приходилось 160 женщин. Четверть всех детей в Западной Германии росли без отцов; примерно четверть миллиона были круглыми сиротами. Это способствовало разрушению традиционной патриархальной модели семьи. Немецкие подростки в 1945 г. пережили двойное разочарование: в режиме и в собственных отцах; оба оказались слабыми, неспособными защитить их. Более того, в послевоенном хаосе многим подросткам пришлось взять на себя функции взрослых — кормильцев семьи.

Это вызывало конфликт поколений: между отцами, вернувшимися с войны и стремившимися вернуть себе контроль над семьей путем эрзац-войны против собственных детей, и детьми, многие из которых росли без отцов и были склонны считать старшее поколение неудачниками. В послевоенных реалиях отец, привыкший быть главой семьи и авторитетом, часто оказывался обузой, человеческой развалиной с травмированной психикой, не находившей себе места в мирной жизни. А его дети в это время торговали сигаретами на черном рынке или выпрашивали у крестьян картошку, чтобы прокормить себя и родителей. Немецкий модельер Вольфганг Йооп много лет спустя вспоминал в интервью: его отец вернулся из плена, когда ему было восемь лет. Для мальчика это был совершенно чужой человек, который почему-то требовал повиновения. Когда Вольфганг наотрез отказался слушаться, отец сначала избил его, а затем разрыдался от бессилия. Он так и не смог найти общий язык с сыном.

Стоит отметить, что дети в силу возраста часто легче воспринимали происходящее, чем взрослые. Они играли среди руин, в том числе с брошенным оружием, наслаждались обретенной свободой от мелочного контроля со стороны родителей. «Нужду того времени я, будучи ребенком, почти не ощущала, — вспоминала впоследствии одна из тех, чье детство пришлось на послевоенные годы. — То, что хлеб точно взвешивался, меня веселило, и даже голод не портил настроение. Я радовалась, что вокруг так много детей, и наши дни были заполнены чудесными играми. Странно, но я не помню, чтобы мы хоть раз играли в войну — я знала, насколько это серьезно, и чувствовала, что с этим не играют. Но дни были райские, мы носились вокруг дома, словно не было никаких проблем. Лишь вечерами, когда мы сидели за столом и слушали разговоры взрослых, по спине у меня пробегал холодок»[67].

Естественно, в неблагополучном обществе резко выросла преступность. Речь шла не только о сравнительно безобидной краже угля с поездов или лампочек в парадных. Зимой 1946–1947 гг. пика достигли грабежи, среди руин орудовали целые банды. В некоторых городах, по официальной статистике, показатели преступности превысили довоенный уровень в пять раз. При этом важно подчеркнуть, что речь идет только о зарегистрированных преступлениях — реальные цифры, вероятно, были еще выше. Резко подскочил уровень детской и подростковой преступности — и не снижался до начала 1950-х. Широко распространились и подростковые банды, и проституция несовершеннолетних. Это, естественно, еще больше усиливало тревогу немцев за будущее молодого поколения и страны в целом.

Многие не хотели жить в такой Германии. В стране существовали сильные эмиграционные настроения. Массовый отъезд не случился только потому, что уезжать было не на что и некуда: немцев нигде с распростертыми объятиями не ждали. «Молодым в Германии делать нечего», — цитировал Стиг Дагерман своего случайного попутчика, мечтавшего добраться до Гамбурга, чтобы оттуда уплыть в Америку[68]. Впрочем, определенные возможности все же имелись. Во Французском иностранном легионе во второй половине 1940-х служило около 5000 бывших солдат и офицеров вермахта и СС; поток добровольцев не иссякал и в 1950-е.

Для коллективной психологии немцев происходившее имело целый ряд важных последствий. Проблемы недавнего прошлого быстро отошли на второй план. Занятые элементарным выживанием, а тем более находившиеся на грани голодной смерти люди не раздумывали над причинами случившегося, над собственной виной и ответственностью за преступления Третьего рейха. Более того, они были склонны считать жертвами в первую очередь самих себя. Сначала жертвами Гитлера, потом жертвами жестокости победителей: поскольку именно последние взяли на себя в 1945 г. ответственность за немецкий народ, ухудшение жизненных условий нередко записывали на их счет. При этом немцы были склонны воспринимать печальный опыт отдельных людей (пострадавших под бомбежкой или изгнанных победителями из родных мест) как коллективный, распространяющийся на нацию в целом.

Это представление о себе как о жертвах сохранилось еще на десятилетия; оно позволяло отодвинуть на второй план преступления Третьего рейха, изобразить произошедшую катастрофу своего рода стихийным бедствием, во время которого каждый спасался как мог. В таком же свете воспринималось положение немецких пленных; дело доходило до жутких в своем кощунстве, но абсолютно искренних заявлений о том, что военнопленным приходится хуже, чем евреям в Третьем рейхе: дескать, первые обречены на долгие страдания, в то время как вторые «быстро избавлялись от боли в газовых камерах»[69]. Милтон Майер в 1946 г. писал: «Моих соотечественников-американцев в Германии уже тошнит от жалости немцев к самим себе… Рассказывая о своих бедах, они плачут, плачут и плачут»[70]. Другой американский наблюдатель характеризовал настроение немецкого общества двумя словами: «эгоизм и апатия»[71].

Формирование дискурса «страданий и жертв» имело как минимум одно позитивное последствие. В отличие от Первой мировой войны, воспоминания о которой сплошь и рядом носили героический и романтизированный характер (Эрнст Юнгер с его «Стальными грозами» был в Веймарской республике куда популярнее Эриха Марии Ремарка с его антивоенными романами), Вторая мировая воспринималась немцами как трагедия. Это автоматически исключало желание повторить, сдерживало развитие реваншистских идей, препятствовало появлению культа военной силы, характерного для значительной части немецкого общества 1920-х гг. Пережитый основной массой солдат опыт разгромного поражения и плена оказался настолько травмирующим, что не подлежал какой-либо героизации: нет ничего возвышенного в том, чтобы оказаться совершенно бессильными, зависящими от милости победителя, не ведая, что происходит с твоими родными и близкими. «Нам, фронтовым солдатам, хватило этого с лихвой, — так звучало одно из типичных высказываний. — Мы знаем, что такое прощаться и не знать, вернешься ли когда-нибудь назад»[72].

Однако эта же ситуация способствовала появлению в немецком обществе второй половины 1940-х гг. сильного ресентимента. Довоенный период все чаще вспоминали с ностальгией, в особенности нацистскую систему социального обеспечения. «Голод не предполагает поиска причинно-следственных связей, разве что самых поверхностных, — писал Дагерман, — а значит, оказавшийся в такой ситуации человек обвинит в первую очередь тех, кто сверг режим, ранее снабжавший его всем необходимым, потому что теперь его снабжают куда хуже, чем он привык»[73]. Да, во всех своих бедах отчаявшиеся немцы винили оккупационные власти. «Переживет ли Германия третью мировую войну? Третью войну да, второе освобождение американцами нет», — грустно шутили остряки[74].

Это может показаться странным и даже возмутительным: немцы, принесшие невиданное горе другим народам, винили в своих проблемах не себя, а тех, кто сопротивлялся им и победил! Возмущение совершенно справедливо, проблема в том, что именно так сплошь и рядом работает человеческая психика: мозг упрощает причинно-следственные связи, особенно растянутые во времени. Реальностью можно возмущаться, но от этого она не перестает быть реальностью, с которой необходимо считаться, чтобы достичь желаемого результата. Игнорирование этого простого правила приводит к трагическим ошибкам, несбывшимся прогнозам, глубоким разочарованиям. Победители ждали, что немцы одумаются и осознают свою вину, — а получили всплеск ресентимента и ностальгии по недавнему прошлому.

Стиг Дагерман в своих очерках описывал «атмосферу обиды на союзников, смешанную с самоуничижением, апатией, всеобщей склонностью к сравнению настоящего с прошлым, причем не в пользу первого»[75]. Распространялись представления о том, что победители ненавидят не только нацистов, но и немцев как народ. Симптоматично, что подобного рода высказывания можно было услышать не только от затаившихся нацистов, но и от противников Третьего рейха. Уолтер Дорн обеспокоенно писал в мае 1946 г. оккупационным властям: «После года интенсивной демилитаризации и денацификации, затронувшей все сферы жизни немцев, антидемократические и реакционные силы начинают вновь укрепляться. Возникают неонацистские, националистические и милитаристские настроения»[76]. Власти стали с тревогой констатировать появление мелких неонацистских групп. «Если нам и дальше будет светить демократическое солнце, у нас появится совсем коричневый загар», — прямо говорили некоторые западные немцы[77].

Если весной 1945 г. мирное население почти никак не сопротивлялось оккупации и относилось к победителям спокойно, то вскоре ситуация стала меняться. На предприятиях, подлежавших демонтажу, происходили стачки и митинги протеста. В июне 1946 г. половина западных немцев называла существующие экономические ограничения слишком жесткими, и доля таких людей росла. Своего пика недовольство достигло в первой половине 1947 г., когда «голодные стачки» проходили почти непрерывно. Уничтожение в Гамбурге тральщиков военно-морского флота, которые можно было бы легко переоборудовать в рыболовные суда и тем самым облегчить продовольственный кризис, трактовалось немцами вполне однозначно: нас хотят уморить голодом. В городе прошел полумиллионный митинг против политики победителей. «Раньше был нацистский террор, теперь террор демократический, разница невелика», — говорили в Дюссельдорфе[78]. «Население отчаивается все сильнее», — докладывали уездные власти Целле британской военной администрации в апреле 1947 г.[79] В мае 1947 г. бременские железнодорожники выдвинули категорическое требование о выделении дополнительных рационов — в противном случае они не смогут продолжать работу: «Выдаваемых продуктов и близко не хватает для того, чтобы обеспечить поддержание необходимых сил. Множатся случаи, когда служащие железной дороги прекращают работу из-за истощения»[80].

В марте 1947 г. рурские шахтеры объявили двухдневную стачку. Одним из главных их требований было улучшение продовольственного снабжения. В ответ оккупационные власти запретили протестные мероприятия. В Брауншвейге британских военнослужащих пытались забросать камнями; камни летели в автомобили и окна зданий, занятых оккупационной администрацией. В Вуппертале англичане, чтобы справиться с волнениями, вывели на улицу танки. Чем ниже падал уровень обеспечения самым необходимым, тем сильнее росли враждебность к оккупационным державам и размах протестных выступлений. Дело доходило до того, что люди, сотрудничавшие с победителями (к примеру, выдававшие им нацистских преступников), становились объектами ненависти, обвинений в коллаборационизме и травли со стороны своих сограждан — и такое случалось и впоследствии, в начале 1950-х.

Особенно тревожной выглядела ситуация с молодыми немцами. Виктор Голланч писал осенью 1946 г. из британской оккупационной зоны:

Настроение молодежи варьируется в диапазоне от растерянности, все еще сочетающейся у меньшинства с дружественным отношением к британцам, до горечи, цинизма и растущей враждебности к нам и нашим действиям. Настроение (пока) не пронацистское: скорее речь идет о нигилистическом презрении к нынешней власти и любой власти вообще… Они спрашивают, подразумевает ли демократия голодный паек, изгнание людей из домов и конфискацию их мебели, уничтожение верфей, закрытие заводов, лишение работы десятков тысяч человек. Я спрашиваю их о Нюрнберге и в лучшем случае слышу ответ: да, они там виновны, но и союзники не лучше: посмотрите на беженцев, больных, умирающих от голода, ограбленных; таких не тысячи, а миллионы. Многие открыто смеются над Нюрнбергом. Я не встретил ни одного человека, который отрицал бы вину нацистов; однако лишь немногие считали ее чем-то особенным, отличным от того, что делают все политики[81].

Британский публицист приходил к неутешительному выводу: битва за умы и сердца молодежи практически проиграна. В это же время одна американская журналистка так описывала настроения немецкой молодежи:

Нас уже однажды обманули. Если эта демократия, о которой мы так много слышим, и правда стоящая вещь, если она даст нам работу, еду, комфортное жилье, а главное безопасность, то мы ее поддержим. Но пока что мы подождем и посмотрим[82].

Если в январе 1946 г., по данным опросов, 15 процентов западных немцев пессимистически взирали на перспективы сотрудничества с победителями, то к весне 1947 г. этот показатель вырос до 70 процентов. Одновременно западные немцы без энтузиазма оценивали собственное будущее: в 1946 г. 40 процентов опрошенных заявляли, что возрождение экономики идет медленнее ожидаемого; сроки полного восстановления оценивали в среднем в три-четыре десятилетия.

Данные американских опросов также фиксировали рост ресентимента. Доля тех, кто считал нацизм «хорошей, но плохо реализованной идеей», выросла за период оккупации с 48 до 55 процентов, доля осуждавших антигитлеровский заговор 20 июля 1944 г. — с 11 до 24 процентов. Доля осуждавших нацизм как таковой по итогам голодной зимы сократилась с 40 до 30 процентов. Бытие определяло сознание: при выборе между свободой и экономической стабильностью первую выбирали 25 процентов опрошенных, вторую — 60 процентов. Иного в голодное время сложно было ожидать.

Идея демократии стремительно теряла привлекательность в глазах немцев. Само слово постепенно становилось ругательным. Издатель одного из журналов описывал в 1946 г. свои впечатления от поездок по стране и разговоров с людьми:

Для них демократия равна поражению, голоду, бедности, коррупции, бюрократии. Если в купе поезда нет стекол, если туалет забит, если поезд опаздывает, они говорят: посмотрите, вот демократия. Новый приказ военной администрации, сокращение рациона, регистрационная форма, удостоверение личности — все это в их глазах неотъемлемые черты демократии. Они все время занимаются историческими сравнениями. В старое время, говорят они, в старое время поездки были совсем другими; это было чудесное время; а теперь мы ездим демократически. Они оценивают политические процессы не с высоты птичьего полета, не через призму красивой теории, а в соответствии с фактами собственной повседневности. Когда им говорят, что они живут при демократии, они отвечают: голод, нехватка жиров, бюрократия, коррупция — это демократия. По всей стране, на всех станциях и в поездах одни и те же разговоры, одни и те же фразы: теперь у нас демократия, и потому мы сдохнем от голода[83].

Многих вообще перестала интересовать тема нацистских преступлений. И недавние противники нацизма, и недавние партайгеноссе оказались в одинаковых условиях — часто они совместно воровали уголь и стояли в очередях в надежде отоварить продовольственные карточки. Это создавало у многих ощущение общности судьбы, примиряло недавних противников. Более того, стремление победителей найти и наказать всех преступников вскоре стало вызывать раздражение не только у тех, кому действительно было чего опасаться, но и у людей с незапятнанной биографией. Такое же раздражение зачастую вызывали попытки начать дискуссию о войне и ответственности. Для тех, кто действовал в этом направлении, был придуман презрительный термин «покаянные немцы» (Sühnedeutsche). «Усталость и летаргия охватили широкие слои демократической общественности, — писал Уолтер Дорн летом 1946 г. — Исключительно распространена склонность забывать безрадостное прошлое, которая превращается порой в заговор молчания. Даже там, где есть антинацистские группы, можно слышать мнение, что следует повесить главных виновников, а всех остальных оставить в покое»[84]. «Тот, кто называет немцев соучастниками массовых преступлений, должен рассчитывать на то, что его никто не услышит», — утверждал в 1947 г. историк-медиевист Герд Телленбах[85].

И все же дискуссия началась. В том числе и потому, что представители германской общественной и культурной элиты возвращались из эмиграции — как внешней, так и внутренней. Они были готовы участвовать в преодолении коричневого прошлого и строить новую Германию. Проблема заключалась в том, что их было сравнительно немного и далеко не все соотечественники оказались готовы к ним прислушиваться.

Осенью 1945 г. в немецком обществе вспыхнул ожесточенный спор вокруг знаменитого писателя Томаса Манна, эмигрировавшего в 1930-е гг. в США. На открытое письмо с призывом вернуться и помочь в возрождении страны Манн откликнулся посланием «Почему я не возвращаюсь в Германию». В нем автор заявил, что верит в благополучное будущее страны, но в то же время сделал ряд весьма резких высказываний, фактически заклеймив всех немцев как заключивших общенародную «сделку с чертом» соучастников нацистских преступлений. Манн писал:

У меня такое чувство, что книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, решительно ничего не стоят и лучше их не брать в руки. От них неотделим запах позора и крови, их следовало бы скопом пустить в макулатуру. Непозволительно, невозможно было заниматься «культурой» в Германии, покуда кругом творилось то, о чем мы знаем. Это означало прикрашивать деградацию, украшать преступление. Одной из мук, которые мы терпели, было видеть, как немецкий дух, немецкое искусство неизменно покрывали самое настоящее изуверство и помогали ему… Дирижер, который, будучи послан Гитлером, исполнял Бетховена в Цюрихе, Париже или Будапеште, становился виновным в непристойнейшей лжи — под предлогом, что он музыкант и занимается музыкой и больше ничем. Но прежде всего ложью была эта музыка уже и дома. Как не запретили в Германии этих двенадцати лет бетховенского «Фиделио», оперу по самой природе своей предназначенную для праздника немецкого самоосвобождения? Это скандал, что ее не запретили, что ее ставили на высоком профессиональном уровне, что нашлись певцы, чтобы петь, музыканты, чтобы играть, публика, чтобы наслаждаться «Фиделио». Какая нужна была тупость, чтобы, слушая «Фиделио» в Германии Гиммлера, не закрыть лицо руками и не броситься вон из зала![86]

«Если бы немецкая интеллигенция, если бы все люди с именами и мировыми именами — врачи, музыканты, педагоги, писатели, художники — единодушно выступили тогда против этого позора, если бы они объявили всеобщую забастовку, многое произошло бы не так, как произошло», — утверждал Манн[87]. Великий писатель, как и многие до и после него, полагал возможным такой единодушный и синхронный протест в условиях, когда все способные его организовать структуры были разгромлены и подавлены. Это само по себе было иллюзией. И в любом случае большинство соотечественников Манна не были готовы всерьез воспринимать такую позицию и признавать за собой какую-либо вину. Более того, широко распространилось представление о том, что поражение и крушение нацистского государства делает неуместным сам вопрос об ответственности: немцы уже рассчитались за все.

В 1946 г. увидели свет два важных произведения, посвященных причинам и последствиям произошедшего с Германией. Первым стал трактат знаменитого философа Карла Ясперса «Вопрос о виновности». Подходя к заявленной на титульном листе проблеме, автор выделял, помимо уголовной, еще несколько видов вины: политическую (в том, что терпели преступный режим), моральную (вина в поддержке режима) и метафизическую (в бездействии при совершении преступлений). Ясперс признавал за немцами политическую вину («народ отвечает за свою государственность»[88]), а также моральную вину за всеми, кто «жил в маске», то есть любым способом сотрудничал с режимом и выполнял преступные приказы. «Мы все виноваты в том, что в духовных условиях немецкой жизни дана была возможность такого режима», — писал философ[89]. Эту вину необходимо признать, чтобы двигаться дальше: «Без пути очищения, идущего из глубинного сознания своей вины, немцу не добыть правды»[90].

Ясперс тогда смягчил острые углы. Пятнадцать лет спустя, в начале 1960-х, он выражался куда более прямо: «Все немцы несут ответственность за то, что Гитлер господствовал в Германии, и каждый виноват в том, что он раньше не сделал всего возможного, чтобы помешать этому»[91]; «виноват не Гитлер, а немцы, которые пошли за ним»[92]. Но то было уже другое время — время, когда многие западные немцы оказались готовы по меньшей мере спокойно обсуждать такие тезисы. В первые послевоенные годы до этого было еще далеко.

Гораздо более популярной, чем трактат Ясперса, стала небольшая книга «патриарха немецких историков» Фридриха Мейнеке «Германская катастрофа». Автор, которому в момент прихода нацистов к власти исполнилось уже 70 лет, пережил эпоху Третьего рейха во внутренней эмиграции. Он поддерживал контакты с консервативными противниками Гитлера, лично общался с ведущими фигурами заговора 20 июля. Вероятно, только преклонный возраст спас его от ареста. В своей книге историк рассуждал об общих причинах появления национал-социализма, видя в нем результат общественного развития индустриальной эпохи. Мейнеке не снимал с немцев ответственности за преступления режима, однако говорил о том, что приход Гитлера к власти вовсе не был роковой неизбежностью — следовательно, у Германии все еще сохраняется возможность выйти на правильный путь. Прекрасно понимая настроения своих сограждан, пожилой историк убеждал их: национал-социализм в принципе не нес в себе ничего хорошего, Гитлеру был безразличен немецкий народ, а оккупация страны «внешними чужаками» — конечно, беда, но гораздо меньшая, чем власть «внутренних чужаков». Мейнеке выступал категорически против единой для всех коллективной вины, призывал победителей «практиковать не только строгое правосудие, но и человеческое понимание»[93], а побежденных — искренне сотрудничать с победителями. «Это потрясающий, позорный факт, — писал Мейнеке. — Шайке преступников удавалось на протяжении двенадцати лет подчинять себе немецкий народ и внушить значительной части упомянутого народа веру в то, что он следует некой высокой „идее“. Однако тот же самый факт приносит нам некоторое успокоение и утешение. Немецкий народ не был в основе своей исполнен преступных намерений, он лишь оказался отравлен ядом уникальной сильной инфекции»[94].

Коллега Мейнеке, медиевист Герд Телленбах, в 1947 г. в небольшой работе «Немецкая беда — вина и судьба» (Die deutsche Not als Schuld und Schicksal) объяснял приход нацистов к власти утратой обществом христианской веры и распространением материализма. К слову сказать, сам Телленбах был наглядным опровержением тезиса «все были вынуждены сотрудничать с гитлеровцами»: работая в университете, он дистанцировался от режима, не вступил ни в партию, ни в нацистский союз учителей высшей школы. Это замедлило его карьерный рост, но не имело никаких фатальных последствий.

В эти же годы появились исторические труды, посвященные бесчеловечным практикам Третьего рейха. Одной из первых и самой известной стала книга бывшего узника Дахау и Бухенвальда, публициста Ойгена Когона «Государство СС — система немецких концентрационных лагерей» (Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager), вышедшая в 1946 г. в Мюнхене. В течение первого года было продано 135 000 экземпляров. Автор тоже поставил вопрос о коллективной вине, однако подчеркнул, что речь не может идти о виновности всех и каждого: преступления индивидуальны, правда, преступников оказалось очень много. Когон стал одним из самых известных публичных интеллектуалов в ранней ФРГ и не раз громогласно предупреждал об опасности ползучей реставрации нацизма.

Важную роль в начавшейся дискуссии сыграли деятели католической и протестантской церквей, выступавшие в роли моральных авторитетов. В годы национал-социализма церкви занимали двойственную позицию: с одной стороны, избегали прямой конфронтации с режимом, с другой — стремились сохранить независимость и определенную степень внутренней свободы. Благодаря этому сочетанию конформизма и оппозиционности обе церковные организации смогли избежать репрессий и сохранить достаточный авторитет. Оккупационные державы с самого начала ориентировались на сотрудничество с церквями, видя в духовенстве возможную опору. Церкви, в свою очередь, стремились выступить в роли адвокатов паствы: осуждая нацистские преступления, они одновременно выступали с ходатайствами к оккупационным властям. После войны популярность религии на некоторое время возросла: разочарованные, потерянные, страдающие люди шли в церковь, чтобы обрести хоть какую-то психологическую опору в жизни. В 1946 г. одна английская газета писала: «В Германии происходит религиозное возрождение, какого Европа не видывала уже сто лет. Это самая мощная сила в Германии, если не считать голода. И протестантские, и католические церкви переполнены. Кто приходит позднее чем за двадцать минут до начала богослужения, тому уже негде сесть»[95].

В октябре 1945 г. Совет Евангелической церкви опубликовал заявление, получившее название «Штутгартское покаяние». Его текст гласил:

Мы едины с нашим народом не только в страдании, но и в общей вине. С огромной болью мы вынуждены сказать: мы принесли бесконечное горе многим народам и странам. То, о чем мы не раз говорили нашим прихожанам, мы повторяем от имени всей церкви: да, на протяжении нескольких лет мы именем Иисуса Христа боролись с тем духом, который нашел свое жуткое воплощение в национал-социалистическом царстве террора; но мы сами обвиняем себя в том, что не боролись более мужественно и не молились более усердно[96].

Это заявление, однако, столкнулось с серьезной критикой со стороны как церковных, так и светских кругов. Далеко не все были готовы принять подобную трактовку общей вины. Многие считали, что к ним это не имеет никакого отношения. Когда пастор Мартин Нимёллер, выступая в январе 1946 г. в Эрлангене с проповедью перед большой, в значительной степени студенческой аудиторией, заявил о том, что все немцы должны осознать свою вину, ответом ему стал бурный протест. Слушатели начали массово уходить с проповеди. В результате следующее выступление Нимёллера в Марбурге пришлось отменить.

Куда большей популярностью пользовались выступления в защиту паствы, в том числе «блудных сыновей». Католические епископы еще летом 1945 г. открыто выразили несогласие с автоматическими увольнениями и арестами. Евангелическая церковь поддержала коллег, призвав проводить границу между реальными и номинальными нацистами: «Партайгеноссе не равен другому партайгеноссе»[97]. Это было неудивительно, учитывая, что треть немецких протестантских священников имели членские билеты НСДАП. Пользуясь своим особым положением, церковные иерархи также выступали с острой критикой оккупационных властей. Последние реагировали раздраженными отповедями; принимать более серьезные меры значило бы еще сильнее накалить обстановку в стране.

Тему нацистских преступлений время от времени поднимали и люди искусства. Осенью 1946 г. на экраны вышел первый послевоенный немецкий фильм — «Убийцы среди нас», — снятый в советской оккупационной зоне. Главный герой — бывший военный хирург, страдающий от посттравматического синдрома и пытающийся решить свои проблемы с помощью алкоголя. Благодаря случайной встрече с молодой девушкой он начинает постепенно приходить в норму, однако на сцене появляется его бывший командир, ставший успешным предпринимателем. Никто не подозревает, что в разгар войны этот добропорядочный буржуа отдал приказ о расстреле сотни мирных поляков. Главный герой решает расправиться с бывшим командиром, однако героиня останавливает его и настаивает на том, чтобы убийца был передан в руки правосудия.

«Убийцы среди нас» стал первым фильмом из категории так называемого руинного кино, где действие на экране происходит среди руин разрушенного немецкого города. Как правило, такие фильмы поднимали проблемы, волновавшие послевоенных немцев: как строить жизнь заново, какие ценности еще сохранили свое значение в ситуации общей катастрофы, что делать с собственным прошлым. Нередко в них играли звезды времен Третьего рейха. Так, Ганс Альберс снялся в драме «И небеса над нами», вышедшей на экраны в 1947 г.: в ней рассказывается история вернувшегося домой фронтовика, который ищет свое место в новой жизни, становится дельцом черного рынка, однако затем возвращается на путь добродетели, чтобы примириться с сыном. Другой любимец немецкой публики 1930-х гг. — Штефан Фрёлих — сыграл главную роль в фильме «Путь в сумерках» (1948 г.) о конфликте между мэром и молодежной группировкой в маленьком послевоенном городке; в финале стороны вместе занимаются восстановлением разрушенной страны.

Конечно, куда большей популярностью пользовались кинокартины, позволявшие отвлечься от мрачной действительности. Первым фильмом, снятым в западных оккупационных зонах, стала романтическая комедия «Скажи правду». А вот вышедший вскоре после нее в прокат фильм «Моритури», посвященный судьбе евреев в Третьем рейхе, оказался мало кому интересен: немецкое общество предпочитало если и смотреть кино о страданиях, то исключительно о своих.

Публике всегда важно иметь возможность идентифицировать себя с главным героем. По этой причине огромным успехом пользовалась пьеса Вольфганга Борхерта «Там, за дверью». Биография автора достойна отдельного рассказа: призванный в армию в 1941 г., он был ранен, много болел, за пораженческие настроения неоднократно попадал в поле зрения нацистской юстиции, был приговорен к смертной казни, но отделался тюремным заключением. После войны Борхерт вернулся в родной Гамбург неизлечимо больным. «Там, за дверью» он написал в начале 1947 г., за несколько месяцев до смерти. Первую радиопостановку автору услышать уже не довелось. Главный герой — вернувшийся из плена немецкий солдат, который обнаруживает, что никому не нужен дома, и не знает, что делать со своей жизнью. Это отражало опыт многих немцев, вернувшихся с войны в разрушенную страну.

Кино, театр, политические кабаре, газеты и книги пользовались в первые послевоенные годы огромной популярностью — как средство отвлечься от плачевной действительности. Зрительные залы были переполнены, кассовые сборы били все рекорды. В условиях, когда реальная ценность денег была невысока, те, у кого они все же имелись, легко тратили их на развлечения. В театрах особый успех имели постановки, запрещенные нацистами (то же касалось книг в библиотеках и картин на художественных выставках). Молодежь проводила много времени на танцплощадках.

Первые послевоенные годы стали временем расцвета литературно-философских журналов. Их насчитывалось больше тысячи, тиражи самых популярных доходили до 30 000–50 000 экземпляров. Разумеется, эти издания были рассчитаны не на среднестатистического немца, а на интеллектуалов, испытывавших потребность разобраться в произошедшем со страной и насладиться вернувшейся свободой слова. Однако широкие слои общества тоже стремились к чтению, в первую очередь развлекательному. Издательство «Ровольт» в 1946 г. начало выпускать романы на газетной бумаге. Первыми были напечатаны произведения Эрнеста Хемингуэя и Курта Тухольского, запрещенные при нацистах. Тиражи достигали 100 000 экземпляров, а стоимость каждой книги составляла всего 50 пфеннигов. Впоследствии из этого начинания родилась знаменитая серия RoRoRo в мягкой обложке, существующая по сей день.

В условиях, когда очень много книг оказалось уничтожено в результате бомбежек, а выпуск новых сдерживался дефицитом бумаги, большой популярностью стали пользоваться частные библиотеки. В 1948 г. в одном только Касселе их насчитывалось 22, по несколько тысяч томов в каждой. Их читателями были в основном домохозяйки, уходившие в книжный мир грез из унылой действительности.

Тут можно задаться вопросом, нет ли в этом противоречия: голод, холод, нехватка денег — и в то же время кино, журналы, танцплощадки? Но нужно учитывать два момента. Во-первых, развлечения позволяли забыться, отвлечься от тяжелых будней. Эффект, который возникает во многих обществах в трудные эпохи: люди пытаются справиться с тяготами реальности, живя сегодняшним днем и часом. То, что со стороны выглядит как беззаботное и легкомысленное веселье, ничем не омраченный праздник жизни, на поверку оказывается способом справиться со стрессом, вынести груз проблем.

Во-вторых, в ситуации общего бедствия всегда находятся те, кто умеет устроиться лучше других. Дельцы черного рынка, владельцы заводов, которым удалось всеми правдами и неправдами запустить производство, представители дефицитных и востребованных профессий… В результате на одной и той же улице могли соседствовать крайняя нищета и относительная роскошь. Голодающие шахтеры не в силах были выйти на смену — и в то же время вновь открылись морские курорты, предлагавшие клиентам комфортабельные отели и прекрасное питание. Один житель Гамбурга писал своему другу:

Возможна и другая жизнь. Наши соседи, например, начинают утро с кофе, ветчины и яиц. Во второй половине дня из их квартиры пахнет жарким и выпечкой, плита пышет жаром, сигарный дым клубится под потолком. С другой стороны, эти люди ложатся спать уставшие, ровно в половине девятого. Воскресными вечерами они играют в скат… Объясняется их стиль жизни просто: черный рынок[98].

Несмотря на отдельные островки благополучия, общее положение спустя два года после окончания войны оставалось отчаянным. Это было хорошо заметно каждому, кто посещал оккупированную Германию в те месяцы. Британский журналист Виктор Голланч опубликовал по итогам своего пребывания в стране в 1947 г. книгу «Темнейшая Германия» (In Darkest Germany). В ней он описывал ужасающие условия, в которых жили немцы, и приходил к однозначному выводу: если не оказать побежденным немедленную помощь, новый нацизм почти неизбежен. «Если мы выберем путь разрушения, а не созидания; если мы наполним немецкий народ отчаянием, а не надеждой; если мы заставим их ненавидеть и презирать нас, в то время как они готовы испытывать совершенно иные эмоции, — писал Голланч, — то нацисты, несмотря ни на что, выиграли, и завтрашний день будет принадлежать им, а не нам»[99]. И далее: «Мы ведем себя так, словно можно сделать людей демократами, наказывая за взгляды, ограничивая свободу слова и деля значительную часть населения на „черных“, „очень черных“, „скорее черных“, „серых“ и „белых“. Иными словами, мы пытаемся установить формальную демократию тоталитарными методами. Так не пойдет. Вы можете создать демократию, лишь создав условия для нее»[100].

В начале 1947 г. Германию посетил бывший президент США Герберт Гувер, который после завершения политической карьеры активно занимался благотворительностью. Выступая перед прессой по итогам своей поездки, он фактически повторил тезисы Голланча: ситуация в Германии бедственная, население находится на грани катастрофы, нужна срочная помощь. Но к этому моменту представителям оккупационных держав и без того было ясно, что дальше так продолжаться не может. Следовало принимать решительные меры, чтобы не допустить углубления кризиса.

Глава 6. «Патриоты немецкой марки»

К весне 1947 г. правительства западных держав-победительниц окончательно поняли, что дальше так продолжаться не может: оккупационную политику нужно было кардинально менять. К этому подталкивали три основных фактора.

Первый — тяжелое экономическое положение в стране. Было предельно ясно, что в таком состоянии оккупированная Западная Германия не могла сама себя прокормить, и ситуация грозила обернуться гуманитарной катастрофой. Даже те, кто был убежден в коллективной вине немцев, понимали, что победители не имеют морального права допустить массовую голодную смерть побежденных. Соответственно, оставалось два варианта: либо кормить немцев за свой счет, либо дать им возможность наладить нормальную экономику. Первый был совершенно неприемлем, в особенности для французов и британцев. Англичане и так мрачно шутили, что их страна-победительница выплачивает побежденной Германии репарации — в виде расходов на оккупационную зону. Оставался второй, автоматически подразумевавший снятие ограничений с экономического развития западных оккупационных зон и, более того, возвращение в экономику квалифицированных специалистов, в том числе с сомнительным прошлым. Поэтому генерал Клей требовал разрешить немецкой промышленности работать и экспортировать, если победители не хотят, чтобы население попросту вымерло.

Вторым фактором стала нараставшая усталость победителей от оккупации как таковой. Расходы и обязательства — не самое легкое бремя. И в политической элите, и в обществе западных держав все больше склонялись к тому, что пора передать ответственность немцам. Пусть сами разбираются со своими проблемами, а победители оставят за собой только общий контроль. К этому решению подталкивали и очевидные трудности в проведении денацификации: достигать поставленных целей в реальности оказалось куда сложнее, чем предполагалось изначально.

Наконец, третьим по очереди, но не по значению фактором стала начавшаяся холодная война. Ее леденящее дыхание ощущалось уже спустя год после победы над нацизмом. Победителям все сложнее становилось договариваться друг с другом, в глазах западных держав коммунизм стремительно приобретал статус угрозы номер один. Суть германской проблемы для американцев плавно трансформировалась из «как нам контролировать немцев и не дать им снова развязать войну?» в «как нам не допустить победы коммунизма в Германии?». Для этого, опять же, требовалось не наказывать западных немцев, а создавать им благоприятные условия. Как остроумно заметил все тот же генерал Клей, «не приходится выбирать, стать коммунистом и получать 1500 калорий в день или верить в демократию за 1000 калорий»[101]. Западная и восточная половины Германии явно двигались в разных направлениях, усиливалась борьба за сердца и умы немцев. Экс-президент США Герберт Гувер патетически заявлял в 1947 г.: «Если падет Германия, падет Запад; Германия — фронтир западной цивилизации»[102].

Политика оккупационных держав в отношении западных немцев менялась постепенно. В сентябре 1946 г. госсекретарь США Джеймс Бирнс произнес в Штутгарте так называемую речь надежды, в которой анонсировал изменение оккупационной политики. «Мы не можем дальше ограничивать свободный обмен товарами, рабочей силой и идеями в пределах Германии, — заявил Бирнс. — Американское правительство придерживается точки зрения, что именно сейчас немецкому народу необходимо передать ответственность за решение собственных проблем в пределах всей Германии при сохранении соответствующих гарантий… Соединенные Штаты выступают за скорое образование временного германского правительства… Соединенные Штаты не могут освободить Германию от тех страданий, которые причинила ей война, развязанная ее руководителями. Однако Соединенные Штаты не желают приумножения этих страданий и не хотят отказывать немецкому народу в возможности преодолеть данное бедственное положение»[103]. Примерно в это же время и британский кабинет пришел к выводу о том, что нельзя толкать немцев в объятия русских.

Но недостаточно было просто предоставить немцам больше свободы: на первых порах им требовалось помочь, для начала хотя бы просто накормить. Масштабный импорт продовольствия стал насущной необходимостью с первых месяцев оккупации. Уже в 1946 г. в британскую зону было ввезено 2 млн тонн зерна. Оплачивали этот импорт в первую очередь американцы. С лета 1946 г. начала действовать американская программа «Государственная помощь оккупированным территориям» (Government Aid and Relief in Occupied Areas, GARIOA). C 1946 по 1950 г. расходы по этой программе превысили 1,5 млрд долларов.

Удачным решением стало подключение к продовольственной помощи частных благотворителей. Война постепенно уходила в прошлое, а многочисленные публикации в прессе привлекали внимание западной публики к бедственному положению немецких женщин и детей. Кроме того, у многих немцев были родственники в Соединенных Штатах. Изначально оккупационные державы не позволяли частным лицам и организациям отправлять в Германию благотворительную помощь, опасаясь утратить контроль над процессом. Однако опасения вскоре оказались сняты с повестки дня.

В январе 1946 г. 34 американских сенатора выступили с публичным обращением, требуя допустить частных благотворителей в Германию, а уже в следующем месяце правительство США разрешило поставлять гуманитарную помощь в свою оккупационную зону негосударственной структуре с длинным названием «Совет благотворительных агентств, имеющих лицензию на работу в Германии» (Council of Relief Agencies Licensed to Operate in Germany, CRALOG). В апреле первые 10 000 тонн груза прибыли в Бремен. Летом того же года деятельность CRALOG распространилась на британскую и французскую оккупационные зоны. Со временем эта структура начала брать на себя ответственность за отдельные крупные проекты вроде организации школьного питания или снабжения диабетиков инсулином. В общей сложности за несколько послевоенных лет CRALOG отправила в Германию около 300 000 тонн гуманитарной помощи.

Еще более широкую известность получила структура «Кооператив американской помощи Европе» (Cooperative for American Remittances to Europe, CARE), созданная 22 американскими благотворительными организациями в конце 1945 г. Ее главной задачей была продовольственная помощь западноевропейским странам. Американская армия предоставила в распоряжение CARE почти 3 млн сухих пайков, изначально предназначавшихся участникам так и не состоявшейся десантной операции в Японии. К пайкам добавились многочисленные частные посылки. Отправки в Западную Германию начались летом 1946 г. Весной 1947 г. состав посылок был стандартизирован: четыре с лишним фунта консервированного мяса, три фунта жиров и маргарина, пять фунтов сахара и сладостей, фунт фруктовых консервов, полфунта яичного порошка, по два фунта сухого молока и кофе. Один такой пакет тянул на 40 000 калорий. Так называемые CARE-пакеты стали в глазах западных немцев одним из главных символов послевоенных лет. С 1946 по 1950 г. организация отправила в Германию около 10 млн посылок с продовольствием, общий вес этих грузов составил почти 100 000 тонн.

В 1947 г. объем британской и американской помощи оценивался в 730 млн долларов, из которых 240 млн приходилось на американцев (GARIOA), 360 млн на британцев, 130 млн на частную благотворительность. В мае 1947 г. американцы приняли решение выделить дополнительные 400 000 тонн продовольствия. Пик помощи со стороны США пришелся на 1948–1949 гг., когда в рамках различных программ западным оккупационным зонам (а затем Федеративной Республике) выделялся почти миллиард долларов в год.

Одним из главных событий 1948 г. стало включение западных оккупационных зон в программу восстановления европейской экономики, более известную как «План Маршалла». Главной ее задачей было создать стимулы для устойчивого экономического роста в Западной Европе и таким образом снизить шансы на приход к власти коммунистов и сократить потребность в американской финансовой помощи. В рамках «Плана Маршалла» в европейские страны поставлялись американские товары, выручка от продажи которых поступала в распоряжение правительств соответствующих государств, а те, в свою очередь, должны были направлять ее в инвестиции. «План Маршалла» иногда называют едва ли не главной причиной западногерманского «экономического чуда». В действительности это не совсем так. Общий объем помощи не превысил 1,5 млрд долларов, причем на пике этих выплат они составляли менее 3 процентов западногерманского национального дохода (для сравнения: во Франции аналогичная доля была равна 6,5 процента, в Австрии — целым 24 процентам). Эффективность инвестирования полученных средств тоже остается предметом споров.

«План Маршалла», однако, имел два важных косвенных последствия. Первое относилось к области психологии: широко разрекламированная американская помощь придавала западным немцам уверенности в завтрашнем дне и улучшала деловой климат. Второе касалось более широкого европейского контекста. «План Маршалла» способствовал развитию экономики европейских соседей Западной Германии — а следовательно, росту спроса на немецкую продукцию. Инвестиции в развитие собственной промышленной базы в Бельгии и Нидерландах, к примеру, влекли за собой масштабные закупки западногерманского промышленного оборудования. Это стимулировало экспорт и экономику ФРГ в целом.

В 1946–1947 гг. западные державы-победительницы приняли еще одно исключительно важное решение, взяв курс на восстановление западногерманской экономики. Уже в мае 1946 г. в американской оккупационной зоне был приостановлен демонтаж промышленных предприятий, предназначенных для отправки в СССР. Официальной причиной называли срыв согласованных поставок продовольствия из советской зоны. Затем список предприятий, подлежавших демонтажу в английской и американской зонах, официально сократили с 1600 до 682 пунктов. Заключенное осенью 1949 г. с новообразованной ФРГ Петерсбергское соглашение предусматривало дальнейшее сокращение этого списка. Естественно, в процессе не обошлось без споров между союзниками (к примеру, о статусе Рура, где французы категорически не хотели уступать, требуя прав контроля над этим ключевым регионом) и отдельных противоречий. Демонтаж промышленных объектов продолжался, хотя и в заметно сокращенном объеме, до 1952 г. Однако в общей сложности он затронул лишь около 5 процентов западногерманского промышленного потенциала.

Еще важнее было то, что в 1947 г. победители пересмотрели квоты для различных отраслей западногерманской экономики. Промышленности в целом разрешили выйти на уровень 1936 г., а в отдельных отраслях (например, автомобилестроении) значительно превзойти довоенные показатели. К примеру, годовая квота производства автомобилей выросла сразу с 40 000 до 160 000 штук в год. Это стало спасением для завода «Фольксваген», который в рамках прежних лимитов оставался не у дел и ждал демонтажа. Немецкая промышленность наконец-то получила возможность задышать полной грудью.

В своей «речи надежды» Бирнс заявил о желании восстановить единое германское экономическое пространство. Однако ни с советскими, ни с французскими властями договориться на первых порах не удалось. В результате англичане и американцы решили начать с экономического объединения своих зон. В декабре 1946 г. было подписано соответствующее соглашение, которое вступило в силу 1 января 1947 г. Единое пространство получило полуофициальное название Бизония.

Ликвидация экономической границы двух зон сама по себе была большим шагом вперед, поскольку их хозяйственные комплексы во многом дополняли друг друга. Однако англичане и американцы не собирались на этом останавливаться и создали общий для двух зон немецкий орган экономического управления — так называемый Экономический совет. Он состоял из 52 депутатов, избранных в определенной пропорции ландтагами всех земель Бизонии (впоследствии численность депутатов увеличили вдвое). Экономический совет должен был играть роль одновременно законодательного и исполнительного органа — естественно, под контролем оккупационных держав. Ему предстояло решить продовольственную проблему и создать условия для развития западногерманской экономики; некоторое время спустя он смог распоряжаться собственным бюджетом. В рамках Экономического совета создали шесть управлений во главе с директорами; директором по экономике в марте 1948 г. был выбран Людвиг Эрхард — тот самый человек, которого впоследствии стали считать «отцом экономического чуда».

Отмена ограничений и создание новых структур были лишь первыми шагами к нормализации экономической жизни. Подъему производства препятствовал целый ряд проблем. Разрушенная инфраструктура не позволяла экономике функционировать как единый организм. Оккупационные державы с самого начала прилагали значительные усилия, чтобы решить эту проблему. К осени 1945 г. было открыто судоходство по Рейну, к апрелю следующего года расчистили все основные водные пути. Летом 1946 г. была восстановлена железнодорожная сеть, однако, как уже говорилось выше, остро не хватало подвижного состава. В 1947 г. западные оккупационные державы сделали упор на развитие паровозного и вагонного парка, и к следующей зиме вопрос был в целом решен.

Второй проблемой оставалась слабость национальной валюты. Рейхсмарки, хоть и продолжали быть официальным платежным средством, котировались весьма низко. Фиксированные цены лишь поощряли развитие черного рынка. В этой ситуации у предпринимателей было очень мало стимулов расширять производство и продавать свою продукцию. Мотивы для инвестиций отсутствовали, почти отсутствовала и нормальная банковская деятельность, которая позволила бы концентрировать капитал для развития производства. Проблемы с закупкой сырья, особенно иностранного, тоже никуда не исчезли. Поскольку экспорт шел через специальные структуры, созданные оккупационными державами, и строжайше регулировался, его объемы оставались мизерными. В 1947 г. стоимость западногерманского экспорта составила всего 5 процентов от стоимости германского экспорта 1936 г. Оплачивать импорт в этих условиях оказалось практически невозможно; к примеру, пришлось отказаться от закупок качественной шведской железной руды.

Тем не менее с 1947 г. общая экономическая ситуация начала медленно, но верно улучшаться. Естественно, обычные граждане почувствовали это далеко не сразу. Более того, зима 1947–1948 гг. оказалась лишь немногим лучше предыдущей — удовлетворительно решить продовольственный вопрос так и не удалось. Это привело к новой волне протестов в западногерманских городах. Половина населения американской зоны жаловалась на отсутствие элементарных средств к существованию. Тем не менее уже в 1947 г. опросы зафиксировали рост экономического оптимизма.

В качестве главного рубежа, а иногда и точки отсчета западногерманского «экономического чуда», часто выступает денежная реформа в западных оккупационных зонах, проведенная в июне 1948 г. Ее подготовка началась еще в 1946 г., тогда же в США были отпечатаны новые банкноты. Однако процесс затянулся. Во-первых, американцы некоторое время не теряли надежды договориться с советскими властями о проведении реформы во всей Германии. Во-вторых, просто заменить банкноты было мало: требовалось сделать это так, чтобы добиться максимального экономического эффекта. Задача западных оккупационных держав заключалась в том, чтобы убрать из обращения лишнюю денежную массу, предотвратить инфляцию и создать стимулы для экономического роста.

На финальном этапе к подготовке реформы привлекли группу немецких экспертов. Правда, с ними совещались в основном о деталях конкретной реализации проекта. Немало усилий потребовалось для того, чтобы добиться согласия от французов, которые по-прежнему стремились проводить в своей зоне собственную независимую политику. Тем не менее весной 1948 г. они присоединились к проекту, и в июне был создан первый совместный орган трех западных оккупационных зон — Банк немецких земель (будущий Бундесбанк).

Хотя реформа готовилась в обстановке секретности, утаить шило в мешке было невозможно. Слухи о введении новой твердой валюты множились, и в этой ситуации производители предпочитали придержать товар, чтобы продавать его уже за новые марки. Поскольку никто не знал, как именно будет проходить обмен денег, каждый избирал свою собственную стратегию спасения сбережений. Одни несли наличные в банки, другие, наоборот, снимали со счета все. Едва ли не самую разумную позицию заняли те, кто в условиях неопределенности решил просто пропить свои рейхсмарки: бары в немецких городах ломились от посетителей.

Условия реформы были просты. 20 июня каждый немец мог обменять 40 рейхсмарок на 40 новеньких дойчемарок — немецких марок. Еще 20 марок можно было обменять спустя несколько недель. Работодатели получали в свое распоряжение по 60 новых марок на каждого работника, чтобы иметь возможность выплатить зарплату. Банковские депозиты и кредиты пересчитывались в пропорции 1:10. При этом половина и так на порядок похудевшего вклада отправлялась на блокированный счет, где впоследствии теряла еще 70 процентов. В итоге каждые 100 рейхсмарок в банке превращались в 6,5 новых марки.

Реформу поначалу встретили весьма неоднозначно. Больше половины западных немцев считали ее несправедливой. Действительно, условия обмена денег оказались крайне невыгодными для обладателей накоплений и благоприятными для владельцев бизнеса, которым фактически списывались кредиты, пересчитываемые примерно по той же методике, что и вклады. Однако задача реформы заключалась не в том, чтобы установить всеобщую справедливость и равномерно распределить тяготы. Как уже говорилось выше, главной целью был запуск экономики; заранее заложенный в схему дефицит ликвидности должен был заставить предпринимателей активнее продавать свои товары и расширять производство, а работников — больше и интенсивнее трудиться. В значительной степени этот расчет сработал: промышленное производство в английской и американской зонах выросло за второе полугодие в полтора раза (хотя его уровень все еще составлял три четверти довоенного).

Одновременно с проведением денежной реформы в Бизонии были введены свободные цены — целиком и полностью инициатива Людвига Эрхарда, которую оккупационные власти встретили с некоторым недовольством. Легендарным стал диалог между Эрхардом и Клеем. Когда американский генерал, нахмурив брови, спросил, по какому праву немец меняет правила, установленные оккупационной администрацией, Эрхард с широкой улыбкой поправил собеседника: он их не изменил, а отменил. «Но все мои советники против!» — воскликнул Клей. «Мои тоже», — еще шире улыбнулся Эрхард. Действительно, идею либерализации цен поддерживали немногие — даже притом что цены на такие жизненно необходимые вещи, как продукты и коммунальные услуги, регулировались еще на протяжении нескольких лет. Эрхард оказался объектом жесткой критики и на какое-то время стал едва ли не самым ненавистным человеком в стране. На него яростно нападали социал-демократы, и даже такой далекий от любых левых идей человек, как графиня Марион Дёнхофф, называла его политику абсурдной и предрекала экономическую катастрофу. В западногерманском обществе было распространено недоверие к свободному рынку, сильная регулирующая рука государства считалась необходимой.

Денежная реформа 1948 г. оказалась вскоре окружена множеством мифов. В сознании потомков она предстала рубежным событием, в одночасье завершившим трудный послевоенный период и открывшим эру «экономического чуда». Дефицит и черный рынок мгновенно остались в прошлом, прилавки словно по мановению волшебной палочки наполнились забытыми товарами. Оптимистичные наблюдатели восторгались:

С совершенной неожиданностью исчез черный рынок. Витрины были забиты товарами, дымились фабричные трубы, и улицы были заполнены грузовиками. Вместо мертвой тишины развалин повсюду раздавался шум стройки… Еще накануне немцы бегали бесцельно по городу, чтобы разыскать дополнительно какие-нибудь жалкие продукты питания. А на следующий день мысли их уже концентрировались лишь на том, чтобы заняться производством этих продуктов питания. Накануне на лицах немцев была написана безнадежность, на следующий день целая нация с надеждой смотрела в будущее[104].

Именно так западные немцы будут вспоминать июньские дни 1948 г. много лет спустя. Новая валюта превратилась в символ новой Западной Германии. Говорили даже о возникновении «патриотизма немецкой марки»: важнейшей составляющей идентичности многих западных немцев стала принадлежность к успешному в экономическом плане обществу.

На деле никакого волшебства, конечно же, не произошло. Появление новых денег стало лишь самым ярким эпизодом большого, сложного и длительного процесса. Денежная реформа оказалась бы во многом бессмысленной, если бы не предшествовавшая ей кропотливая работа по восстановлению реального сектора западногерманской экономики. Товары, появившиеся на полках в день введения новой валюты, были произведены в предшествующие месяцы. Производители и торговцы придерживали их на складах, чтобы не продавать за обреченные рейхсмарки. Естественно, когда они дождались новой валюты, ситуация кардинально изменилась — именно этим объясняется эффект внезапного наполнения полок в магазинах, так поразивший многих современников. И у предпринимателей, и у обычных людей появился стимул зарабатывать деньги. Если в 1947 г. взрослые мужчины работали в среднем менее 40 часов в неделю, то в 1948 г. этот показатель достиг 43, а в 1949 г. — 49 часов.

Однако полки ломились от товаров недолго. Вскоре дефицит вновь дал о себе знать, а вслед за ним начался и рост цен. Во втором полугодии 1948 г. они заметно поднялись, инфляция составила около 40 процентов в годовом исчислении. Чтобы как-то компенсировать это, в ноябре пришлось отменить запрет на повышение заработной платы. Денежная масса в обращении росла быстрее, чем хотелось бы Экономическому совету; это угрожало стабильности новой валюты. В конце года Банк немецких земель был вынужден принять жесткие, но успешные меры для обуздания инфляции. В результате рост промышленного производства замедлился.

Реформа, таким образом, не привела к мгновенному процветанию. Она не решила — да и не могла решить — всех проблем западногерманской экономики. Более того, она имела ряд негативных последствий. Во-первых, серьезно выросла безработица, которая достигла своего пика к концу 1949 г. Если в декабре 1948 г. в западных оккупационных зонах насчитывалось 800 000 безработных, то год спустя эта цифра превысила 2 млн (13,5 процента трудоспособного населения). Во-вторых, уровень жизни многих немцев почти не изменился. Основная масса населения по-прежнему могла позволить себе только самое необходимое. Лидеры западногерманских профсоюзов говорили об «антинародной политике» Эрхарда, а осенью 1948 г. провели всеобщую стачку, в которой приняли участие 9 млн человек. В-третьих, нехватка немецких марок у населения привела к упадку в тех отраслях, которые раньше процветали за счет склонности людей легко тратить рейхсмарки. В первую очередь это затронуло сферу развлечений: посещаемость театров упала, многие популярные журналы обанкротились.

Тем не менее в целом экономическая ситуация продолжала улучшаться. Если во второй половине 1948 г. промышленное производство составляло 73 процента от уровня 1936 г., то весной 1949 г. оно превысило 80 процентов, а к концу года достигло 95 процентов. В январе 1949 г. 52 процента опрошенных заявили, что за последний год их материальное положение улучшилось. В том же году цены в результате насыщения рынка и роста предложения немного снизились. Одновременно пошли на спад эпидемические болезни и детская смертность. Это был верный признак растущего уровня жизни. Западные немцы все дальше отходили от роковой черты, за которой маячила гуманитарная катастрофа.

Следствием этого стало и изменение отношения к оккупационным державам. В первую очередь речь идет об американцах, имевших финансовые возможности для масштабной помощи западным немцам. На англичан и французов доброе отношение распространялось в меньшей степени. В 1951 г. в ФРГ был проведен опрос: считают ли немцы, что деятельность оккупационных держав оказалась им во благо? Применительно к США положительный ответ дали 55 процентов опрошенных, отрицательный — всего 15 процентов. Для Великобритании эти цифры составили 13 и 44 процента соответственно. И почти единогласный «вотум недоверия» был вынесен французам: только 4 процента опрошенных одобрили их деятельность, в то время как 60 процентов дали отрицательный ответ. Разумеется, здесь сыграла роль не только экономика: как уже говорилось, американцы сумели заработать себе репутацию спасителей Западного Берлина. Однако без экономического роста отношение к ним вряд ли стало бы столь позитивным.

Параллельно с изменением экономической политики наметился резкий поворот в процессе денацификации. Рассмотрение анкет ускорилось, решения стали более мягкими, запреты отменялись. Помимо всего прочего, это позволило множеству квалифицированных работников продолжить свою карьеру.

Одновременно западные правительства взяли курс на превращение трех своих оккупационных зон в самостоятельное государство. В конце 1947 г. четыре державы антигитлеровской коалиции еще раз попытались договориться о будущем Германии в рамках Совета министров иностранных дел. Но предложение США о постепенном создании общегерманских исполнительных органов и парламентского представительства не прошло. Свое вето наложил не только Советский Союз, но и Франция. В феврале 1948 г. в Лондоне открылась конференция в другом формате — в ней участвовали шесть держав: США, Великобритания, Франция и страны Бенилюкса. СССР приглашен не был. Заседания затянулись на несколько месяцев: уломать французов оказалось непростой задачей. Однако послевоенная Франция была недостаточно сильна для проведения самостоятельной политики в германском вопросе и зависела от американской экономической помощи. В итоге стороны договорились о создании на базе трех западных оккупационных зон единого федеративного государства. Решения конференции были сформулированы в так называемых Франкфуртских документах, которые 1 июля 1948 г. представители западных держав передали главам правительств немецких земель. Немцам предлагалось в двухмесячный срок созвать конституционную ассамблею для выработки конституции нового государства; получившийся проект утверждался как оккупационными властями, так и самими немцами путем референдума. Одновременно с конституцией должен был вступить в силу документ, регулировавший дальнейшие отношения между победителями и побежденными.

Немцы сразу же внесли в этот план значительные коррективы. Политические партии в западных оккупационных зонах к тому моменту уже довольно прочно стояли на ногах. С самого начала вперед выдвинулись две основные силы. Первой была возрожденная Социал-демократическая партия (СДПГ). Вторым стал Христианско-демократический союз (ХДС), образовавшийся в результате объединения инициативных групп различных регионов Германии; только баварцы отказались примкнуть к нему, сохранив собственную партию — Христианско-социальный союз (ХСС). Изначально в ХДС присутствовали весьма различные течения: в его состав входили и консерваторы, и либералы, и деятели с довольно левыми взглядами, выступавшие за сотрудничество с социал-демократами и контролируемую экономику. Аленская программа 1947 г. стала компромиссом между этими фракциями. К 1948 г., однако, внутренняя борьба в обеих партиях в целом завершилась: бесспорным лидером социал-демократов стал Курт Шумахер, христианских демократов — Конрад Аденауэр.

На земельных выборах 1946–1947 гг. две партии шли почти ноздря в ноздрю. В Гессене, к примеру, социал-демократы получили 44 процента голосов, а христианские демократы — 37 процентов. В Северном Рейне — Вестфалии соотношение было противоположным: 38 процентов за ХДС и 32 процента за СДПГ. Христианские демократы уверенно побеждали в Гамбурге (43 процента голосов против 27 у социал-демократов), однако столь же однозначно уступали своим противникам в Нижней Саксонии (20 процентов против 43).

Остальные голоса делились между многочисленными мелкими партиями. Коммунисты, поначалу пользовавшиеся заметным влиянием, постепенно его теряли. Возрожденная католическая партия Центра не выдерживала конкуренции с христианскими демократами, к которым присоединилось подавляющее большинство бывших «центристов» (включая самого Конрада Аденауэра). В 1948 г. небольшие либеральные группировки объединились в Свободную демократическую партию; в недалеком будущем ей предстояло стать третьей политической силой в ФРГ. На правом фланге политического спектра находилась националистическая Германская партия (ГП), которой, однако, не удалось добиться на выборах серьезного успеха. Подавляющее большинство западных немцев голосовали за политиков, прямо осуждавших нацизм и заявлявших о необходимости строить демократию.

Значит ли это, что западные немцы стали убежденными демократами? Далее мы еще вернемся к этому вопросу. Пока же стоит отметить две вещи. Во-первых, как уже говорилось выше, голосование рассматривалось многими как некая обязаловка. Стиг Дагерман описывал разговор с одной немкой, отдавшей свой голос за СДПГ:

Когда начинаешь расспрашивать подробнее, почему именно социал-демократы, она, как и большинство избирателей, сделавших такой выбор, не может рационально объяснить свое решение. На самом деле фройляйн С., как и множество подобных ей немцев, голосует методом исключения: ХДС, христианско-демократический союз, исключается, потому что они не религиозны; коммунисты — не вариант, потому что они боятся русских; либеральная партия — слишком мала, чтобы обладать каким-то влиянием; консервативная — слишком непонятная, и остаются только социал-демократы, потому что больше голосовать не за кого, а голосовать надо[105].

Во-вторых, все политические партии понимали, что бывшие нацисты составляют весьма значительную часть электората, и соревновались за их голоса, озвучивая то, что было приятно слышать «маленькому человеку» с любыми взглядами: нужно перестать копаться в прошлом, позаботиться об обеспечении людей едой и работой и так далее. Хорошей иллюстрацией может послужить речь Конрада Аденауэра в Берне в марте 1949 г.: лидер ХДС, не моргнув глазом, заявил, что бедственное положение немцев объясняется в первую очередь ошибками победителей, которые зачем-то взялись неумело управлять Германией, что изгнание населения восточных территорий ничем не лучше национал-социалистических преступлений, что история обязательно осудит Потсдамские соглашения… Именно это и хотели слышать большинство немцев.

Но вернемся к процессу создания западногерманского государства. Немецкие политики смогли настоять на том, чтобы вместо конституционной ассамблеи был образован Парламентский совет из представителей уже существующих ландтагов, а само будущее государство официально рассматривалось бы как временная конструкция в ожидании окончательного объединения Германии (соответственно и конституция получала более скромное название — Основной закон). Парламентский совет приступил к работе 1 сентября 1948 г. Проект Основного закона, действующего с существенными изменениями по сегодняшний день, был подготовлен довольно быстро; лишь по отдельным пунктам между разными политическими партиями, а также немцами и оккупационными державами развернулись ожесточенные споры. Отличительными чертами устройства новой республики стали федерализм (земли обладали значительной автономией и могли прямо влиять на федеральную политику через свое представительство — бундесрат) и ключевое положение парламента (бундестага), выбиравшего главу правительства (федерального канцлера); федеральный президент, напротив, оставался символической фигурой. Систему в целом спроектировали так, чтобы не допустить концентрации власти в одних руках и одновременно затруднить резкое усиление какой-либо маргинальной политической силы. Весной 1949 г. Основной закон был одобрен оккупационными державами. Немцы сумели настоять также на том, чтобы не проводить никаких референдумов, а просто передать документ на ратификацию земельным парламентам. 23 мая 1949 г. Основной закон вступил в силу.

Одновременно три западные державы-победительницы согласовали Оккупационный статут, обеспечивавший их контроль над новым западногерманским государством. В соответствии с ним победители выступали в роли гарантов молодой демократии и сохраняли за собой достаточно обширные полномочия, включая право в случае чрезвычайной ситуации взять на себя всю полноту исполнительной власти. Ключевым контрольным органом становилась Союзная высокая комиссия в Петерсберге. Главной фигурой в ней был Джон Макклой, занимавший пост верховного комиссара Американской зоны оккупации Германии в 1949–1952 гг. Для нового западногерманского государства по-прежнему существовало множество ограничений — в частности, оно не могло проводить свою собственную внешнюю политику.

Эти ограничения будут довольно быстро отменяться, а в 1955 г. Оккупационный статут и вовсе станет достоянием истории. Тем не менее незримое (а иногда и весьма зримое) присутствие западных держав-победительниц в роли гарантов демократической системы оказывало заметное влияние на внутренние процессы в ФРГ. Позволяет ли это говорить, что американцы заставили западных немцев быть демократами (как приходится иногда слышать)? Ответ будет отрицательным: можно заставить политиков вести себя определенным образом, но заставить целое общество думать и действовать так, как тебе угодно, в рамках хоть сколько-нибудь демократической системы невозможно. Победители прекрасно понимали это и старались договариваться с западными немцами. Политическая элита ФРГ, в свою очередь, обладала достаточно серьезной свободой маневра. Аденауэр раз за разом добивался от «контролеров» новых и новых уступок. И уж тем более не могли победители силой заставить среднестатистических Михеля или Ренату отдавать свои голоса за демократические партии, быть лояльными к новому государству или переосмысливать собственное прошлое.

Как относились ко всему происходящему сами западные немцы? По данным опросов, большинство из них приветствовало создание самостоятельного государства, хотя лишь небольшая их часть проявляла интерес к процессу выработки конституции, а подавляющее большинство ничего не знало о содержании Основного закона. Жители западных оккупационных зон в целом относились к политической борьбе без особого энтузиазма. Согласно проведенному в 1946 г. опросу, только 14 процентов считали профессию политика достойной, подавляющее большинство опрошенных не демонстрировало никакого интереса к политическим вопросам и не собиралось участвовать в партийной деятельности. Три года спустя почти три четверти западных немцев заявляли о своем нежелании занимать какие-либо политические посты.

Время оккупации закончилось. Что представляло собой западногерманское общество в момент основания ФРГ? Как оно относилось к своему недавнему прошлому, настоящему и будущему? Здесь нам вновь потребуется обратиться к данным опросов.

На первый взгляд, их результаты внушали оптимизм. При ответе на вопрос о том, кого следует считать величайшим государственным деятелем в германской истории, Гитлера выбирали не более 10 процентов респондентов. Лишь каждый восьмой западный немец был готов проголосовать за «нового Гитлера» на выборах, и только 18 процентов поддержали бы жесткую диктатуру в принципе. Если исходить из представления (как уже говорилось выше, совершенно ложного), что в годы Третьего рейха нацизм поддерживали все немцы от мала до велика, может показаться, что «час ноль» действительно случился и огромные изменения налицо. Однако реальность была куда сложнее.

Действительно, величайшим немецким политиком Гитлера в 1952 г. называли лишь 10 процентов западных немцев. Однако еще более 20 процентов считали его отличным лидером, пусть порой и допускавшим ошибки. К числу ошибок относили в первую очередь войну; без нее он вошел бы в историю как положительная фигура, считала половина опрошенных. Примерно такая же доля западных немцев полагала, что национал-социализм — хорошая идея, просто не очень удачно реализованная. Больше трети опрошенных положительно относились к Герману Герингу. Более 40 процентов считали, что во времена Третьего рейха хорошего было больше, чем плохого (доля считавших наоборот оказалась существенно меньше), и называли период с 1933 по 1939 г. лучшим временем в германской истории. Лучшим годом был выбран 1937-й. При этом около 80 процентов опрошенных называли худшим временем в истории страны первые послевоенные годы.

Если проводившие опрос отклонялись хоть на шаг в сторону от обсуждения непосредственно нацизма, выяснялись не менее интересные вещи. Так, в рейтинге самых выдающихся немецких деятелей первое место в начале 1950-х гг. прочно удерживал Отто фон Бисмарк — за него голосовали более трети опрошенных. Железный канцлер, разумеется, нацистом не был, однако воспринимался как правитель глубоко авторитарный. Почти половина западных немцев соглашалась с тезисом о том, что стране нужна всего одна партия, зато сильная и национально ориентированная. Больше трети были готовы отказаться от демократических прав и свобод в обмен на экономическое благополучие. В ответ на прямой вопрос, какое правительство они предпочли бы — обеспечивающее процветание или гарантирующее свободы, — первый вариант стабильно выбирали вдвое больше немцев, чем второй. Сорок процентов были убеждены, что индивид всегда должен без раздумий повиноваться властям. Правда, три четверти выступали при этом за независимую прессу и свободу слова. Немцы «до сих пор еще преимущественно верноподданные, а не носители государства», писал в начале 1960-х Карл Ясперс[106].

К данным этих опросов, конечно, надо относиться с известной осторожностью. В 1946–1949 гг. американские оккупационные власти не раз пытались измерить уровень демократического самосознания немцев. При этом составлялись разные анкеты с различным набором вопросов, и они давали довольно-таки противоречивые результаты: одни показывали, что подавляющее большинство немцев разделяют базовые демократические ценности, другие рисовали куда менее радужную картину. Тем не менее все современные исследователи сходятся во мнении: в момент основания ФРГ убежденными и последовательными сторонниками демократии было лишь меньшинство западных немцев. Другой вопрос, что именно это меньшинство составило авангард перемен.

С расовыми и национальными предрассудками дело тоже обстояло плачевно. Около половины западных немцев полагали, что представители одних наций больше, чем другие, подходят для того, чтобы занимать общественные должности, а около трети не хотели бы видеть евреев в своей стране или как минимум требовали ограничить их права. Согласно другому опросу, 37 процентов западных немцев заявляли, что уничтожение «неарийцев» было продиктовано необходимостью, 70 процентов — что не могут представить себе брак с евреем или еврейкой. Почти половина выступила против наказания за антисемитизм. Еще в 1951 г. каждый пятый западный немец полагал, что евреи сами как минимум отчасти виноваты в том, что произошло с ними в Третьем рейхе. В 1951–1953 гг. в ФРГ произошло 35 случаев осквернения еврейских кладбищ.

Что касается личной ответственности за действия Третьего рейха, то подавляющему большинству западных немцев эта идея была чужда; они по-прежнему предпочитали считать себя жертвами. От 70 до 80 процентов опрошенных стабильно отрицали, что немецкий народ несет ответственность за Вторую мировую войну. Когда в 1951–1952 гг. бывший генерал вермахта Рамке несколько раз публично заявил, что считаться военным преступником — повод для гордости, а настоящие военные преступники — победители, бомбившие немецкие города, с ним целиком или частично согласились 56 процентов западных немцев. Почти 40 процентов опрошенных считали, что Германия потерпела поражение из-за предательства — готовая почва для новой «легенды об ударе кинжалом в спину» наподобие той, какая пышным цветом расцвела после Первой мировой войны.

В ходе проведенного осенью 1951 г. опроса с тезисом «Каждый немец несет долю ответственности за действия Третьего рейха, и каждый должен признать это» согласились всего-навсего 4 процента респондентов. Двадцать процентов отрицали вину, но соглашались с тем, что несут ответственность за исправление принесенного нацистами зла. Почти две трети отвергали как вину, так и любую ответственность за прошлое. Принятое в 1952 г. решение о выплате компенсаций Израилю поддерживала только четверть западных немцев; половина высказалась категорически против. По меткому определению Александра Мичерлиха, даже те, кто был не против выплат, относились к ним как почтенная семья, которая компенсирует прегрешения беспутного дальнего родственника.

Похожую картину рисовали свидетельства очевидцев. Широко известно эссе Ханны Арендт, посетившей Западную Германию в 1950 г. «Нигде ужасы и разрушения не вызывают так мало чувств и слов, как в самой Германии, — писала она. — Общее отсутствие эмоций, в любом случае очевидная бессердечность, иногда прикрытая дешевой сентиментальностью, есть наиболее заметный внешний симптом глубоко укоренившегося, упорного и временами злобного нежелания увидеть и разобраться в том, что же в реальности случилось». По словам Арендт, это «бегство от реальности есть бегство от ответственности»[107]. Многие западные немцы искренне полагали, что уже расплатились за нацизм четырьмя годами оккупации и любое новое «расчесывание ран» крайне неуместно.

Все это создавало непростую ситуацию для политической элиты ФРГ. Поскольку никакого всеобщего отказа немцев от прежних убеждений и заблуждений не произошло, распространенные в обществе взгляды могли при неблагоприятных условиях сыграть против молодой республики, к которой собственные граждане относились с недоверием или равнодушием. Западногерманские лидеры сознавали эту опасность и стремились справиться с ней при помощи целого комплекса мер.

Часть 2. Время республики

Глава 7. Курс на интеграцию

В информационном пространстве существуют два взаимоисключающих образа ранней ФРГ. Один из них — портрет идеального демократического государства, где все покаялись и преодолели свое прошлое, а потому жили долго, счастливо и богато. Другой — мрачная картина коллективного заговора молчания, всеобщего отказа от ответственности, процветания на костях. В 1987 г. философ Ральф Джордано назвал происходившее в 1950-е гг. «второй виной» немцев — виной в замалчивании своих чудовищных преступлений. Но реальность, как это часто случается, была более пестрой и сложной.

Днем основания Федеративной Республики Германия считается 23 мая 1949 г., когда вступил в силу Основной закон. Однако до формирования федеральных органов власти прошло еще несколько месяцев. Первые выборы в бундестаг состоялись 14 августа; явка составила 78,5 процента. Как и на прежних земельных выборах, основные соперники получили примерно одинаковые результаты: блок ХДС и ХСС — 31 процент голосов, социал-демократы — 29 процентов. Остальное поделили между собой восемь более мелких игроков. Таким образом, для первого состава западногерманского парламента была характерна многопартийность, что напоминало Веймарскую республику.

На этом фоне многие ожидали, что лидер христианских демократов Конрад Аденауэр создаст коалицию с СДПГ. Единство двух главных демократических партий сплошь и рядом считали ключевой предпосылкой стабильного развития страны; подобные настроения были сильны и в самом ХДС. Однако Аденауэр отказался от такого варианта, создав коалицию с двумя младшими партнерами — Свободной демократической партией и Германской партией. 15 сентября он был избран первым канцлером ФРГ; из 402 депутатов за него проголосовали 202 человека. Немцы шутили, что Аденауэра выбрали благодаря единственному решающему голосу — его собственному. В глазах многих наблюдателей это тоже был тревожный симптом, особенно в свете веймарского опыта хронической нестабильности и министерской чехарды: сможет ли удержаться у власти коалиция, обладающая столь шатким большинством? Не начнет ли правительство лихорадить при первых же неудачах?

Тем не менее Аденауэр отказался от союза с социал-демократами по одной простой причине: политические позиции двух партий к тому моменту серьезно расходились. ХДС выступала за интеграцию ФРГ в западноевропейские структуры и свободный рынок, СДПГ — за максимальную независимость страны, скорейшее объединение и государственный контроль над основными секторами экономики. Оказавшись в одной упряжке, эти две примерно равные силы с высокой степенью вероятности потянули бы телегу западногерманской государственности в разные стороны — с вполне предсказуемым результатом. В итоге партия Курта Шумахера осталась в оппозиции.

Перед Конрадом Аденауэром и его соратниками стояла непростая задача. Им предстояло обеспечить внутриполитическую стабильность Федеративной Республики и одновременно расширить пространство для маневра на международной арене. При этом первому федеральному канцлеру приходилось лавировать между западными державами-победительницами, пристально следившими за всем происходившим в стране и сохранившими за собой весьма обширные полномочия, и западногерманским обществом. Многие в начале 1950-х скептически оценивали перспективы нового государства; были распространены опасения, что ФРГ станет вторым изданием Веймарской республики и при первых же проблемах погрузится в череду внутренних кризисов, на фоне которых общество начнет с удвоенной энергией тосковать по очередной сильной руке.

Первому федеральному правительству пришлось иметь дело с теми же проблемами, что и оккупационным державам. Как мы уже видели, в обществе ФРГ лишь меньшинство хотело «вернуть все как было» (это хорошо отражали результаты выборов), но и убежденные сторонники демократии и преодоления прошлого большинства далеко не составляли. Основная часть западных немцев в той или иной степени критически относилась к Гитлеру, но считала себя жертвами и не была готова говорить о какой-либо коллективной вине или ответственности. У очень многих имелись свои скелеты в шкафу в виде соучастия в преступлениях старого режима, и тревожить эти скелеты значило бы вызвать весьма болезненную реакцию. А первые послевоенные годы сформировали настороженное отношение к самой идее демократии.

На свое новое государство граждане ФРГ смотрели равнодушно или даже критически: в 1950 г. почти треть опрошенных заявляла, что их страна не является по-настоящему демократической, а 40 процентов утверждали, что западные державы оказывают слишком сильное влияние на принятие решений. Столь же скептическим оставалось отношение к политическим партиям: как и в Веймарской республике, многие считали их выразителями частных, а не общенародных интересов. У большинства западных немцев не находила понимания демократическая процедура выработки компромиссов; компромисс рассматривался как признак слабости, поражение. Социолог Гельмут Шельски в 1950-е говорил о «скептическом поколении», для которого характерно недоверие к политике как таковой, вне зависимости от того, кто находится сейчас у руля. Немцы были готовы последовать за тем, кто продемонстрирует им реальные экономические результаты. «Лучше быть сытой нацистской свиньей, чем голодным демократом» — гласила популярная поговорка[108]. Как Францию после свержения Наполеона III называли республикой без республиканцев, так и молодую ФРГ можно было назвать демократией без демократов.

Первое глубокое и качественное исследование западногерманской политической культуры, проведенное на рубеже 1950–1960-х гг. Габриэлем Алмондом и Сиднеем Вербой, показало: лишь очень небольшой процент граждан ФРГ гордится политической системой страны, то есть испытывает эмоциональную привязанность к ней. Исследователи писали:

Хотя осознание важности политической жизни и активной политической деятельности значительно, участие в них скорее пассивно и формально. Многие немцы полагают, что акт голосования — это все, что требуется от гражданина… Это скорее ориентация подданных, нежели участников… Им недостает более общей привязанности к своей системе на символическом уровне. Их ориентация на свою политическую систему весьма прагматична — вероятно, чрезмерно прагматична, — как если бы интенсивная приверженность политическим движениям, которая характеризовала Германию во времена веймарской и нацистской эпох, теперь уравновешивалась бесстрастно отрешенной, практичной и почти циничной установкой применительно к политической жизни[109].

Одним словом, на территории бывших западных оккупационных зон строительство демократических институтов однозначно предшествовало формированию демократического общества и тем более преодолению собственного прошлого. Структуры демократического государства появились не тогда, когда люди в большинстве своем прониклись осознанием их необходимости, а значительно раньше. Обеспечить хотя бы искреннюю лояльность к этим структурам со стороны западногерманского общества — такая задача стояла на повестке дня в 1949 г.

Руководство молодой республики решало эту задачу, действуя сразу по нескольким направлениям. Чтобы обеспечить спокойствие и стабильность в стране, оно избегало любых шагов, которые могли бы расколоть общество, ориентировалось на позицию большинства, поддерживало популярные лозунги. Безусловный приоритет отдавался социально-экономическому развитию. На международной арене правительство делало ставку на развитие интеграционных структур — это позволяло и скорее добиться возвращения суверенитета, и создать дополнительную страховку против нового «поворота не туда».

В отношении западногерманского общества Аденауэр и его соратники продолжили линию, которую, по сути, уже начали западные оккупационные державы: будущее имеет приоритет над прошлым, бывших нацистов нужно активно интегрировать в новую систему, прощая им совершенные преступления в обмен на лояльность. Канцлер говорил, что следует привлечь к строительству демократического государства «прежних сторонников национал-социализма, у которых открылись глаза»[110]. Аденауэр стремился в первую очередь не допустить формирования мощного антигосударственного течения, во главе которого могли бы встать представители старой элиты, считавшие себя незаслуженно обиженными немецкими патриотами. Кроме того, для экономического развития требовались квалифицированные специалисты; в свете этого проявлять излишний интерес к прошлому выглядело нецелесообразным. В итоге политика по отношению к бывшим соучастникам нацистских преступлений оказывалась весьма великодушной — при одном условии: если они хотя бы внешне демонстрировали лояльность к новой системе.

Конрад Аденауэр — фигура, безусловно, легендарная, — не был гениальным провидцем, точно знавшим путь к успеху. Он действовал во многом на ощупь, руководствуясь своим политическим чутьем и четко расставляя приоритеты. Не был он и образцовым демократом — современники вспоминали его авторитарный стиль и нежелание делиться властью. Первый федеральный канцлер в личных беседах говорил, что не верит и никогда не верил в людей; это во многом определяло принимаемые им решения. Кроме того, по мнению знавших его современников, он был внутренне убежден в коллективной вине немцев и именно поэтому считал бессмысленным занятием пытаться отделить «более виновных» от «менее виновных». Политика Аденауэра заключалась в том, чтобы интегрировать старые элиты в новое государство и тем самым обезвредить их. Вопрос, стал ли человек искренним сторонником демократии или продолжал в глубине души тосковать о старых добрых временах, имел для федерального канцлера второстепенное значение. Столь же второстепенным был вопрос о прошлых деяниях — существовал своего рода консенсус, заключавшийся в том, что преступления совершала верхушка НСДАП и СС, а обычные администраторы, дипломаты или юристы просто выполняли свою работу, не испытывая симпатии к нацистам и время от времени предотвращая еще худшие преступления.

Уже в своем первом правительственном выступлении 20 сентября 1949 г. Аденауэр заявил:

Денацификация принесла много несчастья и много вреда. Действительные виновники преступлений, совершенных в эпоху национал-социализма и во время войны, должны быть наказаны. Однако в остальном мы не должны больше делить людей в Германии на два класса: политически безупречные и небезупречные. Это разделение должно исчезнуть как можно скорее. <…> Федеральное правительство полно решимости везде, где это представляется допустимым, оставить прошедшее в прошлом[111].

С канцлером была полностью согласна социал-демократическая оппозиция. Один из депутатов от СДПГ заявил в конце 1949 г., что «необходима не только внутренняя и духовная денацификация немцев, но и депотсдамизация победителей». Другой несколько месяцев спустя заверил своих слушателей, что «не может быть и речи о новой денацификации; нам уже более чем хватило одной»[112]. Важно подчеркнуть: между основными политическими силами ФРГ здесь существовал консенсус, продиктованный реалиями эпохи. Риторика правительства и оппозиции полностью соответствовала желанию большинства западных немцев закрыть послевоенную главу своей истории.

В дальнейшем в партийно-политическом дискурсе закрепилось обозначение бывших нацистов как «совершивших ошибку»; утверждалось, что ошибиться может каждый, и ошибки нужно прощать. Этот тезис поддерживали в том числе и люди, пострадавшие от нацизма: Ойген Когон еще в 1947 г. опубликовал статью «Право на политическую ошибку», в которой призывал проводить четкую грань между преступниками и заблуждавшимися. Постепенно круг «заблуждавшихся» расширялся. Уже осенью 1949 г. из разных политических партий стали раздаваться призывы принять закон об амнистии, который полностью освободил бы от ответственности всех зачисленных в третью и четвертую категории — то есть незначительно виновных и попутчиков. Более того, в обиход вошло по-немецки тяжеловесное слово Entnazifizierungsgeschädigte — «пострадавшие от денацификации». Тысячи и тысячи бывших нацистов по-прежнему не понимали, в чем, собственно, их вина, и считали себя незаслуженно обиженными, жертвами произвола победителей. Естественно, сильнее всего денацификацию ненавидели представители правого фланга немецкой политической элиты. Один из лидеров баварского ХСС Франц-Йозеф Штраус говорил: «Нация, которая достигла столь многого, как немецкая, имеет право на то, чтобы ей не напоминали все время об Аушвице»[113]. А один из лидеров Германской партии Ганс Иоахим фон Меркатц называл денацификацию холодной гражданской войной.

Политика забвения и прощения начала проводиться почти сразу же после того, как первое федеральное правительство приступило к работе. 31 декабря 1949 г. специальным законом об амнистии были отменены все наказания для мелких преступников — тех, кому был назначен денежный штраф или тюремное заключение сроком менее полугода. В предшествующие месяцы вокруг законопроекта развернулась довольно серьезная борьба, однако она касалась не основной его идеи, а частных вопросов — все основные политические партии были согласны с тем, что с копанием в прошлом надо незамедлительно заканчивать. По словам современного германского историка Норберта Фрая, этот закон «представлял собой акт в высшей степени символический в политическом отношении… Впервые на федеральном уровне получил подкрепление менталитет „просто оставим все в прошлом“, уже сформировавшийся в немецком послевоенном обществе»[114].

Впрочем, нашлись и недовольные, называвшие закон полумерой и считавшие необходимой всеобщую амнистию. В феврале 1950 г. Свободная демократическая партия внесла на рассмотрение бундестага законопроект об окончании денацификации; он не был принят, однако в ходе дискуссии все основные политические силы выступили за то, чтобы провести финальную черту. Министр юстиции федеральной земли Северный Рейн — Вестфалия Рудольф Амелунксен в октябре 1950 г. выступил в печати с критикой денацификации и требованием закончить ее. Начался, говоря словами немецкой исследовательницы Ханны Лессау, «двойной демонтаж»[115] денацификации — одновременно ликвидировались структуры и пересматривались их решения. Однако от объявления всеобщей амнистии федеральное правительство удерживал страх перед возможной негативной реакцией держав-победительниц.

В 1951–1952 гг. были постепенно отменены все наказания, назначенные в рамках денацификации (тюремные сроки или поражение в правах). Помилованные преступники толпами выходили на свободу. Количество судебных процессов по делам о нацистских преступлениях резко сократилось. Обвинительные приговоры стали единичными, в особенности после того, как в 1955 г. немецким судам было окончательно разрешено не руководствоваться нормами, введенными победителями во время оккупации. Это позволило западногерманским судьям строго придерживаться принципа «закон обратной силы не имеет»: то, что было легально в Третьем рейхе, не могло стать наказуемым впоследствии. В среднесрочной перспективе такой подход имел одно важное, хотя и незапланированное последствие: он укреплял систему правового государства. Хотя большинство западногерманских судей по-прежнему не являлись убежденными демократами, они как минимум были готовы действовать в рамках существующей системы, соблюдая правила игры.

Одновременно на земельном уровне были приняты законы о завершении денацификации. Так, в федеральной земле Северный Рейн — Вестфалия она была официально окончена в феврале 1952 г. Стоит принять во внимание, что на протяжении двух предшествующих лет все проходившие процессы инициировались самими обвиняемыми и были связаны исключительно с желанием добиться перевода в более «легкую» категорию. Осенью 1951 г. в небольшом городке Штадтольдендорф были торжественно сожжены документы, связанные с денацификацией. Этот случай привлек большое внимание прессы, хотя и остался исключением: после некоторых дискуссий основная масса актов отправилась в архивы.

В 1954 г. был принят второй закон об амнистии, касавшийся в первую очередь послевоенных сюжетов, но включавший также преступления, совершенные «во время крушения», то есть в последние месяцы Третьего рейха (начиная с октября 1944 г.). Фактически амнистия затронула лишь весьма небольшой круг нацистских преступников. Важнее оказалось другое: в тексте закона был, по сути, закреплен важный тезис о том, что действовать по приказу не является преступлением. Это освобождало от ответственности широкий круг преступников из числа чиновников и военных. В итоге, как пишет Норберт Фрай, «к середине 1950-х гг. лишь крошечное меньшинство преступников напрямую расплачивались за свои прошлые деяния»[116].

Амнистиями дело не ограничилось. Статья 131 Основного закона ФРГ предусматривала, что будет издан специальный закон о государственных служащих, уволенных после 8 мая 1945 г. в обход рутинных бюрократических процедур и не занявших с тех пор достойной должности. Таковых в ФРГ, по некоторым оценкам, насчитывалось более 400 000. В мае 1951 г. соответствующий акт был принят; в прессе его немедленно окрестили Законом о завершении денацификации. Фактически он позволил немецким чиновникам, уволенным оккупационными державами, но не вошедшим в процессе денацификации в категории I и II, вернуться на государственную службу. Для них было зарезервировано 20 процентов мест. Если возвращение на работу оказывалось невозможным ввиду отсутствия вакансий, выплачивалась компенсация. Компенсация также полагалась за неполученный с 1945 г. заработок.

Проблема так называемых сто тридцать первых продолжала вызывать споры. К примеру, ожесточенные баталии развернулись вокруг вопроса о том, следует ли при продвижении по службе и назначении пенсий учитывать административный стаж в годы Третьего рейха. В германском законодательстве был традиционно закреплен набор обязанностей государства, выступавшего в роли работодателя, по отношению к чиновникам — защита от увольнения, право на пенсию, схема продвижения по службе. Должны ли в новой ФРГ принимать во внимание старые послужные списки, или 8 мая 1945 г. все началось с чистого листа и западногерманское государство не несет никаких обязательств по предшествующему периоду? Первую точку зрения отстаивал Федеральный верховный суд (многие члены которого были нацистами), вторую — Конституционный (где значимую долю составляли жертвы нацизма). В 1954 г. Федеральный верховный суд постановил, что немецкие чиновники нацистской эпохи просто выполняли свой долг:

Как и прежде, несмотря на постыдное и незаконное давление, подавляющее большинство германских чиновников испытывали чувство долга в первую очередь перед государством с его легитимными функциями, воспринимая свою службу именно в таком духе. С самого начала и далее в течение некоторого времени личность Гитлера могла восприниматься как высший государственный орган[117].

Иначе говоря, популярная у чиновников отговорка «я служил не Гитлеру, но Германии» обрела легальный статус. Впрочем, долгая борьба вокруг конкретного применения статьи 131 все же имела одно важное позитивное последствие: теперь те, кого она касалась, воспринимали свою «реабилитацию» не как нечто само собой разумеющееся, а как великодушное благодеяние со стороны западногерманского государства.

Уволенные массово возвращались на службу. К 1953 г. в федеральных министерствах насчитывалось около 15 000 человек, взятых на работу во исполнение 131-й статьи Основного закона; они составляли почти треть от общего числа сотрудников. В некоторых министерствах (например, внутренних и иностранных дел) их доля превышала 40 процентов. Если добавить органы федеральных земель, общее число вернувшихся на службу «сто тридцать первых» составило почти 40 000 человек.

В своем последнем, неоконченном романе «Земля обетованная» Ремарк вложил «формулу интеграции» в уста одного из своих героев:

Едва война кончится, в Германии не останется ни одного нациста. Лишь бравые честные немцы, которые, все как один, пытались помочь евреям. И даже если вы какого-нибудь нациста случайно обнаружите, вы его не вздернете, господин Коллер!.. Вместо этого вы попытаетесь его понять. И даже простить[118].

У писателя, как и у многих его современников, такая практика вызывала возмущение.

Справедливости ради надо сказать, что и жертвы нацизма не были забыты. В 1953 г. был принят федеральный закон о компенсациях жертвам национал-социалистических преследований. Он предусматривал выплаты самым разным группам жертв нацизма — от евреев и политзаключенных до художников, чье искусство нацисты считали «дегенеративным». Действие закона распространялось только на тех, кто в 1947 г. проживал на германской территории. Выплаты происходили не автоматически: чтобы получить компенсацию, требовалось подать заявку и предоставить доказательства. Механизм получился довольно сложным, к тому же возникли некоторые правовые коллизии, и в 1956 г. пришлось принимать новую версию закона. Тем не менее уже в первые два года действия закона федеральное правительство выплатило жертвам нацизма более 400 млн марок.

Как относились к происходящему победители — те самые, которые тысячами увольняли нацистских чиновников и настаивали на проведении сплошной денацификации? С одной стороны, они приветствовали «политику интеграции» как средство обеспечить лояльность немцев к послевоенным порядкам. Осенью 1949 г. Макклой заявлял:

Мы время от времени серьезно беспокоились из-за возвращения ведущих лиц эпохи нацизма на значимые позиции. Я не из тех, кто говорит, что нацисты навсегда должны быть исключены из нормальной жизни немецкого народа. Напротив, я не раз говорил, что придерживаюсь мнения: попутчиков и не слишком активных участников следует включить в обычный ход национальной жизни. Намного лучше вовлечь людей в нормальную жизнь, чем держать их особой группой вне этой нормальной жизни. Я думаю, пришел момент, когда важнее обращать внимание на нынешнюю позицию этих людей, чем ограничиваться рассмотрением их прежней позиции и их былых слабостей[119].

С другой стороны, общественность США, Великобритании и Франции еще не забыла о нацистских преступлениях. Широкие жесты по отношению к преступникам вызывали в странах-победительницах негодование. Это не могло не оказывать влияния на позицию высоких комиссаров, которые в результате пытались проложить некий средний курс. Особенно хорошо это заметно в вопросе освобождения военных преступников, которые на момент создания ФРГ находились в тюрьмах, принадлежавших державам-победительницам.

В самой Западной Германии, как уже говорилось, был официально признан миф о «чистом вермахте» — дескать, солдаты воевали, а все преступления совершали СС. Это позволяло избежать конфликта со значительной частью населения: в вермахте во время Второй мировой войны служили несколько миллионов мужчин. Еще одним важным фактором, способствовавшим реабилитации бывших военных преступников, стали начавшиеся в 1950 г. разговоры об участии ФРГ в коллективной обороне Запада. Как только на горизонте забрезжило — пусть в отдаленной перспективе — создание западногерманской армии, встал вопрос о том, кто будет составлять ее костяк. Других подготовленных кандидатов, кроме бывших солдат и офицеров вермахта и СС, просто не существовало.

В результате политика по отношению к бывшим военнослужащим существенно смягчилась. Если раньше их старались не притеснять, но и не поощрять, то теперь они вышли из тени и заговорили в полный голос. В ноябре 1950 г. в Бад-Болле прошла первая встреча ветеранов. С этого момента ветеранские организации начали расти как грибы после дождя, хотя их политические амбиции и влияние оставались весьма ограниченными. Аденауэр, ранее избегавший высказываться по вопросу военных преступников, начал обхаживать потенциальных кандидатов в новую армию. «Никто не должен порицать профессиональных солдат за их деятельность в прошлом, — заявил Аденауэр в парламенте в апреле 1951 г. — Главу о коллективной вине милитаристов следует закрыть раз и навсегда»[120]. Реабилитация вермахта довольно быстро потянула за собой и реабилитацию ваффен-СС: в 1953 г., выступая в Ганновере, Аденауэр заявил, что у «вооруженных» и «обычных» СС нет ничего общего, кроме названия.

Бывшие солдаты и офицеры, в свою очередь, громко заявляли, что не готовы брать в руки оружие, пока некоторые их товарищи несправедливо сидят в тюрьмах, а на доброе имя немецкого солдата бросают тень. Существенную моральную поддержку им оказал не кто иной, как легендарный генерал Эйзенхауэр, посетивший ФРГ в начале 1951 г. и заявивший: «Я не думаю, что немецкие солдаты лишились своей чести… Я пришел к убеждению, что нужно проводить реальную границу между немецкими солдатами и офицерами с одной стороны и Гитлером с его преступным сообществом — с другой»[121]. Корпоративная солидарность оказалась и в этот раз сильнее всех остальных соображений.

Идея освобождения «честных солдат» объединила в начале 1950-х гг. значительную часть западногерманского общества. Главной организацией, выступавшей в качестве координационного центра помощи военным преступникам, стал так называемый Гейдельбергский кружок юристов, созданный еще весной 1949 г. Уже на следующий год кружок передал Макклою обширный меморандум. Выступая под маской нейтральности, организация требовала строгого соблюдения законных процедур и принципов, в первую очередь освобождения от наказания за все деяния, не являвшиеся преступными на момент их совершения. Нужно сразу оговориться, что далеко не все западногерманские юристы поддерживали эту позицию; к примеру, правовед Густав Радбрух и юрист Вильгельм Киссельбах считали, что нацистские законы с самого начала являлись неправовыми, и в таких случаях приобретают решающее значение вопросы морали и справедливости.

В 1951 г. на свет появилась организация под весьма благозвучным названием «Тихая помощь военнопленным и интернированным». Под «военнопленными и интернированными» при этом понимались военные преступники, отбывавшие сроки в тюрьмах. Организация развернула активную работу по их освобождению. Возглавила «Тихую помощь» принцесса Хелена Элизабет Изенбургская — представительница старых консервативных кругов, в свое время вполне лояльная к нацистскому режиму. Ее ближайшими помощниками стали люди, занимавшие в Третьем рейхе весьма солидные должности. В состав организации вошли и церковные деятели, поддерживавшие идею национального примирения на основе взаимного прощения. «Тихая помощь» имела довольно одиозную репутацию, в том числе благодаря связям с обществами бывших членов СС. Но наряду с ней существовало множество других, не менее одиозных организаций, порой под весьма красивыми названиями вроде «Рабочий комитет за правду и справедливость». Не стоит, впрочем, думать, что за военных преступников вступались только бывшие нацисты. Довольно бурную деятельность развернула, в частности, Евангелическая служба помощи — церковная благотворительная организация, во главе которой стоял Ойген Герстенмайер, участвовавший в заговоре 20 июля и проведший последние месяцы Третьего рейха в заключении.

К весне 1950 г. под контролем западных держав отбывали заключение более 3000 немецких военных преступников. Большинство из них находились в трех военных тюрьмах на территории ФРГ: в Ландсберге в бывшей американской зоне оккупации, Верле в британской и Виттихе во французской. Американцы к тому моменту согласились применять весьма великодушную практику, сокращая сроки заключения за примерное поведение. Однако западногерманские активисты требовали большего — полной амнистии! В ходе громкой пропагандистской кампании заключенных представляли едва ли не мучениками, страдающими за соотечественников. По данным опросов, невинными жертвами их считали две трети западных немцев. Церкви прямо говорили об «искуплении». Пресса смаковала недостатки «правосудия победителей» и утверждала, что настоящая его цель — не покарать злодеев, а обезглавить и унизить немецкий народ. Доходило до того, что жертвами произвола и террора называли эсэсовцев, которых судили во Франции за резню гражданского населения в Орадуре! Рассказывая о праздновании Рождества в Ландсберге, «Франкфуртская всеобщая газета» (Frankfurter Allgemeine Zeitung) — отнюдь не праворадикальный листок — писала о заключенных как о «заложниках, отбывающих наказание за другие группы германского народа, которые чаша сия миновала»[122]. Это весьма примечательно, если учесть, что значительную часть заключенных составлял персонал концлагерей, издевавшийся над узниками. Однако именно таков побочный эффект концепции коллективной вины: если виноваты все, почему одни сидят, а другие на свободе?

В конце 1950 г. в ФРГ была организована целая кампания по пересмотру смертных приговоров, вынесенных ландсбергским сидельцам; в нее активно включились церкви и пресса. В особенности усердствовали политики правого фланга и церковные иерархи, задействовавшие свои международные связи. Присутствовали и элементы слегка завуалированного шантажа: говорилось о том, что все эти расследования и наказания мешают настоящему примирению народов. В самих державах-победительницах за смягчение приговоров выступил широкий круг видных деятелей: от известного американского дипломата Джорджа Кеннана до не менее известного британского историка и военного теоретика Бэзила Лиддела Гарта. Все они в новых условиях видели в роли главного врага не Германию, а Советский Союз.

К Макклою явилась целая делегация федерального правительства, заявившая, что в случае исполнения смертных приговоров в Ландсберге внутренняя стабильность в ФРГ окажется под угрозой. Такого рода «мягкий» шантаж широко применялся и в дальнейшем. В итоге американцы в 1951 г. все-таки сделали весьма широкий жест, пересмотрев приговоры: число смертных было сокращено втрое, пожизненных — в семь раз (три вместо 20), а 32 заключенных выпущены на свободу немедленно.

Это, в свою очередь, вызвало серьезное возмущение за океаном — в самих Соединенных Штатах многие еще очень хорошо помнили, за что и с кем воевали. Кроме того, и сам Макклой не был приверженцем политики односторонних уступок. На встрече с западногерманскими промышленниками в ответ на жалобы на несправедливость победителей американский высокий комиссар довольно жестко напомнил им, кто начал Вторую мировую войну. В результате в июне 1951 г. семеро заключенных Ландсберга все-таки окончили свой земной путь на виселице.

К началу 1952 г. под контролем западных держав осталось 1250 нацистских преступников; больше половины из них отбывали сроки в трех военных тюрьмах в ФРГ, еще около 300 — во Франции. Наблюдалась на первый взгляда парадоксальная картина: с одной стороны, сидевших за решеткой становилось все меньше, с другой — усилия по их освобождению резко активизировались. При этом очевидно, что победители отказывались отпускать главным образом тех, у кого руки были по локоть в крови, — но именно их громче всего называли невинными жертвами Фемиды, каждый раз прибавляя, что абстрактных «настоящих преступников», безусловно, следует карать.

И правительственные партии, и оппозиция соревновались в стремлении использовать популярную в обществе тему — позаботиться о «наших солдатах». В начале 1952 г. бундестаг принял резолюцию с требованием отпустить всех «военнопленных». Любопытно, что часто под «солдатами» подразумевали всех заключенных, притом что из 600 человек, отбывавших сроки в трех указанных тюрьмах, настоящими военнослужащими были менее сотни. Термин «военные преступники» оказался довольно коварным: изначально под ним понимались все люди в форме, совершившие преступления во время войны, однако у неискушенного человека создавалось представление, что речь идет исключительно о фронтовых солдатах (а не, скажем, охранниках концлагерей).

На переговорах между Аденауэром и британским министром иностранных дел Энтони Иденом в декабре 1951 г. тема нацистских преступников, остававшихся под британским контролем, стала центральной. Большое значение этот вопрос имел и при обсуждении Переходного договора, заключенного 26 мая 1952 г. В нем устанавливалось, что приговоры победителей считаются столь же правомерными, как и вынесенные немецкими судами. В начале 1953 г. федеральный канцлер демонстративно принял бывших генералов вермахта, а затем посетил с официальным визитом британскую военную тюрьму в Верле. Осенью того же года начали свою работу три двусторонних комитета по помилованию — по одному для каждой тюрьмы. Знаменитый визит Аденауэра в Москву в 1955 г. также прошел под знаком борьбы за освобождение военнопленных — примерно 10 000 военных преступников, остававшихся на советской территории.

Другие западногерманские политики — и из состава правящей коалиции, и оппозиционные — тоже громогласно требовали освободить от ответственности немецких военачальников, обвиненных в военных преступлениях. Назначенные сроки тюремного заключения радикально сокращались. К примеру, фельдмаршал Эрих фон Манштейн в 1949 г. был приговорен британским военным судом к 18 годам лишения свободы. Автор «Утерянных побед» не просто знал о нацистских преступлениях — он лично отдавал приказы об «искоренении еврейско-большевистской системы» путем беспощадного уничтожения ее представителей. Однако уже четыре года спустя усилиями федерального правительства фельдмаршал был выпущен из тюрьмы и принялся рьяно вносить свой вклад в отбеливание репутации вермахта. Еще более показательна история фельдмаршала Альберта Кессельринга, который на заключительном этапе войны командовал группировкой вермахта в Италии. В 1947 г. британский военный суд приговорил его к расстрелу за убийство заложников в ходе борьбы с партизанами. Однако буквально через пару месяцев расстрел заменили пожизненным заключением, а в 1952 г. фельдмаршала помиловали ввиду плохого состояния здоровья. С удивительным постоянством у нацистских преступников обнаруживались различные страшные и смертельные болезни, что не мешало им припеваючи жить еще долгие годы после освобождения. Так, Кессельринг скончался только в 1960 г., успев написать и опубликовать два тома мемуаров, а также побыть главой праворадикальной организации «Стальной шлем».

Число заключенных таяло, как снег под апрельским солнцем. В конце 1954 г. в трех союзных тюрьмах их оставалось 173 человека, к следующей осени — всего 94. Последние преступники покинули стены английской и французской тюрем летом 1957 г. Американцы дольше других сопротивлялись давлению западногерманских политиков, однако в 1958 г. опустел и Ландсберг. О том, какие именно «мученики» и «заложники» сидели в этих тюрьмах, можно судить по биографии одного из них — Мартина Зандбергера, члена НСДАП с 1931 г., пять лет спустя вступившего в ряды СС. В 1941 г. он был назначен сначала командиром айнзацгруппы 1а, а затем руководителем полиции безопасности и СС в Эстонии и проявил исключительное рвение в деле уничтожения эстонских евреев. В 1948 г. в Нюрнберге американцы приговорили бывшего штандартенфюрера СС к смертной казни. В начале 1951 г. в рамках массового пересмотра приговоров казнь заменили на пожизненное заключение — причем сделано это было вопреки советам американских юристов. Родственники Зандбергера развернули активную борьбу за его помилование, добравшись до федерального президента и американского посла, подключив прессу и священнослужителей. Один из лидеров социал-демократии и авторов Основного закона ФРГ Карло Шмид называл его одаренным и трудолюбивым юристом, который всего лишь шел к успеху — просто ему не повезло с эпохой. Летом 1958 г. убийца тысяч евреев вышел на свободу, после сделал карьеру в промышленности и благополучно дожил до 2010 г., не тревожимый ни юстицией, ни муками совести.

Естественно, все это вызывало противоречивую реакцию в западногерманском обществе. Безусловно, были те, кого курс на всепрощение и забвение категорически не устраивал. Однако в общем и целом в первой половине 1950-х в ФРГ сформировалась своего рода политкорректность. Считалось предосудительным публично копаться в том, кто чем занимался при Гитлере, и предъявлять «уважаемым людям» соответствующие обвинения. Аденауэр лично призвал прекратить «вынюхивание нацистов», а министр внутренних дел Герхард Шрёдер в 1956 г. заявил об абсолютной необходимости «примириться с прошлым»[123]. Инициативы по сохранению памяти о нацистских преступлениях нередко сталкивались с сопротивлением местных органов власти, где доля «бывших» оказывалась, как правило, выше, чем в Бонне. В Баварии, к примеру, развернулась долгая борьба вокруг мемориала на месте концлагеря Дахау. В начале 1950-х гг. территорию лагеря планировалось застроить, однако обнаружение новых массовых захоронений привело к протестам организации бывших узников. Поскольку в Дахау погибали и граждане стран-победительниц, скандал приобрел международный размах. Тем не менее баварские власти категорически отказывались от строительства мемориала, ссылаясь на нехватку денег, а выставку в здании бывшего крематория пытались ликвидировать, обзывая ее коммунистической провокацией, направленной на дискредитацию добропорядочных баварцев. Один из местных политиков сгоряча заявил даже, что узники Дахау недостойны памятника, поскольку выступали против законного правительства. Только во второй половине 1950-х гг. дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Что могло произойти с теми, кто не следовал курсу «политкорректности», хорошо показывает пример Филиппа Ауэрбаха — еврея, бывшего узника концлагеря, который после окончания войны занимал ряд ответственных постов в различных административных органах (в частности, государственного комиссара по делам жертв расовых, политических и религиозных преследований в Баварии). Ауэрбах выступал за немедленную и эффективную помощь всем жертвам национал-социализма, а также привлекал внимание к коричневому прошлому многих государственных функционеров ранней ФРГ. В итоге в 1952 г. ему предъявили ряд обвинений и он предстал перед баварским судом, все члены которого в свое время состояли в НСДАП. Его осудили на два с половиной года тюрьмы, и Ауэрбах покончил с собой. А два года спустя дело было пересмотрено и приговор признан ничтожным.

Федеральное правительство не только добивалось освобождения осужденных иностранными державами нацистских преступников, но и помогало тем, кому наказание только грозило. Еще до образования ФРГ при Совете земель Бизонии была создана структура с длинным названием «Координационный центр правовой помощи немецким пленным за рубежом». Ее возглавил юрист Ганс Гавлик, член НСДАП с 1933 г., в годы Второй мировой войны судивший противников нацизма, а после поражения сделавший себе имя в качестве адвоката на Нюрнбергских процессах. В 1950 г. координационный центр был преобразован в Центральную правозащитную службу (ZRS, Zentrale Rechtsschutzstelle), подчинявшуюся сначала министерству юстиции, а с 1953 г. — внешнеполитическому ведомству ФРГ. На протяжении долгих лет Гавлик и его коллеги занимались тем, что оказывали юридическую помощь нацистским преступникам, которым грозило преследование за рубежом, а разыскиваемым и заочно осужденным сообщали, в какие страны им лучше не ездить. Служба работала без особой огласки, пока в конце 1960-х о ее деятельности не стало известно широкой общественности. В результате разразившегося скандала в 1970 г. лавочку пришлось прикрыть.

Разумеется, Аденауэр пытался добиться стабильности и спокойствия не только за счет интеграции бывших нацистов в новую систему. Ключевым направлением оставалась социальная политика. Исходная ситуация по-прежнему выглядела неблагоприятной: многие западные немцы не ели досыта, облик городов все еще определяли руины, миллионы людей ютились в подвалах или временных бараках. Экономический рост мог не только накормить голодных, но и обострить социальные контрасты — довольствоваться малым гораздо труднее, когда другие у тебя на глазах берут от жизни все. А это, в свою очередь, могло привести к внутренней нестабильности.

Чтобы смягчить социальные контрасты и повысить уровень солидарности в обществе, правительство Аденауэра приняло ряд мер. В первую очередь они были направлены на помощь пострадавшим от войны и изгнанным из родных мест. Так, в 1950 г. парламент принял Федеральный закон об обеспечении нуждающихся — в соответствии с ним все лишившиеся здоровья или имущества в результате военных действий имели право на пособие. Специальные пособия выплачивались и вернувшимся из плена, а также членам семей погибших и остававшихся в плену. В 1953 г. был принят закон о занятости инвалидов (большинство последних составляли, естественно, инвалиды войны).

Наиболее масштабной мерой стало принятие в 1952 г. Закона о равном распределении тягот. Мысль о том, что пострадавшим необходимо выплатить компенсацию за счет имущих, была далеко не новой — определенные шаги в этом направлении предприняли еще оккупационные власти. Работа над законопроектом началась в 1950 г. и сопровождалась горячими спорами: социал-демократы требовали конфискации и перераспределения всех больших состояний, на что христианские демократы пойти не могли. В итоге был принят вариант, в соответствии с которым каждый немец должен был выплатить государству половину стоимости той собственности, которой он располагал в июне 1948 г. Уплата происходила ежеквартально равными долями в течение 30 лет. Полученные средства шли на компенсации людям, лишившимся имущества в результате боевых действий, бомбежек, изгнания с утраченных в результате войны территорий и так далее. Закон о равном распределении тягот иногда называют самым важным законодательным актом в истории ранней ФРГ, не уступающим по своему значению Основному закону и документам о вступлении в западноевропейские и трансатлантические интеграционные структуры. Он символизировал возрожденную солидарность послевоенного западногерманского общества, хотя его практические последствия были не столь велики, как может показаться на первый взгляд. По сути, речь шла не столько о перераспределении собственности в стиле «взять и поделить», сколько о введении своеобразного дополнительного налога на тех, кто не пострадал в результате войны.

Другой мерой, направленной на решение социальных проблем, стало масштабное жилищное строительство — абсолютная необходимость в стране, города которой были наполовину разрушены. За годы оккупации удалось в лучшем случае разобрать руины (и то не везде), жилья строилось явно недостаточно, и его дефицит не только не уменьшался, но даже возрастал, поскольку с востока продолжали прибывать беженцы. В 1950 г. нехватку жилых помещений оценивали в диапазоне от 4,2 до 5,9 млн квартир. «Первые воспоминания: гулкий звук от удара футбольного мяча по дощатой стене барака, — писал в своих мемуарах будущий германский канцлер Герхард Шрёдер. — В этом временном жилье, на самом углу футбольного поля, мы и жили: моя мать, мои братья и сестры. И я. Это был приблизительно 1950 год»[124]. В крупных городах вроде Бремена и Гамбурга все еще проживало меньше людей, чем до войны, и причиной тому также была нехватка жилья. Чтобы переломить ситуацию, требовались решительные меры.

Федеральное правительство организовало целый комплекс таких мер. Бо́льшая часть жилья строилась за государственный счет. Для частных застройщиков предусматривались льготы и налоговые вычеты. В итоге уже в 1949 г. в Федеративной Республике было построено больше жилья, чем за четыре предшествующих года. В следующем году был принят первый Закон о жилищном строительстве. Темпы быстро росли: 219 000 квартир в 1949 г., 441 000 в 1951 г., более полумиллиона в 1953 г. За 1950-е гг. было введено в эксплуатацию около 5 млн квартир и частных домов, что позволило решить жилищную проблему. Это было важно сразу по нескольким причинам.

Во-первых, жилищный вопрос очевидным образом занимал очень значимое место в сознании западных немцев. Быстрое решение проблемы привело к резкому росту популярности не только правительства Аденауэра, но и нового государства в целом.

Во-вторых, массовое строительство жилья в крупных городах способствовало возвращению туда жителей из сельской местности и мелких городков, куда их эвакуировали во время и после войны. Выше уже говорилось, что отношения между местными и приезжими были зачастую весьма напряженными. Эта напряженность усиливалась безработицей, которая оставалась там гораздо более высокой, чем в крупных городах. Жилищное строительство позволило наконец решить и эту проблему: только за первые четыре года существования ФРГ было переселено около 600 000 человек.

В-третьих, быстрый рост числа жителей крупных городов позволил наконец обеспечить необходимой рабочей силой предприятия. После войны существовал сильный дисбаланс: фабрики в городах, а рабочие руки — в деревне. Чем больше людей возвращались в промышленные центры, тем быстрее росли возможности расширения производства. Жилищное строительство иногда называют самым важным из факторов, способствовавших «экономическому чуду» 1950-х.

При этом, безусловно, в жертву приносилась эстетическая составляющая. Центры крупных западногерманских городов, до войны весьма живописные, теперь сплошь и рядом застраивались унылыми однообразными «коробками». Однако времени кропотливо восстанавливать исторический облик старых кварталов у федерального правительства попросту не было.

Жилищное строительство было особенно актуально в контексте проблемы переселенцев с востока. В первой половине 1950-х каждый шестой житель ФРГ был беженцем — либо с утраченных в результате войны восточных территорий, либо из советской оккупационной зоны (с 1949 г. ГДР). Положение этих людей было самым уязвимым. Безработица среди них оставалась примерно вдвое выше, чем в среднем по стране, жилищные условия — хуже, чем у местных. В качестве политического представительства беженцев в 1950 г. была создана партия «Общегерманский блок / Союз изгнанных и лишенных прав». Довольно быстро возникла угроза ее превращения в праворадикальную силу, поскольку среди «лишенных прав» присутствовало немало бывших нацистов.

Федеральное правительство уделяло работе с беженцами большое внимание. Было создано специальное министерство по делам изгнанных (вскоре переименованное в министерство по делам изгнанных, беженцев и пострадавших от войны). Изменение названия объяснялось тем, что все больше восточных немцев мигрировали на запад; в конце 1949 г. в ФРГ с территории ГДР прибывало около тысячи человек в день. Аденауэр стремился при каждой возможности демонстрировать свое внимание к проблеме и солидарность с беженцами. В 1953 г. был принят Федеральный закон об изгнанных, который предусматривал социальные выплаты и налоговые льготы для этой категории граждан, а также помощь в профессиональном обучении.

Социальная политика в целом стала одним из приоритетов работы правительства. В то же время «экономический блок» во главе с Эрхардом пристально следил за тем, чтобы защита слабых не мешала развитию свободного предпринимательства. Вопрос, на каких принципах строить экономику, в конце 1940-х гг. еще оставался спорным. Даже христианские демократы в своей Аленской программе 1947 г. допускали национализацию крупных предприятий. Правда, они довольно быстро отказались от этой идеи (в отличие от социал-демократов и поддерживавших их профсоюзов), но оставался вопрос: насколько полезно и целесообразно глубокое вмешательство государства в экономику?

Ответом стала концепция социальной рыночной экономики, вскоре превратившаяся в один из главных брендов ФРГ на международной арене. Обычно это понятие связывают с именем Эрхарда, но в реальности разработкой концепции занималось несколько экспертных коллективов. Авторство термина принадлежит экономисту и политику Альфреду Мюллер-Армаку. Его биография сама по себе достаточно любопытна и в какой-то мере типична для ранней ФРГ. В 1933 г. он приветствовал приход нацистов к власти, вступил в НСДАП, опубликовал книгу «Государственная идея и экономический порядок в новом рейхе». В 1940 г. был назначен директором Института экономических и социальных наук Вестфальского университета. В годы войны поддерживал тесные контакты с деловыми кругами, с которыми доверительно обсуждал послевоенное экономическое устройство, в том числе в случае поражения; выступал за то, чтобы государственный контроль над бизнесом был ослаблен. В это же время познакомился с Людвигом Эрхардом. После войны успешно прошел денацификацию, вступил в ХДС, в 1946 г. опубликовал книгу «Управление экономикой и рыночное хозяйство», где и ввел в обращение знаменитый термин. В 1950 г. Мюллер-Армак перешел в Кёльнский университет, создал и возглавил Институт экономической политики, а два года спустя стал главой департамента в министерстве экономики.

Идея социальной рыночной экономики была закреплена в «Дюссельдорфских принципах» — предвыборной программе ХДС 1949 г. Там же формулировалась ключевая мысль: социальная рыночная экономика противопоставляется как плановой экономике советского образца, так и либеральной экономической свободе. Ее задача — добиться «высшей степени экономической пользы и социальной справедливости для каждого». Государство не должно непосредственно вмешиваться в экономику, однако от него требуется направлять ее на благо всего народа при помощи «органических средств»: антимонопольного законодательства, налогов, инвестиционной и кредитно-финансовой политики, а также мер социального характера. Для нуждающихся было предусмотрено «достойное обеспечение»[125].

В теории это звучало прекрасно, но практика несколько отставала. Антимонопольное законодательство столкнулось с настолько сильным сопротивлением промышленников, что его удалось принять только в 1957 г. Старые деловые элиты, почти безболезненно прошедшие через горнило денацификации, сохранили свою власть и влияние. Федеральный союз немецкой промышленности (BDI, Bundesverband der Deutschen Industrie), созданный в 1949 г. с целью представлять интересы бизнеса, контролировался рурскими «стальными баронами».

Государство, в свою очередь, активнейшим образом вмешивалось в экономику: в начале 1950-х примерно треть всех цен (в том числе на продовольствие, коммунальные услуги, общественный транспорт) регулировалась. Широко применялись и непрямые механизмы: субсидии, налоговые льготы, ограничение импорта. Избиратели в большинстве своем поддерживали регулирование цен, как и многие чиновники в министерстве экономики. В итоге сплошь и рядом экономические практики довоенных времен продолжали существовать. Как пишет современный исследователь, «в послевоенной Германии действительно случилась экономическая революция, но произошло это к востоку от железного занавеса»[126].

Наконец, внутриполитическим задачам служила внешняя политика. С самого начала проект западноевропейской интеграции был для Аденауэра средством не только как можно скорее избавиться от ограничений Оккупационного статута, но и тесно привязать ФРГ к западному сообществу наций, исключив возможность продолжения «особого пути» с его катастрофическими последствиями. «Мы не сомневаемся в том, что по своему происхождению и мировоззрению являемся частью западноевропейского мира, — сказал Аденауэр в своем первом правительственном заявлении. — Мы хотим как можно скорее стать частью Европейского союза»[127]. Победители поддерживали этот курс. Макклой писал генералу Клею:

Нужно продолжать до тех пор, пока немцы не окажутся целиком связаны с Западом, ведь тогда мы сможем быть достаточно уверены в том, что они станут одной из демократических стран, на которые мы полагаемся в борьбе с угрозой тоталитаризма[128].

В 1950 г. канцлер ФРГ обратился к французам с предложением создать союз двух государств с общим парламентом. На это в Париже не пошли, однако выразили готовность сотрудничать в сфере экономики: в 1951 г. состоялось подписание договора о создании Европейского объединения угля и стали. В том же году ФРГ приняли в Совет Европы. Год спустя был подписан договор о создании Европейского оборонительного сообщества, а когда в 1954 г. французское Национальное собрание отказалось его ратифицировать, Федеративную Республику пригласили в Североатлантический альянс. 23 октября 1954 г. были подписаны Парижские соглашения: ФРГ становилась членом Западноевропейского союза и НАТО, в свою очередь отказавшись от разработки и производства оружия массового уничтожения. Наконец, в 1957 г. появились на свет знаменитые Римские договоры о создании Европейского экономического сообщества. Европейская интеграция продвигалась вперед не так быстро, как хотелось бы Аденауэру, однако прогресс был очевиден. Во второй половине 1950-х ФРГ стала неотъемлемой частью западноевропейского сообщества государств.

Любопытно, что политику западноевропейской интеграции и примирения сплошь и рядом проводили те самые дипломаты, которые десятилетием раньше участвовали в развязывании войны, ограблении оккупированных территорий и массовом уничтожении евреев. Впрочем, это касается не только дипломатов: представители старых элит заняли в новой Федеративной Республике важное, а порой и ключевое положение.

Глава 8. Преемственность элит

Тема преемственности элит начала широко обсуждаться в ФРГ лишь в конце ХХ в., когда большинство действующих лиц уже сошли в могилу. Разумеется, высокопоставленные функционеры НСДАП или высшие чины СС не имели в послевоенной Германии шансов на успешную карьеру. Однако те, кого можно назвать представителями профессиональных элит, — военные, дипломаты, публицисты, юристы, врачи, ученые — пережили «час ноль» безболезненно, если демонстрировали хотя бы минимальную лояльность к новому строю. В 2001 г. в ФРГ под редакцией крупного историка Норберта Фрая вышли сначала серия документальных фильмов, а затем и книга «Элиты Гитлера после 1945 года» (Hitlers Eliten nach 1945). Там наглядно показано, как многие профессионалы в самых разных областях спокойно продолжили свою карьеру, словно ничего и не случилось.

Чтобы представить себе масштабы этого явления, достаточно привести лишь некоторые цифры. Летом 1949 г. в городских администрациях Верхней Баварии бывшие члены НСДАП составляли 42 процента чиновников, бывшими нацистами являлись 60 процентов баварских судей и 76 процентов прокуроров. В британской оккупационной зоне 80 процентов судей когда-то имели членские билеты НСДАП. В федеральных органах власти люди с коричневым прошлым сплошь и рядом составляли львиную долю руководящих кадров. К примеру, в 1953 г. 60 процентов всех глав департаментов в министерствах ФРГ являлись бывшими членами НСДАП. Среди верхушки внешнеполитического ведомства почти половина имела в прошлом партийный билет. Аденауэр в 1951 г. заявил на встрече с журналистами: «Мы нанесем стране больший ущерб, если создадим министерство из господ, которые полны благих намерений и обладают прекрасными качествами, но ничего не понимают в этом деле»[129]. Год спустя он высказался по тому же вопросу в парламенте: «Невозможно создать внешнеполитическое ведомство, если хотя бы поначалу на руководящих постах не будет людей, которые хоть что-то да понимают в прежней истории… Думаю, нам пора закончить со всем этим вынюхиванием нацистов. Стоит раз начать — не знаешь, где остановишься»[130].

Здесь нужно сделать одну важную оговорку. Наличие у человека в прошлом партийного билета НСДАП или даже факт его пребывания на высокой должности и соучастия в преступлениях Третьего рейха сами по себе еще не говорили ничего определенного о его текущих взглядах. При словах «бывший нацист» или «коричневое прошлое» мы невольно представляем себе неисправимого фанатика, который носит у сердца фото Гитлера и прячет в шкафу эсэсовский мундир, чтобы надеть его в первый подходящий момент. На самом деле этот стереотип далеко не всегда отражал реальность. И дело не в том, что бывшие партайгеноссе после 1945 г. раскаивались и меняли свое мировоззрение (хотя такое, конечно, тоже бывало). Просто в любой стране и при любом государственном строе существует масса оппортунистов и карьеристов, готовых принять любые правила игры, лишь бы это способствовало их личному процветанию. Поклонниками Гитлера они оставались лишь до тех пор, пока он сам оставался у власти, и ни секундой дольше.

Конечно, «вечно вчерашние» среди бывших членов НСДАП присутствовали в немалом количестве. Речь идет не столько о фанатичных нацистах в узком смысле слова, сколько о носителях того комплекса авторитарных и националистических идей, который был широко распространен в германских элитах еще при последних Гогенцоллернах и немало облегчил Гитлеру задачу прихода к власти и стремительного построения тоталитарной диктатуры. Кроме того, эти люди были совершенно не заинтересованы в «проработке прошлого» и яростно сопротивлялись всему, что могло разорвать «заговор молчания», включая студенческие движения и свободную критическую прессу. Здесь интересы убежденных нацистов и оппортунистов-хамелеонов полностью совпадали.

Своего рода «парадным» примером наличия в высшем руководстве ФРГ людей с коричневым прошлым считают Ганса Глобке. Он родился в 1898 г. в зажиточной семье, в годы Первой мировой воевал на Западном фронте, затем отучился на юриста, начал строить карьеру в министерстве внутренних дел, где спокойно проработал все 12 лет существования тысячелетнего рейха. Участвовал в подготовке множества законодательных актов и распоряжений, в том числе первого обширного официального комментария к печально известным Нюрнбергским расовым законам 1935 г., юридически превращавшим евреев в граждан второго сорта. Позднее стал автором закона, который обязал евреев носить дополнительные имена Израэль и Сара, чтобы их легче было распознать. В 1938 г. Глобке получил ранг министерского советника. Тогда же он подал заявку на вступление в НСДАП, однако ее отклонили на том основании, что до 1933 г. он был членом католической партии Центра и потому считался не вполне благонадежным. Подозрения были небеспочвенными: Глобке поддерживал контакт с лидерами консервативного Сопротивления, хотя активно в их деятельности не участвовал. Искренне ли он дистанцировался от нацизма или просто не хотел ставить на одну лошадку, мы уже вряд ли когда-нибудь узнаем.

После войны Глобке ненадолго был интернирован, а в 1947 г. в ходе денацификации зачислен в категорию «невиновные». Причина банальна: масса «персильных удостоверений», в том числе от известных людей с безупречной репутацией. Он даже успел поучаствовать в Нюрнбергских трибуналах в качестве свидетеля — причем как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.

В 1949 г. Глобке приступил к работе в только что созданной администрации федерального канцлера, а четыре года спустя возглавил ее, став одной из ключевых фигур в государственном аппарате ФРГ и ближайшим помощником Конрада Аденауэра. Это назначение с самого начала критиковалось как американцами, так и западногерманской общественностью, не говоря уже о советском блоке. Публичные атаки на Глобке — а следовательно, и на федерального канцлера — не прекращались многие годы. Тем не менее Аденауэр неизменно поддерживал своего ближайшего помощника, и в результате тот ушел на пенсию только в 1963 г. — по возрасту, почти одновременно с выходом в отставку самого канцлера.

Что заставляло главу правительства действовать таким образом? Иногда канцлер ссылался на то, что Глобке не был членом партии и успешно прошел денацификацию, иногда прямо заявлял: грязную воду не выливают, покуда нет чистой. В реальности «дело Глобке» стало для него вопросом принципа. Во-первых, Аденауэр таким образом публично демонстрировал, что у каждого «заблуждавшегося» в новом государстве есть второй шанс. Во-вторых, поскольку Глобке стал излюбленной мишенью восточногерманской пропаганды, его увольнение могло быть воспринято как признак чувствительности федерального правительства к критике с востока, чего канцлер допустить никак не мог.

По сегодняшний день неизвестно, был ли Глобке убежденным нацистом и как он относился к Гитлеру. Скорее всего, речь в данном случае шла о среднестатистическом прусском чиновнике, который отличался консервативными убеждениями, не симпатизировал евреям и считал пунктуальное выполнение служебных обязанностей в любых условиях священным долгом. Очень многих немецких чиновников, включая Глобке, такое мировоззрение привело к соучастию в преступлениях нацистского режима. Лишь немногие из них сочли необходимым публично осмыслить свое прошлое; Глобке к их числу не относился. Вероятно, он до самого конца жизни был уверен в том, что все делал правильно.

Менее удачно сложилась карьера Эмиля Эриха. Также выходец из зажиточного среднего класса, он вступил в нацистскую партию еще в 1930 г. и играл большую роль в создании и развитии Зарубежной организации НСДАП. В 1937 г. Эрих поступил на службу в министерство иностранных дел и дослужился до советника 1-го класса. Кроме того, в 1943 г. он был произведен в ранг оберштурмфюрера СС, а год спустя переведен на работу в партийную канцелярию.

Может показаться удивительным, но, проведя три года в лагере для интернированных, Эрих в итоге оказался зачислен в категорию «невиновные». Причиной вновь стала пачка «персильных удостоверений», свидетельствовавших, что подсудимый изо всех сил помогал жертвам режима. В 1949 г. Эрих оказался чиновником одного из федеральных министерств. Однако уже через несколько месяцев разразился скандал: социал-демократы в парламенте открыто атаковали федеральное правительство за прием на работу нацистских преступников. Тут даже Аденауэр был вынужден признать, что Эрих — не слишком подходящая кандидатура, и уволить его. Впрочем, это не помешало Эриху в дальнейшем сделать карьеру в администрации федеральной земли Нижняя Саксония; в 1973 г. он мирно ушел на пенсию в ранге советника министерства.

Похожим образом обстояли дела в дипломатическом корпусе ФРГ. В 2010 г. на прилавках немецких книжных магазинов появился увесистый — без малого 900 страниц — том под названием «Ведомство и прошлое: германские дипломаты в Третьем рейхе и Федеративной Республике» (Das Amt und die Vergangenheit: Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik). Написал книгу квартет именитых историков, которые убедительно доказали, что, во-первых, министерство иностранных дел в Третьем рейхе активно участвовало в нацистских преступлениях, а во-вторых, многие гитлеровские дипломаты безболезненно перекочевали во внешнеполитическое ведомство ФРГ. Книга стала небольшой сенсацией и вызвала ожесточенные споры. Никого из участников описываемых событий уже давно не было в живых, но тема преемственности элит продолжала оставаться болезненной.

Современники шутили про западногерманское внешнеполитическое ведомство: при Аденауэре там работает больше нацистов, чем при Гитлере. Дипломатам старой школы удалось быстро восстановить тот корпоративный дух, который существовал в германском дипломатическом корпусе еще в конце XIX в. Процветало кумовство: оказавшиеся «внутри» активно лоббировали назначение бывших коллег. Человек со стороны имел мало шансов сделать успешную карьеру.

Одним из главных виновников этой ситуации был Герберт Диттман, поступивший на дипломатическую службу еще при Веймарской республике и занимавший ряд важных постов в министерстве иностранных дел Третьего рейха. В частности, он координировал деятельность МИДа и министерства оккупированных восточных территорий, созданного после вторжения гитлеровцев в СССР. После войны Диттман некоторое время работал в судебной системе, в 1949 г. вновь вернулся на дипломатическую работу, а два года спустя возглавил кадровую службу внешнеполитического ведомства. При нем бывших нацистов начали принимать на службу в таких количествах, что это вызвало скандал в прессе. В конце 1951 г. началось парламентское расследование. Бундестаг настоятельно рекомендовал Аденауэру уволить Диттмана, однако канцлер лишь убрал его с глаз долой, отправив консулом в Гонконг. А когда скандал подзабылся, Диттман смог вернуться в Бонн и с 1958 г. продолжил карьеру в центральном аппарате внешнеполитического ведомства, дослужившись до высокой должности заместителя статс-секретаря.

Другой характерный пример — Франц Крапф, представитель молодого поколения германских дипломатов, начавший работу во внешнеполитическом ведомстве во времена Третьего рейха в 1938 г. К этому моменту Крапф уже был членом СС (с 1933 г.) и НСДАП (с 1936 г.). Некоторое время он работал в дипломатических представительствах в Египте и Советском Союзе, с 1940 по 1945 г. служил секретарем германского посольства в Токио. Убежденный национал-социалист, Крапф тем не менее получил при денацификации статус «невиновный» и в 1951 г. поступил на службу в только что созданное внешнеполитическое ведомство ФРГ. Официально считалось, что он не принадлежал к числу активных национал-социалистов. Впереди его ждала прекрасная карьера: начальник восточного отдела в центральном аппарате, посол в Токио, постоянный представитель при штаб-квартире НАТО в Брюсселе. В 1976 г. он спокойно ушел на пенсию. Только смерть Крапфа в 2004 г. привлекла внимание к его персоне: министр иностранных дел Йошка Фишер отказался почтить память усопшего из-за его коричневого прошлого, что стало первым прецедентом такого рода в истории германского МИДа.

Впрочем, чиновникам в целом приходилось сложнее, чем представителям других профессиональных элит. У бывших соучастников преступлений оказывалось немного шансов занять действительно высокие государственные посты, где они неизбежно попадали под огонь критики со стороны оппозиции. Время от времени их приходилось со скандалом увольнять. А дипломатам с коричневым прошлым нужно было считаться также и с тем, что очередное назначение за рубеж могло отмениться из-за негативной реакции принимающей стороны. Такое случилось, например, с Петером Пфайффером, которого в 1954 г. назначили западногерманским наблюдателем при ООН, но в последний момент вынуждены были отозвать. Иначе обстояло дело с другими профессиональными сообществами, где сплошь и рядом коричневое прошлое не становилось серьезным препятствием для блестящей карьеры.

В особенности это было характерно для западногерманского офицерского корпуса. Как уже говорилось, при создании западногерманских вооруженных сил в середине 1950-х гг. политикам пришлось прибегнуть к помощи бывших офицеров вермахта: другого квалифицированного кадрового резерва в ФРГ попросту не было. Укоренившийся в общественном сознании и официально принятый миф о «чистом вермахте», который якобы не участвовал в преступлениях нацизма, эффективно блокировал любые вопросы о прошлом западногерманской военной верхушки. Если поначалу на ключевые посты старались назначать офицеров, близких к заговору 20 июля, то очень скоро эта практика ушла в прошлое. В конце 1950-х в бундесвере служило почти 15 000 офицеров, из них 12 500 носили офицерские погоны еще в Третьем рейхе, а 300 и вовсе были эсэсовцами. Все без исключения генералы и адмиралы также служили в вермахте. Новый старый генералитет не видел никакой необходимости в переосмыслении собственного прошлого, гордился недавними «боевыми заслугами» и стремился придать западногерманской армии черты вермахта. Первый инспектор сухопутных войск генерал Ганс Рёттигер в 1956 г. при посещении военного училища заявил: «Вопреки всем препонам мы восстановим танковые войска в прежнем ключе»[131]. Борьба за демократизацию бундесвера будет в итоге идти с переменным успехом несколько десятков лет.

Разумеется, наиболее крупные гитлеровские военачальники, такие как Манштейн или Кессельринг, не могли оказаться в рядах западногерманских вооруженных сил. Слишком одиозными были эти фигуры, слишком хорошо известны их преступления. Не имели шансов и неисправимые нацисты вроде пилота-штурмовика Ганса-Ульриха Руделя, широко известного «героя» геббельсовской военной пропаганды. Первую скрипку при создании бундесвера играли генералы второго плана, не слишком известные широкой общественности.

Первым генеральным инспектором бундесвера — именно так назывался в новой армии высший военный пост — стал Адольф Хойзингер. Кадровый штабной офицер, участник Первой мировой войны, он встретил 1939 г. в составе операционного отдела генерального штаба Верховного командования сухопутных сил в Берлине. В 1940 г. он возглавил этот отдел. Хойзингер участвовал в планировании основных военных кампаний, включая нападение на Советский Союз. Во время войны против СССР он координировал борьбу с партизанами на оккупированных территориях, которая велась с небывалой жестокостью, в том числе в отношении мирного населения. Во время покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Хойзингер стоял рядом с фюрером и получил серьезное ранение; еще не оправившись от него, был арестован гестапо за связь с заговорщиками, однако вскоре отпущен, поскольку никаких доказательств его соучастия обнаружить не удалось. В 1952 г. он занял ключевой пост в так называемом Ведомстве Бланка, занимавшемся подготовкой к созданию западногерманской армии. Вплоть до 1961 г. Хойзингер занимал важнейшую позицию в бундесвере, а затем возглавил военный комитет НАТО.

Другая ключевая фигура ранней истории бундесвера — генерал-лейтенант Ганс Шпайдель — мог похвастаться активным участием в заговоре против Гитлера и несколькими месяцами тюремного заключения. Только окончание войны спасло его от казни. Однако, если копнуть немного глубже, в прошлом Шпайделя обнаруживались жестокие меры против деятелей французского Сопротивления и участие в депортации французских евреев. Это было характерно для многих высокопоставленных офицеров и генералов вермахта: они прекрасно знали о военных преступлениях (хотя впоследствии это отрицали) и ничего не делали для того, чтобы их предотвратить. «Я только выполнял приказ» — так звучала характерная отговорка, которую в ФРГ обычно принимали без дальнейших вопросов.

В отличие от военных, юристы все же время от времени попадали под огонь критики и вынуждены были расплачиваться карьерами — иногда через многие годы после войны. Пауль Раймерс, член НСДАП с 1933 г., работал сначала в берлинском «специальном» суде (в таких судах дела рассматривались в ускоренном порядке, без соблюдения нормальной процедуры), а в 1943 г. стал членом печально известной Народной судебной палаты, занимавшейся политическими делами. Здесь Раймерс судил тех, кого обвинили в пораженчестве; достоверно известно, что им было вынесено более полутора сотен смертных приговоров. После войны судье пришлось выступать в роли подсудимого: сначала он два года провел в лагере для интернированных, а затем предстал перед судебной палатой, зачислившей его в категорию III — «незначительно виновный». Раймерс возмутился, подал апелляцию и был переквалифицирован в попутчики. В 1954 г. он, вооружившись всеми необходимыми рекомендациями, триумфально вернулся в судебную систему и девять лет работал судьей, после чего спокойно отправился на пенсию. Только к началу 1980-х западногерманское правосудие добралось наконец до своего служителя. В 1984 г. Раймерс повесился, чтобы избежать суда.

Одновременно с Раймерсом в 1933 г. в нацистскую партию вступили тысячи других немецких судей и прокуроров. Одним из них был Эрнст Кантор. С 1936 г. он работал в системе военных судов, а в 1943–1945 гг. служил главным судьей в оккупированной Дании. К концу войны на руках Кантора была кровь более чем ста участников датского Сопротивления. Это не помешало ему в ходе денацификации получить статус «невиновный» и вернуться в 1947 г. в судебную систему. С 1951 г. он работал в министерстве юстиции, а в 1958 г. получил назначение в Федеральный суд — верховный судебный орган ФРГ. Правда, год спустя его спешно отправили на пенсию. Причиной этой и некоторых других отставок стала информационная кампания, развернутая руководством ГДР: в 1957 г. в Восточном Берлине вышла брошюра под хлестким названием «Вчера кровавые судьи Гитлера — сегодня элита боннской юстиции». На ее страницах читатели могли найти краткие биографии 118 действующих западногерманских юристов, участвовавших в преступлениях нацистов. Неизвестно, как отреагировали бы в Бонне на выпад из ГДР (скорее всего, никак), однако содержавшиеся в брошюре факты привлекли внимание держав-победительниц, в первую очередь британского руководства и общественности. Волей-неволей от наиболее одиозных фигур пришлось избавиться.

Другим профессиональным сообществом, по уши увязшим в преступлениях Третьего рейха, были врачи. Выше уже говорилось о том, что в Нюрнберге их судили в рамках отдельного процесса. Разработка и реализация программ эвтаназии, бесчеловечные эксперименты над «расово неполноценными», массовые убийства в концлагерях — вот далеко не полный список того, в чем успели поучаствовать в годы нацизма многие германские врачи. Ученые-медики отличились на почве разработки и пропаганды псевдонаучных расовых теорий и евгеники. Тем не менее после 1945 г. подавляющее большинство таких преступников отделались легким испугом.

В качестве примера можно привести Отмара фон Фершуэра — немецкого ученого-медика, в годы Третьего рейха занимавшегося проблемами расовой гигиены и евгеники. В 1942 г. он был назначен директором берлинского Института антропологии, наследственности человека и евгеники им. кайзера Вильгельма. Фершуэр поддерживал тесный контакт с пресловутым доктором Менгеле, участвовал в реализации программ принудительной стерилизации и занимался исследованиями, призванными подкрепить концепцию расового превосходства германцев. После войны его карьера ненадолго застопорилась, однако в конце 1946 г. он успешно прошел процедуру денацификации. Фершуэр утверждал, что ничего не знал о происходящем в Освенциме и занимался «чистой наукой», а по отношению к режиму сохранял критическую дистанцию. Несмотря на довольно скудные доказательства последнего, ему удалось в конечном итоге снять с себя все обвинения. Он не только продолжил академическую карьеру, но и стал в 1952 г. председателем Немецкого антропологического общества, а в 1954 г. — деканом медицинского факультета в Мюнстере.

Другой пример — детский психиатр Вернер Филлингер, сторонник расовых теорий и евгеники. На момент прихода Гитлера к власти он был профессором Гамбургского университета. В годы Третьего рейха Филлингер выступал за массовую стерилизацию «биологически малоценных» и социально неблагополучных, участвовал в соответствующих программах. С высокой степенью вероятности он поучаствовал и в пресловутой «Операции Т-4» — насильственной эвтаназии десятков тысяч инвалидов, в первую очередь людей с психическими расстройствами. Это не помешало ему в 1946 г. стать профессором и директором университетской клиники в Марбурге, успешно пройти денацификацию при помощи «персильных удостоверений», в 1951–1953 гг. возглавлять Немецкое общество неврологов и психиатров и в 1952 г. получить от федерального правительства высокую награду — Большой крест ордена «За заслуги». В 1956 г. Филлингер ушел на пенсию, но продолжал активно участвовать в общественной деятельности. Только пять лет спустя, когда журнал «Шпигель» опубликовал данные о его возможном участии в «Операции Т-4», разразился скандал. Через несколько дней Филлингер погиб в результате несчастного случая (ходили слухи, что он совершил самоубийство).

Такого рода биографии исчислялись тысячами, и вплоть до 1970-х гг. во многих западногерманских профессиональных сообществах попытки ворошить прошлое встречали дружный отпор. Официально утверждалось, что лишь ничтожная горстка врачей нарушила свой профессиональный долг, а белый халат корпорации остался в целом совершенно незапятнанным. Свидетельства противоположного игнорировались. Александр Мичерлих, собиравший обвинительные документы для Нюрнбергского процесса, в 1949 г. опубликовал обширный доклад «Бесчеловечная наука» (Wissenschaft ohne Menschlichkeit: Medizinische und Eugenische Irrwege unter Diktatur, Bürokratie und Krieg), который планировалось распространить среди членов западногерманских врачебных ассоциаций и пустить в свободную продажу. Однако десятитысячный тираж словно растворился в воздухе, почти мгновенно исчезнув с прилавков магазинов. Причину выяснить так и не удалось, но были серьезные подозрения, что к этому приложила руку верхушка профессиональных объединений, опасавшаяся «дискредитации» немецких врачей. В результате долгие годы существование доклада оставалось незамеченным. Только в 1960 г., когда было выпущено второе издание, текст получил известность. Сам Мичерлих дорого заплатил за свое правдоискательство: он оказался фактически изгнан из медицинского сообщества, сумев в итоге найти себе место лишь на философском факультете сначала Гейдельбергского, а затем Франкфуртского университета. В 1960-е он вместе с женой Маргарет опубликовал книгу «Неспособность к горю» (Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens), в которой с фрейдистских позиций ставил диагноз западногерманскому обществу: инфантильному, аполитичному, не желающему ничего слышать о своей вине и ответственности — хоть индивидуальной, хоть коллективной.

Если справедливость в некоторых случаях и торжествовала, то это стоило немало времени и усилий. Герта Оберхойзер была одним из нацистских врачей-убийц. В 1941–1943 гг. она работала врачом в женском концлагере Равенсбрюке и проводила жестокие эксперименты на людях, в результате чего погибло не менее 60 человек. В Нюрнберге в 1947 г. ее приговорили к 20 годам заключения, однако уже в 1951 г. срок сократили вдвое, а год спустя Оберхойзер и вовсе освободили за хорошее поведение. Поскольку судьи не потрудились аннулировать ее врачебный диплом, она открыла свою частную практику, которая вскоре стала процветать. В 1956 г. Оберхойзер попалась на глаза бывшим узницам Равенсбрюка, закономерно возмутившимся и потребовавшим положить конец беззаботной жизни своей мучительницы. Местная юстиция открыла было дело, но вскоре закрыла его, указав, что приговор в Нюрнберге уже был вынесен, а судить за одно преступление дважды нельзя. Скандал набирал обороты, вышел на международный уровень, и в итоге в 1958 г. земельные власти были вынуждены лишить Оберхойзер права практиковать. Поданный ею протест был отклонен.

Легко отделались и капитаны германской экономики, активно помогавшие нацистам совершать преступления. В их послужном списке не только получение прибылей от военного производства и активное участие в формировании экономической базы Третьего рейха. Одни предприниматели любезно финансировали Гитлера еще до его прихода к власти, другие вели пропаганду среди сотрудников своих предприятий, третьи — в данном случае речь идет почти обо всех крупных компаниях — широко использовали рабский труд насильно привезенных иностранных рабочих и узников концлагерей, а также хозяйничали на оккупированных территориях. И дело не ограничивалось холодным «бизнес есть бизнес» и стремлением любой ценой заработать как можно больше — во многих случаях речь шла об искренней и пламенной поддержке режима.

При этом сами предприниматели в большинстве своем считали, что победители их не тронут: во-первых, они «вне политики», во-вторых, оккупационные державы просто не смогут без них обойтись. «Автоматические аресты» и судебные процессы стали для них неприятной неожиданностью. Победители справедливо рассматривали акул бизнеса как соучастников нацистских преступлений и на первых порах действовали довольно жестко: бывшим членам партии запрещалось занимать руководящие посты на предприятиях, многие оказались за колючей проволокой, из 12 американских Нюрнбергских процессов три были посвящены капитанам экономики (концернам Флика и Круппа, а также «ИГ Фарбениндустри»). Однако довольно быстро ветер переменился. Бизнес-элиты действительно потребовались победителям для восстановления экономики, а идеологическое противоборство с Советским Союзом привело к ускоренной реабилитации германского капитализма.

Символом немецкой крупной, особенно военной, промышленности на протяжении почти 100 лет оставалось семейство Круппов. Их компания не только производила значительную часть оружия для вермахта, но и участвовала в разграблении оккупированных территорий, использовала рабский труд (до 100 000 человек), имела свой филиал в Освенциме. Глава семейства и владелец гигантской промышленной империи Густав Крупп фон Болен унд Гальбах был к концу войны 74-летним больным стариком, почти не встававшим с постели. Поэтому главной мишенью победителей оказался его старший сын Альфред, который с 1935 г. активно участвовал в делах фирмы, а в 1943 г. стал председателем правления. Арестованный в апреле 1945 г., он был приговорен в Нюрнберге к 12 годам тюрьмы и конфискации всего имущества.

Легко догадаться, что за решеткой он просидел недолго. В 1951 г. Альфреда Круппа помиловали, а два года спустя компания вернулась в руки своего владельца. Крупп больше не выпускал военную технику, однако остался одним из капитанов западногерманской промышленности. Когда в 1959 г. его спросили, чувствует ли он какую-нибудь вину за нацистские преступления, Альфред сделал вид, что не понял вопроса. При чем тут он? Он, дескать, был так же обманут Гитлером, как и все немцы.

Именно это немецкие предприниматели обычно говорили после войны: они всего лишь делали свою работу, а если бы отказались сотрудничать с режимом — их тут же отправили бы в лагерь. Иностранных рабочих им навязали, кроме того, они всегда обращались с подневольными иностранцами очень гуманно, а узников «лагерей смерти» вообще фактически спасали от гибели. Разумеется, все это легко опровергалось документами и свидетельствами тех, кому не повезло испытать на себе «гуманное» обращение предпринимателей Третьего рейха. Однако желание властей предержащих копаться в прошлом бизнесменов улетучивалось на глазах.

Если фамилия Крупп довольно хорошо известна российскому читателю, то имя Йозефа Неккерманна, скорее всего, не скажет ничего. Между тем в 1950-е гг. оно гремело по всей ФРГ. В 1948 г. Неккерманн основал фирму, вскоре ставшую одним из лидеров западногерманской розничной торговли. Начав с рассылки товаров почтой по каталогам, компания «Неккерманн Ферзанд» вскоре стала собственницей нескольких больших универмагов и одним из символов «экономического чуда». Никто не вспоминал о том, что молодой талантливый предприниматель (вступивший в СА в 1933 г., член НСДАП с 1937 г.) сколотил состояние еще в Третьем рейхе за счет так называемой аризации еврейских компаний: под давлением нацистских властей еврейские собственники вынуждены были за бесценок продавать свой бизнес. После войны жертвы «аризации» подали к Неккерманну иски о компенсации, которые, однако, были удовлетворены лишь частично. На вопросы о своем нацистском прошлом Неккерманн лишь скромно отвечал, что по своему характеру не годился в герои и мученики и потому не вступил в ряды Сопротивления.

Еще один типичный пример преемственности элит в бизнесе — биография Фридриха тер Меера. Талантливый химик и предприниматель, он с 1925 г. входил в состав правления химического гиганта «ИГ Фарбениндустри». В 1937 г. вместе со многими другими вступил в ряды НСДАП. Тер Меер принимал активное участие в развертывании производства боевого отравляющего газа «Табун» (к счастью, начиненные им боеприпасы так и не были применены на фронтах Второй мировой войны). Главным преступлением тер Меера стало, однако, руководство строительством завода «ИГ Фарбениндустри» по производству синтетического каучука в Освенциме. К нему примыкал особый концлагерь, узники которого работали на заводе. Это был первый «частный» концлагерь в Третьем рейхе; предприниматели действовали в тесном партнерстве с эсэсовцами. По некоторым оценкам, во время строительства погибло от 20 000 до 25 000 узников. Кроме того, в лагере испытывались на людях различные отравляющие вещества. В 1943 г. тер Меера назначили уполномоченным министерства вооружений в оккупированной Италии. Сразу же после окончания войны его арестовали, и в Нюрнберге он был приговорен к семи годам тюрьмы, однако в 1950 г. оказался на свободе. Шесть лет спустя мы видим его уже в роли главы наблюдательного совета химического концерна «Байер» — одного из преемников разукрупненной «ИГ Фарбениндустри».

Стоит подчеркнуть, что речь в данном случае шла не только об индивидуальных карьерах. Германский деловой мир представлял собой тесно взаимосвязанное сообщество. После 1945 г. эта сетевая структура в значительной степени сохранилась. Предприниматели помогали друг другу успешно пройти процедуру денацификации, а также оказывали поддержку деятелям режима, с которыми тесно сотрудничали в Третьем рейхе. Вернер Бест, заместитель Гейдриха в руководстве СД и германский наместник в оккупированной Дании, в начале 1950-х безуспешно пытался построить политическую карьеру, а затем нашел себе пристанище в концерне Стиннеса. Там он не только занимал высокий пост, но и при полной поддержке владельца концерна предпринимал усилия по реабилитации других нацистских преступников. Одновременно Бест писал книги о том, что именно бывшие нацисты лучше всего годятся для руководящих постов, потому что они-де осознали неправильность своих действий и больше так не будут.

Другая примечательная фигура — Ганс Керль, в годы Веймарской республики владевший небольшой текстильной фабрикой. В 1933 г. он, как и многие другие, вступил в НСДАП и стал делать карьеру на государственной службе. В 1936 г. его назначили главным специалистом по Четырехлетнему плану в сырьевом отделе министерства экономики. В том же году Керль вступил в СС. В дальнейшем он играл огромную роль в реализации программы развития военной промышленности и эксплуатации оккупированных территорий. В 1943 г. Керль перешел в министерство вооружений, став правой рукой Альберта Шпеера. В Нюрнберге в 1949 г. его приговорили к 15 годам заключения. Выйдя на свободу по амнистии два года спустя, Керль стал независимым консультантом, к услугам которого охотно прибегали крупные предприниматели и федеральное правительство. В 1961 г. министерство экономики включило его в состав экспертной комиссии, изучавшей процессы концентрации в промышленности.

Наконец, имеет смысл поговорить о мире академическом — ученых и университетских преподавателей. После прихода к власти нацистов целая плеяда научных светил (включая 20 действующих и будущих нобелевских лауреатов) покинула Германию. В результате страна окончательно лишилась того лидирующего положения в мировой науке, которое занимала в начале ХХ в. Однако многие остались — как «технари», так и «гуманитарии». В ноябре 1933 г. почти тысяча университетских профессоров поставили свои подписи под открытым письмом в поддержку Гитлера. Далеко не все из них были убежденными нацистами. Кто-то хотел «остаться вне политики», «сохранить немецкую науку» и «защитить коллектив». Кто-то тешил себя иллюзиями, что, примкнув к нацистам, сможет изнутри изменить их политику в лучшую сторону. На сделку с дьяволом шли по разным причинам; выиграть не смог никто.

Впрочем, послевоенная судьба немецких профессоров сложилась вполне благополучно. Большинство из тех, кто в момент образования ФРГ еще не достиг пенсионного возраста, продолжили работу в западногерманских университетах. «Наука вне политики» — так звучало после войны их коллективное самооправдание. Профессора сплошь и рядом забывали о том, что всего несколько лет назад они почему-то придерживались других принципов, радостно обзаводились членскими билетами НСДАП, читали лекции о превосходстве «германских ценностей» и «еврейско-большевистской угрозе».

Возможно, самый известный пример сотрудничества ученых с нацизмом — Мартин Хайдеггер, которого называют одним из крупнейших философов ХХ в. В 1933 г. он с энтузиазмом приветствовал приход Гитлера к власти. В апреле новые правители Германии назначили его ректором Фрайбургского университета. Хайдеггер незамедлительно вступил в партию, а в своей первой университетской речи заявил о необходимости меняться в соответствии с духом времени. Академическая свобода должна уйти в прошлое, профессора и студенты обязаны руководствоваться интересами государства. Наверх полный энтузиазма философ отправлял доклады о том, что «необходимо бросить все силы на завоевание мира образованных людей во имя нового национального политического духа»[132]. Хайдеггер активно участвовал в изгнании из университета преподавателей-евреев и писал доносы на коллег. Он также подписал открытое письмо профессоров в 1933 г. и воззвание «Немецкие ученые за Адольфа Гитлера» в 1934 г. Однако планы Хайдеггера по реформированию германских университетов были слишком радикальными даже для нацистов, и летом 1934 г. он покинул пост ректора. Впрочем, это не изменило его отношения к Гитлеру — он продолжал публично выступать в поддержку режима и приобрел репутацию главного философа Третьего рейха. Впоследствии Хайдеггер утверждал, что в конце 1930-х гг. дистанцировался от режима — судя по всему, исключительно по той причине, что реальность не вполне соответствовала его представлениям о «настоящем» национал-социализме. После войны Хайдеггеру запретили преподавать, однако уже в 1951 г. этот запрет сняли. Философ прожил еще четверть века, активно выступал с лекциями и докладами, был избран членом Гейдельбергской академии наук, стал почетным гражданином своего родного города Месскирх. До самого конца жизни он не счел нужным публично переосмыслить свою деятельность в период Третьего рейха.

Еще один довольно типичный пример — биография социолога Ганса Фрайера. В 1933 г. он приветствовал приход Гитлера к власти и возглавил Немецкое социологическое общество, прежний председатель которого, Фердинанд Тённис, был смещен из-за открытой оппозиции режиму. Фрайер полностью подчинил эту профессиональную организацию нацистской партии. В 1934 г. он возглавил Институт культурной и всеобщей истории Лейпцигского университета и стал одним из ключевых сотрудников Национал-социалистической академии немецкого права под руководством печально известного гауляйтера Ганса Франка. Фрайер подписывал все воззвания немецких ученых в поддержку Гитлера и активно добивался от студентов лояльности к режиму. После войны он некоторое время преподавал в Лейпциге, однако в 1948 г. уехал в Западную Германию, чтобы избежать неудобных вопросов о своем коричневом прошлом. В 1953–1963 гг. Фрайер работал в Вестфальском университете в Мюнстере и исправно получал профессорскую пенсию. Он также возглавлял немецкую секцию Международного социологического института, основанную в 1951 г. группой ученых с коричневым прошлым (Гунтер Ипсен, Арнольд Гелен, Гельмут Шельски) в знак протеста против американизации социальных наук в послевоенной ФРГ.

Опять же, здесь следует подчеркнуть многообразие как человеческих судеб, так и реакций на поражение и крушение Третьего рейха. Для одних это было просто сменой декораций, в которых они продолжали свою деятельность, не изменив взгляды и не подвергая какой-либо критической оценке собственное прошлое. Для других катастрофа государства стала поводом к глубокому переосмыслению своих убеждений. Третьим было в принципе глубоко безразлично, кто находится у власти. Пример совершенно разных реакций людей из одного профессионального круга со схожими биографиями — два крупных немецких историка ХХ в.: Теодор Шидер и Фриц Фишер.

Родившийся в 1908 г., Шидер еще в студенческие годы стал членом радикально националистической и антисемитской молодежной организации. По своим взглядам он был ближе к деятелям так называемой «консервативной революции», сочетавшей в себе обновленный консерватизм и немецкий национализм, чем к нацистам, но тем не менее приветствовал приход Гитлера к власти и немало выиграл от него. В 1937 г. Шидер вступил в НСДАП. Далее он работал в архивной службе в Кёнигсберге, входил в состав экспертной группы при пресловутом гауляйтере Эрихе Кохе, которая разрабатывала, в частности, план действий на оккупированных польских территориях. Осенью 1939 г. в представленном начальству меморандуме Шидер требовал массовой депортации поляков и полной «очистки» Польши от евреев. В годы Второй мировой войны обрабатывал трофейные документы, снабжая гауляйтера ценной информацией. Кох, в свою очередь, считал Шидера незаменимым сотрудником. Молодой историк активно участвовал в пропагандистской работе, выступал с публичными лекциями на тему исторической миссии немецкой нации, под занавес войны вступил в Рабочую группу по изучению большевистской мировой угрозы. В 1945 г. он успел бежать на территорию западных оккупационных зон, поначалу имел некоторые проблемы с трудоустройством, однако в конце 1947 г. был официально признан невиновным в преступлениях режима. Это открыло перед ним возможность дальнейшей блестящей карьеры: в 1948 г. Шидер стал профессором Кёльнского университета. Впоследствии он принимал участие в создании ряда исторических обществ и основании Билефельдского университета, долгие годы работал ведущим редактором всемирно известного «Исторического журнала», в 1967–1972 гг. возглавлял Союз немецких историков, пользовался широкой известностью и признанием за пределами Германии, получил две высшие государственные награды ФРГ. Написал множество работ по германской истории, при этом особое внимание уделял послевоенной трагедии немцев, изгнанных из восточных областей, которые были утрачены Германией по итогам Второй мировой. До конца жизни Шидер не пытался публично высказаться по поводу своей деятельности в первой половине жизни, не говоря уже о каком-либо покаянии. В конце концов, именно так вели себя очень многие его ровесники, работавшие в самых разных областях — от бизнеса до общественных наук.

Фриц Фишер появился на свет в том же году, что и Шидер. Их биографии до определенного момента похожи: участие в молодежных националистических движениях, вступление в СА в 1933 г. и в НСДАП в 1937 г. Затем Фишер добровольцем записался в вермахт, в годы Второй мировой войны выступал с пропагандистскими докладами. В 1945–1946 гг. он находился в лагере для интернированных, где начал переосмыслять произошедшее с Германией и с ним лично. В ранней ФРГ, вернувшись к научным исследованиям, Фишер занялся историей германской политики эпохи империализма и уже в 1961 г. опубликовал свою знаменитую книгу «Рывок к мировому господству»[133], где обосновал тезис о наличии у германского руководства в годы Первой мировой войны захватнических целей. Фактически автор доказывал не только ответственность Германии за Первую мировую войну (что само по себе стало нарушением всех мыслимых табу), но и наличие преемственности между кайзеровским и нацистским рейхом. Эта монография, а также последующие работы Фишера вызвали весьма болезненную реакцию западногерманских консервативных историков, продолжавших настаивать на относительной невиновности кайзеровского руководства в Первой мировой войне и на «случайном» характере национал-социализма в немецкой истории. Последовавший «спор о Фишере» стал одной из двух главных исторических дискуссий в ФРГ второй половины ХХ в. и имел огромный общественный резонанс. Впоследствии историк опубликовал еще ряд работ, в которых жестко разоблачал популярные в консервативных кругах исторические мифы. Критика традиционных националистических концепций немецкой историографии слева была для Фишера способом проработать собственное прошлое.

Безусловно, было бы совершенно несправедливо забыть о подобных примерах. Из одной крайности не стоит бросаться в другую: картина нацистского засилья в ФРГ будет не менее односторонней, чем благостный миф о всеобщем покаянии. В 1950-е гг. в стране непрерывно вспыхивали скандалы, связанные с обнаружением густо-коричневого прошлого того или иного чиновника; нередко они заканчивались отставкой. Кроме того, противники и жертвы нацизма тоже смогли занять достаточно важные позиции в элите западногерманского государства и общества. Так, даже в верхах внешнеполитического ведомства каждый пятый сотрудник относился к числу жертв прежнего режима. Естественно, в первую очередь таких сотрудников назначали на зарубежные посты, чтобы продемонстрировать миру разрыв новой Западной Германии с прошлым. К примеру, первым послом ФРГ во Франции стал Вильгельм Хаузенштайн — социал-демократический журналист, женатый на еврейке, противник нацистов, которого в 1933 г. уволили с работы и которому потом и вовсе запретили писать и публиковаться. Первым послом в Великобритании был назначен уже упоминавшийся Ганс Шланге-Шёнинген — известный политик времен Веймарской республики, который в период Третьего рейха находился во внутренней эмиграции, играл определенную роль в заговоре 20 июля и чудом избежал расправы.

Стоит еще раз подчеркнуть, что будущее в Федеративной Республике имели только профессиональные элиты Третьего рейха — дипломаты, врачи, офицеры, судьи… Партийно-политическая элита была обречена. Некоторые нацистские бонзы закончили жизнь в нищете, получателями социального пособия. Многие бывшие гауляйтеры работали библиотекарями, продавцами, страховыми агентами. Генрих Лозе, который на протяжении 20 лет был гауляйтером Шлезвиг-Гольштейна, а в 1941–1944 гг. параллельно возглавлял гражданскую администрацию рейхскомиссариата «Остланд» на оккупированных территориях СССР, избежал серьезного наказания за свои преступления. В 1948 г. его приговорили к 10 годам тюрьмы, однако уже три года спустя он вышел на свободу и был отнесен к категории «незначительно виновные». Все его имущество, однако, было конфисковано. Сперва ему удалось добиться выплаты четверти положенной по закону пенсии, но затем и эти выплаты были остановлены. Единственным источником дохода стало небольшое содержание, которое тайно выплачивал ему местный газетный издатель в благодарность за былые услуги. Попытки других бывших гауляйтеров, таких как Фридрих Карл Флориан или Йозеф Гроэ, поучаствовать в западногерманской политике завершились провалом.

Тем не менее преемственность элит воспринималась как вопиющая несправедливость уже современниками описываемых событий. Западные немцы видели, что, несмотря на широко декларируемую денацификацию, многие непосредственные участники преступлений и ярые сторонники павшего режима прекрасно устраиваются в новой республике, сохраняют за собой высокие должности и пресекают разговоры о своем прошлом.

Ганс Хунгерман стал оберштурмбаннфюрером и ведал в нацистской партии вопросами культуры. Он воспевал эту партию в пылких стихах, поэтому у него в 1945 году были неприятности и он потерял место директора школы; но с тех пор его притязания на пенсию давно государством признаны, и он, как бесчисленное множество других нацистов, живет припеваючи и даже не думает работать. Скульптор Курт Бах просидел семь лет в концлагере и вышел оттуда нетрудоспособным калекой. Нынче, через десять лет после поражения нацизма, он все еще добивается маленькой пенсии, подобно другим бесчисленным жертвам нацистского режима. Он надеется, что ему наконец повезет и он будет получать семьдесят марок в месяц; это составляет около одной десятой той суммы, какую получает Хунгерман, а также около одной десятой того, что уже много лет получает от государства руководитель гестапо, организовавший тот самый концлагерь, где искалечили Курта Баха, не говоря уже о гораздо больших пенсиях, которые выплачиваются всякого рода генералам, военным преступникам и именитым партийным чиновникам[134].

Так завершил в середине 1950-х свой роман «Черный обелиск» Эрих Мария Ремарк.

Чтобы показать, что это была далеко не игра фантазии выдающегося писателя, возьмем еще одну биографию. Франц Шлегельбергер успешно строил карьеру в сфере юстиции во времена кайзеровской империи и Веймарской республики. В 1931 г. он стал статс-секретарем в министерстве юстиции. Блистательная карьера продолжилась и в Третьем рейхе: в 1938 г. он вступил в НСДАП, а в 1941–1942 гг. временно занимал пост министра юстиции. За почти десять лет службы нацистам Шлегельбергер успел поучаствовать в целом ряде преступлений. В Нюрнберге его приговорили к пожизненному заключению, однако уже в 1951 г. 75-летнего старика условно освободили по состоянию здоровья, а в 1957 г. завершился и условный срок. С 1951 г. западногерманское государство платило ему щедрую пенсию высокопоставленного чиновника и только восемь лет спустя пересмотрело свое решение, радикально сократив выплаты. Шлегельбергер почти до самой смерти в 1970 г. с переменным успехом судился за свои деньги.

С морально-этической точки зрения такое положение дел выглядело, мягко говоря, весьма сомнительным. Однако попробуем посмотреть на него через призму той цели, которую преследовала западногерманская политическая элита во главе с Аденауэром. К позитивным последствиям выбранного курса, несомненно, нужно отнести успешную интеграцию подавляющего большинства бывших нацистов в западногерманское общество. Они не поддерживали праворадикальные партии, не создавали республике угрозы справа, как это происходило в 1920-е гг. Более того, они работали — нередко честно и профессионально — на процветание страны, тем самым помогая воплотить в жизнь «экономическое чудо». Основная цель оказывалась достигнута.

Но не стоит идеализировать выбранный курс. Его негативные последствия были менее заметны, однако также весомы. В западногерманском обществе распространилось довольно циничное отношение к процедуре денацификации, а попытки разобраться в собственном прошлом встречали дружный отпор. Такое положение дел сохранялось на протяжении десятилетий. Достаточно привести один показательный пример. В 1980 г. в ФРГ проводился конкурс сочинений, посвященный немецкой истории. В нем решила поучаствовать молодая девушка из баварского Пассау — Анна Росмус-Веннингер. В качестве темы она выбрала историю собственного города в годы Третьего рейха. Ее сочинение удостоилось награды на федеральном уровне, однако на родине вызвало бурю негодования. Девушке закрыли доступ в архивы, на нее обрушился град обвинений, угроз (вплоть до угрозы убийством), клеветы, ей сулили судебные иски — слишком много неприглядных деталей прошлого ей удалось вытащить на свет. Оказалось, что вполне респектабельные и влиятельные горожане 40 лет назад активно сотрудничали с режимом. В 1983 г. Росмус выпустила книгу с результатами своего исследования; издательство, готовое ее опубликовать, удалось найти далеко не с первой попытки. В итоге молодая исследовательница предпочла эмигрировать в США.

И это были уже 1980-е, после крушения нацистской империи прошло почти 40 лет! В начале 1950-х дела обстояли еще хуже. Во множестве раздавались голоса, предупреждавшие об опасности «ползучей реставрации» недавнего прошлого. Ойген Когон, бывший узник концлагеря и всемирно известный историк и публицист, в 1954 г. с тревогой писал о победе «сто тридцать первых» над «сорок пятыми» (противниками нацизма, которых оккупационные державы назначали в 1945 г. на ответственные должности). Он цитировал письмо друга из маленького городка, где «банда старых и неисправимых нацистов — конечно, „демократически“ вступивших в ХДС, СвДП и ГП, — терроризирует весь город» и где невозможно «найти адвоката или судью, который не был бы раньше членом НСДАП»[135].

Недовольство зрело даже внутри правящей партии. Одним из самых наглядных примеров был Густав Хайнеманн — один из основателей ХДС, занимавший в первом федеральном правительстве должность министра внутренних дел. В 1950 г. он ушел в отставку: с одной стороны, в знак несогласия с взятым Аденауэром курсом на перевооружение, с другой — в качестве протеста против массового привлечения на государственную службу, включая ответственные должности, бывших партайгеноссе. Противником «сто тридцать первых» был и Якоб Кайзер — другой тяжеловес ХДС, занимавший с 1949 по 1957 г. пост министра по общегерманским вопросам.

Мы не знаем, сколько немцев, разочарованных происходящим в стране, покинуло ФРГ — или не вернулось в нее. Отъезд начался еще в конце 1940-х. В 1948 г. Германию покинул Карл Ясперс. Знаменитый философ, который с риском для собственной жизни оставался в стране в течение всего периода Третьего рейха, подвергался гонениям, но не уезжал в эмиграцию, предпочел теперь переселиться в Швейцарию. В том же году аналогичный выбор сделал писатель Эрнст Вихерт, в конце 1930-х сидевший в концлагере, а затем находившийся под наблюдением гестапо. В первые послевоенные годы он был одним из самых популярных и читаемых немецкоязычных авторов. Светило европейской педиатрии Рудольф Дегвиц, которого нацисты бросили в тюрьму за участие в Сопротивлении, был в 1945 г. назначен британскими оккупационными властями главой медицинского ведомства и ректором Университета Гамбурга. Однако его попытки очистить сферу здравоохранения от бывших нацистов столкнулись со столь ожесточенным сопротивлением коллег, что в 1948 г. он предпочел эмигрировать в США. Университетскому сенату Дегвиц отправил прощальное послание, в котором были, в частности, такие слова:

Бывшие национал-социалисты, носители идей и пропагандисты гитлеровской религии насилия почти в полном составе возвращаются в университеты, утверждая, что они являлись всего лишь попутчиками. Однако задачи университета и масштаб ответственности преподавателей таковы, что и для попутчиков не может быть никаких извинений[136].

Подобного рода опыт нашел свое отражение даже в послевоенном немецком кино. Вышедший в 1949 г. на экраны фильм «Вызов» рассказывал историю еврейского ученого-эмигранта, сделавшего блистательную карьеру в США и после окончания войны получившего приглашение вернуться в Германию. Там он встречает бывшую жену, сына и его друзей и обнаруживает, что нацистское мышление никоим образом не исчезло. Потрясение оказывается настолько сильным, что в финале картины главный герой умирает.

Многие немецкие ученые не стали проделывать подобный эксперимент, несмотря на все усилия властей ФРГ по возвращению эмигрантов на родину. Спасаясь от нацизма, страну после 1933 г. покинуло 134 историка; за два послевоенных десятилетия только 21 вернулся назад — в ФРГ или ГДР. Конечно, многие эмигранты отказались от приглашений по причинам, никак не связанным с политикой: однажды уехав и устроившись на новом месте, большинство уже не склонно вторично переживать крутые перемены и возвращаться назад. Тем не менее происходящие в Федеративной Республике процессы тоже сыграли свою роль.

В 1953 г. в ГДР переехал молодой Вольф Бирман — будущий знаменитый бард, которого называли Высоцким из Восточной Германии. Год спустя из Западного Берлина в Восточный перешел глава Федерального ведомства по защите конституции Отто Йон. Бывший участник Сопротивления (его брата незадолго до конца войны казнили нацисты), он через пару дней после перехода границы выступил по восточногерманскому радио, а затем дал пресс-конференцию, на которой заявил о растущем влиянии в ФРГ бывших национал-социалистов.

Очевидно, что преемственность элит вызвала резкое неприятие и у значительной части немецкой молодежи, выросшей уже после войны. В результате обострился конфликт отцов и детей. Образ Федеративной Республики как «страны затаившихся нацистов» в немалой степени способствовал радикализации молодежного левого движения, достигшей своего пика в конце 1960-х. Западногерманский 1968 г. был в немалой степени восстанием антифашистской молодежи против элит с коричневым прошлым. И далеко не случайно одной из самых знаменитых жертв леворадикальной «Фракции Красной армии» (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер — бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС.

В конечном счете радикальный студенческий протест не имел разрушительных последствий для государства. Однако ФРГ не пришлось выдержать проверку комплексным кризисом, какой выпал на долю Веймарской республики. Как в таком случае аукнулась бы преемственность элит, оценить сложно. По словам одной современницы, у нее было ощущение, что «мы лишь тепличная демократия, еще не прошедшая ни одного реального испытания»[137].

Итак, многим нацистским преступникам удалось не только уйти от ответственности, но и жить припеваючи в послевоенной ФРГ. Значительная часть западногерманских элит состояла из бывших нацистов, которые и не думали в чем-то раскаиваться или признавать за собой какую-либо вину. Эти тезисы вызывают у любого нормального человека инстинктивное и вполне справедливое негодование. Кроме того, они наглядно демонстрируют всю несостоятельность благостных мифов о немцах, которые сначала раскаялись и проработали свое прошлое, а потом уже построили демократическое государство. В реальности дело обстояло как раз наоборот. Впрочем, броская фраза «ФРГ построена недавними нацистами» тоже содержит в себе слишком грубое упрощение. Реальность была гораздо сложнее.

Безусловно, многие из строивших Федеративную Республику еще недавно с энтузиазмом вскидывали руку в нацистском приветствии, причем немалая их часть об этом совершенно не жалела. Однако само по себе новое западногерманское государство не было их проектом. Ключевую роль здесь играли совершенно другие, по большей части незапятнанные люди. Среди лидеров крупных партий и руководителей ключевых структур мы почти не найдем бывших нацистов. Эти люди, составившие политическую элиту ФРГ, фактически предложили «бывшим» масштабную сделку — участие в новом проекте в обмен на забвение, — и большинство «бывших» на нее согласились. С теми, кто не согласился и пытался играть в старые игры, разговор был совсем другим.

Глава 9. Угроза справа

Читателю может показаться, что западногерманские власти в первые годы существования республики только тем и занимались, что умасливали вчерашних сторонников Гитлера. На самом деле это была только одна сторона медали. Снисходительное отношение к бывшим нацистам сочеталось с жесткой позицией в отношении нацистов действующих, ничего не забывших и ничему не научившихся.

«Слепота на правый глаз» — этим крылатым выражением порой описывали юстицию Веймарской республики, проявлявшую поразительную мягкость по отношению к преступникам из числа националистов и правых радикалов. То же самое говорилось порой и о послевоенной ФРГ. Действительно, 1950-е гг. прошли под знаменем антикоммунизма. Однако отличие от Веймарской республики заключалось в том, что правые радикалы уже не рассматривались государством как патриоты и потенциальные союзники в борьбе против большевизма. Политическая элита ФРГ прекрасно понимала, что одной из главных проблем первой немецкой демократии был нелояльный бюрократический аппарат, открыто тосковавший по старым добрым кайзеровским временам. Второй раз наступать на те же грабли в Бонне не собирались: от чиновников требовали безусловной лояльности к новой системе, а открытое проявление симпатий к нацистскому режиму обычно означало конец политической и государственной карьеры.

С людьми и организациями, явно выступавшими против новых порядков, в ранней ФРГ велась жесткая борьба. За похвалу в адрес Гитлера публичная фигура могла понести вполне реальное наказание. Стремясь интегрировать бывших нацистов в новую систему и поощряя молчание в вопросе об индивидуальной вине и ответственности, федеральное правительство тем не менее решительно осуждало сам режим Третьего рейха и совершенные им преступления. В результате складывался несколько парадоксальный образ «преступлений без преступников, нацизма без нацистов»[138].

Западногерманская правящая элита никогда не скупилась на слова осуждения национал-социализма как такового. Причем слова эти произносились не ритуально, а с полной серьезностью. Безусловно, определенную роль здесь играл тот факт, что державы-победительницы пристально наблюдали за происходившим в Германии, однако руководство страны было совершенно не заинтересовано в формировании «белого» мифа о Третьем рейхе и повторении 1933 г. Эта позиция разделялась всеми основными политическими силами ФРГ. Снова переживать запрет партий, репрессии, войну и бомбежки не хотел никто.

В 1949 г. первый федеральный президент Теодор Хойсс сразу же после избрания публично заявил о том, что нацистские преступления нельзя забывать. 7 декабря того же года он сформулировал тезис о коллективном позоре как альтернативу понятию «коллективная вина». Гитлер, заявил Хойсс, причинил немцам много зла, не в последнюю очередь опозорив их перед всем миром. Может показаться некорректным и даже кощунственным то, что федеральный президент говорил о немцах как главных пострадавших от нацизма. Однако в данном случае Хойссу было важно донести до своей аудитории простую мысль: нацизм — зло не только в силу моральных соображений, но и потому, что он принес немцам большую беду. Примечательно, что позор касался всех немцев, однако ответственность за него возлагалась не на них самих, а на фюрера; президент намеренно отделял народ от правящей клики Третьего рейха. Это была мудрая и прагматичная стратегия: если бы Хойсс, обращаясь к своим слушателям, словесно сажал их в одну лодку с главными преступниками, это только играло бы на руку нацистам. Риторически отделяя людей от гитлеровской верхушки, он тем самым помогал им внутренне дистанцироваться от фюрера и его пособников. Среднестатистическому человеку всегда проще осудить режим, если при этом не приходится осуждать и самого себя.

Не отставал от президента и канцлер, также не упускавший случая заклеймить вожаков Третьего рейха. В 1953 г. Аденауэр заявил: если бы он занимал высокую должность в нацистском государственном аппарате, он бы «забился в самый темный угол от стыда за те несчастья, которые национал-социализм принес миру»[139]. О социал-демократах и говорить не приходится: они осуждали нацизм еще более резко, чем представители правящей партии. «Преступные вожаки национал-социалистической тирании, — заявлял с парламентской трибуны один из лидеров СДПГ, — бесчеловечно преследовали немцев еврейского происхождения и европейских евреев, они убили 6 млн человек — мужчин, женщин, детей, стариков — только за их принадлежность к еврейскому народу. Мы не забудем об этом неизмеримом несчастье»[140].

Еще одной формой осуждения нацизма стало чествование деятелей Сопротивления, в первую очередь участников заговора 20 июля. Федеральное правительство заняло в этом вопросе вполне однозначную позицию. Когда осенью 1951 г. на съезде Союза немецких солдат в Баварии ряд руководителей этой ветеранской организации выступили с осуждением заговорщиков, кабинет министров откликнулся жесткой отповедью. В официальном заявлении говорилось:

Мы знаем, что многие, включая солдат на фронте, не смогли верно оценить гитлеровскую систему и ее губительную для нашего народа политику. Однако мы считаем своим долгом защитить от нападок память тех, кто из моральных и патриотических соображений пошел на крайний шаг ради спасения Германии или, по крайней мере, уменьшения той катастрофы, в которую национал-социалистическое руководство сознательно ввергло страну[141].

В июле 1954 г. были устроены масштабные торжества в память о героях Сопротивления. В церемонии приняли участие три главные политические фигуры ФРГ — канцлер Конрад Аденауэр, президент Теодор Хойсс и президент бундестага Ойген Герстенмайер (который сам был участником Сопротивления и последние месяцы войны провел за решеткой, лишь по счастливой случайности избежав расстрела). Выступая 19 июля в Свободном университете Берлина, Хойсс обосновал право на сопротивление беззаконному режиму и заявил, что кровь Штауффенберга и его соратников смыла тот позор, который принес немцам Гитлер. Официально говорилось, что память о Сопротивлении должна стать объединяющей для всех граждан ФРГ.

Другой группой Сопротивления, которая удостоилась чествования на федеральном уровне, стала студенческая организация «Белая роза». В феврале 1953 г. — с момента разгрома группы и казни ее участников прошло ровно десять лет — была проведена траурная церемония, а в ноябре следующего года принято решение поставить членам «Белой розы» памятник. Первая половина 1950-х гг. стала временем формирования западногерманской исторической политики, в рамках которой память о Сопротивлении играла ключевую роль. Исключено из этой памяти оказалось только коммунистическое Сопротивление как не соответствующее политическим требованиям момента.

Вполне однозначную позицию власти ФРГ заняли и в отношении холокоста. 27 сентября 1951 г. в официальном правительственном заявлении Аденауэр сказал:

Федеральное правительство и большинство немецкого народа сознают неизмеримые страдания, которые были в годы национал-социализма причинены евреям в Германии и на оккупированных территориях. Подавляющее большинство немцев осуждало совершаемые в отношении евреев преступления и не участвовало в них… Однако немыслимые злодеяния совершались от имени немецкого народа, что обязывает нас к моральным и материальным компенсациям[142].

В своем заявлении он также подчеркнул, что «федеральное правительство полно решимости бескомпромиссно бороться с теми кругами, которые продолжают антисемитскую травлю».

10 сентября 1952 г. было заключено соглашение с Израилем о выплате компенсаций. Оно имело большое символическое значение как признание коллективной ответственности немцев за гитлеровские злодеяния. Выступая 4 марта следующего года в парламенте, канцлер вновь заявил, что выплата компенсаций — моральный долг всего немецкого народа, вынужденного нести ответственность за преступления национал-социализма, которые совершались от его имени.

Здесь стоит еще раз отметить, что Аденауэр, как и другие представители политической элиты ФРГ, не следовали в данном случае воле большинства западных немцев, а местами шли ей наперекор. Как уже говорилось, отношение к евреям в послевоенной Германии далеко не всегда было положительным, антисемитские предрассудки сохранялись у значительной части населения, а выплату каких-либо компенсаций поддерживала только треть избирателей. Столь же неоднозначным было и отношение к героям Сопротивления, которых многие считали предателями, пытавшимися воткнуть нож в спину немецкому народу. По данным опросов, только к середине 1960-х люди, одобрявшие покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., стали составлять в Западной Германии большинство. Федеральное правительство не шло на поводу у общества, а четко расставляло акценты, формируя совершенно определенный, резко негативный образ нацистского прошлого.

Словами дело не ограничивалось. В 1950 г. был принят закон, в соответствии с которым чиновникам запрещалось придерживаться враждебных демократическому строю взглядов, в том числе являться членами право- и леворадикальных организаций. Создавались структуры, ответственные за формирование исторической памяти. В 1950 г. после некоторых первоначальных сложностей в Мюнхене основали Германский институт истории национал-социалистической эпохи. Его задача была не только исследовательской, но и просветительской — рассказывать обществу о преступлениях национал-социализма. В 1952 г. организацию переименовали в Институт современной истории. В том же году был создан Федеральный центр службы родине, впоследствии переименованный в Федеральный центр политического воспитания; задачей этой крупной и разветвленной структуры стало формирование демократического сознания в западногерманском обществе.

Первое испытание на прочность новая концепция «бывших нацистов прощать, нынешних наказывать» прошла почти сразу после создания Федеративной Республики. Во вновь образованной ФРГ на правом фланге политического спектра существовало несколько политических группировок, в рядах которых оказалось немало «вечно вчерашних». Самой значительной из них являлась Германская партия, которую возглавлял Генрих Хельвеге. В годы Третьего рейха Хельвеге находился в оппозиции режиму (являясь, в частности, прихожанином евангелической Исповедующей церкви), однако сквозь пальцы смотрел на пребывание в партии нацистов и ориентировался на избирателей с националистическими взглядами. Это приводило к регулярным скандалам вокруг функционеров Германской партии.

В конце ноября 1949 г. депутат Вольфганг Хедлер выступил с речью, в которой назвал деятелей немецкого Сопротивления предателями, виновными в поражении, и фактически поддержал политику уничтожения евреев. Возмущение было всеобщим. Хедлера немедленно выкинули из Германской партии, лишили депутатского иммунитета и начали против него судебный процесс. Однако судьи с коричневым прошлым превратили процесс в фарс: поскольку речь не записывалась, а показания свидетелей естественным образом немного расходились, суд заявил о противоречивости доказательств и на этом основании в феврале 1950 г. снял с Хедлера все обвинения. У выхода из здания суда скандального депутата ждала ликующая толпа сторонников.

Однако отделаться так легко Хедлеру не удалось. Судебное решение вызвало в стране всеобщее возмущение. 16 февраля социал-демократы сделали в парламенте жесткое заявление: «Национал-социализм лишил Германию национального единства, а миллионы людей разных народов — жизни и имущества, он навлек на наш народ ненависть всего мира… Ход процесса и приговор снова нанесли тяжелый удар немецкому народу и обесчестили его». Оратор от христианских демократов, будущий канцлер Курт-Георг Кизингер (в прошлом сам являвшийся членом НСДАП) ответил: «Мы едины в принципиальном вопросе, то есть в отношении к тому, в чем вы обвиняете депутата Хедлера, и в желании неуклонно бороться с теми силами, о которых вы сказали»[143]. Когда Хедлер 10 марта появился на заседании парламента, президент бундестага потребовал от него удалиться, а группа социал-демократов буквально вышвырнула его на улицу. Апелляционный суд признал его виновным в клевете и оскорблении памяти усопших и приговорил к девяти месяцам тюрьмы. Примечательно, что приговор был вынесен 20 июля 1951 г. — в очередную годовщину покушения на Гитлера.

Хедлер тем временем вступил в ряды Германской имперской партии (карликовой неонацистской группировки), затем основал Национальную имперскую партию, однако вся эта активность не принесла плодов. Фактически с момента произнесения скандальной речи он стал политическим трупом, все дорожившие своей репутацией политики отказывались с ним сотрудничать.

В том же 1951 г. серьезный промах допустил федеральный министр транспорта Ганс-Христоф Зеебом, также являвшийся членом Германской партии. В одной из речей он заявил, что следует с уважением относиться к любому государственному символу, с которым немцы защищали свою родину. Социал-демократы справедливо усмотрели в этом восхваление свастики и устроили политический скандал. И Зеебому, и Германской партии пришлось долго и униженно оправдываться, заявляя, что их не так поняли и они вовсе не намеревались героизировать нацизм. Аденауэр в своем выступлении подчеркнул, что человеку, действительно преклоняющемуся перед свастикой, не место в федеральном правительстве. Зеебом чудом сохранил свой пост и в дальнейшем гораздо тщательнее следил за словами.

Находясь на правом фланге политического спектра, Германская партия тем не менее не была праворадикальной — скорее консервативной. Однако в Западной Германии существовало заметное количество ностальгировавших по Третьему рейху, что не могло не привести к формированию неонацистских группировок. Это были по большей части карликовые партии, которые стремительно создавались и столь же стремительно распадались, пытались объединиться, ссорились друг с другом, — обычная участь политических маргиналов. Подробно рассказывать их историю было бы слишком утомительно, да и не нужно. Ограничимся наиболее успешной из них — Социалистической имперской партией (СРП).

СРП была образована в начале октября 1949 г. в городке Гамельн, известном широким массам благодаря знаменитой сказке о крысолове (что довольно символично, поскольку Гитлера порой сравнивали с гамельнским крысоловом, увлекшим за собой на погибель немецкий народ). Председателем партии стал Фриц Дорльс, член НСДАП с 1929 г., после войны пытавшийся некоторое время сделать карьеру в рядах христианских демократов. Однако место реального лидера вскоре занял Отто-Эрнст Рёмер — один из ключевых участников разгрома попытки переворота 20 июля 1944 г., убежденный и непреклонный нацист. Прекрасный оратор, Рёмер пользовался большой популярностью и вскоре стал лицом партии. В своих выступлениях он активно играл на чувствах многих немцев, говоря об унизительности оккупации и денацификации, о разделении страны и о социальной несправедливости…

Партийная программа базировалась во многом на программе НСДАП, идеология СРП описывалась в ней как «национальный социализм». Ключевыми ее характеристиками были враждебность к демократии, антиамериканизм и антисемитизм. Вдобавок ко всему партия отрицала холокост: ее ораторы не раз заявляли, что газовые камеры якобы фальшивые и построены победителями. В экономических вопросах программа партии демонстрировала враждебность как к капитализму, так и к коммунизму.

Выдержав жесткую конкуренцию с единомышленниками, СРП к 1950 г. стала ключевой праворадикальной силой ФРГ. В следующем году ее ждала череда успехов на земельных выборах. В мае в Нижней Саксонии она заняла четвертое место, получив 11 процентов голосов и 16 мест в ландтаге; в отдельных городах доля голосовавших за неонацистов доходила до 30 процентов избирателей. В октябре в Бремене СРП получила почти 8 процентов голосов и столько же мандатов. В рядах партии насчитывалось к тому моменту более 10 000 человек (большинство из них — в Нижней Саксонии). Таким образом, она стала слишком серьезной силой для того, чтобы игнорировать ее.

Правящая коалиция ФРГ повела борьбу против Социалистической имперской партии по двум направлениям. С одной стороны, ее старались лишить электоральной базы, привлекая к себе избирателей с правыми, консервативными взглядами: СРП ни в коем случае не должна была получить монополию на выражение чаяний значительной части общества. С другой стороны, активно практиковались запреты и ограничения. Уже в 1950 г. на земельном уровне начали запрещать выступления Рёмера. В июне 1951 г. против него было возбуждено дело по обвинению в клевете и оскорблении памяти усопших: Рёмер, как и положено неонацисту, обозвал немецкое Сопротивление предателями и агентами влияния зарубежных стран. Суд получил широкую огласку, некоторые современники называли его наиболее масштабным событием такого рода в промежутке между Нюрнбергскими процессами и Освенцимским процессом начала 1960-х. В марте следующего года Рёмера приговорили к трем месяцам тюремного заключения. При этом суд не только вынес обвинительный приговор, но и назвал участников Сопротивления самоотверженными патриотами Германии.

В 1951 г. Социалистическая имперская партия была внесена в список организаций, членство в которых запрещено западногерманским госслужащим. Одновременно зашла речь о ее полном запрете. Энергию федерального правительства подстегивали американцы: после выборов в Нижней Саксонии Макклой заявил Аденауэру, что весьма обеспокоен происходящим. На встрече министров внутренних дел федеральных земель все участники согласились с тем, что нужно принимать неотложные меры. Оставалось только дождаться момента, когда заработает Федеральный конституционный суд, который и обладал правом запрещать политические партии.

Основанием для запрета стала враждебность СРП к конституционному строю ФРГ и ее фактический статус преемницы национал-социалистической партии. 19 ноября 1951 г. федеральное правительство инициировало начало процедуры запрета в конституционном суде. Процесс продолжался почти год, итоговое решение было вынесено 23 октября 1952 г. Суд установил, что партия действительно отвергает государственный строй республики как таковой, отрицает права человека, построена по принципу фюрерства и в целом является слепком с НСДАП. Соответственно, деятельность СРП объявлялась антиконституционной, все ее имущество подлежало конфискации, депутаты в земельных парламентах теряли свои мандаты. Более того, конституционные судьи запрещали создание любых партий-преемниц, чтобы СРП не могла отделаться простой сменой вывески.

Не дожидаясь приговора, Социалистическая имперская партия объявила о самороспуске еще в сентябре 1952 г. Ее запрет стал мощным ударом по западногерманским правым радикалам. Он показал, что политическая элита ФРГ не будет терпеть появления сколько-нибудь значимой неонацистской группировки. В дальнейшем иногда хватало простого предупреждения властей о предстоящем процессе в конституционном суде, чтобы та или иная неонацистская организация прекратила свою деятельность. Так формировалась концепция боеспособной демократии, готовой в случае необходимости защитить себя.

Конечно, попытки создать что-нибудь на месте запрещенной партии предпринимались, но быстро провалились. Не последнюю роль в этом сыграли агенты Ведомства по защите конституции, которыми оказалась буквально пропитана праворадикальная среда. Эта федеральная спецслужба была создана в конце 1950 г. и на протяжении первых лет существования контролировалась державами-победительницами. Ее задачей был сбор информации о враждебной деятельности внутри страны. Все организации, заподозренные в неонацизме, немедленно становились объектами пристального наблюдения.

Запрет СРП Федеральным конституционным судом был лишь вершиной айсберга. Многие запреты выносились на земельном уровне, как правило, министерствами внутренних дел. За 1951–1954 гг. в федеральных землях были запрещены более двух десятков праворадикальных организаций. Некоторые из них называли себя партиями (Германская социалистическая партия, Германская рабочая партия), но большинство — союзами или объединениями (Союз правды и права, Союз созидающих, Национальное объединительное движение, Германское сообщество и многие другие). В 1953 г. был запрещен Союз немецкой молодежи — организация, которая официально открещивалась от неонацизма, но пестовала антисемитские и националистические настроения. Примечательно, что она имела военизированное крыло, готовившееся к партизанским действиям в случае советской оккупации, и поэтому поддерживалась американцами. Это, впрочем, не помешало ряду федеральных земель запретить деятельность Союза немецкой молодежи, что фактически поставило точку в его истории. В том же году федеральное правительство нанесло смертельный удар «Свободному корпусу Германия» — военизированной неонацистской группировке, готовившей переворот и принявшей слегка измененную программу НСДАП.

Самой интересной, противоречивой и одновременно весьма показательной стала история, связанная с так называемой группой Науманна. Уже в самом начале 1950-х наиболее сообразительные из числа идейных наследников Гитлера осознали, что прямая попытка создать успешную неонацистскую партию будет обречена на провал: этого не допустят ни федеральное правительство, ни державы-победительницы. Решение проблемы оказалось простым: путем инфильтрации захватить одну из уже существующих партий.

Именно этим путем решил пойти Вернер Науманн. В годы Третьего рейха он был молодым экономистом, который отказался от научной карьеры в пользу партийной. Членом партии Науманн стал еще в 1928 г., сделал карьеру в рядах СА (что едва не обернулось против него во время так называемой «ночи длинных ножей» — ликвидации командования штурмовых отрядов летом 1934 г.), а в 1937 г. начал работу в системе министерства пропаганды. Уже год спустя он был назначен личным помощником Геббельса. Призванный в армию после начала Второй мировой войны, Науманн в 1942 г. получил тяжелое ранение, вернулся в родное министерство и продолжил успешную карьеру. Вершиной ее стало назначение в апреле 1944 г. на должность статс-секретаря; к этому моменту Науманн уже имел звание бригадефюрера СС. В своем завещании Гитлер назначал его новым шефом министерства пропаганды, однако к своим обязанностям Науманн так и не приступил. В период оккупации он скрывался под чужим именем где-то на юге Германии, чтобы снова выйти на сцену в 1950 г.

Науманн немедленно взялся за формирование сообщества бывших национал-социалистических функционеров, не собиравшихся мириться с поражением. В него вошли, в частности, бывшие гауляйтеры Гамбурга и Зальцбурга Карл Кауфманн и Густав Адольф Шеель, в связи с чем организацию впоследствии окрестили в прессе «кружком гауляйтеров». Помимо них, ключевыми фигурами сообщества стали высокопоставленные эсэсовцы и сотрудники министерства пропаганды. Науманн формулировал задачу следующим образом: помогать друг другу, проникнуть во все основные политические партии, пытаться превратить одну из них в свое орудие. На роль приоритетной жертвы была назначена Свободная демократическая партия, один из лидеров которой Фридрих Миддельхове мечтал о превращении в «третью силу» справа от ХДС путем привлечения националистических и консервативных избирателей. Первым шагом «кружка гауляйтеров» должен был стать контроль над партийной организацией земли Северный Рейн — Вестфалия, которую как раз возглавлял Миддельхове.

Германские власти внимательно следили за деятельностью бывших нацистских функционеров, тем более что предупреждения об опасности инфильтрации скрытых нацистов в буржуазные партии звучали еще в самом начале 1950-х. Дом Науманна прослушивался спецслужбами. В Бонне, однако, считали, что деятельность сообщества пока не представляет опасности для государства. Иного мнения придерживались британцы, которые сначала пытались побудить к действию западногерманских коллег, а когда это не удалось, в январе 1953 г. арестовали Науманна и пятерых его товарищей.

Действия англичан поставили правительство ФРГ в сложное положение. С одной стороны, они наглядно демонстрировали всем правым радикалам, что за ними пристально следят не только западногерманские власти, а значит, их положение совершенно безнадежно. С другой — они наносили серьезный удар авторитету федерального правительства и юстиции как внутри страны, так и на международной арене. В глазах одних британцы наглядно демонстрировали бессилие западногерманских властей перед победителями, хозяйничающими в ФРГ как у себя дома, в глазах других — неспособность этих же властей справиться с нацистской заразой. Именно поэтому и правительство, и пресса ФРГ отреагировали на события очень остро.

В процессе британского расследования выяснилось множество любопытных подробностей: в частности, многие влиятельные позиции в вестфальской земельной организации Свободной демократической партии уже находились в руках членов группы Науманна. Планы группы распространялись не только на свободных демократов, но и на две смежные структуры — Германскую партию и Союз изгнанных и лишенных прав. На базе всех трех партий в перспективе предполагалось создать праворадикальный блок.

Летом 1953 г. британцы передали Науманна западногерманской юстиции, которая немедленно выпустила его на свободу. На позицию судей, безусловно, большое влияние оказало нежелание выступать в роли марионеток британских властей. Аденауэр громогласно заявил, что возмущен этим решением, и в официальном заявлении в парламенте лишний раз подчеркнул, что возврата к национал-социализму быть не может. В отношении Науманна была начата процедура денацификации (довольно редкий случай в начале 1950-х), в результате которой его отнесли к категории II («виновные») и лишили как активного, так и пассивного избирательного права. Это бесповоротно поставило крест на его политической карьере.

Тем временем необходимые выводы сделало и руководство Свободной демократической партии. После ареста Науманна была создана партийная комиссия, которой поручили провести собственное расследование происходящего в вестфальской земельной организации. По итогам работы комиссия рекомендовала исключить из партии несколько одиозных фигур, включая Вольфганга Диверге. Диверге, как и Науманн, работал в годы Третьего рейха в геббельсовском министерстве, где отвечал за антисемитскую пропаганду. Именно ему принадлежала идея использовать злополучную книжку Кауфмана, чтобы доказать немцам, что враги мечтают сжить их со свету. После войны он провел некоторое время в лагере для интернированных, однако уже в 1951 г. оказался на должности личного секретаря Миддельхове. Задачей Диверге было использовать пропагандистские навыки нацистской эпохи, чтобы привлечь к партии правого избирателя. В его функции входила подготовка партийных ораторов, написание речей и статей для партийного журнала, а также участие в создании программных документов. Миддельхове считал Диверге настолько ценным сотрудником, что некоторое время защищал его от обвинений; однако 1 апреля 1953 г. одиозный секретарь был вынужден все же покинуть свой пост. В этот момент выяснилось, что он даже не был членом партии. Сам Диверге считал, что по отношению к нему допущена вопиющая несправедливость, и еще много лет бомбардировал жалобными письмами партийное руководство.

Здесь интересно будет отметить, что Диверге и другие правые радикалы нередко называли применявшиеся против них методы нацистскими практиками. Не первый и, увы, далеко не последний случай, когда реальные неонацисты обвиняли в нацизме своих противников.

Дело Науманна стало главным политическим скандалом 1953 г. Результаты его были довольно противоречивыми с учетом той роли, которую сыграли британские власти. Кроме того, далеко не все члены группы Науманна лишились своих постов. К примеру, Хорст Хусген, член НСДАП с 1931 г., отвечавший в министерстве Геббельса за работу с молодежью, с 1950 г. играл важную роль в нижнесаксонской организации свободных демократов, а с 1951 г. являлся депутатом ландтага Нижней Саксонии. Несмотря на доказанные связи с Науманном, он сохранил и партийный пост, и мандат. Тем не менее в общем и целом «кружок гауляйтеров» был разгромлен. Те, кому удалось отделаться испугом, сидели в дальнейшем тихо и никаких планов инфильтрации больше не строили.

История с Науманном также показывает, что федеральное правительство стремилось действовать осторожно и не придавать борьбе с «бывшими» слишком большой размах — это могло помешать задаче интеграции прежних сторонников Гитлера в новую систему. В 1951 г. генерал-полковник ваффен-СС Пауль Хауссер, ответственный за множество военных преступлений, создал структуру под названием «Общество взаимопомощи солдат ваффен-СС» (ХИАГ). Эта организация просуществовала аж до 1992 г. Свои основные усилия Хауссер посвящал «реабилитации» эсэсовцев, доказывая, что ваффен-СС не имело никакого отношения к собственно СС и ничем не отличалось от вермахта. Ведомство по защите конституции наблюдало за ХИАГ, констатируя широкое распространение в организации неонацистских настроений. Однако, поскольку Хауссер демонстративно отказался от любых политических амбиций и планов, организация так и не была запрещена.

В общем и целом подход федерального правительства в первой половине 1950-х можно сформулировать следующим образом: резкое осуждение нацизма как такового, жесткая борьба с любыми попытками его публичной реабилитации, вытеснение из политического поля праворадикальных организаций. Выступая на радио в 1954 г., Аденауэр сказал:

Я с уверенностью утверждаю, что в Германии национал-социализм не возродился, и даю гарантию, что не возродится. Немногочисленные фанатичные нацисты, которые еще могут оставаться в Германии, ведут себя спокойно. Мы не потерпим их объединения в какую-либо опасную организацию. Германский народ не хочет ни левого, ни правого радикализма[144].

Продиктована эта линия была сугубо прагматическими соображениями: политическая элита ФРГ прекрасно понимала, что от успеха нового государства зависит ее собственная судьба, и делала все для того, чтобы Боннская республика не повторила судьбу Веймарской.

Глава 10. Под сенью «экономического чуда»

Людям часто кажется, что в прошлом перемены происходили мгновенно, будто по щелчку рубильника. Закончилась война — и все сразу вернулось в мирное состояние, словно ничего и не было. Создали демократическое государство — и все немцы стали убежденными демократами. Началось «экономическое чудо» — и сразу же у каждого бюргера вырос аккуратный домик с «мерседесом» во дворе. Реальность, конечно, была куда сложнее, а изменения — намного более плавными и постепенными.

Первые годы существования ФРГ оказались отнюдь не изобильными. Руины еще не перестали быть частью облика немецких городов; миллионы людей жили в лагерях временного размещения или ютились в хибарах. Только к 1951 г. питание немцев стало таким же, как до войны. Примерно в это же время на уровень конца 1930-х гг. вышло промышленное производство. Однако еще в 1953 г. каждый десятый ребенок не мог позволить себе школьный завтрак, а зарплата в западногерманской промышленности составляла около четверти от американского уровня.

Как писали классики, бытие во многом определяет сознание. Для послевоенного западногерманского общества были характерны аполитичность, стремление уйти в частную жизнь, ориентация на личный экономический успех. В 1949 г. две трети опрошенных заявляли, что не интересуются политикой. Лишь меньшинство было искренними сторонниками демократии, однако куда большее количество людей были готовы демонстрировать лояльность к системе, способной обеспечить порядок и благоприятные экономические условия. Общество ранней ФРГ не было демократическим, его можно назвать скорее индифферентным и конформистским. Многие западные немцы, возможно, не были всем сердцем привязаны к новой системе, но и выступать против нее не видели ни малейшего резона. Они могли сохранять критическую дистанцию по отношению к демократии, предпочитая ей авторитарные формы, или являлись «демократами по случаю», однако само по себе это еще не побуждало их активно поддерживать правых радикалов.

Главной ценностью для большинства западных немцев по-прежнему оставался порядок, а не свобода. Они хотели жить в стабильном государстве с предсказуемыми перспективами и понятными правилами игры. Идея верховенства закона была общепризнанной. Об этом, в частности, свидетельствовал высокий рейтинг Федерального конституционного суда: на протяжении всей истории ФРГ он с большим отрывом лидировал в списке государственных институтов, которые пользуются доверием граждан.

Аденауэр умело использовал эти умонастроения. Его собственный образ и образ возглавляемой им партии — добропорядочная, консервативная, немного старомодная, не склонная к авантюрам — были рассчитаны на симпатии представителей старшего и среднего возраста. Серьезное впечатление на западных немцев производил стиль работы правительства. В отличие от Веймарской республики, где кабинеты сменяли друг друга, как в калейдоскопе, Боннская демонстрировала образцовую политическую стабильность. Никаких крупных кризисов, распадов коалиций, досрочных отставок и выборов. Все четко по графику, размеренно и солидно. Да, дискуссии в парламенте порой напоминали громкую ссору в кабаке, но такова старая традиция, к тому же правительство на таком фоне выглядело еще более спокойно и респектабельно.

Все это незамедлительно отразилось на результатах выборов. В 1953 г. христианские демократы добились оглушительного успеха: за блок ХДС/ХСС отдали голоса 45 процентов пришедших на выборы — почти в полтора раза больше, чем в 1949 г.! Все остальные партии, включая младших партнеров по правящей коалиции, понесли потери. В 1957 г. блок ХДС/ХСС и вовсе получил абсолютное большинство. Эти электоральные успехи свидетельствовали о том, что лозунг Аденауэра «Никаких экспериментов!» встречал живой отклик у избирателя. По словам современного историка Вольфганга Бреннера, «на протяжении долгих лет реальный успех на выборах сопутствовал только тем партиям, которые обещали своим избирателям ничего или почти ничего не менять»[145]. Западные немцы хотели просто наконец-то пожить спокойно и заняться своими частными делами.

Эта аполитичность многих жителей ФРГ имела положительную сторону: идеи национализма лишились былой популярности. Желающих жертвовать собой или хотя бы прилагать существенные усилия ради какой-нибудь очередной великой идеи было откровенно немного. Кроме того, национализм был скомпрометирован поражением в войне и последующим унизительным опытом оккупации. Национальная идея не пользовалась популярностью в том числе и потому, что концепция единого народного организма немедленно ставила на повестку дня вопрос о коллективной вине и ответственности, от которого большинство западных немцев старалось уйти. На смену немецкому патриотизму пришел «патриотизм немецкой марки».

Это совершенно не значит, что западные немцы забыли о своей национальности. Тема воссоединения Германии по-прежнему оставалась в общественном сознании одной из приоритетных, и политики дежурно обращались к ней в своих выступлениях. В июне 1953 г. Аденауэр заявил:

Все немцы за железным занавесом призывают нас не забывать их, и мы клянемся в этот торжественный час: мы их не забудем. Мы не успокоимся и не будем знать отдыха — я клянусь в этом от имени всего немецкого народа — пока они тоже не получат свободу, пока вся Германия не будет единой, мирной и свободной[146].

А социал-демократы активно критиковали правительство за то, что оно не использует все шансы восстановить единство страны. Однако никакого практического выхлопа это не имело.

Западные немцы гордились экономическими успехами и всем тем, что укрепляло позиции их страны на международной арене. Важным событием стала победа команды ФРГ на чемпионате мира по футболу 1954 г. Возвращавшихся из Швейцарии футболистов встречали всенародным ликованием. В Кайзерслаутерне и Эссене собралось по 100 000 человек, в Мюнхене — полмиллиона. Менее значительными, но тоже заметными событиями того года стала победа западногерманского жокея Ганса Гюнтера Винклера на скачках за титул чемпиона мира и модели Христель Шаак — на конкурсе «Мисс Европа». Все эти успехи способствовали рождению западногерманского патриотизма. «Мы снова стали кем-то!» — ликовал журнал «Шпигель».

Другим следствием общего желания наконец-то пожить спокойно стал антимилитаризм западногерманского общества. Восприятие минувшей войны как трагедии для немецкого народа, свежая память о разрушениях и жертвах заставляли сторониться всего, что могло привести к повторению этой трагедии. В 1949 г. 60 процентов опрошенных выступали против создания западногерманской армии, и только 25 процентов поддерживали эту идею. Правда, поддержка единой европейской армии с немецким участием была значительно выше.

В начале 1950-х гг. в Федеративной Республике сформировалось мощное пацифистское движение. В подписании петиций против создания новой западногерманской армии в апреле 1951 г. приняли участие до 6 млн человек. Главными фигурами борьбы против ремилитаризации ФРГ стали Мартин Нимёллер и Густав Хайнеманн, демонстративно ушедший в 1950 г. с поста министра внутренних дел. В своем прошении об отставке Хайнеманн писал, что создание армии является серьезной угрозой для молодого государства: «Еще нельзя говорить о том, что демократическое сознание укоренилось. Поэтому антидемократические тенденции неизбежно будут усиливаться, и ремилитаризация повлечет за собой ренацификацию»[147].

Корейская война 1950–1953 гг. привела к довольно серьезным изменениям в западногерманском общественном мнении: больше половины опрошенных теперь поддерживали членство страны в НАТО и считали армию необходимой. Однако доля пацифистов оставалась значительной; в стране развернулось масштабное общественное движение под лозунгом «Без меня!». В начале 1955 г. сотни тысяч западных немцев приняли участие в демонстрациях, организованных так называемым Движением Паульскирхе, выступавшим против вхождения в НАТО и создания западногерманской армии.

Третьим важным изменением стала усиливающаяся вестернизация, или, если угодно, американизация западногерманского общества. Этот процесс развивался неуклонно, несмотря ни на какие препоны, запреты и тирады моралистов. Конечно же, в первую очередь он затрагивал молодых, образованных и обеспеченных. Американская массовая культура активно проникала в Федеративную Республику. С середины 1950-х свое победное наступление начала рок-музыка, которую транслировали все радиостанции страны. В ФРГ сформировалось молодежное движение «полусильных» (Halbstarke), чем-то напоминавшее советских стиляг. Представители этой субкультуры одевались в американском стиле, слушали рок-н-ролл, ездили на мопедах и мотоциклах, пытались подражать героям голливудских фильмов. Американизация стала еще одним яблоком раздора между поколениями, инструментом, с помощью которого молодежь отгораживалась от «стариков» и тех ценностей, которые они представляли. «Повсюду можно было прочесть, что джаз совращает молодежь, — вспоминал менеджер и политик Ганс-Олаф Хенкель. — Но молодежи ничего так не хотелось, как быть совращенной этой клевой музыкой. Джаз отвечал на вопросы, на которые родители больше не могли дать ответ»[148].

Общество и в целом становилось более открытым миру, космополитичным. Западные немцы все активнее знакомились с другими странами. В 1950-е гг. немецкие школьники начали в организованном порядке ездить не только в США, но и во Францию и Великобританию. Вестернизации и открытости содействовали и многочисленные общественные организации — как западногерманские, так и международные. К числу последних относился, например, созданный в 1952 г. «Атлантический мост», призванный укреплять сотрудничество и взаимопонимание между ФРГ и США. Эта структура существует до сих пор; она объединяет в первую очередь представителей политической, деловой и общественной элиты, однако проводит и множество мероприятий, рассчитанных на более широкую аудиторию, в том числе молодежную.

Все это были весьма существенные перемены. Опять же, не стоит думать, что они происходили мгновенно или равномерно. В западногерманском обществе оставалось еще достаточно людей старшего поколения, для которых национальная идея и консервативные ценности играли важную роль. К их числу принадлежали не только избиратели, но и политики. Как у социал-демократов, так и у христианских демократов можно в этот период обнаружить некоторый крен в сторону умеренного национализма — не только как тактический ход, но и как отражение искренних воззрений многих функционеров этих партий, включая лидера СДПГ Курта Шумахера. Воплощением националистических и консервативных взглядов стал молодой баварский политик Франц Йозеф Штраус.

Даже постепенный уход со сцены националистических идей не означал, что связанный с ними комплекс представлений также остался в прошлом. К примеру, для представителей старших возрастов был характерен бытовой консерватизм. После крушения нацизма у многих из них произошел возврат к «старому доброму» мировоззрению начала ХХ в. Этот консерватизм отражал стремление к стабильному, добропорядочному обществу, чуждому всяких крайностей и потрясений.

1950-е в ФРГ проходили во многом под знаком борьбы за «истинные ценности», продиктованные традицией, сохранение нравственности, против американизации. Мишенью критики становились комиксы, голливудские фильмы (показ которых требовали ограничить), всевозможная эротическая продукция, даже джинсы. Много говорилось о необходимости защищать молодежь от растления нравов, хотя сама молодежь такой защите, естественно, была не рада. Появление в 1951 г. на экранах фильма «Грешница», главная положительная героиня которого была проституткой, вызвал бурный протест части общественности; представители обеих церквей даже вышли из состава кинематографической организации, разрешившей показ ленты. Особенно активными на этом поприще оказывались, что неудивительно, недавние убежденные нацисты. При этом риторика «истинных ценностей» у них не сильно отличалась от той, что была принята во Втором и Третьем рейхе.

Эту риторику в определенной степени поддерживали и церкви, все еще имевшие большое влияние на германское общество. Более половины немецких католиков и около четверти протестантов регулярно посещали богослужения. И западные державы-победительницы, и политическая элита ФРГ придавали большое значение работе с церковной иерархией. Это позволяло немецкому духовенству выступать в роли достаточно самостоятельного игрока. Оно позиционировало себя в первую очередь как защитника интересов паствы (в этом смысле пример кардинала Фрингса весьма показателен) и с этой позиции могло критиковать деятельность любых властей. Но, хотя церковные иерархи, как и другие немцы, не стремились критически разобраться в темных эпизодах своего прошлого (использование подневольного труда, замалчивание преступлений), они в целом поддерживали новый порядок. Эта поддержка способствовала тому, что общество приняло молодую республику.

Вопреки еще одному стереотипу, недавнее прошлое вовсе не было покрыто в Германии завесой молчания. В ранней ФРГ о времени Третьего рейха говорили много и охотно. Но обычно воспоминания западных немцев были весьма выборочными: речь шла преимущественно о собственных страданиях — под бомбами, от голода и холода. Многие немцы предпочитали считать себя такими же жертвами обстоятельств, какими были пострадавшие от преступлений Третьего рейха. В качестве виновников страданий указывали на Гитлера и его клику. Политики в своих выступлениях воспроизводили эту картину, то и дело подчеркивая, что подавляющее большинство немцев никак не участвовало в нацистских злодеяниях, не поддерживало их, а многие и вовсе были противниками режима.

Одной из наиболее популярных тем в обществе оставалась судьба немецких военных преступников, остававшихся в первой половине 1950-х гг. на территории Советского Союза. «Нашим солдатам» были адресованы самые горячие симпатии западногерманского общества. Совершенные ими преступления уже никого не интересовали. Далеко не случайно Аденауэр во время визита в Москву летом 1955 г. назвал освобождение всех находившихся в СССР германских граждан непременным условием установления дипломатических отношений между странами. Достижение этой цели стало в глазах западногерманской общественности главным успехом канцлера. Выступая в бундестаге, Аденауэр заявил: «Для нас это успех, от которого я не мог отказаться ни при каких условиях»[149].

Отказ от копания в прошлом конкретных людей стал не только политикой западногерманских властей, но и предметом негласного консенсуса в обществе. К его нарушителям относились неблагосклонно. Показательна история, произошедшая в конце сентября 1952 г. в небольшом городке Аурих на северо-западе ФРГ. Торговец рыбой и по совместительству местный политик, член городского сената от СДПГ Вильгельм Хайдепетер опознал на улице военного преступника, бежавшего из британской военной тюрьмы в Верле. Он сообщил об этом полиции, но преступник сумел скрыться. На Хайдепетера обрушился град обвинений и угроз со стороны сограждан: его называли предателем и сулили жестокую расправу. Торговцу пришлось бежать из города, спасая свою жизнь, а родная социал-демократическая партия немедленно сняла его со всех постов.

Такая ситуация удручала тех, кто выступал за полное преодоление прошлого (само это понятие появилось только в 1955 г., но быстро стало важной частью политического языка ФРГ). Прогрессивные немецкие интеллектуалы нередко весьма пессимистически судили о происходящем. Писатель Артур Кёстлер утверждал в 1953 г.: «Полная правда не может быть внедрена в сознание нации и наверняка не будет внедрена никогда. Просто потому, что она слишком страшна, когда открыто глянешь ей в лицо»[150]. Год спустя Ремарк писал в своем дневнике: «Вина отвергнута и не признана, поэтому нет никаких улучшений и перемен… И уже упрекают тех, кто не хочет забывать 33–45 годы… Нельзя, дескать, вечно копаться в старье»[151]. «Наша совесть мертва», — ставил в 1955 г. печальный диагноз Генрих Бёлль[152].

Оправданным ли был этот пессимизм? Естественно, и Ремарку, и Бёллю, и многим другим хотелось бы, чтобы немцы признали свое соучастие в преступлениях нацизма и чтобы процесс преодоления прошлого оказался быстрым и радикальным. На практике он получился медленным и местами нелинейным, но тем не менее двигался вперед; к началу XXI в. отношение немцев к собственному преступному прошлому стало совершенно другим.

В свою очередь, государство по мере возможности стремилось воспитывать общество в демократическом духе — как уже говорилось, в начале 1950-х для этого были созданы специальные структуры, в распоряжение которых предоставили значительные ресурсы. Важнейшим направлением государственной политики стала работа с молодежью — не только потому, что ей принадлежало будущее: в ранней ФРГ молодежь нередко воспринималась как самая проблемная группа населения, зараженная нацизмом с пеленок. Основной акцент делался на продвижении идеи демократии не только как политической системы, но и как формы жизни общества. Важной задачей считалось преодоление отчужденности и политической апатии; требовалось воспитать у молодежи чувство причастности к единому обществу, ответственности за происходящее в стране, желание участвовать в демократических процессах. Ключевой концепцией политического образования в 1950-е гг. было «воспитание сообщества» (Gemeinschaftserziehung), включавшее в себя культуру конструктивной дискуссии, совместного принятия решений и достижения компромиссов.

Другим направлением государственной политики стала консолидация общества в борьбе с общим противником. Несмотря на то что с правыми радикалами велась достаточно жесткая и эффективная борьба, роль врага номер один в глазах западногерманского общества играли отнюдь не неонацисты. Это амплуа было зарезервировано для коммунистов. Федеральное правительство всеми средствами подчеркивало опасность Советского Союза и его «немецких марионеток» — именно так официально характеризовали коммунистов и восточногерманский режим. Любое неприятное властям общественное движение — например, против ремилитаризации ФРГ — немедленно объявлялось красным, руководимым из Москвы. В начале 1950-х травля коммунистов и всех им сочувствующих постепенно достигла размаха, напоминавшего маккартизм в Соединенных Штатах. Антикоммунизм стал одной из главных скреп западногерманского общества. Александр Мичерлих метко называл его «официальной гражданской позицией»[153]. Помимо всего прочего, антикоммунизм помогал пресечь лишние дискуссии по поводу бывших нацистов и их коричневого прошлого (инициаторами коих часто бывали как раз западногерманские левые).

В системе политического образования именно антикоммунистические мотивы вышли на первый план в 1950-е гг. И тех, кто слишком активно настаивал на проработке прошлого, и тех, кто критиковал республику справа, можно было обвинить в том, что они дестабилизируют обстановку и тем самым вольно или невольно подыгрывают Москве. При этом западногерманский антикоммунизм эпохи начавшейся холодной войны основывался во многом на представлениях о «русских варварах», характерных для немецкого общественного сознания XIX — первой половины ХХ в. и активно использовавшихся в пропаганде Третьего рейха. Нацистские образы «еврейских большевиков» и «азиатских орд», лишь слегка модифицированные, сплошь и рядом вновь пускались в оборот. Как видим, и здесь наблюдалась определенного рода преемственность. Антикоммунизм позволял представить хотя бы часть совершенных преступлений в облике героической защиты от большевистской угрозы и таким образом снять с немцев немалую долю ответственности. На прилавках книжных магазинов стали появляться воспоминания солдат вермахта и работы военных историков, в которых войну против СССР почти открыто называли оборонительной.

Хотя деятельность коммунистической партии была запрещена в ФРГ только в 1956 г., уже в первой половине 1950-х членство в КПГ — или одной из близких к ней организаций — считалось достаточным поводом для того, чтобы уволить человека с государственной службы и создать ему множество проблем в частной жизни (вплоть до невозможности получить водительское удостоверение). Многих, как, например, Вольфа Бирмана, буквально вынуждали выехать за рубеж. В 1950-е гг. существовал стабильный поток эмиграции из ФРГ в ГДР — куда меньший, чем в обратном направлении, но исчислявшийся в масштабах десятилетия сотнями тысяч человек. Западногерманские юристы объясняли принятые меры тем, что демократия должна уметь защищать себя. Особенно усердствовал на этой ниве Ульрих Шойнер — бывший член НСДАП, сделавший в 1933–1945 гг. блестящую университетскую карьеру. Необходимость «защиты демократии» он отстаивал примерно в тех же словах и выражениях, в каких несколькими годами ранее обосновывал необходимость «защиты германского народа и рейха».

Типичным примером жертвы антикоммунистической кампании был Марсель Френкель — еврей, участник коммунистического Сопротивления. В 1945 г. он начал работать в административных структурах британской оккупационной зоны и вскоре стал ключевой фигурой в вопросах возмещения ущерба жертвам нацистского террора. В частности, он активно выступал за признание таковыми цыган. К моменту создания Федеративной Республики Френкель занимал один из ключевых постов в министерстве внутренних дел федеральной земли Северный Рейн — Вестфалия и считался ценным и знающим сотрудником. Будь он вчерашним нацистом, это защитило бы его от всех возможных неприятностей по службе. Однако он был коммунистом, и этого вполне хватило для того, чтобы отправить его в принудительный отпуск за свой счет (уволить Френкеля оказалось невозможно, поскольку у него имелся пожизненный контракт). Несмотря на все усилия, обнаружить какие-то нарушения в его работе не удалось и дело тянулось вплоть до 1959 г., когда уже тяжело больного Френкеля отправили на пенсию (в следующем году он скончался). А судью Альфонса Кана (тоже еврея, коммуниста и героя Сопротивления) не спас даже пожизненный контракт. В 1951 г. он был уволен, причем никаких конкретных обвинений, кроме членства в компартии, ему предъявить не удалось.

В немецком обществе образ коммунистической угрозы стимулировал одобрение проводившейся Аденауэром политики интеграции ФРГ в западные экономические и военно-политические структуры. Здесь надо напомнить, что эта политика изначально была непопулярна у многих немцев, опасавшихся утраты только что приобретенного государственного суверенитета. В определенных кругах за Аденауэром закрепилось даже придуманное лидером социал-демократов Шумахером прозвище Канцлер союзников. Теперь же ФРГ все чаще воспринималась собственным населением как часть «свободного Запада», противостоящего «тоталитарному Востоку», а американцы — не как оккупанты и победители с чуждой культурой, а как защитники и гаранты независимости. По данным опросов первой половины 1950-х гг., три четверти западных немцев приветствовали западноевропейскую интеграцию.

Такую же роль тезис об угрозе с Востока играл в дискуссиях вокруг создания западногерманской армии. Разговоры о немецком вкладе в оборону Запада шли с момента образования ФРГ, а начало войны в Корее сделало такой вклад практически неизбежным; на повестке дня оставался только вопрос о сроках и формате. Как известно, в 1955 г. Федеративная Республика вступила в НАТО, и почти одновременно была создана западногерманская армия — бундесвер, — изначально формировавшаяся как часть вооруженных сил Альянса.

Но ключевым фактором, способствовавшим принятию западными немцами своего нового государства и его внутренней и внешней политики, вероятно, стало знаменитое «экономическое чудо». В течение 1950-х гг. экономика ФРГ, освобожденная от послевоенных ограничений и пользовавшаяся благоприятной конъюнктурой на мировом рынке, быстро развивалась. Только за первые пять лет после денежной реформы 1948 г. она выросла более чем в три раза. Средний ежегодный рост внутреннего валового продукта в 1950-е гг. составлял 8,6 процента, рост производительности труда — 7,3 процента. В отдельных отраслях рост получился еще более впечатляющим. К примеру, объем производства транспортных средств в 1955 г. не только превзошел в восемь раз уровень 1948 г., но и втрое превысил довоенные показатели. Производство одежды в середине 1950-х выросло в четыре раза по сравнению с 1948-м и в три раза — по сравнению с 1938 г. В целом выпуск потребительских товаров за 1950-е гг. увеличился втрое. Высокотехнологичные отрасли росли опережающими темпами. При этом нужно учесть, что промышленность в первые годы существования ФРГ все еще существовала в рамках отраслевых ограничений, продиктованных западными державами-победительницами. Так, строительство крупных кораблей было разрешено только в 1951 г., авиационное и военное производство — только после вступления в НАТО в 1955 г.

Сельское хозяйство вносило все меньший вклад во внутренний валовой продукт, доля занятых в нем неуклонно снижалась, однако и здесь происходили стремительные перемены. За 1950-е гг. численность тракторов выросла со 180 000 до 870 000, а поголовье лошадей сократилось вдвое. Граница между городом и деревней стиралась: зажиточные горожане строили себе дома в сельской местности, а мелкие землевладельцы все чаще устраивались на основную работу в промышленных городах.

Доля безработных за 1950–1953 гг. сократилась вдвое — с 12 до 6 процентов; важно помнить, что население ФРГ в это время росло за счет переселенцев с востока. Во второй половине 1950-х безработица почти исчезла. В конце 1955 г. Федеративная Республика заключила первое соглашение о привлечении иностранной рабочей силы; в роли партнера выступила Италия, где экономическая ситуация оставалась сложной. Увеличивались золотовалютные резервы страны, в 1958 г. была введена свободная конвертация немецкой марки.

Соответствующим образом росли и доходы населения. За десятилетие они увеличились в среднем в полтора раза, в то время как стоимость жизни выросла всего на 10 процентов. Реальные зарплаты в промышленности увеличились на три четверти. В 1953 г. 88 процентов опрошенных заявляли, что за последние пять лет их жизнь изменилась к лучшему; тех, кто давал противоположный ответ, почти не было. При этом в первой половине 1950-х зарплаты западных немцев оставались довольно скромными по сравнению с зарплатами в других развитых странах; однако это в большинстве случаев стимулировало желание больше работать и зарабатывать. Многие немцы считали повышение личного благосостояния ключевой жизненной целью и готовы были вкалывать для ее достижения. Рабочие на заводах «Фольксваген» вспоминали, что трудились порой по 250 часов в месяц — по собственной инициативе, без принуждения. Предприниматель Отто фон Амеронген так описывал настроения своих соотечественников:

С помощью работы хотели забыть о войне. Мы больше ничего не хотели знать о той эпохе, мы не хотели ничего больше слышать. Это был огромный стимул: теперь мы беремся за дело, теперь здесь кипит работа[154].

Огромный отложенный спрос на повседневные товары тоже сыграл значимую роль в подъеме экономики. Потребление кофе за 1950-е гг. выросло вчетверо, цитрусовых — втрое. Один из современников вспоминал: он понял, что дела идут в гору, когда заметил, что в магазинах люди начали просить взвесить им побольше, а не поменьше товара.

Современники говорили о трех последовательных волнах потребления в ФРГ 1950-х гг.: «волна жратвы», «волна тряпок» (или «волна утвари») и «волна путешествий». Западные немцы уверенно взбирались к вершине потребительской пирамиды Маслоу. Симптоматичным стало появление в начале 1950-х многочисленной литературы, посвященной похудению. Радиоприемники продавались миллионами; телевидение только начинало свое победное шествие: в 1954 г. в ФРГ было всего лишь 13 000 телевизоров, к концу десятилетия телезрителями стали уже 2 млн западных немцев. Чтобы насладиться движущейся картинкой, люди ходили в кино: пик посещаемости был достигнут в 1956 г., когда в 6500 кинотеатров было продано более 800 млн билетов. Киностудии ФРГ снимали в основном развлекательные фильмы; более серьезные ленты не пользовались успехом у зрителя.

Улицы оделись рекламой, дефицит был позабыт, покупатель становился все более взыскательным. В 1951 г. во всей Федеративной Республике насчитывалось 39 универсамов; к 1960 г. их число превысило 17 000. Западные немцы стали больше откладывать — доля накоплений выросла втрое, но копили они не на отдаленную старость или наследство для детей (потрясения первой половины века научили не заглядывать слишком далеко в будущее), а на крупные покупки: бытовую технику, автомобиль, собственный дом. В 1952–1961 гг. в собственные дома переехали 1,5 млн семей; общая доля таких домов в жилищном строительстве выросла с 15 до 30 процентов. За десять лет западные немцы купили 8 млн легковых автомобилей, к началу 1960-х собственная машина была уже в каждой четвертой семье. Во второй половине 1950-х автомобили стали уверенно вытеснять с дорог более дешевые мотоциклы и мопеды, которые, в свою очередь, несколькими годами раньше активно вытесняли велосипед. Пик продаж мотоциклов в ФРГ пришелся на 1955 г. (2,1 млн), после чего начался медленный спад.

Неудивительно, что символом «экономического чуда» стал автомобиль «Фольксваген-Жук». Маленькая смешная на вид машинка была разработана еще в годы Третьего рейха, однако ее массовый выпуск начался после войны. Как уже говорилось выше, в первые послевоенные годы судьба завода в Вольфсбурге висела на волоске, его хотели демонтировать, но затем британские оккупационные власти обеспечили предприятие сырьем и заказами. В 1949 г. они передали завод в собственность земли Нижняя Саксония. Производство стремительно росло: в 1948 г. «Фольксваген» выпустил менее 20 000 автомобилей, в 1951 г. — уже более 100 000. В следующем году с конвейера сходило 550 «Жуков» в день — больше, чем на любом другом европейском автомобильном предприятии. Примерно половина машин шла на экспорт. Наконец, в 1955 г. с конвейера сошел миллионный автомобиль, а три года спустя объем производства достиг полумиллиона машин в год.

В 1953 г. социолог Гельмут Шельски писал об «уравнительном обществе среднего класса», где квалифицированные рабочие и служащие обогащались, а верхушка интеллигенции и значительная доля буржуазии, напротив, теряли свои позиции. В результате большой средний класс становился доминирующей частью общества, социальные противоречия ослабевали, стабильность повышалась. Тезис Шельски, однако, не следует воспринимать буквально: в ФРГ оставались и богатые, и бедные: далеко не все выиграли от «экономического чуда» в равной степени. В середине 1950-х гг. доходы 20 процентов западных немцев все еще находились в районе прожиточного минимума. Общество оставалось классовым: Герхард Шрёдер вспоминал, что ему, ребенку из бедной семьи, не приходилось и мечтать о гимназии.

Конструкция, где присутствовал верх и низ, была четко отрегулирована и оставалась частью моей действительности. Я был внизу, и мне указывали это даже в мелочах. Наш священник вел занятия только для детей из лучший семейств; за остальных отвечал викарий. Я чувствовал заключенное в этом унижение. Я знал, какое место мне таким образом указывают, и ненавидел священника за это. Однако он был лишь частью все еще существовавшей социальной системы, которая в целости пережила кайзеровскую эпоху и нацизм[155].

Системы, которая, однако, уже начинала меняться.

Рост благосостояния отразился и на демографических показателях. За 1950-е гг. население ФРГ выросло с 50 до 55 млн человек — в первую очередь за счет высокой рождаемости. Если в середине того десятилетия в ФРГ рождалось чуть более 1,1 млн детей в год, то в начале 1960-х на свет появлялось уже 1,3 млн младенцев. «Экономическое чудо» принесло западным немцам уверенность в завтрашнем дне. В будущее смотрели с оптимизмом. «Дела шли еще не слишком хорошо, — вспоминал актер Дитер Хильдебранд, — но у нас был невероятный оптимизм в отношении того, что скоро все наладится»[156].

Экономический успех позволил на некоторое время восстановить патриархальную модель семьи: только треть замужних женщин работала, остальные были домохозяйками. Для многих западных немцев это стало еще одним признаком возвращения к желанной нормальности. Впрочем, речь шла в первую очередь о тех, кому за сорок; доля работающих молодых женщин в 1950-е стабильно росла. Да и западногерманская молодежь эпохи «экономического чуда», хотя во многих отношениях дистанцировалась от родителей, в большинстве своем не была той «бунтующей молодежью», которая вышла на сцену во второй половине 1960-х гг. Правда, это не мешало западногерманской прессе публиковать алармистские статьи, посвященные отбившимся от рук тинейджерам, которые якобы криминализуются, развращаются и создают себе ложных кумиров в виде звезд кино и рок-сцены. Одна из крупнейших газет писала в 1956 г.:

Восторги фанатов кино, которые так легко высмеивать, далеко не безопасны; здесь заявляет о себе старый феномен «массового» воодушевления… Джазовое и кинематографическое сумасшествие нашей молодежи вытекает из соответствующих поступков взрослых… Без всякого сомнения, существенной причиной является религиозный упадок[157].

Погоня за длинной маркой оставляла западным немцам не так много времени на отдых и развлечения. Большинство не ограничивались работой по 40 часов в неделю, отдых по субботам был в начале 1950-х скорее исключением, как и ежегодный отпуск. Нормой считалась шестидневная 48-часовая неделя. Тем не менее традиция разнообразных ферейнов, сформировавшаяся еще в XIX в., не прервалась: как грибы после дождя, возникали певческие, спортивные, туристические общества. Любимым спортом западных немцев оставался футбол. Массовую культуру 1950-х иногда называли «радостной реставрацией» — люди проводили свободное время так, как привыкли и хотели проводить его еще до прихода Гитлера к власти. Первым подъем испытал внутренний туризм: путешественники отправлялись в пешие походы по лесам и горам, число кемпингов быстро росло. Затем все больше западных немцев начали посещать соседние страны. На пасхальные каникулы 1954 г. в Голландию приехало 200 000 туристов из ФРГ. Хотя с окончания войны и оккупации не прошло и десяти лет, никакой массовой враждебности к себе они уже не чувствовали. В 1955 г. начались чартерные авиарейсы на Мальту, где на дверях отелей вскоре появились таблички «Мы говорим по-немецки».

«Экономическое чудо» во многом вернуло немецкому обществу веру в свои силы и возможности, способствовало преодолению апатии. Экономический рост помог решить целый ряд сложных проблем — к примеру, проблему многих миллионов беженцев с утраченных восточных территорий и из советской оккупационной зоны. Постоянно растущий спрос на рабочую силу способствовал их быстрому вовлечению в экономику. К концу 1950-х во многих регионах ФРГ исчезла напряженность между местными и пришлыми, существовавшая в первые послевоенные годы.

Дискуссия о причинах «экономического чуда» продолжается по сей день. Некоторые исследователи выдвигают на первый план фактор послевоенного восстановления, другие указывают на благоприятную международную конъюнктуру, созданную корейской войной, третьи хвалят продуманную экономическую политику, четвертые ставят во главу угла «План Маршалла». В наши задачи не входит подробно разбираться в этих спорах и тем более решать, кто прав. Однако нужно упомянуть ряд значимых факторов, способствовавших быстрому послевоенному восстановлению.

Во-первых, разрушительные последствия войны для западногерманского промышленного потенциала оказались довольно умеренными. В ходе боевых действий — преимущественно бомбардировок — оказалось уничтожено менее 20 процентов зданий и оборудования. При этом одни отрасли (например, производство синтетического топлива) пострадали гораздо сильнее, в то время как другие (например, автомобилестроение) почти не понесли урона.

Во-вторых, в начале 1940-х гг. огромные средства были вложены в модернизацию и расширение производства, в первую очередь в сфере тяжелой промышленности; в итоге даже с учетом разрушений индустриальный потенциал превышал довоенный. Что касается демонтажей, то они затронули менее 5 процентов промышленного потенциала, причем речь шла в первую очередь о военных предприятиях, для которых в Германии того времени все равно не было работы.

В-третьих, невзирая на все военные потери, в Западной Германии квалифицированной рабочей силы после войны стало благодаря беженцам больше, чем до нее. На территории, которую занимала впоследствии ФРГ, в июне 1939 г. проживало около 40 млн человек, а в 1950 г. — 48 млн. Численность трудоспособного населения выросла на 12 процентов.

В результате восстановление промышленного производства сдерживалось в основном разрушенной инфраструктурой, жесткими ограничениями со стороны победителей и острейшим дефицитом жилья в городах. По мере решения этих проблем и восстановления старых внешнеэкономических связей производство начало набирать обороты. При этом резкий взлет производительности труда начался лишь с середины 1950-х — до этого рост производства был в основном экстенсивным. До 1955 г. производительность труда в немецкой индустрии не превышала довоенного уровня.

Большое значение для развития германской промышленности имела внешняя торговля. По сути, в первой половине 1950-х экспорт был главным драйвером экономического роста. Обычно в связи с этим вспоминают «корейский бум» — резко возросший спрос на продукцию германской промышленности в результате начала корейской войны. Это действительно немаловажный фактор, однако за деревьями не нужно терять из виду лес. Уже в первом полугодии 1950 г., то есть до начала боевых действий в Корее, рост как производства, так и экспорта в ФРГ составил около 20 процентов. Стоило снять внешнеторговые ограничения, и западногерманский экспорт сразу же стал возрождаться. В первой половине ХХ в. Германия играла важную роль в европейском разделении труда, являясь одним из ключевых поставщиков промышленной продукции, в том числе станков и оборудования. Заменить ее в этой роли оказалось некем. Поэтому с конца 1940-х гг. старые связи начали стремительно восстанавливаться, а товары с клеймом «Сделано в Германии» — возвращаться на свои традиционные рынки.

В 1950-е гг. экспорт промышленной продукции рос в среднем на 20 процентов в год, доля ФРГ в мировой торговле увеличилась в семь раз. Этому, разумеется, способствовала и благоприятная экономическая конъюнктура в целом — мировой рынок стремительно расширялся. Немецкая промышленность активно выходила и на рынки развивающихся стран; исторической вехой можно назвать большой контракт на поставку 700 троллейбусов для аргентинской столицы, заключенный в 1952 г. В том же году сальдо западногерманской внешней торговли впервые стало положительным, а федеральный бюджет — профицитным. Если в 1950 г. ФРГ импортировала товары на 11 млрд марок, а экспортировала на 8 млрд, то в 1954 г. соответствующие показатели составили 19 и 22 млрд, а в 1958 г. — 31 и 37 млрд.

Наконец, важную роль в успехах западногерманской экономики сыграла политика, которую проводил министр экономики Людвиг Эрхард — отец «экономического чуда». Аденауэр не был экспертом в экономических вопросах и почти всецело полагался на своего министра. Вопреки распространенной легенде, Эрхард вовсе не был либертарианцем. «Невидимой руке рынка» он доверял столь же мало, как и командной экономике. Эрхард считал, что государство должно вмешиваться в экономику, активно устанавливая правила игры и защищая интересы социально уязвимых групп населения. Однако в конце 1940-х и начале 1950-х гг. ему приходилось бороться в первую очередь с попытками расширить контроль государства над рынком. И парламентская оппозиция, и представители оккупационных держав критиковали его курс как слишком либеральный. Министру экономики пришлось временами отступать; в 1951 г. он заявил в парламенте: «Мы хотим сохранить функцию рынка. Но нам также ясно, что определенные свободы должны быть заменены осознанным, планомерным и целесообразным регулированием»[158]. В следующем году ему пришлось согласиться на принятие закона об инвестициях, согласно которому государство проводило масштабное перераспределение средств между отраслями. Однако как только стали очевидны первые успехи, критика начала стихать, а популярность Эрхарда — расти как на дрожжах. Его вклад в победу христианских демократов на парламентских выборах 1957 г. был как минимум не меньше, чем вклад самого Аденауэра.

Быстрый рост налоговых поступлений позволил перейти к щедрой социальной политике, о которой уже говорилось выше. В 1953 г. на социальные программы тратилось почти 20 процентов национального дохода ФРГ (для сравнения: в Швеции и Великобритании эта доля составляла около 13 процентов). В 1954 г. были введены пособия для многодетных. В 1957 г. правительство Аденауэра провело пенсионную реформу, привязав размер пенсии к средней заработной плате; пенсии в результате увеличились более чем в полтора раза. Эрхард считал социальную политику слишком расточительной — и действительно, западногерманское государство могло беспроблемно выполнять свои обязательства только в условиях быстрого экономического роста. Однако важнее бюджетных соображений был политический мотив: демократическая республика смогла затмить хваленое «социальное государство» Гитлера, по которому ностальгировали многие немцы в конце 1940-х. Тосковать о прошлом стало незачем.

Если рассуждать цинично, то социальная политика Аденауэра представляла собой не в последнюю очередь своеобразную покупку лояльности западных немцев. Сделка оказалась успешной для обеих сторон. Рост благосостояния и уверенности в завтрашнем дне привел к тому, что отношение западногерманских граждан к своему государству и его ведущим политикам стремительно менялось. В 1952 г. при ответе на вопрос, кто из немцев сделал больше всего для Германии, Аденауэр набирал всего 3 процента, но уже во второй половине десятилетия ситуация стала совершенно иной. В 1958 г. действующий федеральный канцлер с 26 процентами занял первое место, Бисмарк, остававшийся до этого неоспоримым лидером рейтинга, с 23 процентами отошел на второе, а доля поклонников нацистского фюрера сократилась более чем вдвое — до 4 процентов. К 1953 г. доля сторонников демократии в западногерманском обществе выросла до 57 процентов (а сторонников авторитарной системы сократилась до 19 процентов), к 1955 г. — до 70 процентов, к 1960 г. — до 74 процентов. В 1955 г. половина западных немцев отвергала идею единой сильной национальной партии (хотя почти 30 процентов ее все еще поддерживали), к концу десятилетия почти 80 процентов одобряли многопартийную систему. Число желающих проголосовать на выборах за «нового Гитлера» к началу 1960-х сократилось втрое по сравнению с годом основания ФРГ — до ничтожных 5 процентов. В 1947 г. лишь четверть немцев соглашалась с утверждением, что Германия несет единоличную ответственность за развязывание Второй мировой войны; в 1959 г. такой ответ давала уже половина опрошенных. Доля тех, кто считал довоенный Третий рейх лучшим временем в германской истории, за 1950-е гг. упала с более чем 40 до менее чем 20 процентов респондентов. Доля же предпочитавших нынешнюю ФРГ с 1951 по 1963 г. выросла с 2 до 63 процентов! Эта тенденция сохранилась и в дальнейшем.

В 1954 г. американский высокий комиссар Джеймс Брайан Конент заявил: «Похоже, немцы порвали со своим недемократическим прошлым»[159]. Многим это утверждение казалось излишне оптимистичным, однако общее направление Конент угадал верно. Западногерманское общество менялось. В 1955 г. бестселлером в ФРГ стал «Дневник Анны Франк», в 1958 г. начался Ульмский судебный процесс против военных преступников — членов айнзацгрупп, приковавший к себе огромное внимание западногерманского общества. Преодоление прошлого началось. Это был длительный, непростой и медленный процесс, но проходил он в условиях, когда демократическое государство и рыночная экономика в ФРГ уже были приняты подавляющим большинством населения.

Послесловие

Почему Бонн не стал Веймаром?

«Бонн — не Веймар» (Bonn ist nicht Weimar) — так называлась книга западногерманского журналиста Фрица Рене Аллеманна, увидевшая свет в 1956 г. Заголовок быстро стал крылатым выражением, своеобразным девизом молодой ФРГ: главная ее задача заключалась в том, чтобы не повторить трагический путь первой немецкой демократии. Все остальное оказалось во многом подчинено этой задаче.

Ключевое значение при этом имела позиция общества: примет ли оно новую систему? С самого начала результат вовсе не был гарантирован: даже после 1945 г. большинство немцев скептически относились к демократии и хотели не столько свободы, сколько порядка. Это большинство видело себя жертвами Второй мировой войны, возлагало ответственность на горстку нацистских бонз, а немалое число граждан ранней ФРГ и вовсе тосковало по довоенным временам. Послевоенные трудности только укрепили ресентимент: проводившаяся победителями политика «перевоспитания» привела к довольно противоречивым результатам. Наказание часто не срабатывало — виновниками бедственного положения многие считали не прежних, а нынешних властителей, то есть державы-победительницы.

Обеспечить порядок, внутренний мир, добиться на первом этапе хотя бы согласия общества с новым государством — такова была задача Аденауэра и его помощников в первой половине 1950-х гг. В качестве одной из главных потенциальных угроз выступало формирование крупных общественных течений, враждебных молодой республике. Именно поэтому федеральное правительство прилагало большие усилия к интеграции бывших нацистов (при условии их лояльности к новой системе) и одновременно боролось с правыми радикалами. Вопрос наказания за былые преступления играл сугубо второстепенную роль. Одновременно федеральному правительству нужно было продемонстрировать зримые экономические успехи и снять социальную напряженность в обществе — не самые простые задачи даже при благоприятных условиях.

Да, Аденауэр и его команда могли в определенной степени опереться на западные державы-победительницы. Было очевидно, что в случае реальной угрозы превращения ФРГ в праворадикальную диктатуру они вмешаются. Это осознавалось всеми игроками и оказывало влияние на внутриполитические процессы в молодой республике. Однако в общем и целом роль западных держав оказалась хотя и весомой, но все же ограниченной и противоречивой. Распространенный в информационном пространстве тезис «победители „перевоспитали“ немцев» не соответствует действительности. Основная работа была проделана самими немцами и в первую очередь демократически настроенным меньшинством. Меньшинством, о котором ни в коем случае нельзя забывать, описывая настроения большинства. Ведь, как пишет немецкий историк Конрад Ярауш, «без их страстной борьбы за лучшую Германию проект держав-союзников по „перевоспитанию“ не удался бы»[160].

Почему же Бонн все-таки не стал Веймаром? В этом, безусловно, сыграл свою роль целый набор факторов. Ганс Воллер в конце своей монографии, посвященной политическим и общественным процессам в американской оккупационной зоне, утверждает: «Не только и, возможно, не столько благодаря американским или немецким заслугам оккупация в конечном счете оказала по большей части позитивный эффект; этому очень способствовали случайные комбинации факторов и значительная доля удачи»[161]. Немцам просто повезло, это уникальный и неповторимый случай — такое приходится иногда слышать и сегодня.

Рассуждая о случайном и закономерном, стоит иногда расширить кругозор и взглянуть на явление в глобальной перспективе. Ни жестокая диктатура, ни национализм сами по себе не были чем-то уникально немецким; через них в разное время прошли многие страны — хотя, разумеется, ни один режим не совершил преступлений таких масштабов, как гитлеровский. И каждой европейской диктатуре рано или поздно приходил конец. Одни погибали под ударами извне (Италия), другие — в результате революции (Португалия), третьи просто «сгнивали», утрачивая привлекательность даже в глазах собственной политической элиты (Испания). В качестве примера можно взять Францию, где революция конца XVIII в. закончилась воцарением Наполеона, правление которого обошлось французам очень дорого: более миллиона погибших в бесконечных войнах, разорение и иностранная оккупация. Тем не менее почти мгновенно после свержения Бонапарта во французском обществе поднялась волна ресентимента, и в 1848 г. на свободных выборах французы отдали свои голоса Луи Бонапарту, племяннику Наполеона I, вскоре провозгласившему себя императором под именем Наполеона III. Второе издание Французской империи просуществовало два десятка лет и рухнуло в результате поражения в войне, в которую Наполеон III и его помощники безответственно ввергли страну. Это не уничтожило монархическую идею, и Французскую республику первых лет ее существования метко называли «республикой без республиканцев». Но шли годы, и французы стали убежденными сторонниками республики. Определенные параллели с Германией напрашиваются здесь сами собой.

Другой вопрос, что исторические закономерности не работают с точностью часового механизма. Изменения могут идти с разной скоростью и издержками. В этом плане западным немцам, действительно, в немалой степени повезло. Начавшаяся холодная война заставила победителей пересмотреть приоритеты и увидеть в побежденных не бывших врагов, а будущих союзников, вступить в борьбу за их лояльность. А благоприятная экономическая конъюнктура 1950-х гг. стала одним из главных факторов «экономического чуда». Однако сводить быстрый по историческим меркам успех западногерманского проекта к простому везению не стоит. Свою роль сыграло множество самых разных факторов: и тотальный характер поражения гитлеровского режима, и наличие в обществе значительных сил, способных составить политическую элиту демократического государства и выступить в роли авангарда перемен, и продуманная политика кнута и пряника по отношению к бывшим нацистам, составлявшим весьма существенную часть населения ФРГ, и не менее продуманная экономическая политика Эрхарда.

Со временем история послевоенной Западной Германии стала считаться моделью успеха — моделью, которую впоследствии пытались использовать для решения сходных задач в других регионах планеты. Один из самых ярких примеров — попытка «дебаасификации» Ирака американцами после 2003 г. Как хорошо известно, результат и в Ираке, и в Афганистане оказался, мягко говоря, не соответствующим ожиданиям, что, кстати, хорошо показывает невозможность «взять и перевоспитать» общество внешними силами без согласия и участия самого общества. Это привело к тому, что многие бросились в другую крайность: теперь западногерманский опыт сплошь и рядом стали объявлять совершенно уникальным и принципиально невоспроизводимым.

Но здесь обязательно нужно помнить о том, что уникальным и неповторимым является, строго говоря, любое историческое событие, любой процесс. История никогда не повторяется в точности, однако это не значит, что знание о прошлом бесполезно. Не одинаковые, но похожие своими отдельными элементами ситуации, проблемы, задачи встречаются в истории сплошь и рядом, и знание прошлого всегда помогает лучше справляться с актуальными вызовами. Нужно только четко понимать, какие именно элементы действительно очень похожи, а где имеются принципиальные различия. И помнить, что исторический опыт — это не точная инструкция для решения любых проблем; скорее его можно сравнить с подсказками, которые могут помочь найти верный путь — если, конечно, хорошенько над ними подумать.

Безусловно, настоящая история строительства западногерманского государства сильно отличается от распространенной по сей день идеализированной — правильнее сказать, лубочной — картинки, на которой всё осознавшие и покаявшиеся немцы создают безупречную демократию в сияющих белизной одеждах. Реальность была куда более сложной и во многом неприглядной. И это естественным образом ставит вопрос: можно ли было пойти другим путем, сделать послевоенное переустройство более справедливым? Примерно наказать всех без исключения нацистских преступников и не допускать их ни к каким значимым постам; сформировать политическую элиту, в которую вошли бы только активные противники нацизма; полностью очистить все значимые сферы общества от людей с коричневым прошлым?

На этот вопрос ответить сложно. Не потому, что история якобы не знает сослагательного наклонения — знает, и очень хорошо. Но нельзя забывать, что исторические процессы сложны и многогранны, на них влияет огромное количество самых разных факторов. Общество — это не затейливый часовой механизм, который можно точно настроить, имея в избытке свободное время и хороший инструмент. Общество — это сложная живая система, где любое вмешательство может привести к неожиданному, иногда нежеланному эффекту. Лучше всего это сформулировал Бисмарк, однажды написавший: «Ты можешь быть столь же умен, как все мудрецы этого мира, и все же каждый шаг делаешь в неизвестность, словно ребенок»[162].

Глядя из будущего, нам очень просто теоретически рассуждать о том, где и как Аденауэр мог поступить иначе. Но не следует забывать, что у представителей оккупационных держав и новой западногерманской политической элиты не было возможности проводить долгие лабораторные эксперименты. Им приходилось действовать наугад, понимая цель, но не зная заранее результата своих шагов, идти на многочисленные компромиссы; их возможность контролировать происходившие в обществе процессы была весьма ограниченной. Они, как уже говорилось выше, стремились не допустить худшего варианта развития событий — очередного витка германского «особого пути» — и успешно достигли этой цели.

И еще один важный момент. Можно легко представлять себе во главе западногерманского государства других людей с другими идеями. Однако мы не можем представить себе другое западногерманское общество. Язвительный Брехт однажды заметил: если народ не оправдывает доверия правительства, то правительству остается только распустить этот народ и выбрать себе новый. Очевидно, что это невозможно и что у правящей элиты есть только один выбор: иметь дело с тем обществом, которое есть, или сидеть у разбитого корыта, жалуясь на то, что таким хорошим политикам в очередной раз не повезло с плохим народом. Именно поэтому, кто бы ни оказался у руля, ему в конечном счете пришлось бы принимать те же прагматичные решения, чтобы добиться успеха. Решения, может, не самые красивые и безупречные, но работающие. Неслучайно на западе и востоке Германии при всех различиях было много общего в принципиальных подходах к решению проблемы.

Итак, западные немцы в массе своей приняли новую систему только тогда, когда она доказала им свою реальную эффективность — то есть обеспечила спокойную жизнь с растущим благосостоянием. В очередной раз цитируя Брехта: сначала появилась жратва, потом мораль. К концу 1950-х, когда «экономическое чудо» развернулось в полную силу, а политическая система продемонстрировала свою стабильность, постепенно начал пробуждаться интерес к проработке прошлого, к преступлениям нацистской эпохи.

Формировалось и новое политическое мировоззрение. Этот процесс, конечно, шел медленно. В первой половине 1960-х гг. состояние западногерманского общества еще вызывало у многих наблюдателей тревогу. Выживет ли демократическая модель в случае действительно серьезного кризиса? «Наш народ еще не имеет демократических убеждений», — писал Карл Ясперс в начале 1960-х гг.[163] Ему вторил Александр Мичерлих, говоривший в своей книге об «аполитичной консервативной нации», «аутистской позиции» немцев и «проблеме политической апатии»[164]. По мнению многих исследователей, формирование в ФРГ гражданского общества западного типа относится к концу 1960-х — когда прошло много лет после того, как были созданы работающие механизмы демократического государства. Здесь будет уместно привести две цифры: в 1959 г. лишь 16 процентов западных немцев заявили, что проявляют какую-либо политическую активность помимо участия в выборах; к 1990 г. эта доля выросла до 57 процентов. Возвращение к прошлому стало невозможным, и никто уже всерьез не рассуждал о том, что «немцы могут сделать это снова». Германия заняла свое место среди других европейских стран, отказавшись от любых концепций «особого пути» и не пытаясь наступить на ржавые грабли жестокой диктатуры и идеи национального превосходства над соседями.

Библиография

В список включены книги на русском, немецком и английском языках, которые автор считает наиболее важными и интересными для дальнейшего знакомства с проблемами послевоенного германского общества и преодоления прошлого. Предпочтение отдавалось новейшим работам.

1. Борозняк А. И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины ХХ и начала XXI века. — М.: РОССПЭН, 2014.

2. Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. — М.: РОССПЭН, 2002.

3. Дагерман С. Немецкая осень. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023.

4. Йенер Х. Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955. — М.: Individuum, 2024.

5. Юнг К., Ясперс К. Коллективная вина. Как жили немцы после войны. — М.: Родина, 2023.

6. Невский С. И. Социально-экономические реформы в послевоенной Западной Германии: 1945–1949. — М.: ТЕИС, 2008.

7. Уильямс Ч. Аденауэр. Отец новой Германии. — М.: АСТ, 2002.

8. Эппле Н. Неудобное прошлое. Память о государственных преступлениях в России и других странах. — М.: Новое литературное обозрение, 2020.

9. Adams B. J. From Сrusade to Hazard: the Denazification of Bremen, Germany. Plymouth: Scarecrow Press, 2009.

10. Brenner W. Zwischen Ende und Anfang. Nachkriegsjahre in Deutschland. München: dtv Verlagsgesellschaft, 2016.

11. Dack M. Everyday Denazification in Postwar Germany. The Fragebogen and Political Screening during the Allied Occupation. Cambridge: Cambridge University Press, 2023.

12. Dahlhoff G. Konrad Adenauer. Innenpolitik 1949–53 und ihre Bedeutung. Marburg: Tectum Verlag, 2015.

13. Fisher J. Disciplining Germany. Youth, Reeducation and Reconstruction after the Second World War. Detroit: Wayne State Unversity Press, 2007.

14. Frei N. Adenauer’s Germany and the Nazi Past: Politics of Amnesty and Integration. New York: Columbia University Press, 2002.

15. Glossner C. The Making of the German Post-War Economy. London: Tauris, 2010.

16. Jarausch K. H. After Hitler: Recivilizing Germans, 1945–1995. Oxford: Oxford University Press, 2006.

17. Leßau H. Entnazifizierungsgeschichten. Die Auseinandersetzung mit der eigenen NS-Vergangenheit in der frühen Nachkriegszeit. Göttingen: Wallstein Verlag, 2020.

18. Merritt R. L. Democracy Imposed: U. S. Occupation Policy and the German Public, 1945–1949. New Haven — London: Yale University Press, 1995.

19. Pendas D. O. Democracy, Nazi Trials, and Transitional Justice in Germany, 1945–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

20. Priemel K. C. The Betrayal: The Nuremberg Trials and German Divergence. Oxford: Oxford University Press, 2016.

21. Rigoll D. Staatsschutz in Westdeutschland. Von der Entnazifizierung zur Extremistenabwehr. Göttingen: Wallstein Verlag, 2013.

22. Smith H. W. Germany: A Nation in Its Time: Before, During, and After Nationalism, 1500–2000. New York: Liveright, 2020.

23. Taylor F. Exorcising Hitler. The Occupation and Denazification of Germany. London: Bloomsbury, 2011.

24. Vonyo T. The Economic Consequences of the War. West Germany’s Growth Miracle after 1945. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Примечания

1

Йенер Х. Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955. — М.: Individuum, 2024.

2

Gellhorn M. The Face of War. New York, 1988. P. 197.

3

Dack M. Everyday Denazification in Postwar Germany. The Fragebogen and Political Screening during the Allied Occupation. Cambridge: Cambridge University Press, 2023. P. 217.

4

Schwelling B. Wege in die Demokratie. Wiesbaden, 2001. S. 84.

5

Plato A. v., Leh A. «Ein unglaublicher Frühling». Erfahrene Geschichte im Nachkriegsdeutschland 1945–1948. Bonn, 1997. S. 342–343.

6

Ibid. S. 219.

7

Maltzahn M. Germany 1945–1949. A sourcebook. London: Routledge, 1991. P. 36.

8

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 294.

9

Krockow C. Graf v. Unterwegs in die Zukunft / Als der Krieg zu Ende war. 25 Geschichten von der Stunde Null. Hamburg, 2015. S. 165.

10

Brenner W. Zwischen Ende und Anfang. Nachkriegsjahre in Deutschland. München, 2016. S. 266.

11

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 166.

12

Ibid. S. 182.

13

Schwelling B. Op. cit. S. 118.

14

Mayer M. They Thought They Were Free: The Germans, 1933–45. Chicago: The University of Chicago Press, 2017. P. 295.

15

Ясперс К. Вопрос о виновности // Юнг К., Ясперс К. Коллективная вина. Как жили немцы после войны. — М.: Родина, 2023. С. 199.

16

Fay J. Theaters of Occupation: Hollywood and the Reeducation of Postwar Germany. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2008. P. 3.

17

Jarausch K. After Hitler: Recivilizing Germans, 1945–1995. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 5.

18

Goedde P. GIs and Germans: Culture, Gender and Foreign Relations, 1945–1949. New Haven and London: Yale University Press, 2003. Р. 12.

19

Maltzahn M. Germany 1945–1949. A sourcebook. London: Routledge, 1991. P. 35.

20

Тегеран — Ялта — Потсдам. Сборник документов / Сост. Ш. П. Санакоев, Б. Л. Цыбулевский. 2-е изд. — М.: Международные отношения, 1970. С. 386–388.

21

Невский С. И. Социально-экономические реформы в послевоенной Западной Германии: 1945–1949. — М.: Теис, 2008. С. 116.

22

Brenner W. Op. cit. S. 17.

23

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 126.

24

Jarausch K. H. Op. cit. P. 28.

25

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 310.

26

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов: в 8 т. Т. 1. — М.: Юридическая литература, 1987. С. 395–396.

27

Pendas D. O. Democracy, Nazi Trials, and Transitional Justice in Germany, 1945–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. P. 1.

28

Mayer M. Op. cit. P. 145.

29

Pendas D. O. Op. cit. P. 35.

30

Conze E., Frei N., Hayes P., Zimmermann M. Das Amt und die Vergangenheit. Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. München, 2010. S. 136.

31

Woller H. Gesellschaft und Politik in der amerikanischen Besatzungszone. Die Region Ansbach und Fürth. München, 1986. S. 144.

32

Ibid. S. 132.

33

Dorn W. Inspektionsreisen in der US-Zone. Stuttgart, 1973. S. 113.

34

Woller H. Op. cit. S. 139.

35

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 350.

36

Maltzahn M. Op. cit. P. 100.

37

Leßau H. Entnazifizierungsgeschichten. Die Auseinandersetzung mit der eigenen NS-Vergangenheit in der frühen Nachkriegszeit. Göttingen: Wallstein Verlag, 2020. S. 379.

38

Brenner W. Op. cit. S. 265.

39

Mayer M. Op. cit. P. 300.

40

Заломон Э. фон. Анкета / Пер. с нем. и предисл. Л. В. Ланника. — СПб.: Владимир Даль, 2019.

41

Woller H. Op. cit. S. 80–81.

42

Ibid. S. 93.

43

Jarausch K. H. Op. cit. P. 134.

44

Fay J. Op. cit. S. 51.

45

Fisher J. Disciplining Germany. Youth, Reeducation and Reconstruction after the Second World War. Detroit: Wayne State Unversity Press, 2007. P. 66.

46

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 321.

47

Schrag W. Medienlandschaft Deutschland. Konstanz, 2007. S. 163.

48

Jarausch K. H. Op. cit. P. 105.

49

Maltzahn M. Op. cit. P. 72.

50

Goedde P. Op. cit. P. 88.

51

Jarausch K. H. Op. cit. P. 107.

52

Дагерман С. Немецкая осень. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023. С. 23

53

Gollancz V. In Darkest Germany: The Record of a Visit. Hinsdale, 1947. P. 21.

54

Jarausch K. H. Op. cit. P. 81.

55

Brenner W. Op. cit. S. 117.

56

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 272.

57

Бёлль Г. Хлеб ранних лет. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 2 / Пер. М. Рудницкого. — М.: Художественная литература, 1990. С. 291–292.

58

Дагерман С. Указ. соч. С. 143–146.

59

Maltzahn M. Op. cit. P. 118.

60

Ibid. P. 110–111.

61

Gollancz V. Op. cit. P. 50.

62

Ibid. P. 74.

63

Ibid. P. 91.

64

Ibid. P. 121.

65

Ibid. P. 47.

66

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 243.

67

Ibid. S. 250.

68

Дагерман С. Указ. cоч. С. 143.

69

Stargardt N. Witnesses of war. London, 2005. P. 368.

70

Mayer M. Op. cit. P. 148–149.

71

Goedde P. Op. cit. P. 124.

72

Jarausch K. H. Op. cit. P. 44.

73

Дагерман С. Указ. соч. С. 23.

74

Woller H. Op. cit. S. 263.

75

Дагерман С. Указ. соч. С. 17.

76

Dorn W. Op. cit. S. 79.

77

Woller H. Op. cit. S. 263.

78

Maltzahn M. Op. cit. P. 106.

79

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 273.

80

Ibid. S. 286.

81

Gollancz V. Op. cit. P. 230–231.

82

Goedde P. Op. cit. P. 135.

83

Maltzahn M. Op. cit. P. 159.

84

Dorn W. Op. cit. S. 97.

85

Борозняк А. И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины ХХ и начала XXI века. — М.: РОССПЭН, 2014. С. 29.

86

Манн Т. Письма. — М.: Наука, 1975. С. 185–186.

87

Там же. С. 184.

88

Ясперс К. Указ. соч. С. 148.

89

Там же. С. 164.

90

Там же. С. 194.

91

Ясперс К. Куда движется Федеративная Республика? // Коллективная вина… С. 263.

92

Там же. С. 279.

93

Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. Wiesbaden, 1947. S. 153. (Издание на русском языке: Мейнеке Ф. Немецкая катастрофа. Размышления и воспоминания. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2024.)

94

Ibid. S. 140.

95

Plato A. v., Leh A. Op. cit. S. 344.

96

Stuttgarter Schulderklärung // Evangelische Kirche in Deutschland. URL: https://www.ekd.de/11300.htm (дата обращения: 16.06.2024).

97

Kittel M. Die Legende von der «Zweiten Schuld». Berlin, 1993. S. 38.

98

Maltzahn M. Op. cit. P. 111.

99

Gollancz V. Op. cit. P. 178.

100

Ibid. P. 194.

101

Backer J. H. Winds of History: The German Years of Lucius DuBignon Clay. New York: Van Nostrand Reinhold, 1983. P. 110.

102

Priemel K. C. The Betrayal: The Nuremberg trials and German Divergence. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 373.

103

Невский С. И. Указ. соч. С. 124–125.

104

Зарицкий Б. Е. Людвиг Эрхард: секреты «экономического чуда». — М.: БЕК, 1997. С. 89.

105

Дагерман С. Указ. соч. С. 41–42.

106

Ясперс К. Куда движется Федеративная Республика? С. 207.

107

Arendt H. Essays in Understanding, 1930–1954. New York: Harcourt, 1994. P. 249–250.

108

Woller H. Op. cit. S. 264.

109

Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах. — М.: Мысль, 2014. С. 411–412.

110

Kittel M. Op. cit. S. 246.

111

Plenarprotokoll der 5. Sitzung des Deutschen Bundestages, 20. September 1949. S. 27 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01005.pdf (дата обращения: 19.06.2024).

112

Dahlhoff G. Konrad Adenauer. Innenpolitik 1949–53 und ihre Bedeutung. Marburg: Tectum Verlag, 2015. S. 330.

113

Merritt R. L. Democracy Imposed: U. S. Occupation Policy and the German Public, 1945–1949. New Haven — London: Yale University Press, 1995. Р. 211.

114

Frei N. Adenauer’s Germany and the Nazi Past: Politics of Amnesty and Integration. New York: Columbia University Press, 2002. Р. 25.

115

Leßau H. Op. cit. S. 400.

116

Frei N. Op. cit. P. 91.

117

Ibid. S. 61.

118

Ремарк Э. М. Станция на горизонте. Земля обетованная. — М.: Кн. клуб «Клуб XXI в.»: Вагриус, 2000. С. 372.

119

Dahlhoff G. Op. cit. S. 338.

120

Plenarprotokoll der 130. Sitzung des Deutschen Bundestages, 5. April 1951. S. 4984 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01130.pdf (дата обращения: 18.02.2024).

121

Frei N. Op. cit. P. 164.

122

Ibid. S. 144.

123

Kittel M. Op. cit. S. 183.

124

Шрёдер Г. Решения. Моя жизнь в политике. — М.: Европа, 2007. С. 17.

125

Düsseldorfer Leitsätze über Wirtschaftspolitik, Landwirtschaftspolitik, Sozialpolitik, Wohnungsbau (15. Juli 1949) // Deutsche Geschichte in Dokumenten und Bildern. URL: https://ghdi.ghi-dc.org/sub_document.cfm?document_id=3094&;language=german (дата обращения: 02.02.2024).

126

Vonyo T. The Economic Consequences of the War. West Germany’s Growth Miracle after 1945. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 185.

127

Plenarprotokoll der 5. Sitzung des Deutschen Bundestages, 20. September 1949. S. 30.

128

Priemel K. С. Op. cit. P. 377.

129

Dahlhoff G. Op. сit. S. 332.

130

Plenarprotokoll der 234. Sitzung des Deutschen Bundestages, 22. Oktober 1952. S. 10735–10736 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01234.pdf (дата обращения: 18.02.2024).

131

Bald D. Die Bundeswehr. Eine kritische Geschichte 1955–2005. München: C. H. Beck, 2005. S. 61.

132

Evans R. J. The Coming of the Third Reich. New York: Penguin Books, 2005. P. 420.

133

Фишер Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914–1918 гг. — М.: РОССПЭН, 2017.

134

Ремарк Э. М. Черный обелиск. — М.: АСТ, 2014. С. 477.

135

Rigoll D. Staatsschutz in Westdeutschland. Von der Entnazifizierung zur Extremistenabwehr. Göttingen: Wallstein Verlag, 2013. S. 129–130.

136

Röder T., Kubillus V. Die Männer hinter Hitler. Malters, 1994. S. 133.

137

Jarausch K. H. Op. cit. P. 147.

138

Frei N. Op. cit. S. 232.

139

Kittel M. Op. cit. S. 246.

140

Plenarprotokoll der 165. Sitzung des Deutschen Bundestages, den 27. September 1951. S. 6698 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01165.pdf (дата обращения: 20.06.2024).

141

Kittel M. Op. cit. S. 192–193.

142

Plenarprotokoll der 165. Sitzung des Deutschen Bundestages, den 27. September 1951. S. 6698.

143

Plenarprotokoll der 39. Sitzung des Deutschen Bundestages, 16. Februar 1950. S. 1302 // Deutschen Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01039.pdf (дата обращения: 20.06.2024).

144

Rede im Südwestfunk 6.8.1954 // Konrad Adenauer. URL: https://www.konrad-adenauer.de/zitate/demokratie (дата обращения: 21.06.2024).

145

Brenner W. Op. cit. S. 4.

146

Ansprache in Berlin am 23.6.1953 // Konrad Adenauer. URL: https://www.konrad-adenauer.de/zitate/deutsche-einheit (дата обращения: 21.06.2024).

147

Der Bundesminister des Innern an den Bundeskanzler, 9. Oktober 1950 // Das Bundesarchiv. URL: https://kabinettsprotokolle.bundesarchiv.de/band/vol_02-03_1950/dokument/dc84f41a-ceb7-4aa9-a38a-3de6154eb810 (дата обращения: 23.06.2024).

148

Henkel H. O. Die Macht der Freiheit. Erinnerungen. München, 2000. S. 50.

149

Plenarprotokoll der 101. Sitzung des Deutschen Bundestags, 22. September 1955. S. 5645 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/02/02101.pdf (дата обращения: 21.06.2024).

150

Борозняк А. Указ. соч. С. 38.

151

Там же. С. 44.

152

Там же. С. 47.

153

Mitscherlich A., Mitscherlich M. Die Unfähigkeit zu trauern: Grundlagen kollektiven Verhaltens. München: Piper Taschenbuch, 2015. S. 42.

154

Das Wirtschaftswunder // FOCUS. URL: https://www.focus.de/wissen/videos/1955-das-wirtschaftswunder_id_5309671.html (дата обращения: 21.06.2024).

155

Schröder G. Entscheidungen. Mein Leben in der Politik. München, 2007. S. 28.

156

Das Wirtschaftswunder.

157

Die Zeit: «Das große Kopfschütteln über die Jugend» (1956) // Deutsche Geschichte in Dokumenten und Bildern. URL: https://germanhistorydocs.ghi-dc.org/docpage.cfm?docpage_id=5511 (дата обращения: 21.06.2024).

158

Plenarprotokoll der 126. Sitzung des Deutschen Bundestags, 14. März 1951. S. 4800 // Deutscher Bundestag. URL: https://dserver.bundestag.de/btp/01/01126.pdf (дата обращения: 21.06.2024).

159

Jarausch K. Н. Op. cit. S. 139.

160

Jarausch K. Н. Op. cit. S. 280.

161

Woller H. Op. cit. S. 320.

162

Bismarck O. v. Werke in Auswahl. Bd. 3. Darmstadt, 2001. S. 337.

163

Ясперс К. Куда движется Федеративная Республика? С. 256.

164

Mitscherlich A., Mitscherlich M. Op. cit. S. 18.

Content

Николай Власов
НЕМЦЫ ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм

К читателю

Часть 1. Время оккупации

Глава 1. «Час ноль»

Глава 2. Наказание

Глава 3. «Нюрнберг маленького человека»

Глава 4. «Перевоспитание»

Глава 5. «Сначала жратва, потом мораль»

Глава 6. «Патриоты немецкой марки»

Часть 2. Время республики

Глава 7. Курс на интеграцию

Глава 8. Преемственность элит

Глава 9. Угроза справа

Глава 10. Под сенью «экономического чуда»

Послесловие

Почему Бонн не стал Веймаром?

Библиография

Примечания