Оливия Руис

Комод с цветными ящиками

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Марина Кокта

Корректоры: Анна Кондратова, Зоя Колеченко

Верстка: Максим Поташкин

Иллюстрации: Марина Бесфамильная

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2020 Olivia Ruiz

Originally published by JC Lattes, Hachette group. Russian translation rights arranged through Vicki Satlow of The Agency srl.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Родителям, брату и всей моей семье

Нино

Молча сгорать – это самая страшная кара, какой мы можем подвергнуть себя[1].

Федерико Гарсия Лорка. Кровавая свадьба

…Человек не должен отрываться от родины, жизнь на чужбине рождает ощущение обездоленности, от которого рано или поздно тускнеет душа[2].

Пабло Неруда. Признаюсь: я жил. Воспоминания

Пролог

Мы с Папи́[3] сдвинули мебель к стене и танцевали всю ночь напролет, обливаясь слезами. Так становилось легче. Моя дочь Нина проснулась и присоединилась к нам. Мы уже успели заразить ее этим вирусом. В тот день я не хотела оставлять Папи одного. Бабушка умерла, и у него больше ничего не осталось.

Запыхавшись, я поднимаюсь пешком на Холм[4], в одной руке сумка, в другой – спящая дочь. Я измучена горем, и вдруг мне кажется, что я – это моя бабушка, восемьдесят лет назад поднимавшаяся в Пиренеи. Дрожащая. Потерянная. Оторванная от своей земли. Как я теперь – оторвана от нее.

Столько людей пришло почтить ее память, мы с Папи и половины из них не знали. Она унесла в могилу немало секретов, негодяйка… От этого мы почувствовали еще бóльшую гордость за то, что два первых места в ее сердце принадлежали нам.

Ноги болят. Сакре-Кёр, кажется, стала выше на пару этажей – как в те ночи, когда я возвращаюсь домой, слегка перебрав. Я останавливаюсь. Осталось метров шесть. Просто возьми и сделай, как говорила Абуэла[5].

Я открываю дверь в квартиру, включаю свет, а там он. Комод. У меня дома. Посреди гостиной, которая служит и кухней тоже. Бабушка творит волшебство даже теперь, когда ее не стало. Я улыбаюсь. И плачу. И вдруг меня прошибает мысль: что мне делать с этим чертовым комодом? Тридцать квадратных метров – нам с Ниной хватает. Но делить их еще и с комодом будет непросто.

* * *

Мне было четыре года, когда в бабушкином доме появился загадочный предмет, вызывавший у нас столько жадного любопытства. Это событие так свежо в моей памяти, что кажется, будто и часа с тех пор не прошло. Мы с кузенами тысячу раз пытались заглянуть в комод, внутренний компас всегда безошибочно вел нас к проделкам, ящики всех цветов радуги притягивали как магнитом. В замок каждого из них были вставлены маленькие ключики, которые так и умоляли повернуть их, а из-за позолоченных металлических уголков ящики казались еще более недоступными. Но неизменно раздавался один из тех устрашающих пронзительных окриков, на которые была способна только бабушка. И мы бросались наутек. Очередная неудача обычно заканчивалась расширенным заседанием юных представителей нашей семьи, на котором мы строили гипотезы в области таинственной науки – бабушкологии.

– А что, если в желтом ящике моя фотография с сиамским близнецом, с моей сестрой, которая умерла во время операции, когда нас пытались разделить? Тогда стало бы понятно, откуда у меня шрам на голове…

У моего младшего кузена Максима были свои соображения насчет синего ящика:

– Думаю, Абуэла прячет там доказательство, что я – родной брат нашего кузена Янника. Я все время об этом думаю. Ведь я гораздо больше похож на него, чем на тебя. Когда ты родилась, у мамы возникли осложнения, она, наверное, стала бесплодной, вот меня и отдали ей, чтобы она не грустила.

Но наши вопросы о комоде оставались без ответа. В детстве я, пользуясь положением любимицы, просила, чтобы Абуэла открыла секрет, показала свои сокровища. Она с гордостью называла меня «мой подсолнушек». Но тут ничего не помогало. Последнее слово всегда оставалось за бабушкой, она все и всех подчиняла себе. Как и ее стряпня, она сначала неудержимо искушала, захватывала воображение, а затем душила своим пряным темпераментом. Но после еды во рту остается сладкий привкус, он успокаивает – ты уверена в том, что тебя горячо любят.

Я так долго ждала, что едва не умерла теперь, когда это все же случилось. Столько лет я усмиряла свое нетерпение, и наконец узнáю, почему бабушка так яростно оберегала секреты, хранившиеся в этих десяти ящиках. Она называла их: «тайники памяти».

Я уложила дочку спать. Нина так на нее похожа. Надеюсь, я буду такой же хорошей мамой, как моя. Я поставила пластинку Эннио Морриконе. Абуэла… Никто и никогда не называл ее иначе. Абуэла – это слово идеально подходило ее черным глазам и смуглой коже. Абуэла, глава мафии. В моей семье, из поколения в поколение, бабушку всегда называют «Абуэла».

Прохожу мимо комода, чтобы налить себе чая. Слезы и улыбка внезапно появляются на моем лице, как гости, которых обычно сажают подальше друг от друга. На кончиках пальцев рождается ощущение: мне восемь лет, и я переживаю целую гамму чувств – от лихорадочной зависти до уже подернутого грустью понимания, что вот-вот будет перевернута важная страница моей жизни. Во мне все клокочет. Я беру себя в руки. Сантименты – то, что она ненавидела всей душой. Я никогда не видела, чтобы она плакала, и знала, что ее любовь ко мне такая же крепко спаянная, как она сама. Какой была и я. Почти. Какой хотела быть.

В нашей семье говорили много и громко, но при этом ничего не могли друг другу сказать. Только раз Абуэла ответила на одно из множества моих «я люблю тебя». Она сказала: «Мы тоже тебя любим». Но я не переставала повторять ей это. В конце концов мне даже понравилось, что говорю это только я. Любовь ко мне сочилась из всех ее пор, каждую секунду. Слова были не нужны. Как и нежные прикосновения. Иногда, не сводя с меня глаз, она гладила собаку. И всю полученную ласку собака радостно передавала мне.

Огромный дубовый комод, десять ящиков. Три не очень ровных ряда по три ящика, и еще один розовый ящичек в самом низу. Моя страсть ко всему запретному с годами не ослабела, кажется, вот-вот – и я суну руку в огонь. Я не свожу глаз с десятого ящика, самого маленького, которого тут быть не должно. С самого загадочного.

Не удержавшись, моя рука хватается за ключ. Голова кружится, когда я думаю о том, что сейчас увижу. Я медленно открываю ящик, наслаждаясь каждой секундой до того, как завеса тайны будет наконец поднята.

В ящике что-то есть, мои влажные дрожащие пальцы чувствуют его тяжесть. От бус из макарон до пепельницы из соленого теста – все мои шедевры тут. Она сохранила абсолютно все, что я для нее сделала. Экспонаты, достойные кунсткамеры, хранятся тут как настоящие сокровища. Воспоминания возвращаются. Я отступаю от комода, прохаживаюсь по комнате. Словно не готова пока отправиться в великое путешествие. Будем считать, что розовый ящик пока сказал достаточно.

Я достаю фотографию, где мы с кузенами стоим перед трейлером, который Папи и Абуэла каждое лето снимали в кемпинге «Нарбонна-Пляж». Хитрые улыбки, радость жизни, светящаяся на наших лицах, – от них выцветшие краски будто становятся ярче. Мы были счастливы. Спали вшестером, валетом, в кровати бабушки и дедушки, и они, разумеется, вместе с нами, и никаких проблем. Напротив, когда кто-нибудь из нас вырастал и отправлялся на раскладушку, чтобы освободить место для младшего, это становилось настоящей трагедией. Абуэла и Папи были всей нашей жизнью. Особенно моей. В детстве рядом с ними я чувствовала себя в безопасности. Надеюсь, что я тоже смогла подарить им это ощущение, когда прожитые годы сделали их уязвимыми.

Абуэла была клеем, скреплявшим нашу семью. Кто-то скажет, что держать нас всех вместе в Марсейете[6], в бетонной коробке-кафе, было не так уж здóрово. Но если Абуэла решила, что это для тебя хорошо, ты уже ничего не мог поделать. Оставалось только смириться.

Краем глаза я смотрю на комод. В розовом ящике замечаю конверт и узнаю старательный бабушкин почерк. А что, если их больше? Я начинаю догадываться…

Придется это сделать: начать с первого ящика, даже если нужно будет просидеть до самого утра. Я перевернула пластинку Морриконе. Уселась на пол перед комодом с цветными ящиками.

Что ж, теперь здесь только мы с тобой, Абуэла. Удиви меня. Снова.

1

Крестильный медальон

Вот, это мой крестильный медальон, cariño[7], в том путешествии он был моей единственной «ценностью». Мне повторяли: храни его как зеницу ока, и я чувствовала себя богачкой, потому что он был у меня. Я думала, что, продав его, смогу выпутаться из любой ситуации.

Меня крестили поздно по тем временам. А всё из-за моих родителей и их раздражающе передовых взглядов! Они ждали, когда я вырасту и сама выберу себе Бога. К счастью, в дело вмешались бабушка и дедушка, потому что я хотела быть как другие, как все мои близкие, хотела, чтобы Бог считал меня своей и защищал. Тот самый Бог, их Бог. Я отнеслась к крещению очень серьезно, да что я говорю, с необычайной торжественностью, маму это растрогало, отца рассмешило. На мне было красивое белое шелковое платье. У моей семьи было несколько тутовых рощ, где мы разводили шелковичных червей, и ткачи выручали нас, если было нужно. Однажды дедушка разорил одну рощу – сделал себе крылья из ветвей шелковиц. Нас всех позвали посмотреть, как он взлетит… но он упал на землю! Попытка пообщаться с небесами провалилась и принесла ему только ужасную боль в правом бедре, которая осталась с ним на всю жизнь. Но это, mi cielo[8], уже другая история.

Вот, посмотри, на моем медальоне изображен Святой Христофор, покровитель путешественников. Забавно, ведь, впервые покидая Испанию, я отправлялась в ссылку. Конечный пункт – Франция. Хорошенькое путешествие! За неделю до отъезда мама пришила по крошечному кармашку ко всем нашим трусам. «Рита, на ночь надевай медальон на шею или на запястье, а по утрам убирай в кармашек на трусиках, которые будешь носить днем. Так он всегда будет с тобой, и никто его не отберет. Когда республиканцы победят, снова сможешь носить его и ничего не бояться». Не бояться чего? Я не успела спросить. Мама знала, что я никогда ничего не боялась. В этом я, кстати, была в родителей. Сесть на поезд во Францию было не бóльшим безумием, чем красться по ночам через лес, как это делали взрослые участники сопротивления. В то время мы, дети, играли не в ковбоев и индейцев, а во франкистов и республиканцев. Каждый хотел быть коммунистом, анархистом или социалистом, ведь они всегда побеждали. Да, республиканцами тогда называли все левые течения, объединившиеся против Франко и достигшие относительного согласия на пути к общей цели.

Мои родители любили друг друга так же сильно, как свою партию и родину. Они защищали свой язык, образ жизни, обычаи, а также боевой дух, радикализм, граничащий с безумием, и мужество. Никто не мог отнять у них этого. Мама часто повторяла: «Каждый сам хозяин своей судьбы». Эту идею она подавала под разным соусом. Могла завершить этой фразой жаркую дискуссию, оставив слушателей в оцепенении, или оживить атмосферу за обеденным столом, когда не было других тем для разговора. О, с какой интонацией она всегда произносила это свое знаменитое: «Каждый сам хозяин своей судьбы»! И мы с сестрами чувствовали себя непобедимыми.

Вот уже несколько недель нам казалось, что наша семья теперь не так неуязвима. Выходя из дома, мама и папа постоянно озирались. Мы переехали в Барселону, к Анхелите и Хайме, нашим старым друзьям. Родители больше не работали, почти не показывали носа на улицу, они все время писали письма и устраивали собрания. Несколько раз в день уличные мальчишки за одну-две монетки приносили им какие-то документы, а взамен забирали другие. Мы с сестрами больше не ходили в школу. Некоторых детей похищали и отправляли в район позора в Аликанте, на перевоспитание в лагеря, где их мозг разбирали на части и собирали заново – чтобы они могли служить правительству[9]. Я бы лучше умерла!

Однажды вечером, когда мы возвращались после шествия Día de los Reyes[10] с карманами, полными конфет, папа, как обычно, едва войдя в дом, включил радио. Голос из приемника вещал о заговоре и резне, о крови и Барселоне, и папа сказал, что пора нас переправить в безопасное место. Он сказал, остается меньше трех недель. Не нужно волноваться: мама и папа свергнут режим Франко, и мы вернемся домой. Нас отправят во Францию, это недалеко, там нет бомбежек и диктаторов, все будет в порядке. Анхелита и Хайме всю дорогу будут с нами, они и отвезут нас к tío[11] Пепе, который уже двадцать лет живет недалеко от моря, в Нарбонне. Мы никогда не слышали ни о tío Пепе, ни о Нарбонне. Никогда не слышали, чтобы дома говорили о Франции или по-французски. Никогда не покидали нашей страны. Но я ничего не боялась, потому что родители, даже во всей этой спешке, сделали все, чтобы приукрасить сценарий нашего будущего. Лучше верить в Санта-Клауса и потом огорчиться, узнав, что его не существует, чем лишиться радости представлять себе все, что с ним связано, правда? Вот и здесь было так же. Ложь по любви, ложь для защиты, чтобы мы продержались хотя бы до Нарбонны.

Увидев на вокзале искаженные горем лица родителей, мы должны были что-то заподозрить. В Испании и за ее пределами за их головы была назначена награда. Они были приговорены и решили вместе покончить с собой. Одному богу известно, любил кто-нибудь еще друг друга так, как они.

Мы с сестрами справлялись как могли. Твоя двоюродная бабушка Леонора была самой старшей, это она открыла чемодан, когда мы приехали в Нарбонну, и нашла письмо от мамы и папы. Она читала его, и воспоминания потоком хлынули ей в лицо, и многое вдруг обрело новый смысл. Никогда не забуду ее взгляд. В нем ярость нашей матери сменялась невозмутимостью отца. Она хранила секрет до тех пор, пока Кармен не стала достаточно взрослой, чтобы тоже понять. Точнее, пока она не решила, что мы с Кармен обе достаточно взрослые. Только сейчас, рассказывая тебе об этом, я понимаю, какой силой обладала моя сестра. Она была так строга с нами, а я, забаррикадировавшись в своем подростковом гневе, часто обижалась на нее и была к ней несправедлива. Леонора была старше меня на шесть лет, Кармен – на четыре года младше. Мне было десять. Да, именно так, нам было шесть, десять и шестнадцать лет в тот день, когда мы в последний раз поцеловали родителей.

Поезд не дошел до Нарбонны. Нас высадили в Жироне[12], дальше мы шли пешком. Нам пришлось уступить свои места солдатам, которые ехали на облаву в приграничные деревни. Республиканских активистов, пытавшихся покинуть страну, выслеживали, выдавали за деньги, бросали в тюрьму. А потом, когда тюрьмы переполнились и понадобилось место для новых заключенных…

Тогда я еще не понимала всего этого. Как только Леонора заметила, что мы с Кармен начинаем пугаться, она напомнила нам, что все это временно, хорошие республиканцы скоро прогонят злых франкистов. Хорошие парни всегда побеждают… И оп-ля, проблема решена: «Tranquilo nenas[13], хороших снов». – «Ну, если все уже почти закончилось, ладно… спокойной ночи». Так легко уезжать, если не знаешь, что, возможно, никогда не вернешься.

* * *

Какое чувство свободы было в самом начале! В каком восторге были мы с Кармен! Столько солнца – казалось, в феврале наступило лето. Мы открывали для себя новый мир, сотни наших ровесников бежали вместе с нами через Пиренеи. Конечно, для Леоноры все было иначе. Она была сосредоточена, она знала, что нас ждет, или предвидела. Другие тоже. То, что говорили нам родители, никак не вязалось с тревогой на лицах взрослых, которых мы видели во время нашего путешествия, и я начала задумываться.

Когда половина пути осталась позади, наше с Кармен возбуждение заметно уменьшилось. Холод становился все ощутимее, усталость давила все сильнее, от ботинок отваливались подошвы. Гул людей, идущих друг за другом, плач младенцев и сдавленные причитания разносились по склонам горы.

В Лё-Булу[14] мужчин отделили от женщин и детей. Расставание с Хайме было ужасным. Беременная Анхелита рыдала от горя. Мы крепко обнимали ее, пытаясь успокоить, но все было напрасно. Кармен тоже плакала, сама не зная почему. Семьи вокруг нас разрывались на части, люди расставались, обливаясь слезами, не чувствуя укусов ледяного ветра, потому что боль в их сердцах была гораздо сильнее.

На границе всем сделали какие-то уколы. Никто не спрашивал зачем – от холода и голода нас всех охватило бесчувствие. Мы так и не узнали, что это было. Мы с сестрами оказались далеко не в худшем положении: мама положила в чемодан толстые шерстяные свитера и по паре новых ботинок для каждой из нас. Но тревога перед неизвестностью росла, особенно теперь, когда с нами не было нашего единственного мужчины. Если мы скоро вернемся домой, почему все в нашей группе так напуганы и печальны? Точнее было бы сказать – в нашем стаде, потому что и французские, и испанские власти обращались с нами как со скотом.

Мы прошли сто пятьдесят километров, за это время волонтеры Красного Креста дважды привозили нам воду и немного еды. В Лё-Булу одна старушка дала Кармен маленькую коробочку с mantecados[15] и dedos de bruja[16]. Так странно: печенье было очень похоже на то, что пекла моя Абуэла – за несколько месяцев до того, как умерла от рака желудка. Когда маму спрашивали, от чего умерла Абуэла, она, сдерживая ярость, отвечала: «Моя мать не смогла пережить того, что ее народ позволил негодяям захватить нашу землю». Вот так.

Эти слова многих напугали, никто ведь не думал, что от такого можно умереть. Вон оно что, наша старушка умерла из-за своих убеждений, а вовсе не от того, что постепенно захватывает все больше места и побеждает, как бы ты ни сопротивлялся, – совсем как этот malparido[17] Каудильо[18].

Блеск коробки с печеньем отражался в повеселевших глазах моей младшей сестры. Так трогательно было видеть это посреди всего того отчаяния, что нас окружало. Мы с Леонорой понимающе улыбнулись друг другу – в первый и последний раз за время нашего пути. Она не хотела, чтобы я видела ее страх, а я не хотела признавать ее власть. В конце концов, она не была моей матерью. Кармен сначала не хотела делиться. Это ведь ей подарили. И неважно, хотели мы есть или нет, рассчитывать на ее печенье нам не приходилось. Она и сама не сразу набросилась на свое сокровище, несмотря на то что в животе у нее урчало от голода. Мы были в пути уже два дня, и бутерброды, которые дала нам мама, давно закончились, как и печенье от Красного Креста.

Но, пройдя сто пятьдесят километров, мы стали старше на несколько лет, и Кармен сама решила разделить свою добычу поровну. Мы с Леонорой настаивали, чтобы она оставила себе побольше, повторяя мамины слова о том, что она еще растет, и уверяли, что нам не так уж хочется есть. Но она не послушалась. Еще два месяца назад я бы без всяких угрызений совести схватила Кармен за руку, чтобы отобрать у нее печенье, а она с невероятной изобретательностью прятала бы его от сестры-обжоры. Но не теперь…

В нашей группе было человек сто, рядом с нами текла настоящая человеческая река – словно тысячи муравьев, храбрых и уязвимых, измученных холодом и тяжестью поклажи, но полных решимости.

В Аржелес[19] мы прибыли ночью. Какой же тогда был свинячий холод! То есть собачий! Простите… Я не очень понимала, почему огромный, огороженный колючей проволокой загон на берегу называется лагерем. Я-то, когда в Сербере[20] впервые услышала слово «лагерь», представила себе что-то вроде гигантского кемпинга. Но это огромное песчаное пространство больше напоминало место, где люди дожидаются смерти: около пятидесяти разбросанных по берегу бараков, шатких, как соломенный домик самого ленивого поросенка, несколько уличных жаровен и обступившие их призрачные фигуры. Там почти ничего не было – только тела, истрепанные ветром, измученные голодом, только души, истерзанные воспоминаниями и потерями.

Нас встретили четыре медсестры с охапками мешков из джута в руках. Эти женщины были добрыми и заботливыми и пытались помочь, несмотря на огромный наплыв людей. Как тепло нам стало от их внезапной доброты после долгого пути, на протяжении которого с нами обращались как с побежденными! Возможно, именно в этот момент и родилось призвание Леоноры. Каждая семья получила два одеяла, буханку хлеба и маленькую канистру с водой, почти превратившейся в лед. Нас разместили в бараке, где на полу уже лежало человек тридцать, таких же измученных, как и мы. Те француженки были добрыми. Мы чувствовали это, хотя не понимали ни слова. Мы заняли место рядом с беременной женщиной, живот у нее был еще больше, чем у Анхелиты. Они прижались друг к другу, а я улеглась под боком у Анхелиты и гладила ее живот, чтобы успокоить малыша. Их животы были похожи на два яйца динозавра в гнезде из тряпок. Леонора разрезала хлеб на четыре части, никто из нас даже не подумал оставить хоть что-то про запас. Кармен заснула, не доев. Крыша над головой – пусть и грозившая вот-вот сорваться и улететь, пусть под ней и пахло грязными людьми, изнуренными долгой дорогой, – успокоила ее.

Всю ночь мне снилась мамина fideuá[21]. Я чувствовала во рту el socarrat[22]. Знаешь, ту поджаристую корочку, которая остается на дне кастрюли, полной риса для паэльи или лапши для фидеуа. Хрустящую, пропитанную соками. Очень вкусную. Я так боролась с чувством голода, пока была в сознании, что оно стало настигать меня во сне. Просыпаться после такого было еще тяжелее.

Я открыла глаза с первыми лучами солнца. Дома мы обычно запирались от этой палящей громадины, скрывались, пережидая самые знойные часы, когда ее яростный жар угрожал нашей коже. И вот впервые оно могло стать нашим защитником, а не тем, от кого нужно прятаться, впервые оно могло бросить вызов холоду, который заставлял нас съеживаться, впервые могло обратить на него свою обжигающую мощь… ¡Coño![23] Предатель!

Я вдруг заметила, как исхудала Кармен. Всего семьдесят два часа, а ее и без того хрупкая фигурка приобрела болезненный вид. Моей младшей сестре было всего шесть лет, а под глазами у нее уже появились темные круги. Синяки под глазами! Как это возможно? Я осматривалась по сторонам и видела исхудавшие лица, обтянутые кожей гóловы, неловко прилаженные к истощенным телам. Как долго эти люди находятся здесь? Сколько они прошли? И ради чего? Разве можно считать, что ты в безопасности, если оторван от семьи и сидишь на холодном песке?

Я чувствовала, как во мне нарастает гнев. На родителей, на Леонору, на что-то, чего я не могла назвать, но ком ненависти в моем животе увеличивался с каждой секундой. Думаю, именно в этот момент я поняла: нет, это не пустяки; нет, это не временно. Нет. Я поняла, что вся моя жизнь отныне будет написана красными чернилами тех нескольких дней.

Красный Крест связался с tío Пепе. Беженцы могли покинуть лагерь, только если кто-то из граждан Франции подтверждал, что примет их у себя. Дядя согласился, и мы сели на поезд до Нарбонны. Теперь я жалею об этом. Нужно было остаться. Когда мы уходили из лагеря, мне казалось, что я бросаю тех, кто продолжал находиться в заточении. Если бы я осталась, я могла бы помогать, приносить пользу, ухаживать за больными. Но я выбрала другое – слушаться указаний папы и мамы, спасать свою шкуру, подчиняться. Стыд преследовал меня всю дорогу, прогоняя радость, которая закрадывалась в мое сердце при мысли о том, что теперь у нас будет настоящий дом. То неприятное ощущение, то чувство вины до сих пор иногда возвращается ко мне во сне и преследует потом весь день.

Анхелита осталась в лагере. Она надеялась перед отъездом найти там Хайме – на следующий день должны были приехать повозки за будущими матерями и отвезти их в Эльн[24], где им предстояло рожать. Мы не хотели ее оставлять. Кто о ней позаботится? Одна медсестра, говорившая и по-французски, и по-испански, объяснила нам, что в Эльне Анхелите будет лучше, чем в любом другом месте. Одна швейцарка организовала там место, где женщинам и детям будет безопасно. Родильный дом, да, но не только. Убежище, тихая гавань. Она рассказывала так, что мы ей верили. А может быть, нам просто впервые говорили правду, и мы это чувствовали. Ее слова успокоили нас, и прощание было не таким ужасным. Леонора дала Анхелите номер tío Пепе. Мама говорила: на всякий случай. Никогда не знаешь, что тебе понадобится. Как же она была права…

2

Ключ

На вокзале в Нарбонне вышли не только мы с сестрами. Вместе с нами поезд покинула примерно четверть пассажиров. Это успокаивало. Но большинство людей отступали в сторону, когда мы проходили мимо. На нас смотрели как на диковинных зверушек, а может быть, как на захватчиков, не знаю. Теперь-то я понимаю. Отчасти. Страшно, наверное, узнать, что на твоей земле внезапно появились четыреста тысяч голодных ртов.

В моей памяти остались две фразы, которых я тогда не поняла, но французы все время повторяли их, и я запомнила. Иногда выкрикивали, иногда говорили вполголоса: «Espagnols de merde. Ils sont sales, ils puent»[25]. Скажу тебе, мы быстро научились понимать эти слова и до нас почти сразу дошло, что чудесная жизнь в городке у моря, которую так расхваливали родители, начнется не прямо сейчас.

Но оставался еще tío Пепе. Если он такой же, как двое его братьев, подумала я, будет весело. Вот только tío Пепе был теперь французом, он пользовался некоторой известностью, и ему не хотелось, чтобы его видели вместе с нами, не говоря уж о том, чтобы взять нас к себе в дом. Он отвез нас в так называемый цыганский квартал в Нарбонне, ну ты знаешь, напротив барахолки. Остановившись у самого высокого и облезлого здания, он свистнул, и в окне шестого этажа появилась сорокалетняя красавица. Ему не пришлось ничего говорить. Женщина крикнула:

– ¡A ver si me queda algo![26]

Несколько минут спустя она выглянула снова:

– ¡Sube![27]

Когда я перестала таращиться наверх и отвела взгляд от неба и от окна, tío Пепе уже испарился, только маленький ключик поблескивал на земле. Я незаметно подобрала его и вслед за сестрами вошла в дом. От чего был этот ключ, я так и не узнала. Хотя нет, узнала. Этот ключ открывал новую главу моей жизни, а еще он наглухо запер все, что в ней было до сих пор. Потом он как-то сам собой оказался на цепочке вместе с крестильным медальоном и ударялся о него или скользил по нему, в зависимости от того, как быстро я шла. Так же поступала со мной и жизнь, напоминая, что нетерпеливость – мой враг.

* * *

¡Ay, Dios![28] На каждом этаже мне казалось, что мы вот-вот провалимся сквозь пол и снова окажемся на крыльце. Я крепко сжимала медальон, он придавал мне храбрости. В доме царило бешеное оживление. Все, кто попадался нам навстречу, выглядели уверенными, как будто с ними не могло случиться ничего плохого. И никто не сидел без дела.

– ¡Hola amores![29] – раздался голос.

Мы переглянулись. Кто это? Мужчина? Женщина? Кажется, и то и другое. Грудь, макияж и прическа явно принадлежали женщине, но огромные руки и ноги говорили о другом.

– ¡Hola![30] Вы взяли с собой игрушки, когда уезжали? – Милая белокурая девочка следовала за нами по пятам с удивительной для ее возраста целеустремленностью.

«Игрушки, вот еще!» – подумала я. Мы ведь не прикатили сюда с комфортом в чудесной машине с чудесными кожаными чемоданами, в которые поместилась бы вся наша чудесная жизнь! Я кипела от возмущения, но вдруг заметила, что все лицо, и шея, и руки у этой малявки покрыты шрамами. Позже я узнала, что Луизе было всего шесть лет, когда она сбежала из исправительного лагеря в Аликанте. Ее поймали и изувечили, но она снова сбежала. Никто не знал, как она, полуголая и полумертвая, оказалась перед этим домом.

На пятом этаже царила более непринужденная атмосфера. Слева, за широко открытой дверью, шестеро стариков резались в карты и, увлекшись игрой, кричали друг на друга. Справа, за другой распахнутой дверью, женщина расставалась с мужчиной. Вернее, выставляла его за дверь. Мне потребовалось не так много времени, чтобы понять: Хосефа и Мигель расстаются минимум раз в неделю, но не проходит и двенадцати часов, как пламя их любви вспыхивает с новой силой. Все находилось в своеобразном равновесии.

На шестом этаже, непринужденно прислонившись к стене, нас ждала прекрасная Мадрина. Она вязала и жевала жвачку. Очень красивая. Не просто красивая. Потрясающая. Как моя мама. Она провела нас в комнату, где была раковина, две кровати – большая и маленькая, письменный стол и два стула. Конечно, все было обшарпанное, и, чтобы получить хотя бы струйку воды, приходилось изо всех сил качать педаль ногой, но эта комната площадью целых пятнадцать квадратных метров казалась уютной. И мы с сестрами могли похвастаться самыми красивыми икрами во всей округе.

– Шить умеете?

Мы молча замерли, рядком, как три сардины в только что открытой банке. Конечно, мы умели шить! Даже Кармен уже умела. Какая мать не научит дочерей хотя бы элементарным навыкам, которые помогут им найти мужа? Cocina, costura, limpieza. Готовка, шитье, уборка. Это как приданое, обязательный минимум, на который рассчитывает любой жених. Наша мама растила маленьких солдатиков, готовых к бою, и вообще к любой ситуации.

Мадрина, виртуозно экономя слова, сообщила: мы будем работать в обмен на еду и крышу над головой. Мы с Кармен можем работать только по выходным и ходить в районную католическую школу, куда берут испанских иммигрантов, но Леонора должна работать полный день. На Мадрине – готовка. В полдень и в семь вечера еду получают жильцы второго этажа. В четверть первого и четверть восьмого – третий этаж. И так далее. Мы будем есть на седьмом этаже, завтракать в час дня и ужинать в восемь вечера. Никаких опозданий. У нас было ровно пятнадцать минут, чтобы все съесть и вымыть посуду, – в отличие от наших соседей снизу. Но если Мадрина не приходила, чтобы нас разогнать и заставить приступить к уборке, мы засиживались за столом, обсуждая новости, мечтая и пускаясь в рассуждения, лишь бы не говорить о главном. Столовая служила нам шлюзом, местом, где можно было немного передохнуть. Здесь нас никто не беспокоил, а вот в нашей комнате до десяти часов вечера не было ни минуты покоя. К нам то и дело стучались – по любому поводу. В доме царило самоуправление, все держалось на постоянной взаимопомощи. Вначале это вселяло надежду. Потом стало утомлять.

Дома еще куда ни шло, но школа, mi amor[31]… Как объяснить тебе, что чувствуешь, когда приходишь в школу, где все говорят на языке, которого ты не знаешь? Ты все равно что пьяный или даже глухонемой. Так я себе это представляю. Но язык недолго оставался для нас барьером, хотя на переменах мы говорили только по-испански. Большинство французских детей получили от родителей строгий наказ не приближаться к нам – вонь, вши, грязь и все такое. Уж поверь, гигиена у нас была безупречная, и никаких вшей, никогда. Волосы черные, как эбеновое дерево, толстые, как веревка, – все знают: вши это не любят, в таких волосах они просто не заводятся.

Нам с сестрами нравилось причесываться, выстроившись друг за другом. Леонора расчесывала меня, я – Кармен. Однажды я призналась Мадрине, что в такие моменты мне кажется, что у меня снова есть мама – все из-за этого одновременно заботливого и грубоватого движения, с каким расческа скользит, то и дело застревая в спутанных волосах. На следующий день Мадрина пришла к нам и, как будто так всегда и было, примкнула к нашему утреннему ритуалу. Встала позади Леоноры, как недостающий вагончик, и стала расчесывать ее волосы. Мы были как банда Далтонов[32].

Мадрина знала. Она знала все. Знала, что Леоноре тоже нужно снова почувствовать это. Питаться воспоминаниями, которые оживают от одного жеста, движения, прикосновения.

Я обожала говорить по-французски. Я словно становилась другим человеком, когда мне это удавалось, но возможностей было немного. Иногда я ходила за покупками на крытый рынок. Там было немного дороже, чем на обычном, но, когда я, с идеальным французским произношением, заказывала гренадин, а мне отвечали, не замечая, что я иностранка, – это было словно глоток свежего воздуха. Я делала следующий шаг – завязывала разговор, чтобы посмотреть, как долго продлится моя игра. Я чувствовала себя такой свободной. Я была такой же, как они. Ко мне больше не относились ни с предубеждением, ни с отторжением. Небо раскрывалось, показывая мне прекрасное будущее. Но сколько бы я ни старалась, я оставалась изгоем, испанкой, которая приехала к ним сюда вместе с четырьмястами тысячами своих братьев и сестер. Ничего великого со мной не могло произойти. В лучшем случае мне удалось бы сохранить свою жизнь. А я хотела быть частью народа. Народа, перед которым мне не было бы стыдно и который не стыдился бы меня.

Еще был Андре, французский мальчик, мой ровесник, который из кожи вон лез, чтобы я улыбнулась. Он жил в доме напротив нашего. Он шил как бог – в то время для мужчины это было редкостью – и все время проводил у нас, глядя, как работают женщины, и помогая им. Он подсовывал мне французские газеты под дверь, а бывало, и рудуду – настоящую ракушку с застывшей карамелью внутри. Иногда даже перевязанную ленточкой. Хотя лент у нас в доме было предостаточно. Он прибегал, стоило мне позвать его из окна, и говорил со мной только по-французски, возможно, потому, что мать ругала его на чем свет стоит, если он, стараясь мне угодить, говорил по-испански. Мне нравилось говорить с ним об Испании на французском. Мое место в мире обретало новый смысл. Я больше не была той, которая явилась ниоткуда. Я была отсюда и оттуда. И Андре это не казалось ни недостатком, ни чем-то ненормальным.

Мне нравилось дурачиться и веселить его, ведь он был таким серьезным. Но когда он забывал о своей серьезности, то становился удивительно обаятельным. Правда, случалось это редко. Я уже тогда чувствовала ужасную потребность все контролировать, и Андре тоже уже начал воздвигать вокруг себя крепостные стены. Он больше смотрел, чем говорил, болтал, откровенничал. Но, чувствуя на себе мой взгляд, он словно терял власть над собой. А вот я – нет. Он мне нравился, но мои мечты были слишком грандиозными, чтобы в них нашлось место для него. Это исключало любую двусмысленность в наших отношениях, несмотря на то что щеки Андре заливались краской, когда мы случайно касались друг друга.

Мадрина уважала его за трудолюбие. Видит бог, нужно было очень постараться, чтобы заслужить ее одобрение. С неуклюжей прямотой, которая так нас смущала, она шутила о том, сколько Андре должен будет ей заплатить, если через несколько лет захочет забрать меня себе. Да, Мадрина все оценивала деньгами. Даже то, что ей не принадлежало. Из окна нашей комнаты я часто слышала ее разговоры. К ней приходили самые разные люди – рабочие, проститутки, старухи, подростки, – и с каждого из них она пыталась что-нибудь получить. Мадрина оказалась на своем месте не случайно: руки у нее были загребущие. Но если вам удавалось добраться до ее сердца…

Прошло несколько месяцев, прежде чем она увидела, какие мы умелые маленькие рукодельницы, и мы стали получать первые знаки ее любви и доверия. Бархатная перчатка на этой железной руке появилась нескоро. Эта женщина была полна противоречий – воинственная, грубая и резкая, стремительная, беспощадная, однако в каждом ее поступке чувствовались уважение, доброта и поддержка, которые она готова была тебе дать. Она была прямолинейной, но в то же время загадочной, и виртуозно управляла своим маленьким королевством. У нее было четыре кота, попугай – то есть какая-то яркая говорящая птица – и босерон[33]. Этот зоопарк занимал просторные двадцать пять квадратных метров, которыми счастливица Мадрина распоряжалась одна. Никому из жильцов она не позволяла пропускать прием пищи. Это было железное правило. Я удивлялась почему. Разве пропущенный обед мог кому-нибудь помешать до вечера сидеть над шитьем?

Мадрина считала послеобеденный отдых полезным, поэтому работа возобновлялась только в половине третьего.

Она заботилась о том, чтобы мы хорошо спали, и беспокоилась, что Леонора почти не выходит из дома, полностью посвятив себя роли матери, которую она решила нам заменить. Мадрина так переживала, что сделала все возможное, чтобы Леонора познакомилась с мальчиком из семьи Гарре, которые жили на третьем этаже. Он был добр к нам с Кармен с самого нашего приезда. Перед домом он рисовал для нас мелом классики с цифрами, похожими на животных. Он угощал нас яблоками и научил делать плащ или платье принцессы из рыболовной сети. Но Леонора все время сидела наверху и штопала, и Мадрине пришлось пойти на хитрость, чтобы устроить их встречу:

– Роберто, у меня сегодня ноги тяжелые, как телеграфные столбы. Отнеси это, пожалуйста, на шестой этаж, направо, и не возвращайся, пока та девушка, Леонора, не даст тебе список того, что нужно купить на рынке по талонам. И пока будет составлять, пусть сварит тебе кофе! ¡Anda![34]

Они спустились, смущенные, через пятнадцать неловких минут, с розовыми щеками, блестящими глазами и с восхитительной и трогательной улыбкой, которая появляется на лицах тех, в чьем сердце внезапно пробудилась любовь. Они часами разговаривали, стоя под нашей дверью, их скромность выводила меня из себя. Приникнув к двери, я обмирала от их слов, так же как обмирают сейчас те, кто смотрит telenovela[35]. Их первого поцелуя пришлось ждать очень долго. Но уж потом они наверстали упущенное. Наша безупречная старшая сестра, крадучись, возвращалась под утро, а мы с Кармен притворялись, что ничего не слышим. Наше чувство вины поутихло, когда она начала вести себя так, как и полагается в ее возрасте.

Дорогая, ты, конечно же, знаешь младшего Гарре. Это твой tío Роберто. Да, да, он был у нее первым и последним. Он один. Знаешь, что такое родственная душа? Даже если увидишь такое в кино, не поверишь, будто девушка, спустившись на три этажа, может встретить мужчину, с которым шестьдесят лет проживет в страстной любви и единомыслии! Их влюбленность переросла в крепкую любовь за три года, и еще два года спустя они поженились. После свадьбы они переехали и взяли с собой Кармен. Со мной было слишком трудно. Я была слишком злой. Неуправляемой. Я хотела знать. Знать все. И отказывалась понимать, почему нашим главным законом было молчание. В пятнадцать лет я была слишком молода, чтобы понять это. Но и повзрослев, продолжала совершать те же ошибки. Я скрывала, лгала, защищая. Вернее, думая, что защищаю. Потом перестала. В то время расплывчатые ответы казались мне знаком недостаточного уважения. Даже Мадрина будто знала мою историю лучше, чем я… Хотя, учитывая, что она везде совала свой нос, это было неудивительно. Возможно, отчасти она была ясновидящей. А может, это я была не такой проницательной, как думала. Стоило мне кем-нибудь увлечься, как она, не церемонясь, говорила:

– Не он. Ты слишком молода. А он уже переспал со всеми, с кем только можно. Так что даже не думай.

Если я выходила за пределы квартала, намереваясь побыть «француженкой», и встречала Мадрину, она тут же заставляла меня вернуться обратно.

– И не мечтай, cariño.

Это было невероятно. И очень бесило.

В тот день, когда у меня начались месячные, я была в школе. Мне было одиннадцать с половиной лет. Я ушла с уроков и отправилась домой, я бежала, хотя это было очень трудно. От страха боль становилась только сильнее, ведь я не знала, что происходит. Я соорудила что-то вроде прокладки из туалетной бумаги, чтобы спастись от позора, но когда на крыльце нашего дома я попалась на глаза Мадрине, то, наверное, была бледной как полотно. Не проронив ни слова, эта ведьма взяла меня за руку, привела к себе и усадила – и все это одним движением.

– У женщин такая ерунда случается каждый месяц, это не болезнь, ничего страшного, просто теперь тебе нужно быть осторожной с тем, что ты делаешь со своим цветком, иначе можешь забеременеть.

Она открыла ящик, достала несколько белых лоскутов. Один взяла себе, остальные протянула мне. И, спустив трусы, продолжила:

– Вот, кладешь это сюда вот так. Когда испачкается, сразу стирай. Придется, конечно, повозиться. Запас тряпок не бесконечен.

Она сунула мне кусок ткани, которую только что использовала, затем поправила одежду и сказала:

– Ну, теперь ступай к себе и тренируйся.

Мне бы хотелось, чтобы наша с сестрой стыдливость и отчужденность не помешали ей подготовить меня к этому потрясению – мне не пришлось бы тогда двенадцать секунд смотреть, как Мадрина без трусов объясняет мне что к чему. Леоноре все-таки была присуща какая-то деликатность. Мне бы хотелось, чтобы они с Роберто взяли меня с собой, пусть наши отношения и были накалены до предела. Мне бы хотелось обуздать свою горячность. Быть не такой гордой, набраться смелости и сказать, что хочу остаться с ней. Хотелось, чтобы она принимала меня такой, какая я есть. Меня не привлекало все то, что приносило ей чувство покоя. Работа. Муж. Чувство ответственности. Разве дикую лошадь волнует уход за копытами? Леонору совершенно не волновали наши с Кармен особенности и то, что мы чувствуем в тот или иной момент. Мы должны были вписываться в рамки – вот в чем заключалась миссия, которую она на себя взяла. Нам следовало быть трудолюбивыми, опрятными, воспитанными и пунктуальными – с ее точки зрения, это было гораздо важнее, чем быть счастливыми и радоваться жизни.

Через несколько недель после отъезда Леоноры я слетела с катушек. Я торговала контрабандными сигаретами, воровала косметику в магазинах и одежду на рынке, перестала убирать в общих помещениях дома, не сдавала заказы вовремя. Мадрина шпионила за мной днем и ночью, пытаясь приструнить меня. Думаю, я хотела узнать, не бросит ли меня и она. Как любой пятнадцатилетней девчонке, мне нужны были границы. Мои границы размылись из-за того, что слишком многое оставалось невысказанным. Леонора хотела воспитать меня ответственной. Но у нее не вышло.

Как только мои сестры покинули наш корабль, я бросила школу и стала шить весь день. Мадрина предложила вариант: я смогу продолжить учебу до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать лет, если стану работать не только по выходным, но и по вечерам. Сначала я приняла ее доброжелательное предложение, но вскоре отказалась. Монотонная, полная рутины жизнь начала меня душить. Мысль обо всех тех местах, где я могла бы оказаться, не давала мне покоя. Воображение уносилось вдаль при виде появившихся на улицах первых рекламных плакатов. Близилось окончание войны с немцами, в воздухе витал запах свободы. Стоило какому-нибудь роману попасть мне в руки, и я уже мечтала снова уехать. Но куда? Нужно было еще больше урезать расходы, составить подробный план, а уж потом кидаться воплощать его в жизнь. Поэтому я решила бросить школу и работать целый день. Я больше не могла выносить испанцев, считавших, что нужно пол-нос-тью интегрироваться. Что это значит – «интегрироваться»? Кто мы такие, если должны интегрироваться с ними? Разве мы не из той же плоти, крови и костей, как они? Даже Бог у нас один, нам не о чем спорить, настолько мы похожи! Я говорила и писала на их языке лучше, чем они, и это я должна была стать еще меньше, чтобы меня было еще меньше видно и слышно? Ну уж нет. Поскольку Франция отвергала нас да и я сама не видела никаких «нас», я поклялась, что, как только мне удастся накопить необходимую сумму, я тут же забуду о Рите Монпеан Каррерас. И стану Жозефиной Блан. Жозефина Блан будет коренной француженкой, одной из тех, кого тут большинство. Нежное имя – Жозефина – смягчит мой огненный характер, офранцузит меня.

Я ничего не возьму с собой. Только свой медальон, ключ и немного одежды. Мои родители доверили меня сестре, а она доверила меня Мадрине. Бабушка и дедушка доверили меня Богу, и вот Он, по крайней мере, всегда был рядом. То есть Его как раз никогда рядом не было, так что я не чувствовала бы, что мне Его не хватает, если бы вдруг доверилась Ему в ожидании другой помощи. Вот почему я решила сохранить этот медальон. Не для того, чтобы не потерять связь с моими близкими или с моей историей. Не потому, что я думала, будто он чего-то стоит – уже давно, попытавшись его продать, я узнала, что это не так. Нет, я сохраню его как амулет, чтобы не оказаться совсем одной. Я выброшу все, что может выдать, кто я и откуда. Вернее, кем была раньше. Вот видишь, я сохранила цепочку, на ней медальон и ржавый ключ. Медальон за одиночество, а ключ – чтобы ничто не помешало мне войти в мое будущее. В ясное и чудесное будущее. В мое прекрасное будущее.

Будущее, где, в отличие от них, я стану победителем. У меня был ключ, и моя отважная душа создаст их столько, сколько понадобится, и ни одна дверь меня не остановит.

3

Тетрадь со стихами

Я слышу, как бьется в груди мое сердце, когда открываю этот гримуар и перечитываю стихи. Откровенность некоторых строк заставляет меня сомневаться, не оставить ли тетрадь в комоде. Но сомнения длятся недолго. Тут ведь все о любви. И, насколько мне известно, Нина у тебя не от Святого Духа. В этом ящике полно всякой всячины, но ты не обращай внимания на косточку личи, браслет, прядь волос, гитарные струны и все остальное. Главное – это тетрадка, свидетельница моей пробуждающейся женственности и моей величайшей любви.

Однако при первой встрече с Рафаэлем внутри у меня все сжимается. Я только что все оставила позади. Я сгораю от яростного желания жить. Мне кажется, что жизнь принадлежит мне, но меня мучает совесть за то, что я ушла, никому не сказав ни слова. И потом, я не знаю, с чего начать.

Я замечаю Рафаэля, когда он выходит из бистро. Он останавливается, чтобы закурить сигарету, смотрит себе под ноги, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его. О Боже! Он подумает, что я нищенка, потому что сижу на тротуаре у вокзала. Но я провела на ногах всю поездку от Нарбонны до Тулузы, у меня был самый дешевый билет. Я встаю. Чтобы он не увидел меня, если поднимет взгляд. Или как раз чтобы увидел, не знаю. Мысленно я твержу: подойди, подойди, подойди ко мне. Только телепатия поможет мне, сама я подойти к нему не решаюсь. Описать его можно только словом слишком. Слишком красивый. Слишком мужественный. Слишком уверенный в себе. Слишком гордый. Он слишком все на свете, чтобы я осмелилась. Он улыбается мне. Я опускаю глаза. Какая же я дура! К счастью, его это не останавливает. Он догадывается, что я хоть и встала, но куда идти, не знаю. Пытаюсь придать себе уверенности. Скорее, скорее, скорее. Он переходит улицу.

– Mucho gusto señorita. ¿Puedo ayudarle?[36]

– Простите, я не говорю по-испански.

– ¿En serio?[37]

Я не отвечаю. Жозефина Блан не знает, что значит en serio.

– О, простите, я был уверен, что вы…

– Нет. Вовсе нет.

– Очень приятно, Рафаэль, – говорит он, протягивая мне руку.

– Жозефина.

– Красивое имя – Жозефина.

– Спасибо.

О нет! Конечно же, я совершенно случайно наткнулась на того, кто возвращает меня самой себе, возвращает домой – от этого акцента вся Андалусия проступает на розовых кирпичах Тулузы[38]. Испанцы повсюду. Вот тебе и начало освобождения! Вот она, Испания – настигает меня в самом чувственном своем проявлении. И я не пытаюсь остановить ее. О нет, не пытаюсь. Сама жизнь только что ворвалась в мою жизнь. Впервые. Вся моя плоть кричит о желании и восхищении. Я очень волнуюсь, и это, должно быть, бросается в глаза. Я заставляю себя успокоиться. Изображаю отстраненность и пытаюсь вспомнить о том, что делает меня настоящей француженкой. Я должна быть сдержанной, немного чопорной, немного недовольной, иначе не буду соответствовать образу, который хочу создать. Импульсивность и прямоту – в шкаф, запереть на ключ! Ну, с этим я справлюсь – пять лет обучения у святош из Сен-Жюста, теперь мне нет равных. Соберись, Рита, возможно, это судьба. Tranquilo tranquilo tranquilo[39].

Я готова. Поднять глаза на него для меня труднее, чем взобраться на пик Муласен[40], но я не сдаюсь. Я посмотрю ему прямо в глаза и поймаю его душу, а если она окажется слишком маленькой, слишком молодой, слишком поверхностной, отпущу ее. Ay, Dios, он не сводит с меня глаз. Сердце и желудок будто мчатся по американским горкам, меня трясет, я растеряна, пьяна от адреналина. Действуй, действуй, действуй, подруга. Нет, не могу. Я застыла, как Пьета[41]. Даже не пытаюсь побороть застенчивость, и она полностью овладевает мной. Неужели получилось – я что, действительно стала чертовой француженкой? Какой позор.

– Ты знаешь Тулузу? Хочешь посмотреть город с лучшим гидом? – предлагает Рафаэль.

– Почему бы и нет! Я ничего здесь не знаю. Я из Нарбонны, только что приехала.

Рафаэль идет быстро. Ласково улыбнувшись, он берет меня за руку, чтобы я не отставала, – я даже не успела дать согласие. Мне это тоже нравится. Он относится ко мне с уважением, но решения принимает сам. Настоящий мужчина, вот кто он такой. Настоящий. Мне кажется, что я теряю сознание каждый раз, когда думаю о том, что его кожа касается моей. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом, но ничего не помогает. Безумный ветер захватил город. Или, может быть, стихии разбушевались от того, что моя рука оказалась в его руке.

Горячий южный ветер заставляет нас пригибаться, идти медленнее. Пытается разъединить наши сплетенные руки, но они обе ему сопротивляются. Еще один нежный взгляд: Рафаэль спрашивает моего согласия, но не дожидается ответа. Его пальцы отпускают мои – и меня как будто лишают части тела, хотя мы идем рядом всего двадцать минут. Но его мощная рука проявляет инициативу, тянется, обнимает меня. Обхватывает мое плечо, и наши тела образуют щит, мы даем отпор Эолу. Я чувствую себя живой. Невероятно живой. В объятиях незнакомца, одна в городе, которого не знаю, – но я не боюсь. Чем бы ни закончилась эта встреча, ей было суждено случиться, я уверена. Все так естественно, все предначертано судьбой.

Я открываю для себя город таким, каким его впервые увидел Рафаэль и каким он стал для него за последние два года. Рафаэль тоже беженец. Я притворяюсь, что ничего не знаю о войне, которая опустошила его мир, наш мир. Слушаю внимательно, скрываю эмоции, изображаю удивление. Я почти уверена, что он сразу видит мою ложь всякий раз, когда я вру, и ему это кажется забавным. Нет, не может быть, мое французское произношение идеально, и, чтобы не выдать себя, я, как Мадрина, экономлю слова. Берегу козыри, так она говорит. В конце Рафаэль приводит меня туда, где он живет. Он снимает комнату в коммуне художников. Это нечто невероятное. На первом этаже живут немцы. Художник, режиссер и два писателя трудятся над своими проектами с олимпийским спокойствием. На втором этаже отовсюду доносятся крики на итальянском. Две скульпторши, резчик по дереву, драматург, танцовщица, специалист по комедии дель арте и певец яростно спорят. На третьем этаже без умолку переругиваются раскрасневшиеся испанцы.

Внезапно у меня от грусти сжимается горло. Я думаю о нашем доме. Это место похоже на него. Меня от него тошнило, а теперь я мечтаю там оказаться. Я тоже хочу показать Рафаэлю мой маленький мир, гордиться им, как он гордится своим. Но уже слишком поздно. Это сообщество – всего лишь иллюзия. Снаружи все по-прежнему, и на чужаков все смотрят враждебно. Тут, у Рафаэля, все относятся друг к другу с уважением, но все это ненастоящее. Законы внутри этих стен – не те, что на улице, это не универсальные законы, это не свобода. Свобода – это быть собой и внутри, и снаружи.

Мы с Рафаэлем разговариваем всю ночь. Нас прерывают два его голубя, вернувшиеся домой.

– Хари, Мата, познакомьтесь с той, кто зажгла сегодня свет во тьме моего неба! Ее зовут Жозефина. Жозефина, это Мата и Хари.

Он снимает маленькие металлические капсулы с их лапок, кладет в карман и просит меня рассказать что-нибудь о себе. Я говорю, что мои родители погибли в аварии, и я уехала, потому что у меня больше ничего не осталось. Я лаконична, а он не требует вдаваться в подробности. Он рассказывает о своей семье, о разрушенной бомбами деревне, от которой остались только пепел и воспоминания. Он говорит об Испании так, будто она мне чужая. Мне это нравится. В его словах гордо реет наш флаг. Рафаэль загорается, погружаясь в воспоминания, чтобы оживить свой рассказ, и невольно ранит меня, ведь это и мои воспоминания тоже. Он рассказывает, как до войны работал стекольщиком, как тепло общался с заказчиками, как они помогали друг другу. Он рассказывает, как работает стекольщиком сейчас, о глупых требованиях и грубости французов. Он хотел бы весь день играть на гитаре и писать стихи, но нужно ведь что-то есть.

Он говорит мне не всё. Я чувствую. И его частые паузы это подтверждают. Как я могу его винить, если сама закутана в покрывало лжи? Продолжая говорить, он берет гитару. И я уже не слышу слов. Он бездумно перебирает струны, и в каждом аккорде я слышу всё, от чего пытаюсь отвернуться. То, чего мне не хватает, отчаянно не хватает – моих близких, мою страну, всю ту жизнь, которой больше нет. Я не хочу слышать эту музыку, я ничем не могу помочь той маленькой девочке, которой я была, только похоронить ее на время, чтобы выжить самой.

Я подхожу и прижимаю рукой струны, чтобы заставить их замолчать, прежде чем слеза упадет с моих ресниц. Рафаэль принимает этот жест за приглашение к поцелую. Самое чудесное недоразумение, самая удивительная и нежная случайность, которую подарила мне жизнь. Я не сопротивляюсь, я отдаюсь ему, дарю всю себя. Я сдаюсь в плен его поцелуям, его ласкам, всему его существу, обволакивающему меня, как шелк. Это не похоже на первый секс. Скорее на танец, который наши тела разучивали часами, чтобы достичь такой плавности.

Однако наш танец рождается по мере того, как мы привыкаем к прикосновениям друг друга, медленно, чутко, в самой сакральной и мистической глубине наслаждения. Мы путешествуем внутри наших тел, следуя за собственными ощущениями и за ощущениями другого. Этот безмолвный диалог, прерываемый нашими дикими короткими вздохами, полон библейской чистоты. Содержание не очень благочестивое, это уж точно, ну и прекрасно! Но разве хоть какой-нибудь жест может быть непристойным, если его направляют любовь и доверие к тому, чего мы оба хотим? Конечно, я хочу ему понравиться. Но прежде всего я – зритель. Наблюдаю за тем, что преображается во мне, удивленная, жаждущая узнать больше. Я не просто стараюсь доставить ему удовольствие, я занята и своим пробуждающимся наслаждением. Вот почему тот первый раз был так прекрасен.

* * *

Когда на следующее утро я открываю глаза, Рафаэль сидит рядом и с нежностью смотрит на меня. Кастрюлька с кофе уже дымится на плитке, кусок хлеба поджаривается на сковороде. Мысль о том, что я, не задумываясь, последовала за этим мужчиной и так быстро отдалась ему, мелькает в моей голове. Но задерживается там не дольше чем на две секунды. Что-то во мне прекрасно понимает, что я здесь делаю. Что-то во всем происходящем кажется совершенно естественным.

Его губы на вкус как лакрица. Рафаэль нервничает, поэтому постоянно жует лакричные палочки. Когда они заканчиваются и у него, и у калабрийца с первого этажа, он переключается на веточки дикого фенхеля, которые собирает, когда мы гуляем в Ботаническом саду. Рафаэль знает почти всех испанцев в городе. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть румянец, когда он говорит обо мне красивые слова, которых я, вообще-то, понимать не должна. Да и понимаю я не все. Иногда он говорит, что я – его свобода, что я – легкие, которые Бог послал ему, чтобы он наконец смог дышать, что я – глаза, которыми он теперь видит, что мир, возможно, не так уж безнадежен. А вот для меня все наоборот. С тех пор как я стала Жозефиной Блан, все изменилось, человечество кажется мне еще более отвратительным. Любовь к Рафаэлю ничего не меняет. Со мной вежливы в магазинах, я легко нашла работу – перешиваю одежду, и платят неплохо, но я слышу, что люди на самом деле думают об иммигрантах. Я слушаю эту чушь и киваю с понимающим видом. Я киплю, вот-вот выплеснусь через край, но все чувства остаются внутри, и я захлебываюсь. То, что они говорят, – неправда. Это несправедливо. Но высказать, что я думаю, – значит выдать себя. У меня теперь есть свобода жить, но свободу слова я потеряла вместе с прежней личностью. Я зажата в тисках. Нужно освободиться, пока я не взорвалась. Рафаэль должен знать. Я тоже хочу все знать. Хватит с меня романтических секретов. Я хочу, чтобы мы были открыты друг другу. Хочу становиться Ритой, входя в комнату, где мы с Рафаэлем живем уже десять месяцев. И вновь становиться Жозефиной, переступая порог и выходя к миру, который ждет снаружи. Возможно, это и есть правильный выбор.

– Mi gatito[42], ты правда думала, будто кот поверит, что ты собака? Если бы ты была птицей, то еще смогла бы убедить кота в том, что ты собака. Но когда встречаются два существа одной крови, они друг друга узнают, какими бы разными ни были. Я в этом твердо уверен. Я догадался, почему ты лжешь. Понял, почему тебе так важно, чтобы тебя считали своей и принимали, поэтому сделал вид, что поверил. Но то, что мы полюбили друг друга, – не случайность. Теперь я твой дом, а ты – мой. Мы дали друг другу больше, чем любовь, – новое начало, ориентир, опору, которых нам обоим не хватало с тех пор, как мы оказались в изгнании. Но мы найдем настоящий дом, обещаю тебе, mi cielo[43], мы заново населим Испанию счастливыми детьми. Вот почему я должен уехать – через месяц или чуть позже. Ida y vuelta, туда и обратно. Мигель и Паскуаль едут со мной. Мы повезем продукты для повстанцев, которые умирают от голода. Им нужны силы, чтобы свергнуть режим этого hijo de puta[44]. Готовится покушение. Когда мы туда приедем, будет собрание, и нужно кое с чем помочь партизанам, и через две, ну, в худшем случае через три, недели ты снова поцелуешь меня.

Рафаэль – не просто изгнанник. Он – enlace, связной. Их мало, всех тщательно отбирают. Это люди, пользующиеся огромным доверием. Некоторые ушли в подполье, чтобы не покидать страну. Рафаэль же занимается доставкой всего необходимого из Франции, чтобы помогать партизанской борьбе. Он говорил о письмах и провианте, но я находила под нашей кроватью и разобранное оружие – оно появлялось и исчезало, как по волшебству. Если бы я задавала вопросы, пришлось бы рассказывать и о себе, поэтому я молчала.

Enlace еще и разведчик. Так что голуби – это не просто хобби. Франко контролирует всю информацию в Испании, и это тормозит действия повстанцев. С помощью разных уловок они пытаются выбраться из-под свинцового купола. Война продолжается в подполье. В первую очередь с помощью нелегальных газет, которые рассказывают правду о том, что происходит. А происходит много плохого. После окончания войны испанцы живут в абсолютной нищете. Мои папа и мама, возможно, были не так уж неправы. Здесь, во Франции, мы хотя бы сыты. Ну, почти.

Рафаэль говорит, что Каудильо трижды едва не свергли. Каждый раз не хватало совсем чуть-чуть. Во французских газетах об этом не писали. Франко тоже скрывает информацию, чтобы не запятнать образ своей сверхдержавы в глазах остального мира. Но он не принял в расчет моего прекрасного быка. Рафаэль полон решимости, и это решимость того, кто отстает всего на несколько шагов. Это ярость жертв, которые не сдаются. Он бунтарь, которому ничего не нужно доказывать, импульсивный человек, который повзрослел и осознал последствия своих поступков. Теперь он действует, заботясь о сохранении своего вида, даже худших его представителей, потому что исходит из того, что никто не рождается злым от природы. Своим отношением ко всему он усмиряет мой гнев. Я могла бы убить Франко голыми руками, но Рафаэль предпочел бы видеть его в тюрьме. Я – насилие. Он – умеренность. Полная противоположность тому, что можно подумать, если судить о нас по внешнему виду. Мы с ним как Давид и Голиаф. Я хрупкая, почти прозрачная, а у него крепкое телосложение. Мне приходится вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, даже если он сам наклоняется ко мне. Его это смешит. В конце концов он всегда подхватывает меня на руки, чтобы облегчить задачу. Я обвиваю его ногами, как маленькая обезьянка – дерево, чтобы ему не так тяжело было меня держать. Но Рафаэль мог бы поднять меня одним мизинцем, если бы захотел.

Я люблю. И любима. Я под защитой. И постепенно я понимаю, что мне больше ничего не нужно.

* * *

Уже четырнадцать дней, как они уехали. Madre mía[45], что они там делают столько времени? Со вчерашнего дня я каждые четыре часа спускаюсь вниз и прошу Ульриха посвистеть. Мата и Хари, должно быть, особенно любят немцев – они прилетают, как только Ульрих их позовет. Слушаются только его. И Рафаэля, конечно. У этих птичек свои причуды, но Рафаэля они почему-то уважают. А вот мне так и не удалось приручить их. Руки Рафаэля щедры на ласки и для них, и для меня, но они этого не понимают. Они продолжают игнорировать меня, напоминая, что всегда найдется тот, кто не захочет тебя видеть.

Третья ночь без сна. Я открываю для себя прекрасные строки, которые Рафаэль написал о нас в своей тетради со стихами. Судя по последним страницам, он мечтает о прекрасном будущем для нас! Он полон оптимизма и готов на все, чтобы это будущее стало явью. Я думаю, он сумасшедший, и мне это нравится. Стремись к невозможному, и достигнешь хотя бы чудесного. Я смотрю, как шпиль базилики Сен-Сернен пронзает облака, и меня вдруг пронзает тревога. Я вспоминаю наш дом. Вспоминаю соседей, которые ушли на войну и не вернулись. Никто из них не был похож на Рафаэля, сравнивать нельзя, но я все равно думаю об этом. Когда нет новостей, ты быстро начинаешь сходить с ума от тревоги. Я знаю, что не должна волноваться: дорога длинная, поезда ходят редко, – но тоска лишает меня способности рассуждать разумно. Как пуста моя оболочка, когда Рафаэль не наполняет ее любовью и энергией!

С ним все кажется возможным. Я снова мечтаю. Раньше это было одним из моих любимых занятий: сидеть на скамейке, смотреть на прохожих и убаюкивать себя фантазиями. С тех пор как я покинула Испанию, я больше этого не делаю. Часть меня так и осталась там. Мечтательная и легкомысленная девочка, какой я была, не последовала за мной. Должно быть, потерялась где-то в Пиренеях. Я оставила ее с тем сожалением, которое чувствуешь иногда, разрывая отношения. Без объяснений, просто потому что я знала: сохранить ее в живых – значит сохранить боль. Пришлось выбирать.

Когда я рядом с Пепитой, матерью Рафаэля, то иногда вновь вижу ту девочку. Пепита догадывается о ней, чувствует ее присутствие, лелеет и тем самым воскрешает ее. Мне нравится, когда своими расспросами она заставляет ее вернуться, жалеет ее и обнимает меня так сильно, что я задыхаюсь, и долго – после того как заставит облиться слезами. Между мягкостью Пепиты и ее боевым прошлым лежит целый мир. Эта mirgue[46] была на передовой. Метр пятьдесят пять, пятьдесят килограммов (в мокрой одежде), с винтовкой на плече, затерянная в огромном море мачизма и тестостерона. То еще, наверное, было зрелище! После ранения она стала секретарем бюро Республиканской молодежи, а потом ей пришлось бежать – спасать свою задницу, как она выражается. Она видит людей насквозь и становится для них или согревающим бальзамом, или огнем, сжигающим в своем пламени. Со мной она – самый нежный из бальзамов. Мы слушаем друг друга. Если она хочет, чтобы ты заговорила, разрыдалась, даже закатила истерику, сопротивляться бесполезно. Она до тебя доберется. И все узнает. Никакого давления. Просто «иногда полезно вытряхнуть из рюкзака все, что тебе больше не нужно. Спине легче». Я позволяю ей все, потому что знаю: она желает мне добра. Это чувствуется в том, как она встает позади меня и, взяв за руку, показывает, как вымешивать тесто для чуррос. В корзинках с гостинцами, которые она каждую неделю оставляет на лестничной площадке, всегда есть несколько шоколадных mantecados[47]: она знает, что Рафаэль их не ест, зато я обожаю.

Наша первая встреча с Пепитой произошла как раз на лестничной площадке. Всего два месяца назад, но кажется, что это было так давно. Рафаэль только что ушел, и, услышав стук, я бросилась к двери – подумала, что он что-то забыл. В ночной рубашке, с чашкой кофе в руке и растрепанными волосами, я оказалась лицом к лицу с Пепитой и растерянно смотрела на нее, пока она вопила:

– ¡Tu vieja mamá volvió de su viaje, mi azúcar![48]

Сразу стало ясно, что я с ее сыном не только кофе пью. Сразу стало ясно, откуда у Рафаэля его темно-зеленые глаза. Она просканировала меня с головы до ног и с ног до головы, а потом я протянула руку и открыла рот, чтобы прервать это представление.

– Жозефина. Очень приятно.

– Жозефина? Пф-ф-ф… ¡Mi amor, por favor![49]

Никто еще не сомневался в подлинности моего французского маскировочного костюмчика. Да еще с таким чувством превосходства, с такой бесцеремонностью! И я решилась снять маску – в тот же вечер я поговорила с Рафаэлем, и он признался, что никогда не верил моему маскараду. Если мать хочет защитить сына, ей достаточно произнести одну фразу, и все происходит как по волшебству. Она развязала мне язык – вероятно, чтобы и Рафаэль все узнал. И надо признать, у меня гора свалилась с плеч.

Во время второй нашей встречи я сказала, что меня зовут Рита. Она понимающе улыбнулась и увела на кухню – на допрос, на исповедь, на сеанс психоанализа, который она провела с таким мастерством. Она снова изучала меня, разглядывала, разбирала на части, но, обнаружив общее с моими близкими и нашей историей, быстро прониклась ко мне искренними чувствами. Я изливала душу до тех пор, пока уже нечего было говорить, пока я наконец не опомнилась – наверное, помогла грушевая наливка, которую я вежливо пила, а Пепита все подливала и подливала. На нее саму алкоголь, казалось, не действовал вовсе.

Пока я описывала Пепиту, ты, наверное, представила себе красивую женщину, cariño. Ничего подобного! Она была совсем не похожа на героиню любовного романа. Она выглядела старше мира. Ее кожа была так глубоко изрезана морщинами, что я задаюсь вопросом: сколько ей было лет, когда она родила Рафаэля? Даже если сорок пять – прибавь двадцать два, будет всего шестьдесят семь. Между ее уверенностью и ее внешностью была целая пропасть!

Я завоевала ее доверие, открыв ей сердце, мысли, чувства. Я согласилась на это без колебаний, и тогда волчица подпихнула меня лапами к себе, в тепло, к другим детенышам, как будто мы были одной крови. Наверное, и она уже начинает беспокоиться. А может, и нет. Ждет ли она, чтобы я была сильной, или хочет, чтобы я разделила с ней свою тревогу? Я полна сомнений и не иду к ней. Если бы ей было что-то известно, я бы тоже знала, Пепита не оставила бы меня без новостей.

Сегодня четверг. Четверг и пятница – самые длинные дни недели, потому что у меня выходные. Еще три с половиной недели назад я обожала эти два дня. Во вторник начинала считать часы, всю среду была как на иголках, а к семи вечера превращалась в извергающийся вулкан. От мысли о том, что я увижу Рафаэля и шестьдесят часов мы с ним будем почти неразлучны, я возносилась на седьмое небо. Даже если он уходил, я с радостью ждала его возвращения, наряжалась, готовила для него; мое воображение довершало остальное. Рафаэль всегда встречал мои усилия с энтузиазмом, мои наряды – с желанием, и это заставляло меня воспламеняться от любого пустяка.

Теперь мой мир перевернулся. Каждый вторник я опасаюсь приближения среды, а от нее рукой подать до полных тревоги четверга и пятницы. Эти два дня я провожу почти в полном одиночестве – наедине со своими страхами, сидя на подоконнике, глядя на улицу. Настенные часы – мои судьи. Навязчивые мысли – мои часовые.

Дни тянутся медленно. Я нашла свой ритм в их парализующей неторопливости. Каждое утро, выходя из дома, я останавливаюсь, чтобы свистнуть. Ульрих выглядывает из окна и качает головой. Потом захожу к Пепите, она угощает меня кофе, делится газетами – El Socialista или Alianza[50], если удалось их раздобыть и она сама их уже прочитала. Я читаю, для Рафаэля, «когда он вернется, он должен знать все, о чем мы говорили, что происходило в его отсутствие!». Кажется, только в мастерской мне становится лучше. И вообще – в районе, где я работаю. Там я уже не я, и это успокаивает, я занята заказами, сосредоточена на роли, которую играю. Я – застенчивая Жозефина, пунктуальная и полезная, незаметная и трудолюбивая.

Тем вечером я возвращаюсь поздно. Я согласилась поработать до десяти, ведь дома меня никто не ждет. Я часто так делаю, с тех пор как Рафаэль уехал. Мои сбережения увеличиваются на глазах, но мне трудно этому радоваться. Когда Рафаэль вернется, хочу поехать с ним к морю. Возможно, уже накопилось достаточно, чтобы купить купальники и провести три ночи в отеле с полным пансионом. Может быть, хватит даже на билеты на поезд. И еще на ткань, чтобы сшить себе платье. Я знаю – едва открыв дверь, он станет пожирать меня глазами. Подойдет ко мне, сдерживая почти животное желание, и оно превратится в плащ нежности, которым он сразу окутает меня.

Наступил вечер, холодно, но меня согревают мои мысли и планы. Вчера я наконец набралась смелости и сказала Пепите, что умираю от тревоги, и она успокоила меня. Ей самой как-то пришлось три недели просидеть в норе, прятаться от облавы, питаясь ягодами и червями. Так что, сама понимаешь, полтора месяца – не повод для тревоги. Пепита лжет мне, но я этого не вижу. Она, как и я, парализована страхом. Ей известно, что третий отряд обнаружен, их укрытие сожжено, и никто не знает, что с партизанами – арестованы, казнены или кому-то удалось бежать.

Смотри-ка, уже воскресенье, возможно, завтра мне достанется подпольная газета, можно будет почитать, Пепита, должно быть, уже отправилась за ней. Внезапно пронзительный крик заставляет меня вынырнуть из моих мыслей. Я узнаю голос и бросаюсь на главную улицу. Пепита. Я распахиваю дверь сарая, где по средам у нас танцы для иммигрантов. Все здесь. Слышно только ветер снаружи, и в глубине хрипло стонут два голоса. Все, кто живет в нашем доме, соседи, все испанцы нашего квартала обступили Пепиту и жену Мигеля. Я вхожу, Ульрих бросается ко мне.

Пепита, рыдая, кричит:

– ¡No se lo digas, no se lo digas, Ullrich, por favor![51] – вырывает страницу из газеты, запихивает в рот и начинает жевать.

Все происходящее кажется трагичным и в то же время нереальным. Я хочу остановить время, чтобы Ульрих никогда не дошел до меня. Пусть пятнадцать метров, которые нас разделяют, тянутся бесконечно и я никогда не услышу то, что он сейчас скажет.

– Рита. Все кончено.

Кажется, меня вырвало, и я потеряла сознание. Я помню это уже не так отчетливо. Столько лет прошло… Кажется, когда я очнулась, первая моя мысль была о родителях. Я завидовала им. Они хотя бы вместе. Если бы я осознавала опасность, я бы уехала с Рафаэлем. Меня переполняет гнев. Хорошо, что у нас, людей, есть гнев. Пока мы в ярости на кого-то, боль немного отступает. Меня снова вырвало. На мое белое платье, и прямо в вырез. Пепита замерла. Молчит. В том вопле из нее исторглось все, теперь внутри нее пустота. Лицо спокойно, только взгляд блуждает. Крупные слезы катятся по щекам. Больше на лице Пепиты не движется ничего. Меня снова выворачивает. Ульрих придерживает мои волосы, пока я стою согнувшись. Скорбный шепот вокруг прекращается. Я поднимаю голову, все с изумлением смотрят на меня. На мою грудь.

В растерянности я тоже смотрю на нее и вижу, что она сильно набухла. Первый порыв – спрятаться от пристальных взглядов, поправить платье. Потом я подумала: может быть, я больна? Но есть только одна болезнь, от которой растет грудь. Необыкновенная болезнь.

* * *

Я уехала. Снова. Узнав, что у меня в животе крошечная частица Рафаэля, я почувствовала потребность тут же, немедленно вернуться на родную землю. К моему языку, к краскам моих пейзажей, к близким людям, к удушающей жаре и долгим сиестам, во время которых прячешься от зноя, к нашим привычкам и смеху, к нашим обычаям. Я и представить не могла, что пережили те, кто остался. Я и представить не могла, что наш отъезд они восприняли как побег. Я и представить не могла, что на родине стала иностранкой, предательницей, претенциозной маленькой француженкой. Друзья, с которыми мы расстались детьми, выросли. Возвращаясь домой, я мечтала, как счастлива буду встретиться с ними, но и в этом счастье мне было отказано. В их словах звучали упрек, отчужденность, как будто вся страна обвиняла меня в том, что я ее бросила, а ведь тогда мне казалось, что это меня гонят прочь. Твои родители отсюда, а ты нет, ты – чужая.

Мне было грустно, но в глубине души я понимала. Мне были знакомы эти чувства, этот гнев, эта несправедливость. Я знала их как свои пять пальцев. А что касается родных, теперь я испытывала к ним только уважение и не держала на них зла. Я решила не объясняться с ними, не навязывать свое присутствие. Но я сама выберу, на чьей стороне сражаться. И ради чего. Ради того, чтобы дать моему будущему ребенку все, чего не было у меня. Все, что только возможно. Я старалась держаться и разговаривала со своим животом, который так вырос всего за несколько дней.

– А знаешь что, mi vida[52]? Плевать. Это наша с тобой история, нравится им это или нет. Я буду твоим истоком, ты будешь моими корнями, и мы выдумаем себе такую жизнь, какую захотим. Пойдем, куда решим сами, станем теми, кем хотим быть, и вместе создадим фантастическое будущее. Я передам тебе нашу историю, а ты сделаешь с ней все, что захочешь. Я расскажу тебе, что ты потомок двух семей, боровшихся и погибавших за свои идеалы. Я прочитаю тебе тетрадь, написанную рукой и сердцем твоего отца. Фразы, стихи мужчин и женщин, которые его вдохновили. Вот его слова, им не хватало места на странице, вот огонь, пылающий между строк. Я научу тебя своему языку. Если захочешь, он станет и твоим. Я познакомлю тебя с нежными ароматами страны твоих предков. Когда ты рядом, я хочу всего этого. Ты придешь сюда для того, чтобы мы с Рафаэлем стали бессмертными.

С тетрадью стихов в кармане я покинула Испанию в тот же день, как приехала. И направилась обратно в Нарбонну.

4

Свидетельство о рождении

Я положила это свидетельство о рождении в комод спустя очень долгое время после того, как оно было составлено, cariño. А пока оно не обрело там свое место, я прятала его в тумбочке с двойным дном, которую таскала за собой с места на место с тех пор, как уехала из того дома. Она следовала за мной повсюду. Не сказать, чтобы эта тумбочка была особенно красивой или удобной, но ее двойное дно не раз сослужило мне хорошую службу.

Вернувшись в Нарбонну, я теряюсь под неодобрительным взглядом Мадрины. Мы входим. Леонора, моя сестра, открывает дверь мастерской, и я вижу, как за одну сотую секунды на ее лице сменяются удивление, радость и недоумение. Она отвешивает мне пощечину, и я вижу еще одну, четвертую эмоцию. Гнев. Еще одна сотая секунды, и она замечает мою грудь, живот и смотрит мне в глаза.

Я уверена, что сейчас получу еще одну пощечину. Но нет. Сестра обнимает меня и долго не выпускает из объятий. Потом, мягко отстранившись, переглядывается с Мадриной. Я тоже оборачиваюсь, и Мадрина с лукавой улыбкой спрашивает:

– ¿Y quién es?[53] И кто отец?

Я еле держусь на ногах. Сестра поддерживает меня, помогая подняться по лестницам на самый верх и сесть. Мадрина сгоняет какого-то андалузца с кровати, которую он занял в нашей бывшей квартире, и мы садимся втроем. Столько всего нужно наверстать, а у меня нет сил. Я уже не совсем я. Гормоны. Усталость. И боль. Я пытаюсь прийти в себя, но Мадрина сгорает от любопытства! Когда она в таком состоянии, редко удается почувствовать тяжесть молчания. Мы с сестрой с трудом произносим несколько слов, и тогда Мадрина начинает рассказывать сама о каждом из тех, кто тут живет. Не забывает о сплетнях, комментирует, изображает, она умеет разрядить обстановку. Она всегда знала, как заставить меня забыть о моем горе.

Но на этот раз ее уловки не действуют. Я пуста, во мне нет ничего, кроме отчаяния. Я смотрю на них обеих, в их чистые, веселые глаза, слышу их акцент, их смех. Это согревает меня, но одиночество продолжает расти, как раковая опухоль, расползающаяся по всему телу. Я вдруг вспоминаю о младшей сестре. Кармен в школе. Не терпится ее увидеть. Но сначала мне придется все рассказать.

Я начинаю с самого начала. С извинений. И объяснений. Они слушают внимательно, то с недовольством, то с восхищением. Когда они отходят, чтобы налить нам орчаты из чуфы[54], я задумываюсь. Считают ли они, что у меня хватило смелости изменить свою судьбу? Гордятся ли, что я отважилась создать себе новую личность, чтобы избежать предначертанного будущего? Думаю, главным образом они сердятся. Я боюсь минуты, когда придется заговорить о том, как я исчезла, никого не предупредив. В глубине души я знаю, о чем думают две сидящие передо мной опытные воительницы. Истинным мужеством было бы открыто заявить о своем решении и регулярно давать о себе знать. Они считают, что я поступила крайне эгоистично. И они правы, но я пойму это позже. Я причинила сестрам столько горя и беспокойства, что мне стыдно, как в детстве, под строгим взглядом Леоноры. Она в своей обычной роли. Она слушает. А потом, возможно, снова набросится на меня.

Мы подходим к главному. Рафаэль. Тот миг, когда он подошел ко мне, наша любовь, жизнь в коммуне, радость, независимость, его отъезд. Чем ближе к концу, тем медленнее движется рассказ. На смену волнению, которое я испытывала, говоря о нашей первой встрече, о нашей жизни, приходит страх перед необходимостью говорить о том, чем все закончилось. Я тяну время, добавляю все больше деталей. Название отряда, номер подразделения, даты, места, соратники, их имена, фамилии, мама Рафаэля, его преданность делу, газеты, моя работа, то, как меня ценили работодатели, мои сбережения, независимость… Подробно, ничего не упуская, я описываю все, что не имеет значения. Посреди одной из моих фраз, которая вовсе не казалась мне такой уж важной, Мадрина в ужасе замирает. Бросается ко мне, обнимает, обхватывает мою голову руками:

– Cállate mi amor, cállate mi pobrecita, por favor…[55]

Мы с Леонорой в недоумении. Что я такого сказала? Мадрина, дрожа, гладит мои волосы и шепчет моей сестре:

– Son los dos a quienes cortaron los dedos y quitaron los ojos, Rafael es el hijo de la Pepita, la de la oficina de la Juventud republicana[56].

Белая пустота. Или, может быть, черная. Сразу после того, как Мадрина произнесла слова Juventud republicana. Поток образов, и снова белизна. Или, может быть, тьма. Я снова в сарае, снова наступила оглушительная тишина, снова слышу, как Пепита кричит Ульриху, чтобы он не говорил мне, и пытается съесть газетную страницу, снова вижу свое белое платье, всё в пятнах, Пепиту, которая смотрит на мою грудь… Всё. В одну секунду. А потом ничего.

Открываю глаза. Я в своей кровати, в той самой, в которой лежала до отъезда в Тулузу. Вокруг всё почти так же, как было. Даже моя швейная машинка здесь. Стремительное возвращение в прошлое. Я потрясена. На секунду мне кажется, что я и не покидала эту комнату на целых два года. Неужели Рафаэль был только сном? Случайным подарком от песочного человека, который просыпал на мою подушку слишком много волшебной пыли? Чей-то голос заставляет меня вынырнуть из моих туманных мыслей. Я вздрагиваю. Поворачиваюсь.

– Ты проспала девятнадцать часов.

– Кто вы?

– Надо же, какое неизгладимое впечатление я на тебя произвел.

Голос кажется мне знакомым, но эта фигура, профиль человека, который заваривает чай… их я не помню. Полумрак и мое полусонное состояние не помогают. Мужчина высокий, очень худой, не сказать чтобы красивый, но странно притягательный, в его голосе есть что-то успокаивающее.

– Я знал, что ты вернешься.

– Да кто ты такой?

– Рита, я уже почти обиделся… Конечно, я поздно повзрослел, но, если не считать роста и бороды, я ведь все тот же, правда?!

Вот по этим едва заметным попыткам понравиться мне я наконец его и узнаю.

– Андре, – говорю я, слегка удивленная тем, как изменился мой бывший защитник.

Он целует меня в лоб. Я удивляюсь. Кроме Рафаэля, так делал только… только мой отец. Отец… Мне приятно от этой мысли.

– Но Мадрина, кажется, говорила, что ты куда-то переехал.

– Я зашел вчера к родителям, они все еще живут тут напротив, и мне сказали, что ты здесь. Ты потеряла сознание, и я сидел рядом, пока ты спала. Вдруг тебе что-нибудь понадобится, а сил позвать из окна не хватит, – улыбается он.

Андре изменился. Я разглядываю его, пока он говорит о моем обмороке. Кажется, я снова готова потерять сознание, вспомнив о том, что стало причиной. Но я держусь. Стискиваю зубы, чтобы мой ребенок не испугался перспективы увидеть меня раньше, чем через шесть месяцев, которые еще остаются до нашей встречи. Слезы, которые я изо всех сил пытаюсь удержать, вот-вот хлынут наружу. Но нет, этому не бывать. Рафаэль и его кровь живут во мне, я справлюсь, все будет хорошо, мне никто не нужен. Нам с моим ребенком никто не нужен. Будущая мать во мне пробуждается и уже… вернее, вновь противостоит тому, что мне уготовано. Я стою перед своей судьбой, как бык перед матадором. Бык знает, что, скорее всего, погибнет, но он еще борется, не бежит, дает отпор, сохраняет достоинство.

Если бы не ребенок, у меня не хватило бы сил пережить этот кошмар. Ему я обязана всем. Моей силой, волей, мужеством. Всем. Ему и все еще живым воспоминаниям о его отце. Меня поддерживает спасительная сила, это Рафаэль – могу поклясться, он поддерживает меня своими сильными руками. Я буду идти по жизни, держась за его руку. Я вновь почти засыпаю.

Я и забыла, что рядом сидит Андре. Он молчит. Дает мне время прийти в себя. Не вырывает меня из задумчивости, но вдруг кладет руку мне на живот. Это прикосновение возмущает меня, но, прежде чем я успеваю что-то сделать или сказать, Андре говорит:

– Вы двое больше не одни. Здесь твои сестры, Мадрина, а еще моя мама, она просто мечтает снова дать работу твоим волшебным пальцам, и еще Луиза – она готова на что угодно ради твоего pan con tomate[57]… И еще ты, наверное, знаешь Анхелиту, Хайме и их мальчиков, верно? Вскоре после того, как ты уехала, они заняли комнату твоей сестры. А еще твой tío Пепе, он очень изменился, когда жена ушла от него, ты своим глазам не поверишь…

Я знала, что в огромном животе Анхелиты сидят близнецы. Знала, что Хайме в конце концов найдет нас. И так же твердо была уверена, что жизнь догонит убегающего от нее tío Пепе и однажды он вернется, поджав хвост. Прекрасно. Если бы у меня были силы, я бы плясала от радости.

Внезапно распахивается дверь. Это Кармен. Ее брови нахмурены. Не переступая порог, она смотрит на меня с бесконечной злостью.

– Ненавижу тебя, Рита, – говорит она, а потом с плачем бросается мне на грудь.

Первое, что приходит мне в голову, – глупая мысль, но все же! – какая же она красавица! Я крепко обнимаю ее, чтобы она знала, как сильно я по ней скучала, как часто думала о ней, как сильно люблю ее и как виню себя за то, что бросила ее.

– Я больше никогда тебя не оставлю, mi cielo, клянусь. Постарайся понять меня, моя конфетка, хотя бы попытайся, и позволь все тебе рассказать.

Андре исчез. Он все такой же незаметный. Стабильный. Ненавязчивый. Не яркий. С ровным характером. Не импульсивный. Не страстный. Почти апатичный. Полная противоположность Рафаэлю. Но он предусмотрителен и честен. Все в квартале так считают, и я тоже, с того самого дня, когда мы познакомились. Когда он, будучи еще тощим подростком, подсунул нам под дверь записку на следующий день после нашего появления в этом доме: «Рита, я живу напротив, видел тебя в школе и хочу, чтобы ты знала: не все ненавидят испанцев. Если завтра тебя снова будут задирать, позволь мне вмешаться. Андре». Мадрина перевела мне записку, мягко упрекая в том, что я уже успела вскружить кому-то голову. На следующий день Андре подсунул под дверь такую же записку, но уже на испанском, и добавил: «Прости за вчера, я дурак, ты, наверное, еще не читаешь по-французски».

Кармен душит меня тонкими ручками, потом переводит дух и говорит:

– Я больше не злюсь на тебя, я знаю, что добрый Господь и так тебя наказал. Но я хочу, чтобы ты все мне сейчас рассказала. Про свободу, про твою любовь… Но до конца не рассказывай. Остановись, пока все еще хорошо. На том месте, когда твой возлюбленный уходит в партизаны. Остальное я знаю, ну, в общих чертах, и мне это не интересно.

Я останавливаю свою милую младшую сестру. Костер своей обиды она хочет потушить историями о моих приключениях. Как это на нее похоже.

– Что ж, тогда все по порядку, mi amor. Похоже, католическая школа вывернула тебе мозг и душу наизнанку. Еще одна причина никогда тебя больше не покидать! Поверь, Господь тут ни при чем. Он, кстати, редко когда при чем. А если и так, значит, он настоящий мастер устраивать jaleo[58] и машина по производству боли. Пусть Бог катится к черту, как говорила мама в свои лучшие дни. Ложись рядом, я расскажу тебе о Рафаэле, как в детстве, когда я рассказывала тебе сказки. И я изменю конец, как делала это, когда ты была маленькой.

Я спала по пятнадцать часов в сутки, чтобы стереть из памяти все, что мешало двигаться вперед, и через две недели снова взялась за работу. Сколько раз она спасала меня! И потом, видя, как Леонора и Мадрина восхищаются тем, чему я научилась, пока их не было рядом, наполнялась павлиньей гордостью. Я решила: чтобы победить горе, буду жить без Рафаэля, но так, как будто он все еще здесь. Невидимый. Заместитель Бога или что-то вроде того. Его здесь нет, но он здесь. Всеведущий, так, кажется, говорят. Тот, кто незаметно советует, направляет и все видит, все знает. Душа, что всегда рядом со мной, защищает и судит, и перед которой я должна отчитываться хотя бы в своей голове, в своих мыслях. Я подумала о моих родителях-бунтарях. Мама, папа, кажется, это случилось: я нашла своего Бога. Его зовут Рафаэль.

* * *

Ребенок родился одним февральским вечером. Будто письмо пришло по почте – точно в срок. Восемь вечера: первые схватки. Десять вечера: прибытие армии моих чудесных помощниц. Да, в то время роды были исключительно женским делом. Между нами не было стеснения, девиз гласил: чем больше рядом чокнутых, тем больше заботы достанется ребенку. Десять тридцать: роды начались. Леонора хотела помочь малышу появиться на свет, она умела это делать, училась на акушерку и вот-вот должна была сдать последние экзамены. Но она сама была на шестом месяце беременности, так что главные роли достались матери Андре и Анхелите. Живот моей сестры был таким же огромным, как мой, и помощи от такого кита было бы немного. Пока я тужилась, Мадрина успела прикончить бутылку водки, так что у нас ничего не осталось, чтобы продезинфицировать пуповину. Кармен принесла виски, которое Хайме прятал под лестницей. Все смеялись, когда Анхелита пришла в ярость, узнав, что муж прячет от нее алкоголь. Потом все начали хохотать, представляя, какой нагоняй Кармен получит от Хайме. И – о да, какой же это был скандал! Хайме ворвался и начал кричать на мою младшую сестру: своих не закладывают, даже в чрезвычайной ситуации!

Без четверти одиннадцать вечера я уже несколько секунд держала своего ребенка на руках. Хайме стал первым мужчиной, который увидел его. Он увидел новое маленькое существо, и его гнев моментально утих, вызвав новый взрыв смеха. Мои первые роды оказались удивительно веселыми. Андре вошел в комнату, когда Мадрина купала младенца в раковине. Гости уже разошлись, вереница соседок, нагруженных собственноручно сделанными подарками, иссякла. Чего они только не принесли – кексы, манные пироги, паэлью, пеленки, одежду для малыша и одеяльца… И, конечно, у каждой было что сказать. Некоторые выражали сочувствие, невыносимо было слушать напоминания о том, что Рафаэль никогда не возьмет нашего ребенка на руки. Большинство, однако, делились милыми советами: проверенными бабушкиными средствами от детских недугов. Кое-кто уже беспокоился, что пора бы крестить ребеночка, а некоторые представляли, как к нам с визитом явится знаменитая бабушка – та самая Пепита. Щебеча и перебивая друг друга, они перечисляли молодых людей из нашего квартала, описывали их внешность, прошлое, доходы и настоятельно советовали поскорее выбрать кого-нибудь, чтобы проще было содержать ребенка. И еще чтобы пресечь любые кривотолки, ведь мы тут не у себя дома…

Цветистым языком, превратившимся за годы, проведенные во Франции, в сплав испанского и местных словечек, они могли бы заставить смеяться даже на похоронах. Они защищали меня, помогая последние шесть месяцев скрывать мою тайну, и это было так удивительно и в самом деле заслуживало благодарности. Испанок с нашей улицы местные называли «языкастыми», мы же говорили: los chismosos, сплетницы.

Когда Андре вошел, он долго с невыразимой нежностью смотрел на ребенка. Ничто больше не имело значения, кроме этих трех килограммов уязвимости и любви, благодаря которым отцовская натура Андре неожиданно проявилась в каждом его жесте, в каждом выражении лица. Потом он посмотрел мне в глаза. И, не оставляя выбора, произнес:

– Ребенку нужен отец, а тебе – поддержка. Неужели ты хочешь снова ловить косые взгляды, как тогда, когда только сюда приехала? Кумушки из нашего квартала злословят о матерях-одиночках еще хуже, чем об иммигрантах. Рита, ты же сама видела, на что они способны. Последние шесть месяцев ты провела дома взаперти, тебе придется снова выйти наружу, вместе с твоим ребенком. С нашим ребенком. Я не позволю тебе пройти через это без меня.

* * *

На следующий день отец Андре внезапно умер от сердечного приступа. Он отправился в мэрию, чтобы зарегистрировать мою дочь. Mi pichoncita[59], Андре – это твой дедушка. Тот самый, лучший на свете. Теперь можешь открыть конверт – в нем свидетельство о рождении моего первого ребенка, дочери Рафаэля, которую Андре воспитал с еще большей любовью, чем если бы она была его собственной.

Да, cariño, плод этой безмерной любви и моей трагедии, которая закончилась не так уж плохо, – твоя мама. Но она об этом не знала. И в твоей, и в ее крови – вся бурлящая сила Испании. Ты чувствуешь это, ощущаешь, воплощаешь всем своим существом. Но твоя мама плотно закрыла кастрюлю, и, когда из-под крышки начал вырываться пар, было уже слишком поздно.

Знаешь, когда ты была в животе у своей мамы, я пыталась поговорить с ней. Сначала – очень эгоистично, потому что для меня перспектива стать бабушкой оказалась настоящим потрясением, почти таким же, как стать матерью. Представь, жизнь будто говорит тебе: «Ты была дочерью, потом матерью, ну а теперь готовься к своей последней роли: конец пути, а потом – бац, и на кладбище!» И вот, мне захотелось облегчить душу, и еще я осознавала, как мало времени остается, чтобы покончить с недосказанным. С возрастом ты понимаешь, что семейные секреты иногда становятся настоящей гангреной – коварной, незаметной. Твоя мама категорически отказалась узнавать то, о чем до сих пор не знала, и я решила с уважением отнестись к ее выбору, хотя оставлять скелет в шкафу казалось мне не лучшей идеей. Возможно, я взялась за дело слишком грубо, ты же меня знаешь, возможно, своей бесцеремонностью я напугала ее. Хотя, если память мне не изменяет, я подбиралась к разговору издалека:

– Ты, наверное, о многом задумываешься, ожидая появления малыша, правда, дочка? Перед твоим рождением я тоже изводила себя мыслями, в моей голове царил настоящий хаос. Я то философствовала о смысле жизни, то пыталась предугадать все на свете, заранее узнать то, чего и представить было нельзя о той новой роли, которую должна буду играть с твоим появлением. Для меня так важно было все понять, поток вопросов о смысле жизни сбивал меня с толку. Например, самоубийство моих родителей. Надо ли рассказывать тебе об этом? И если да, то когда? Когда ты станешь совершеннолетней? Но все произошло само собой, я просто отвечала на твои вопросы. А ты как думаешь – нужно ли раскрывать секреты?

Твоя мама была так не похожа на меня. Она совершенно спокойно ответила:

– Мама, секреты для того и нужны, чтобы их хранить, в этом суть секрета. Раскрыть его – значит уничтожить, рассеять как дым, и тогда секрет может страшно отомстить, – улыбнулась она. – Я не прикасаюсь к секретам. Пусть тайны лежат себе тихонько в укромных уголках. Поверь, мама, так лучше.

После такой убедительной просьбы хранить молчание заговорить было трудно. Твоя мама отказалась нести этот груз, поэтому хранительницей наших секретов и ключей от комода становишься ты. Начиная с этого листочка, который один перевернул бы мир твоей мамы с ног на голову, ведь он неопровержимо доказывал, что ее жизнь построена на лжи. Здесь указано имя Рафаэля, твоего биологического дедушки. Это не подарок, скорее всего, это бремя, но ты так давно и так сильно хотела узнать о своих корнях, еще задолго до того, как стала изучать психологию, что, думаю, я обязана вручить тебе это. Как ты там говоришь? Ах да: знать, откуда мы пришли, чтобы узнать, куда мы идем.

5

Мешочек семян

Семена хранятся в мешочке, на котором вышито мое имя, – такие мешочки, полные драже, раздавали гостям в день моих крестин. Когда мы уезжали из Испании, мама попросила Леонору взять его с собой. Непростая задача – беречь такое сокровище. Возможно, именно поэтому Леонора вручила его мне, когда мы с Андре поселились здесь. Чтобы избавиться от роли хранительницы, которая наверняка лежала на ней тяжким грузом. В моем комоде этим семенам ничто не угрожало, и я была спокойна.

Посмотри в конец нашего участка: шелковица слева от семи других – это та, что Андре посадил вскоре после рождения твоей мамы. Она самая старая, и все же, mira[60], она не такая пышная, как остальные.

Каждый раз, когда в семье кто-нибудь рождается, молодому отцу сразу после появления ребенка на свет дают одно семечко из этого мешочка – чтобы он посадил его. Твоя шелковица – пятая. Твой отец – прирожденный садовник. Великолепное дерево, правда? Такая традиция есть только у нас. Мы растим молодой побег, заботимся о нем, поддерживаем в самые трудные времена, надеясь, что он поделится силой с ребенком, благодаря которому появился на свет. Это придумал мой дед, семена – единственное, чего у нас было в избытке. Я смотрю на сад и думаю: это была гениальная идея. Пусть у нас больше ничего нет, пусть мы лишились нашей истории и не осталось ничего, что напоминало бы нам о ней, мы все равно можем видеть, как она продолжает расти. Как снова пускает корни – вместе с этими деревьями. Словно дышат огромные легкие, работают на полную мощность.

Это придает сил, когда то, что творится вокруг, обескураживает. Это наполняет нас жизнью – как моя дочь Кáли. Едва появившись на свет, она посмотрела в глубину наших сердец своими черными, как бусины, глазами, любопытными и полными решимости. Невинна как младенец? Я тебя умоляю. Вспышки в бездонных глазах твоей мамы говорили о том, что она изучает, добирается до самой сути, анализирует. Никакой наивности. Ее мозг работает без остановки. Она часто хмурит брови, как будто все время погружена в серьезные размышления – слишком серьезные для такой маленькой головки. Это восхитительно. И в то же время сбивает с толку.

Твой дедушка с головой уходит в заботы о ней, ему нет никакого дела до того, что тогда так было не принято. Только Кали имеет значение, и больше ничего. Хотя нет – еще работа, конечно. Она приносит Андре огромное удовлетворение; кроме того, это источник неплохого дохода. Раньше он не видел никого, кроме меня. Теперь – никого, кроме нее. И, поверь, от его взгляда легко было потерять голову. У тебя, кстати, его глаза, cariño.

Но в чертах твоей мамы, отмеченных путешествием через мою плоть, я вижу Рафаэля. Я вижу и твоего дедушку, как будто та безусловная любовь, которую он дарил ей с ее первого вздоха, слегка «офранцузила» ее. Так для нее будет легче. Нужно просто подождать, пока белые дамы из нашего квартала переварят тот факт, что один из их мужчин согрешил с одной из наших, но в конце концов, когда потрясение пройдет… останется лишь то, что Кали по отцу – наполовину француженка. Думаю, это возможно – для Кали, для меня. Твой дедушка уже так давно помогает мне и молча защищает, и все говорит о том, что мы можем обрести здесь наше счастье. Да, Андре – не Рафаэль, но я не должна ни о чем жалеть, ведь Рафаэль всегда рядом и согревает меня. Просто иначе. Вот и все.

Иногда я задаюсь вопросом: Андре делает это для меня или для себя? Твоя мама подарила ему роль всей его жизни, ту, которой он, кажется, только и ждал. Возможно, дело еще и в том, что отец Андре умер почти одновременно с появлением Кали. Новая жизнь приходит на место ушедшей. Мне кажется, Андре живет с призраком своего отца, как я живу с призраком Рафаэля. Может быть, поэтому он перестал меня видеть? Мне не хватило места в его сердце. Неужели оно у него такое маленькое? Лишь слегка приоткрыто, чтобы впустить мою любовь к нему, которую я выращиваю, как наши шелковицы? Увы, так и есть. Силы моих чувств достаточно, чтобы отвечать запросам Андре, Рафаэля, Кали и других. А вот его сил на всех не хватает.

Веришь или нет, но мужчина, который так долго ухаживал за мной, теряет ко мне интерес, хотя наша совместная жизнь только начинается. А я, вместо того чтобы радоваться, что моя дочь получает удвоенное внимание, которого она заслуживает, медленно угасаю. Вскоре после рождения Кали я покидаю наш старый дом. Мы втроем переезжаем в общежитие для рабочих, далеко от любимого центра города, где много иммигрантов, поэтому улицы и рынки такие яркие. Места у нас теперь больше, радости от жизни – меньше. Я, как и Андре, занята только малышкой, вокруг не осталось ничего, кроме нее, и она, к счастью, щедро одаривает меня улыбками. Когда я с ней, все просто и ясно. Рафаэль рядом с нами, шепчет мне, как счастлив, как гордится тем, какой матерью я стала. Кали сделала меня мягче, это правда. Я стала меньше похожа на свою мать. Она до самого конца оставалась яростной, как бешеная собака, материнство ее совсем не изменило. Доказательством этому стало последнее решение, которое она приняла в своей жизни.

О, если бы мы остались… Если бы мы остались, то погибли бы во время войны, нас бы пытали и убили, обвинив в том, что мы носители «красного гена», или потом нам пришлось бы жить рядом с нашими палачами – война ведь закончилась. Но ничего не закончилось, и это хуже всего. Незадолго до твоего рождения Испания объявила амнистию, чтобы из списка франкистских военных преступников исчезли все имена. Те, кто годами стискивал зубы, надеясь, что однажды справедливость восторжествует и все узнают о жертвах режима Франко, а убийцы и палачи, выполнявшие его приказы – нередко с извращенным удовольствием, – будут наказаны, все эти люди продолжают жить, так ничего и не дождавшись. Когда после смерти Рафаэля я вернулась в Испанию, то обнаружила, что улица, на которой стоит моя бывшая школа, переименована в честь генерала, который преследовал моих родителей. Она до сих пор носит его имя, разве это не безумие? Да, вот тогда я и поняла, что это за особый вид войны – гражданская. Никто не обретет утраченный дом – ни проигравшие, ни победители, нет-нет. И тем и другим придется терпеть друг друга и молча смотреть, как враги ходят по тем же улицам, что и они. Уцелеть, учитывая наши бешеные характеры, было бы невозможно. Мама была бунтаркой, Леонора оказалась более сдержанной, но политические и социальные убеждения занимали в ее жизненной философии столько же места, сколько ее задница на стуле. Всё без остатка. Во всяком случае так было, пока у нее не родилась дочь. Я тоже изменилась благодаря Кали.

Чувствовать, как что-то зарождается внутри тебя, головокружительно и чудесно. Подарить жизнь – все равно что получить булыжником в лицо. Это будет самый красивый в мире булыжник, брошенный с самым изящным размахом, самым прекрасным жестом… но все же прямо в лицо. Материнское сознание, если такая штука вообще существует, у меня и у Леоноры появилось, возможно, для того чтобы залечить рану, которую нанесли нам наши родители. Я чувствую, что на свете никогда не будет ничего важнее моей дочери. Отныне все мои решения будут продиктованы самим фактом ее существования. Я не такая, как мои родители. Ее счастье – вот моя свобода. Моя величайшая роль – та, которой Кали учит меня каждый час, каждый день и, к сожалению, каждую ночь тоже. Иногда мне кажется, что она зовет своего отца, все громче по мере того, как день уступает место ночи. Она ищет его, как ищет мою грудь, инстинктивно, следуя за внутренним компасом. Я твержу ей, что я здесь и папа здесь, но вижу, что этот маленький зверек учуял отсутствие другой кожи, другого запаха, другого голоса в своей крошечной жизни. И когда на темнеющем небе появляются звезды, ее зов становится таким жалобным и звучит почти как рыдание.

Я удваиваю свою нежность к Андре. И к ней тоже. Чтобы она увидела – мы семья, и успокоилась. А еще потому, что Кали десять месяцев, и нам с Андре пора создавать нашу историю, только его и мою. Чем больше проходит времени, тем сильнее становятся мои чувства к нему, как и моя потребность в физической близости. Но Андре, кажется, совсем не заботится о будущем нашей любви, только о будущем нашей семьи. Мои формы и изгибы не привлекают его взгляд, и это причиняет такую боль, что я становлюсь агрессивной. Мне так нужно почувствовать, что мы два человека, которые любят друг друга, а не просто родители. Возможно, я слишком давлю на него, так откровенно пытаясь сблизиться с ним. Вопросы и сомнения терзают меня. Моя молодость требует адреналина и страсти. Как и мой характер.

Нужно действовать, пока равнодушие Андре окончательно не превратило меня в истеричку. С моей малышкой за спиной я отправляюсь в центр города – просить совета у Мадрины. Это правда: у меня не было никого, кроме Рафаэля, и с ним мне не пришлось самой делать первый шаг, мы случайно ринулись навстречу друг к другу, топливом для наших моторов была сама судьба. Выслушав мою просьбу, чертовка Мадрина хохочет во весь голос. Для нее все, что касается мужчин, кажется детской игрой. Правда, они лишь мелькают в ее жизни и до рассвета не задерживаются, но пригласить мужчину разделить момент близости, это она умеет! Не буду вдаваться в подробности, – если бабушка станет такое рассказывать внучке, это будет уж слишком, – но как же мы с ней смеялись! Я возвращаюсь домой с нижним бельем из белого шелка, которое идеально мне подходит, хотя ему, наверное, уже лет сто, а также с легкой эйфорией и неловкостью. Я чувствую себя немного глупо – после появления на свет нашего ребенка Андре не проявляет ко мне интереса, и это не сулит ничего хорошего для того проявления чувственности, на которое я решилась. Я спешу лечь рядом с ним, как ложилась каждую ночь, забываю от волнения все советы Мадрины и отдаюсь своему инстинкту, своему желанию.

Он принимает это не так уж плохо, и не так уж плохо все выходит – для первого раза. Неуклюже, неритмично, но нежно. Я снова испытываю знакомые ощущения, чувствую влечение, которого мне так не хватало. Мне нравится его запах, его кожа, я полюблю и все остальное, чтобы отблагодарить за то, что он стал для Кали отцом. Наши тела еще не совсем обрели свой ритм в ту ночь, но все же сумели слиться воедино.

Узнав, что девять месяцев спустя ее советы привели к появлению на свет маленького существа, Мадрина заявит во всеуслышание:

– Черт бы побрал эту Риту, стоит мужчине только задержать на ней взгляд, как она уже беременна!

Голос Мадрины разносится далеко, и мне кажется, с этого дня мужчины при встрече со мной опускают глаза. Ее напористая уверенность кого хочешь заставит поверить во что угодно. Она и не на такое способна!

Вторая беременность проходит тяжело. С тех пор как мы переехали, я снова начала дымить, как паровоз, чтобы заполнить огромную пустоту внутри. Андре требует, чтобы я бросила курить: его друг, врач, который работал в США, сказал, что это может навредить ребенку. Мне и так почти нечем было занять себя, когда я, переделав все дела, сидела в своей норе, уложив малышку, а теперь и подавно… Шаг, который я сделала к Андре, не вызвал у него желания сделать следующий. Он много работает, а когда возвращается домой, смотрит только на Кали. Мои гормоны бушуют, чувствовать себя отверженной невыносимо. Когда я накрываю его руку своей, он, будто ничего не замечая, убирает ее. Я предлагаю пойти на праздник урожая, пропустить по стаканчику – он отказывается, ссылаясь на усталость. Я чувствую себя как трофей, который так хотели заполучить, а теперь, когда он занял место на полке, с него даже пыль не вытирают.

Мое бессилие снова заставляет меня чувствовать себя покинутой – как в тот день, когда я узнала о решении, которое приняли мои родители. Как и тогда, вся моя боль вырывается наружу. Гейзеры гнева прорываются от любого пустяка. Чем сильнее мое одиночество, тем больше вопросов возникает у меня в голове. И чем больше я плачу, тем упорнее Андре не обращает на меня внимания. Я чувствую себя глупой, некрасивой, несуществующей, отвратительной… растерянной из-за того, как упрямо он отказывает мне в любви.

Раз в неделю я прихожу работать в наш старый дом. Леонора присматривает за Кали, которая очень подружилась со своей двоюродной сестрой Меричéль. С тех пор как Леонора стала акушеркой, по средам она свободна – ей дают выходной после бессонной ночи. Когда я думаю о том, что целый день после ночной смены она присматривает за двумя нашими сорвиголовами в платьицах, моему восхищению нет предела. Что тут скажешь, моей старшей сестре всё по плечу. Смена обстановки мне только на пользу; как и возможность побыть там, где меня любят. Мои волшебные пальцы стали неловкими, хотя я все еще люблю шить. Раньше я умела затеряться в сплетении нитей, образующих ткань. Становилась одной из них, блуждала среди волокон, исчезала, чтобы не думать, вкладывала все, чем я была, в идеально выполненную работу. Но я больше на это не способна, я словно заперта на замок. Даже если удается посмеяться с Мадриной или с Леонорой, это ничего не меняет, слезы и вопросы захлестывают меня, ураган тащит меня, пригибает к земле, и я не могу вырваться.

Возможно, Андре так неистово мечтал обо мне, что реальность не оправдала его ожиданий. Возможно, ничего другого я и не заслуживаю. Возможно, с Рафаэлем, даже меньше чем за год, я получила гораздо больше, чем другие люди за всю жизнь, и теперь пора расплатиться за избыток счастья, стать такой же несчастной, как остальные. Возможно, Рафаэль был единственным, кто мог любить такую, как я. Возможно, я зачахну в этом мертвом доме, где только жизненная сила моих детей помогает мне держаться. Но потом и они тоже оставят меня. Как их отец, когда поймут, что мне нужно немного энергии и очень много любви. Возможно, Андре предпочел бы кого-то другого. Женщину, которой почти ничего не нужно. Женщину, которая говорит: «Мужчина каждый вечер приходит домой? Это уже немало». Как же он, бедняга, со мной промахнулся.

Пятьдесят лет прошло, а у меня все еще нет ответов на эти вопросы. Сама знаешь, твой дедушка не очень-то разговорчив. Кстати, поэтому он и танцует. Танцем он хоть что-то может выразить. Всем своим телом он рисует тот клубок узлов, который заставил его пройти мимо своей жизни и который я так и не смогла распутать. Если бы он не мог танцевать и держал бы все в себе, то, наверное, взорвался бы. Хуже испанцев. Мы-то, по крайней мере, общаемся, выражаем эмоции, даже если сдержанность мешает нам говорить о самом важном, о том, что лежит на самом дне. Болтая о пустяках или брызжа слюной от возмущения, мы хоть чуть-чуть, но проговариваемся о себе. Сами того не желая. Но не он. Кажется, он считает, что разговор со мной не стоит того, чтобы тратить слюну.

Одиннадцатого января я рожаю великолепного мальчика, fenomenal[61]! Мы даем ему имя Хуан. Андре так горд и счастлив. Глядя на него, я даже начинаю мечтать, что этот ребенок положит начало обновлению наших отношений. Я мечтаю о том, что любовь Андре ко мне как к женщине родится из той, что он испытывает к матери, которой я стала. Кали почти два года, и она очень взволнована появлением младшего брата. Настоящая маленькая мама. Она совершенно невыносима. Или, может быть, это у меня не хватает терпения. Хуан плачет днем и ночью, отказывается от груди, и ни один из целителей и врачей, к которым мы ходим, не может найти причину его страданий. Я на пределе сил и нервов. Разлад между мной и Андре достигает апогея. В трудную минуту мне так нужно прижаться к его груди, почувствовать, что мы семья. Но когда я говорю об этом, Андре отвечает, что растит Кали как свою дочь, и вот, у нас родился еще один ребенок – это и есть семья. Но я-то говорю о прикосновениях, о нежности, о внимании, о том, что мы можем друг другу дать. Не о существовании рядом, когда ни один из нас не видит другого.

Я словно в пустоте. Мой ребенок так страдает, и это сводит меня с ума. Андре говорит, что я преувеличиваю, что с малышом все в порядке и с Кали нам повезло, а обычно дети такие и есть, они плачут, как Хуан, это нормально. Я не могу с этим смириться, я знаю все об этом ребенке с той минуты, как он появился в моем животе, и готова поклясться – с ним что-то не так. Андре считает, что связь с ребенком в утробе, та физическая связь, которая недоступна отцу, – просто еще один выверт моего воображения.

Я объявляю Андре, что забираю детей и еду в Париж, пусть Хуана обследуют в больнице, специализирующейся на детских болезнях. Леонора нашла это место. Я не оставляю Андре выбора, его возражения ничего не меняют. Я тверда как камень, стою на своем. Я надеюсь, он скажет: «Конечно, дорогая, я возьму отпуск, вместе мы справимся…» Как бы не так.

Кали еще нет и трех лет, но, услышав о моих планах, она заявляет, что хочет остаться дома. Я объясняю ей, что папа слишком много работает и не сможет за ней присматривать. На секунду она умолкает, а затем начинает умолять: пусть, пока меня не будет, ей разрешат пожить у Леоноры, с дорогой кузиной Меричель. Я сдаюсь. Ее отец рад, что она остается. Я – нет. Тем не менее я уезжаю.

В поезде Хуану, кажется, становится лучше. Я думаю, что путешествие, движение у него в крови, как и у меня. Убеждаю себя, что это его успокаивает. Как и меня.

* * *

Контраст между кошмаром, который мы переживаем, и красотой столицы невыносим. Я в городе, о котором столько мечтала, и мне хочется надавать ему пощечин за то, что он выставляет напоказ свое великолепие и огни и так равнодушен к нашему отчаянию.

Диагноз тяжким грузом падает мне на плечи. Вернуться в Нарбонну мы сможем не раньше чем через несколько недель. Хуану четыре месяца, от постоянного плача у него грыжа. Нужна операция, и только после нее можно будет начать обследование, чтобы выяснить причину болей. Все происходит пугающе быстро. Единственное, что во всем этом хорошего: мы с Хуаном наконец по-настоящему познакомились – благодаря чуду обезболивания. Важнее всего то, что его ужасные мучения наконец прекращаются. Он так счастлив, так спокоен – лекарства наконец действуют. Облегчение, которое они приносят, позволяет не отвлекаться от изучения мира, который его окружает, он будто заново родился. У нас теперь есть время для бесконечных исследований, мы подолгу разглядываем друг друга, чтобы лучше узнать. Этим мы занимаемся почти все время между процедурами, измерением температуры и прочими обследованиями. Поглаживая его, я рассказываю ему о невидимых феях, которые кружат вокруг, о волшебных цветах и мазях, которые сделают его мощнее, чем кит, сильнее любой болезни. Недавно врачи, к счастью, признали, что разлука матери и ребенка мешает процессу выздоровления, и мне разрешают оставаться рядом с сыном и днем и ночью.

Проходят месяцы, врачи неустанно трудятся, ищут способ вылечить Хуана, но единственное, что я от них слышу, – непонятный термин «злокачественная опухоль». Я вижу, что они, как и я, беспомощны и озадачены тем, что происходит с Хуаном. Ничего не помогает, из-за химии и экспериментального лечения его маленькое тело слабеет с каждым днем. Я согласна с врачами, нельзя, чтобы он так мучился, нужно пробовать все, что только можно. Иногда я готова отступить, мне хочется, чтобы они перестали вредить ему, пытаясь облегчить его страдания, потому что он все больше улыбается, он окреп, это вселяет надежду. И хотя тело Хуана не растет, я вижу, что сам он пробуждается. Я кормлю его грудью, и теперь, когда ему уже не больно – во всяком случае, не так, как раньше, – получается все лучше. Правда теперь все осложняется двумя маленькими зубками, которые показались в его деснах.

– Ай! No no no no mi amor[62], даже если укусить, молоко не потечет быстрее. Вот хитрец!

Кажется, его смешат мои вскрики, когда он начинает кусаться. И я старательно изображаю удивление или боль. Он смеется снова и снова. Крошечное счастье в крошечном мире больницы. В нашу жизнь на мгновение возвращаются легкость и милосердие. Пусть мои соски кровоточат, я так рада видеть, что его воробьиный аппетит становится львиным, что готова позволить ему растерзать мою грудь, если это необходимо.

В выходные Андре привезет Леонору, Меричель и мою дорогую Кали навестить нас в Париже. Каждую неделю я пишу Кали длинные письма. Конечно, они адресованы и Андре, который ей их читает. В них все, что только можно найти забавного в нашей больничной жизни. В общем, описывая наши будни, я выдаю версию, подходящую для ребенка двух с половиной лет. Кали незачем знать о жестокости нашей новой реальности, ей нужно совсем другое. Каждый понедельник Андре присылает короткое сообщение – четкое, деловое, ничего кроме фактов. В списке покупок или в кулинарном рецепте больше эмоций, чем в любом из его писем. Едва успев обрадоваться, что у Кали все прекрасно и она в порядке, я чувствую разочарование. Но вот, наконец, сегодня он приедет к нам.

Прошло больше трех месяцев с тех пор, как мы с маленьким Хуаном уехали из дома. В воскресенье доктор сказал, что иммунитет у него очень ослаблен и даже обычная простуда может стать роковой. Я ответила:

– Ничего страшного, доктор, если понадобится, он будет жить в скафандре, пока иммунная система не восстановится! А пока вы ищете защитный костюм для меня, пусть никто не подходит к нему без маски ближе чем на метр. И дважды вымыв руки, да так, чтобы я видела! Смотрите, доктор, хоть я и не училась десять лет, но знаю, что делать!

Он улыбнулся и протянул мне рецепт и две упаковки лекарств.

– Это для вас. Вы ничего не едите и никогда не спите, Рита, вам нужно отдохнуть. Если вы подорвете свое здоровье, Хуану это не поможет. И потом, он не единственный, кому вы нужны.

Дверь скрипнула, и появилось милое личико моей любимой Кали. Андре вошел вслед за ней и бросился к Хуану, чтобы взять его на руки. Кали побежала ко мне, и мы, обнявшись, несколько минут плакали навзрыд друг у друга в объятиях. Леонора и Меричель прилипли к нам, как две устрицы к камню под водой. Для моей сестры это был настоящий подвиг. Нежность она выдавала по каплям, так же как врачи отмеряли обезболивающие Хуану. Трудно было в это поверить, но вот они, все здесь, пришли, чтобы окружить моего сына любовью и заботой, развлечь его. Это казалось сном – столько дней и ночей в разлуке, и вот они тут.

Хуан дождался, пока вся семья соберется вокруг, чтобы уйти в новый мир, туда, где ему больше никогда не придется страдать. Он лежал у меня на руках. Я больше не плакала. Я хотела, чтобы он видел только мою безграничную любовь, мое счастье от того, что он рядом со мной, а не мою боль. Боль – неподходящее слово. Ни одно слово не подходит, чтобы выразить весь этот хаос, бесконечную скорбь, бессильную ярость. Из моих глаз все еще катятся слезы, когда я вспоминаю о самой большой трагедии моей жизни. С тех пор я больше никогда не говорила о том, что случилось.

* * *

Когда гроб опускали в землю, я ушла. Это было выше моих сил. Что-то заставило меня бежать. Внезапно, когда похороны уже подходили к концу, я решила поехать к Пепите в Тулузу. Только она могла бы понять, что я чувствую. Ей было известно, как болит душа, когда у тебя забирают плоть от плоти твоей. Она откроет мне свои объятия и будет баюкать, пока я не выплачу все слезы. Будет утешать меня, называть ласковыми именами, подарит мне тепло своей материнской груди. Только у нее найдутся правильные слова, которые помогут мне снова встать на ноги. Я убеждала себя, что дочь не должна видеть меня в таком жалком состоянии, но на самом деле я ушла ради себя. Чтобы найти себя.

Я зашла домой, чтобы поцеловать Кали и предупредить ее, что на некоторое время уеду. Открыв дверь, я увидела, как она играет с соседкой, которая присматривала за ней, пока все мы были на похоронах. Они смеялись. Такая нежная картина после такого ужасного дня, я остановилась на несколько секунд и смогла наконец дышать. Но вскоре вновь стала задыхаться – одышка пришла вместе с тоской после смерти Хуана. Андре не позволил Кали присутствовать на похоронах. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы он изменил решение. Даже если Кали не вполне понимает, что происходит, она имеет право попрощаться с маленьким братом. Видя, как я срываюсь, она всякий раз повторяла мои же слова, немного меняя их в зависимости от ситуации:

– Не волнуйся, мама, Хуан вернется, потом, когда отдохнет на небе. Мы умираем по-настоящему, только когда совсем состаримся, когда проживем прекрасную жизнь, полную всяких событий, и слишком устанем, чтобы продолжать. Он точно вернется, мама, поверь! Пообещай, что поверишь!

Я пообещала, что вернусь, как только наберусь сил, очень-очень скоро, и она пообещала хорошо себя вести и не огорчать папу и tía[63] Леонору. Мне даже не пришлось просить ее об этом. Я обрушила на нее потоки слез, а она на меня – потоки поцелуев и ласк.

Перед нами стояли шелковицы, в гости к ним явились лучи солнца и порывы ветра. Это было красиво. Дерево Кали было таким незрелым, таким маленьким и хрупким. В отличие от нее самой. Какая большая девочка. Она уже все понимала.

6

Синий платок

Я знаю, хранить синий платок для носительницы «красного гена» – это полная ересь[64]. Однако этот синий отсвет лег на всю мою оставшуюся жизни. Синий цвет стал цветом моей свободы. Моего выбора. Моих жертв. Жертв, на которые я сама решилась, расставив приоритеты. Надев этот платок, я совершила прыжок во времени. Пока этот платок обвивал мою шею, я не переставала учиться и понимать, прощать и расти. Потом, когда я вернула себе свою жизнь, сбросила некоторые из своих оков, он снова уснул в этом ящике. Он стал мешать мне, когда я снова захотела свободно дышать. Он не давал сделать вдох. Воспоминания хороши, если они тебя поддерживают. Но если они замедляют тебя или вовсе не дают двинуться с места, то нужно заставить их замолчать. Не исчезнуть, всего лишь замолчать на время. В любой момент воспоминания могут потребовать, чтобы ты снова разбудил их и позволил призракам говорить. Они многому могут научить нас, если мы хоть чуть-чуть задумаемся над тем, что они оставили нам в наследство.

Я знаю, тебе этот платок покажется «уродским», и заранее улыбаюсь… Не бойся, cariño, я не прошу тебя носить его, хотя могла бы, зная, что ты не сможешь мне сейчас отказать… Ладно, не буду тебя дразнить, просто послушай, что этот платок хочет тебе рассказать.

* * *

Я поднимаюсь в автобус, и тут кто-то с невероятной силой хватает меня за руку и останавливает. Это моя сестра Леонора. Должно быть, она нашла мое письмо. За ней, сложив на груди руки, стоит Кармен. Гневные брови, две строгие матери, пришедшие, чтобы вернуть меня в пламя моего ада.

– Выходи, – приказывает Леонора.

Я подчиняюсь, но смотрю на них, не отводя взгляда.

Что они себе вообразили? Госпожи судьи полагают, что это решение далось мне легко? Я не позволю помешать мне. Для них все просто. Они семья, у Леоноры есть муж, который скрепляет все как цемент и бдит, чтобы никакие беды и обиды не проникли в их дом. В семейной ячейке что-то воспалилось? Tío Роберто вскроет нарыв, прежде чем тот станет заметным. Всем известно: с Леонорой нелегко, она так же, как Андре, замыкается, если что-то идет не так. Но Роберто любит ее и подобрал ключи к замку, на который заперты чувства моей сестры. Эти ключи позволяют выпустить боль наружу, и тогда ее можно разделить с кем-то, а значит, она становится меньше. А я совсем одна, от меня оторвали кусок, я как будто осталась без ноги, но Андре не хочет стать моим костылем, даже теперь, когда я скована горем.

– Ты не можешь уехать, – говорит Леонора с неожиданной мягкостью.

Я всегда слышала от нее только нотации и не могу привыкнуть, что болезнь и смерть Хуана заставили ее стать мягче ко мне. Стать более терпимой.

Автобус отъезжает.

– Ты не можешь оставить Кали. Ты нужна ей. И потом, с тех пор как Роберто потерял работу, нам слишком сложно присматривать за ней. Он на месяц, не меньше, уедет собирать виноград в Божоле, и я даже Кармен отправляю в пансион, чтобы взять в больнице как можно больше часов. Так что мне делать с малышкой?

– Вечером после школы Меричель все равно должна где-то находиться, пока ты не придешь домой. Что изменится, если и Кали побудет с ней это время? Андре будет забирать ее каждый вечер перед ужином, а по утрам – отводить в школу. Тебе нужно только найти того, кто станет встречать их после уроков и присматривать за ними. Я заплачý. Возьми в моей комнате то, что лежит в Черной Деве, она открывается снизу, этого должно хватить до моего возвращения. Пожалуйста, Леонора, сделай это для меня. Я сойду с ума, если останусь. Я не бросаю вас, я просто хочу стать сильнее. Я еду к Пепите в Тулузу, мне нужно перевести дух и унять свой гнев. Андре даже бровью не поведет, чтобы утешить меня, он просто самоустранился. Я не могу справиться со всем этим сейчас. И с чужими взглядами, которые постоянно напоминают мне о потере Хуана.

Я еще не успела договорить, как Леонора бросается бежать за автобусом, размахивая руками, как сумасшедшая, чтобы он остановился. И он останавливается. Она кричит мне:

– ¡Corre! Corre![65]

Я торопливо обнимаю Кармен. Поравнявшись с Леонорой, замедляю шаг, чтобы обнять ее, но она знаками показывает, чтобы я поспешила. И я бегу. Я хотела бы бежать, пока не умру. Пусть расстояние между автобусом и мной увеличивается, пусть я упаду бездыханной раньше, чем дорога закончится. Я хочу исчезнуть, а лучше – никогда не существовать. Хочу, чтобы впереди меня не поджидало будущее. Но Кали – это замо́к, и с ним моя тюрьма превращается в крепость. Ради нее я вернусь к жизни, которую ненавижу всем сердцем и над которой у меня больше нет власти. Ради нее посмотрю в лицо воспоминаниям и заберу из них только хорошее; ради нее не уйду от ее обожаемого отца; только ради нее – я не имею на это права. Я не хочу видеть в своем ребенке причину моего заточения, вот почему я уезжаю. Чтобы обрести свободу или хотя бы почувствовать, каково это – быть свободной, чтобы Пепита напомнила мне, что все возможно. Я убеждаю себя, что вернусь, груз вины становится чуть легче, но все-таки мне трудно до конца в это поверить. Я верю ровно настолько, чтобы уехать, не зная, когда вернусь. Ровно настолько, чтобы не передумать. Но недостаточно, чтобы не топить в своих слезах других пассажиров – аквариум на колесах моментально наполняется моим горем.

В автобусе невыносимо жарко. Но я, поглощенная своей болью, замечаю это, только когда поездка подходит к концу. Тем лучше. Мы останавливаемся на автовокзале. За ним – железнодорожный вокзал, тот, где моя жизнь изменилась навсегда. Вот терраса, где я впервые увидела Рафаэля. Мне кажется, я вижу, как встаю, а он переходит улицу, направляясь ко мне, и все начинается сначала. Я предаюсь мечтам: теперь мы знаем, как все будет, а раз так, возможно, нам удастся изменить конец истории. Мой приезд сюда – начало путешествия во времени. Перемотка на четыре года назад, надежда вернуть жизнь к тому моменту, когда в ней появился Рафаэль. Но даже если развязку не изменить, я хочу снова пережить каждый из тех моментов – в замедленном темпе, чтобы насладиться ими снова. Хочу, хочу, хочу. Мое желание настолько сильно, что мысли почти становятся заклинанием. Но мое никудышное колдовство не вернуло мне родителей, так что нет причин думать, что оно вернет Рафаэля.

Я иду тем же путем, каким мы шли вместе в день нашей первой встречи, натыкаясь на прохожих, потому что глаза у меня закрыты, чтобы призрак Рафаэля, исчезнувший вскоре после рождения Хуана, вернулся и снова взял меня за руку. На самом деле этот путь гораздо короче, чем в моих воспоминаниях. Я стою перед домом Пепиты. Еще не постучав, мысленно слышу ее голос, слышу, как она кричит из глубины квартиры: ¿Quién eeeeeeees?[66] – и едва заметно улыбаюсь. Но дверь открывает Ульрих. Мы бросаемся друг другу в объятия. Он постарел, и мне тяжело это видеть. Как выглядел бы Рафаэль сегодня? Тоже казался бы постаревшим после стольких проигранных битв?

Но голоса Пепиты не слышно. Это меня тревожит. Я вдруг понимаю, что она никогда не видела Кали. Но мне кажется, что они уже знакомы, судя по тем вопросам, которые Пепита задает о ней в каждом письме. И я не забываю ей отвечать. Наша переписка никогда не прерывалась и часто очень поддерживала меня. Теперь, когда партизанская война сходит на нет, Пепита, наверное, сможет наверстать упущенное время с Кали. Как она будет гордиться ею, когда увидит, ведь моя дочь превосходит все лестные описания, которые я даю ей в своих письмах. Нужно видеть ее, слышать, как она говорит – как настоящая маленькая женщина, – чтобы понять всю тонкость ее натуры. Кажется, от обоих своих отцов она взяла лучшее. Она приветлива, жизнерадостна, изобретательна и умна. Внимательна, сдержанна и рассудительна. Последний раз мы с Пепитой писали друг другу больше двух месяцев назад, и в спешке я не успела предупредить ее о своем приезде. Надеюсь, она дома…

Ульрих спрашивает меня, знаю ли я о Пепите. Мое сердце сжимается. Она наконец появляется и, подходя, делает несколько жестов, смысл которых мне не вполне понятен. Она крепко обнимает меня, и я снова поражена ее энергией. Пепита почти не выглядит удивленной. Ее молчание кажется мне странным, я засыпаю ее вопросами, она уходит и тут же возвращается с грифельной доской и мелом. Она пишет: «Хуан?» Я собираюсь сдержанно кивнуть, это движение все объяснило бы ей, но меня накрывает волна эмоций. Хорошо, что ласки Пепиты говорят так же, как ее слова – слова, которые больше не нужны, когда она обнимает меня. Пепита – единственная в моем мире, кто пережил разрушительный ураган – потерю сына. Она познала бесконечность отчаяния, пустоту, истощение сил и желание умереть, вину, чужие взгляды и свои воспоминания. Ульрих прерывает наше странное, омытое слезами молчание.

– Последними ее словами стали те, что она прокричала мне, когда Рафаэль погиб, и она не хотела, чтобы я рассказывал тебе о том, как это случилось. С тех пор Пепита потеряла дар речи, cariño. Совсем.

Пепита смотрит в пол. Сдерживает слезы. Я заглядываю в ее пустые глаза, надеясь, что неправильно поняла Ульриха. Но они не оставляют надежды. В ее взгляде сожаление.

– Но ты же ее знаешь, это не мешает ей говорить резкости, – улыбается Ульрих.

Пепита отвешивает ему легкий подзатыльник и снова улыбается хищной улыбкой.

– Тигрицей родилась, тигрицей остается, – шутит Ульрих.

И снова получает подзатыльник. Он смеется, но тут же снова становится серьезным. Я чувствую, он хочет мне что-то сказать.

– Она хотела защитить тебя, понимаешь.

В глазах Пепиты внезапно вспыхивает ярость. Такая, какой я никогда прежде не видела. В глубине ее зрачков проступает лицо Рафаэля, их цвет меняется от всей напрасно пролитой крови. Я пытаюсь успокоить ее, говорю, что почти сразу узнала о том, что сделали с Рафаэлем.

– Пепита, я знаю. Я имею в виду… подробности. Я давно уже знаю, mamá[67].

«Сменить тему, скорее сменить тему», – думаю я.

– Люди говорят о тебе, Пепита, ты стала символом сопротивления. Я не понимала этого, пока не вернулась в Нарбонну. Рафаэль тоже важен для нашего страдающего народа. Он пожертвовал собой, никто его не забудет.

Мне кажется, что я должна заполнить паузу и, конечно, перегибаю палку. Ульрих чувствует мое замешательство. Он рассказывает, как немая женщина, которая присматривает за кладбищем, в обмен на еду научила Пепиту языку глухонемых. Пепита то и дело перебивает его странными жестами. Чтобы не обижать ее, я киваю, как будто все понимаю, но у меня плохо получается притворяться.

– Когда la muda[68] ушла, Пепита снова погрузилась в молчание. Преданный Ульрих пожертвовал собой, чтобы выучить основы языка немых, чтобы у нее был кто-нибудь, кого можно утомлять своими историями, – усмехается он.

Бам! Третий подзатыльник. Я улыбаюсь.

– Так, сегодня я решил, что пойду на работу после третьей затрещины! И три уже было. Приходите вечером на общий ужин, все будут так рады видеть тебя, Рита. И ты приходи, Пепита. Ну, тебе-то будут рады, только если ты принесешь mantecados, – говорит Ульрих.

Четвертый подзатыльник. И Пепита крепко целует Ульриха в щеку. Так же, как целовала Рафаэля. Или меня. Как я целую Кали.

– ¡Adiós palomas![69] Жду вас сегодня вечером.

Ульрих уходит, и мы сидим как две дурочки. Похоже на первый день в школе. Молчание тяготит, но ты не знаешь, как его нарушить. Мы начинаем общаться ласковыми жестами. Я беру резинку для волос, которая валяется рядом, и начинаю заплетать Пепите красивую косу, подпиливаю ей ногти. Вспоминаю, как всего неделю назад заботилась о Хуане. И без слов можно сказать так много… Пепита соглашается на все, что я с ней делаю, смотрит на меня будто на своего сына, внимательно разглядывает каждый квадратный сантиметр. Как будто боится, что я исчезну и она меня не запомнит. Я так же смотрела на Хуана. Все твердили, что я устала, что мне нужно поспать… А я не хотела потерять ни секунды прикосновений к его коже. Как будто знала, что нас ждет.

* * *

Я прошу Пепиту поучить меня ее новому языку. Он очень красивый. Она считает, что я быстро все схватываю. Вообще-то, говорят, у меня талант к языкам, я ведь так быстро выучила французский.

Я разминаю напряженные плечи Пепиты и вдруг замечаю, что она нетерпеливо перебирает ногами. Со вчерашнего вечера ей не сидится спокойно.

– Тебя что-то тревожит, mamá?

Пепита вскакивает, достает из шкафа свою грифельную доску: «Отомсти за меня. Отомсти за нас. Вернись в Мадрид. Найди убийцу Рафаэля и убей его».

Она начинает рыдать. Я ошеломленно читаю и перечитываю написанные слова. Обнимаю ее. Она отталкивает меня, снова хватает доску, стирает написанное и снова пишет: «Por favor cariño»[70]. Иначе она не сможет жить. Я понимаю. Сидеть сложа руки, зная, что убийца ее ребенка спокойно живет, разгуливает по улицам Мадрида… Так можно навсегда остаться немой.

Не находить слов, чтобы утешить ее, больнее, чем держать во рту горящие угли. На секунду я задумываюсь о просьбе Пепиты, и вдруг меня накрывает гнев и желание почувствовать адреналин сражения. Вся моя ненависть собирается в огненный шар, пробуждает во мне бешеную силу. Но я быстро прихожу в себя, отступаю в сторону от ярости Пепиты, заражающей все вокруг. Это безумие. Еще одна смерть ничего не изменит. Но я не стану той, кто лишит ее последней надежды. Я отказываюсь. Нет, я должна поддержать ее. Снова меняю решение. Но это тоже плохо. И снова…

Я беру доску, потому что мне не хватает смелости солгать вслух. Она сразу почувствует ложь. «Mamita[71], я сделаю это».

* * *

Узнав имя убийцы сына, Пепита замуровала себя внутри жгучего желания отомстить. Но бывают и такие дни, кода мы занимаемся только изучением ее нового языка – как будто у нас выходной. Двусмысленности, возникающие из-за моих ошибок, смешат Пепиту. Она пишет на доске: «Нет, ты не сказала, что голодна, ты сказала, что очень хочешь секса».

Все это не похоже на то, ради чего я приехала, но меня все устраивает. Любовь, которой я больше не нахожу в ее словах, читается в ее взгляде. Этот взгляд говорит: ты исключительная, никому и никогда не позволяй заставить тебя в этом сомневаться. И одно это уже гораздо больше, чем давал мне Андре. И мне не приходится тратить силы, притворяясь счастливой ради Кали.

Иногда, спасаясь от тяжелого как свинец молчания, я начинаю говорить без остановки:

– Видишь, Пепита, мир упускает что-то важное. Представь, если бы у человечества с самого начала был универсальный язык, вроде языка глухонемых! Подумать только, как это изменило бы нашу жизнь – жизнь таких, как мы. Я имею в виду тех, кто покинул родину против своей воли. Приехав во Францию, мы могли бы все объяснить, рассказать, что у нас происходит и почему мы теперь живем здесь. Не замирать, не извиняться за свое присутствие, ведь мы просто пытались выжить!

Пепита берет меня за руку, целует ладонь. Она протягивает мне синий платок и вынимает из декольте прозрачный, заткнутый пробкой флакон размером с мой мизинец. Дрожь пробегает по моему позвоночнику. Я здесь уже пять дней, и мы больше не говорили об обещанной мести. Я готова и отказаться, и немедленно поехать в Мадрид. Я то представляю Рафаэля и моих родителей, гордых, ожидающих от меня этого поступка. То цепенею от страха при мысли о том, как буду жить, отняв чью-то жизнь. Но, черт возьми, Рафаэль и мои родители заслуживают хотя бы этого! А что, если у франкистов есть радар, который улавливает «красный ген» и позволяет им всегда быть на шаг впереди? Пепита уверена, что у нас все получится. Но как? Об этом ни слова нет в ее переписке с племянником, который встретит меня там и узнает по платку. Рафаэль хотел бы увидеть, как я сажусь на этот поезд, чтобы найти себя, а не для того, чтобы отомстить. Вот чего бы он хотел от меня.

Постепенно приходя в себя, я чувствую огромную боль. Вижу себя, вот я здесь – воплощение всех надежд этой женщины, такой уязвимой, лишенной возможности говорить. Все ее чаяния сосредоточены в маленьком флаконе с ядом. И все-таки эта затея кажется мне жалкой. Она не вернет нам ни Рафаэля, ни других. Но я понимаю потребность Пепиты объединиться и дать отпор врагу. Это единственные почести, которые мы можем отдать нашим мертвым.

Однако моя дорогая Пепита отчасти потеряла рассудок, и я должна защититься от ее безумия. Так, в последний раз она помогла мне – став зеркалом, в котором отразилось все, чему я не должна поддаваться.

Я снова чувствую себя сиротой.

Возможно, платок, завязанный на запястье, прибавит мне смелости.

7

Билет на поезд

Снова ехать на поезде в Испанию – все равно что разматывать нить истории в обратную сторону. Пропуская жуткие моменты. Подолгу задерживаясь на лучших. Рафаэль… Мысли о нем вновь пробуждают мое тело. В вихре промчавшихся лет, пока я растила Кали и боролась с болезнью Хуана, я забыла, что я женщина и мое тело – чудесный инструмент, позволяющий избавиться от чувства вины и вновь обрести уверенность. Нежность Рафаэля помогла мне раскрыться в чувственности, в ней обрести свободу и черпать энергию.

Мы едем через Пиренеи, и я всю дорогу сижу не поднимая глаз, глядя на свои колени. Затерявшись в эротических мыслях, я не замечаю, как пролетают километры. Названия станций, которые я так боялась услышать вновь, доносятся словно сквозь сон. Голос Пепиты сливается с ними, слабеет, как будто ребенок разжимает пальцы, один за другим, выпуская спасательный круг, и вот наконец уже сам, без поддержки ныряет в большой бассейн. Пепита не спасет меня. Как и ее не спасет мысль о том, что сын отомщен. Пепиту убивает знание, что сын никогда не вернется. Я слишком хорошо это понимаю. Это – и то, что ее собственное участие в тех событиях определило путь Рафаэлю, привело его туда, где он оказался. Нести такой груз тяжело… Возможно, я буду спасена, если пойму, наконец, откуда я родом. И встреча с теми, кто расскажет мне больше о моей истории, наверняка поможет.

* * *

Это мое второе возвращение. Первое уничтожило всякую надежду на то, что меня здесь примут. Я давно оплакала возможность стать одной из них. И на этот раз при мысли о возвращении в Испанию я чувствую себя спокойнее. Избавившись от потребности быть ею принятой, я собираюсь насладиться всем, что она может дать, всем, что так сильно отзывается во мне. Терять больше нечего. Пепита заставила меня почувствовать себя сильной. Я не хочу окончить свои дни, как она, замкнувшись в горьком молчании. Не хочу, чтобы безумие поглотило меня, а алкоголь сжег, как сжигает ее.

Километры пролетают мимо, месть Пепиты выскальзывает из моих рук. Но месть за Хуана остается в моих ладонях; и она заключается в том, чтобы жить эту чертову жизнь за него. Я улыбаюсь. Чтобы Хуан видел. Надеюсь, он будет рад, что его мама продолжает жить.

Пересадка в Барселоне. Боже, как я любила этот вокзал… До того как разлучить меня с теми, кого я люблю, он говорил о том, что все возможно.

* * *

В Мадриде кузен Рафаэля Майсель ждет меня на платформе. Они так похожи, что я замираю на месте. Майсель такой же мужественный, как и Рафаэль. Уверенная походка, крепкое тело. Длинные черные кудри обрамляют лицо, спадают на шею. Неужели он и правда настолько безумен, что сможет довести до конца locura[72] Пепиты? Нет, не думаю. Скорее всего, он защищает ее, как и я, и здесь он, вероятно, только из чувства долга перед семьей. Ворот его рубашки расстегнут, виден медальон святой Риты, покровительницы музыкантов. Я думаю, что нахожусь там, где нужно. Тогда, когда нужно. Это глупо, но мне нравятся знаки, благодаря которым кажется, что самый обычный момент может стать важным, поворотным. Поэтому я часто сама их придумываю. Но этот медальон реален, и в этом совпадении я вижу красивое предзнаменование.

Однако стоит Майселю заговорить, и наваждение исчезает. Он не так изящен. Не так поэтичен, как Рафаэль. Но что-то в нем привлекает меня. Чувство, что я понравилась ему с первого взгляда? Его яркая мужественность, которая сразу дает чувство защищенности? Или что-то еще… Он незаметно выпячивает грудь, втягивает живот, я вижу в этом проявление его уязвимости, и это меня забавляет. Эхо переходного возраста? Необходимость вновь и вновь подтверждать свою мужественность? В этом есть что-то детское, добавляющее глубины этому грубоватому молодому мужчине. Так трогательно.

Я буду жить у Майселя. Всего три месяца, потом его жена вернется с детьми из Франции. В Испании по-прежнему царит нищета, но на душе у людей стало легче. Уже после первой прогулки мне становится так хорошо – не как дома, но почти. Кажется, меня считают красивой, а легкий французский акцент придает мне иностранный шарм. Воспоминания тела, вырвавшиеся из коробки, которую я открыла в пути, возможно, заставляют людей тянуться ко мне. Путешествие внутрь меня самой, вероятно, добавило румянца на щеки, и я хорошо выгляжу.

В первый день я возвращаюсь поздно. Я блуждаю по улицам, ловя знаки внимания, улыбки. Это так приятно. Не нужно заботиться о ребенке, здесь нет Андре, который меня не любит, нет Леоноры и Мадрины, которые стали бы судить или контролировать меня, я не чувствую на себе тяжесть гневного и молящего взгляда Пепиты, меня не гнетет ложное обещание, которое я дала ей.

В тот вечер, сидя на террасе кафе, я выпиваю два бокала вина, несколько мужчин подходят ко мне поговорить. Не могу поверить. Безразличие Андре убедило меня в том, что я никто. Убедило настолько, что я решилась уехать. Я даже перестала верить в то, что могу быть матерью. Для такой неопытной, как я, два бокала – это чересчур. Но, к счастью, мне удается сохранить лицо перед Майселем.

Впрочем, он тоже выглядит не слишком свежим. Я предлагаю приготовить ужин, он едва заметно кивает. У Майселя есть газовый баллон, электричество ему не по карману. Окна распахнуты, чтобы поймать хоть немного света от уличных фонарей, но готовить при таком освещении не получится. Чтобы хоть что-то видеть, пришлось расставить свечи по всей кухне. В их свете Майсель кажется мне таким красивым.

Это, конечно, не то, о чем следует думать, я гоню неуместные мысли прочь и начинаю чистить картошку. Я чувствую, что Майсель смотрит на меня, и не хочу, чтобы он что-то прочитал по моему лицу. Я чувствую себя живой. Но здесь нет никого, кому нужна была бы эта сила, которая, я знаю, способна превратить железо в золото. Склонившись над картофельными очистками, я продолжаю мечтать, и тут Майсель вырывает меня из сладкого мира грез.

– Понимаю, почему ты понравилась моему брату.

Я удивлена и молча жду продолжения. Но следующие слова он произносит не скоро.

– Да, у нас, как правило, привлекательность и скромность редко встречаются вместе. В тебе есть и то и другое. По чуть-чуть от всех женщин – немного того, что сводит с ума, немного того, что не дает спятить.

Я не умею принимать комплименты, чувствую, как краснею, и это запускает мой защитный механизм:

– Откуда ты знаешь? Мы знакомы всего семь часов…

– Знаю, и все. Хочешь бокал вина?

– Да.

Искра между нами добавляет напряженности разговорам, выжигает кислород из воздуха. Вино не помогает. Впервые мои тело, сердце и голова не согласны друг с другом, и это даже не странно. Я все отчетливее чувствую, как Майсель сдерживает нарастающее в нем желание, и ощущаю себя все более живой. Подобно Пиноккио, я становлюсь настоящей женщиной, из плоти и крови, после того как была куском дерева, с которым и обращались соответственно.

Еще два бокала, и я уже плохо понимаю, что готовлю, да мне, в общем, и все равно. Я все с большей готовностью смеюсь над словами Майселя, наконец отпускаю себя, чтобы насладиться моментом. Ни вчера, ни завтра больше не существует. Майсель проходит у меня за спиной, и вдруг хватает меня за бедра и стискивает их. Я не отталкиваю его. Он поднимает руки к моей груди. Мое дыхание учащается, становится прерывистым. Я не прикасаюсь к нему. Я кукла, но не тряпичная, не безвольно повисшая в его руках, нет, скорее, незаметно поддающаяся. Мои руки ведут себя примерно, но вся моя кожа жаждет продолжения. Майсель прижимается ко мне, и ягодицами сквозь одежду я чувствую его эрекцию. Его речь груба. Все происходит очень быстро, по-звериному, но не бесконтрольно. Эта обузданная грубость для меня нова, но мне нравится чувство безопасности, которое она дает. Нравится подчиняться.

Майсель жаждет увидеть мое наслаждение, и это приносит мне чувство покоя. Его желание видеть, как я теряю контроль над собой, означает, что он не так-то прост. Он понял, что мне нужно, почти сразу после того, как я сама это осознала, и теперь кажется мне более глубоким, более проницательным.

* * *

Уже неделя, как я здесь, но о том, зачем я приехала, до сих пор не сказано ни слова. Целуемся мы, только когда занимаемся сексом. Майсель куда-то уходит, возвращается, я не задаю вопросов. Он нападает, я подчиняюсь, иногда с наслаждением, иногда против воли, все из-за моего желания находиться в чьих-то объятиях.

Закончив домашние дела, я брожу по улицам, пока ноги меня держат. Ни о чем не думаю. Разглядываю мир вокруг. Растворяюсь в мыслях и движении. Для меня, как и для многих иммигрантов, для всех, кто не здесь и не там, само путешествие становится домом, так же как и язык. Движение для меня – это якорь. Слышать испанскую речь, говорить по-испански… Я как будто вновь слышу мелодию моей первой колыбельной. Будто снова становлюсь ребенком, которым была, приближаюсь к той, кто я на самом деле. Кем была, пока жизнь не перемолола меня.

* * *

Я хотела бы влюбиться в Майселя, просто чтобы снова почувствовать себя наполненной. Но этого не случится, я знаю. Уже несколько дней мое тело, вновь обретающее голос, напоминает мне, что оно было и колыбелью. Во мне просыпается потребность вновь прикасаться к коже моей маленькой Кали. Энергия, которая наполняет меня с тех пор, как я вызвала призрак Рафаэля, направляет меня только к одной цели – вернуться и посвятить себя дочери.

Майсель сегодня утром странный. Я стираю белье на мостках напротив его дома, он направляется ко мне, и я вдруг чувствую беспокойство. Вдалеке за его спиной бесшумно тянется похоронная процессия. Она кажется бесконечной. Майсель смущает меня настолько, что, видя его таким радостно-мрачным, мое тело, а вслед за ним и сердце наполняются тревогой.

Я спрашиваю, что происходит. Он указывает пальцем на процессию и велит мне сесть. Он говорит, что в этом гробу старшая дочь генерала, который казнил Рафаэля. Один из активистов убил ее. Изнасиловал и убил. В понедельник. Он переходит к подробностям и, кажется, получает от этого удовольствие. Он пугает меня. Пытать подростка, чтобы отомстить генералу? И что? Он не видит в этом проблемы. Он говорит, что Пепита будет счастлива, но придется придумать какую-то историю, чтобы она думала, что это мы отомстили.

Я и так почти не знаю, за что держаться, и эта внезапная жестокость своих сбивает меня с толку. Какой же наивной я была… Я думаю о своей матери, повторяющей, что мы – мы были хорошими. Для меня существовало только две категории. Хорошие. Плохие. И вот этот красивый незнакомец без прикрас и деликатности швыряет мне правду в лицо. Свои тоже могут приносить невинных в жертву на алтаре мести.

Мне хочется умереть. Снова. Я ищу выход, но вокруг только мрак. Я смотрю, как процессия удаляется, уползает, словно армия скорпионов, лишившихся яда. Моя боль не утихает. Наоборот. Я потеряна. Я хочу, чтобы Кали никогда не узнала об этом мире, я рада, что Хуану не придется иметь с ним дело. Я задаюсь вопросом, приходилось ли убивать моим родителям.

Я не стану одной из них. Я принимаю решение, что, сколько ни проживу, человек всегда будет оставаться для меня человеком. Так я к любому и буду относиться. А еще я точно знаю, где находится существо, которому я нужна больше всего. Битва за ее счастье станет моим главным сражением.

* * *

Я уезжаю на следующий день, я возвращаюсь к дочери. Она единственная, кому я могу доверять. Единственная, ради кого хочется двигаться вперед. Все остальные сошли с ума.

8

Барометр

Барометр из эмали, прибитый к фасаду дома, разбивается вдребезги. Как и я. Кажется, он захотел покинуть слишком хлипкие стены. Барометр «Мартини» показывает не только атмосферное давление, но и погоду в доме, уровень счастья. Он показывает, что я все сделала неправильно. Он сообщает, что мой отъезд вызвал землетрясение, и все, что еще хоть как-то держалось, вот-вот обрушится.

* * *

Кали с восторгом распахивает передо мной дверь. Я умираю от желания задушить ее поцелуями. Она стала хозяйкой дома, настоящей маленькой женщиной. Мое отсутствие заставило нас поменяться ролями, и я сожалею об этом. Вдалеке я слышу звук швейной машинки Андре, сухой и лишенный эмоций, как и он сам. Этот звук сообщает мне о том, с какой непреклонной суровостью он будет ко мне относиться.

Завтра Кали исполняется четыре года, я пропустила восьмую часть ее жизни. Это много. Моя дочь разговаривает с бойкостью, удивительной для ее возраста. Она обладает природным умом и уже весьма стройным мышлением. Столько всего ускользает от меня, когда я ее слушаю. Я должна радоваться, что ребенок, которого я вижу перед собой, не подавлен и не угрюм. Но я страдаю, как будто у меня что-то отняли.

– Я хочу стать палеонтологом, пилотом и балериной. Я знаю, работать придется очень много. Но я не боюсь. У меня будет много детей. И я их никогда не оставлю.

За словом она в карман не лезет. Я чувствую, что стала еще дальше от нее, чем когда была в Мадриде. Внутри меня плавятся гордость, печаль и радость.

– Если ты моя мама, почему в школе говорят, что мамы у меня больше нет? Мама всегда сообщает, где она. Раньше ты была моей мамой, когда ты уехала с Хуаном, то все время писала мне. Помнишь Хуана? Его ты тоже оставила, а я каждый вечер хожу к нему на кладбище. Иногда тетя не хочет идти, но в конце концов всегда соглашается. Теперь она моя мама.

Я начинаю безмолвное покаяние. О, это чувство вины! Вот в чем еще мы отлично преуспели, но это лишь заставляет нас терять время. Избавься от этой нашей особенности, mi cielo. Учись на своих ошибках, но не жалей себя.

Постепенно, выбиваясь из сил, шаг за шагом, я возвращаю себе любовь дочери.

– Ты права, дорогая, но, смотри, я не пропустила ни одного твоего дня рождения. Завтра, как и каждый год, я испеку тебе торт, какой ты сама придумаешь перед сном, – говорю я с притворной веселостью.

– Как и каждый год? Неужели? А я не помню, – холодно отвечает она.

И молчит. Я стискиваю зубы. Она продолжает более легко:

– Ты не пропустила мой день рождения, но пропустила день рождения Меричель, день рождения тети, и еще день, когда нам пришлось ночевать у Мадрины из-за наводнения…

Она снова задумывается.

– Ты пропустила, когда я поехала на велосипеде без маленьких колес. И когда папа порезал палец. Ты пропустила весенний бал, праздник вишен, летний бал, праздник урожая… И когда учительница упала перед школой. Я сделала на ее гипсе рисунок. У меня получилось лучше всех в классе. Но она все равно наказала меня за то, что я толкнула Аму в столовой.

Она смотрит на свои ладони – все пальцы разогнуты[73]. Она хмурится. Поднимает голову и смотрит на меня.

– Ты знаешь мою учительницу? Я ее ненавижу.

Сколько мыслей кипит у нее в голове! Утешает, что они мелькают с бешеной скоростью.

– Конечно, я ее знаю. Помню, Мадрина боялась, что она будет строга к тебе, и, чтобы задобрить ее, мы собрали миндаль, и утром в первый школьный день ты его ей вручила. Когда я пришла за тобой, мы попробовали орехи, оставшиеся у меня карманах, и они оказались такими горькими, что мы плевались, корча страшные рожи. По дороге домой мы хохотали как сумасшедшие. Ну что, вспомнила?

– Нет.

Она стоит передо мной и, осознавая свою власть, предельно строга. Тем не менее я чувствую первую трещину. Воспоминание вызывает в ней нежность, я вижу, что-то мелькает в ее глазах. Она воздвигла вокруг себя стену, чтобы не страдать, она защищается от той, кто подарила ей жизнь и должна защищать ее, но нарушила слово. Нам понадобится время. Я держусь. Мне тяжело. Но я не показываю этого. Скоро она узнает, что иногда боль бывает так сильна, что ты ничего не можешь дать даже самому дорогому на свете существу. Но мои объяснения подождут.

– Ну что же… Значит, придется создавать новые воспоминания, раз эти из твоей памяти ушли. Хорошая новость в том, что у нас на это целая жизнь! Ну, почти…

Кали смотрит на меня с настороженным любопытством. Держит меня на расстоянии, равнодушная к порывам материнской любви. Когда я приседаю, чтобы взять ее за руку, она отступает и убирает ее, скрывается в своем панцире. Я думаю о пословице: «Cria cuervos y te sacarán los ojos»[74]. Тяжелее всего то, что Кали вовсе не зла. Жестокий мир детства… Хотя… Твоя мать сохраняла ту же резкость и много лет спустя после того, как детство кончилось. Она просто научилась направлять ее на других.

Каждое утро я спешу надеть доспехи завоевателя и приступить к битве с жутким чувством беспомощности. День и ночь я тоскую по тем нескольким часам, когда вдруг становлюсь для Кали живой. Она ходит в школу, поэтому в будни нам мало удается побыть вместе. Сорок минут утром, сорок пять – в обед и три часа вечером. Это очень мало. И даже если прибавить к ним домашние дела и семь часов на сон, остается слишком много времени для размышлений…

Леонора и Кармен достаточно снисходительны ко мне, но местные сплетницы поливают меня грязью. Я вижу на их лицах презрение.

Андре работает допоздна. Когда у него есть время на отдых, он уводит Кали на долгие прогулки по склонам гор, поросших гарригой, а я не решаюсь пойти с ними. Не хочу нарушать равновесие, которое они обрели. Придется восстанавливать нашу семью по кусочкам. Я знаю, Андре умирает от желания свернуть мне шею. Но сдерживается и молчит ради дочери. Это вызывает у меня восхищение. Мне никогда не удавалось обуздать свои эмоции. Часть меня отказывается взрослеть, потому что ребенок во мне – это все, что осталось от прежней жизни. От того времени, когда у меня еще был дом. Настоящий.

Когда мы втроем, Андре следит за всем, что я делаю для Кали.

– Нет, она больше не ест это на завтрак.

– Не складывай простыни так, Кали не нравятся складки.

– Нет, возвращайтесь сразу домой, она больше не любит заходить в парк после школы, ей нравится играть здесь.

– Перестань завязывать ей шнурки, она сама умеет.

– Нет, эта юбка ей жмет, надень другую.

У меня нет никакой власти над этой жизнью, она больше не моя. Я зритель. Проходят месяцы, а они по-прежнему не смотрят мне в глаза, разве что случайно. И сразу отводят взгляд, как будто боятся снова полюбить меня, ведь тогда снова придется страдать.

Всю свою одностороннюю любовь я вкладываю в еду, которую готовлю. В попытке снова завоевать свою семью я делаю ставку на содержимое кастрюль. Когда моя мать вставала к плите, ее руки были удивительно ловкими и точными. Мои тоже неплохо справляются. Они воскрешают Испанию и все, что я люблю в ней. Чеснок – в любое блюдо. Помидор. Лук. Шафран. Сладкий перец. Апельсиновая вода. Перец чили. Корица. Жасмин – умеренно. Я импровизирую, пробую, чтобы удивить их, чтобы угодить. Пытаюсь воскресить вкусы, которые создавали моя бабушка и мама. Это мой способ познакомить Кали и ее отца с теми, благодаря кому я живу на свете. Когда я нахожу недостающий ингредиент, это всегда праздник. Готовя все эти блюда, я разговариваю с моими умершими, и на душе становится легче. Но это же меня потом и уничтожает. Тарелки остаются пустыми, но и рты тоже – ни одного ласкового слова.

Когда меня нет, все по-другому. Наступает время вечерней сказки, и я, не удержавшись, приникаю ухом к двери, чтобы насладиться особенными, драгоценными минутами перед сном, которыми они со мной не делятся. Кали становится мягкой, темнота ее успокаивает. Приятно слышать, как в ожидании песочного человека мой милый ураган становится нежным ветерком. Каждой перевернутой странице вторит ее: «Я люблю тебя, папа». И отец отвечает ей: «Я люблю тебя». Мне он этого никогда не говорит. Я и не знала, что он может.

Эти двое упрямы, как сорная трава… Когда я рядом с ними, особенно за столом, их молчание заставляет проснуться мою вину. Сердце начинает биться быстрее, и я выхожу, чтобы выплакаться, пролить миллионы соленых капель, от которых оно может окаменеть. Нельзя допустить, чтобы это помешало ему любить.

Иногда, наоборот, я киплю, сжав губы. Что он себе вообразил? Этот ребенок вырос в моем теле, и я уверена, те полгода ничего не изменят. Сочиняй себе любые истории, Андре, но ту, что началась у нас с дочерью за девять месяцев до тебя, ты отобрать не сможешь.

Он отвергает мои извинения с тем же упорством, с каким отказывает мне в прощении. И по-прежнему не желает говорить о Хуане. А если я настаиваю, знает, куда надавить…

– Когда ты уехала, Кали целый месяц каждое утро и каждый вечер ходила к почтовому ящику, надеясь получить весточку от тебя.

* * *

Испытание продлилось три долгих года, и спасло нас кафе. И еще немного мое мужество. Мастерская, где работал Андре, объявила о своем закрытии. А я встретила на улице сестру Мадрины, она жила за сорок километров от нас, но иногда появлялась в нашем доме. Я поделилась с ней новостями, рассказала, как дела у Андре, а она обмолвилась, что в ее городке продают одно заведение – буквально за гроши. Его держала одна семья, но они все были удивительно ленивы. Все местные жители жаловались на них. Я решила, что это знак. У нас с твоим дедушкой были, конечно, свои недостатки, но мы были смелыми. И этот вызов могли принять. Кали уже исполнилось семь лет, когда я, поддавшись порыву, купила кафе. Никогда еще моя Черная Дева не была такой легкой. Я выложила все, что накопила за десять лет, и дело было сделано. Андре я поставила перед фактом. Сказала, что буду ездить туда каждый день, если понадобится, и что готова на все ради этого проекта. И ему пришлось поддержать меня, ведь Кали охватил восторг при мысли о переезде, и еще потому, что он боялся остаться один на один с пустотой. Несколько недель спустя мы переехали.

Жизнь в кафе в Марсейете была спокойной. У нас был зал на сорок мест, заправка, газетный киоск, еще мы продавали сигареты, табак и лотерейные билеты… Начав новую жизнь, мы с Кали снова сблизились. В новой обстановке мы раскрылись, словно долго остававшиеся без света и воды цветы, под солнцем и дождем. Уехав из нашего дома, мы оказались в изоляции. Мы с твоей матерью были общительными, полными интереса к другим, открытыми ко всему новому, к историям – и с маленькой, и с большой буквы. Так что это кафе стало для нас настоящим парком аттракционов! Я снова ощутила атмосферу, царившую и в старом доме, и в коммуне; уверенность в том, что те, кто приходят к нам, не желают нам зла. Они приходили поесть и перекинуться парой слов. Никого не смущало, что в воскресный полдень, после службы, местное духовенство собирается в кафе на аперитив. Даже кюре иногда заходил выпить рюмочку пастиса с коллегами. Мы его уважали, хотя о принципах его божьего дома мнение имели невысокое.

Вскоре с нами начала работать Кармен. Когда мы с Андре попросили ее о помощи, эта плутовка, конечно, дала представление под названием «мое великодушие меня погубит», но я знала: она с нетерпением ждала, когда я вытащу ее из-под опеки Леоноры и Мадрины. Она стала вместе со мной обслуживать посетителей в зале и за барной стойкой. Pobrecita[75], никуда ей было не деться от двух mamás[76]. Леонора стала приходить к нам после своих смен в больнице, чтобы помочь со стиркой. Вскоре, не устояв перед царившей у нас атмосферой испанской таверны, она по собственной инициативе стала помогать на кухне. По вечерам в пятницу, когда работы почти не было, она садилась за стол с несколькими молодыми ветеранами, которые часто собирались у нас. Мне нравилось краем глаза наблюдать за сестрой, в которой оживали убеждения наших умерших родителей. Несколько лукавя, она переписывала историю, в которой ярче всех сияли наши. Мне это казалось прекрасным. Она цеплялась за прошлое, причиняющее боль и дорогое нашим сердцам, о котором все обычно молчали, как будто мы должны были его стыдиться.

Мадрина приходила каждые выходные. Она выбрала заправку. Лучшее место, чтобы заводить знакомства, так она считала. Мимо кафе проходило шоссе, так что недостатка в посетителях у нас не было – от туристов до дальнобойщиков.

Ты застала уже «урезанную» версию кафе, доживавшую свой век с нами, стариками, но когда мы его только купили, у нас была и лавка с продуктами, и гостиница на девять комнат. В одной из них жили мы втроем – твоя мама, Андре и я. Потом мы заняли еще одну для других членов нашей семьи, которые иногда оставались там на ночь. Последний автобус в Нарбонну уходил в семь часов вечера. Отличный предлог, чтобы не возвращаться домой, – мои сестры вовсю им пользовались. У нас было гораздо интереснее. Если Леонора и Меричель оставались ночевать, для Кармен это становилось настоящей пыткой. Ночью она тайно встречалась в той комнате со своими многочисленными поклонниками. Мы с Андре делали вид, что ничего не замечаем. Ему не нравилось, что моя младшая сестра пользуется полной свободой и ей нет дела до того, что говорят люди. А я гордилась. Кармен столько лет была такой, как было нужно другим, и я радовалась, глядя, как она освобождается. В отличие от Леоноры и меня, вечных изгоев, она чувствовала себя француженкой. С тех пор как мы приехали в Нарбонну, мы с сестрами говорили на нашем языке, только если оставались среди своих. Втроем, и еще с tío Роберто и Мадриной, мы от души наслаждались разговором. Но даже появление Андре заставляло нас переходить на французский.

Магия нашего места заключалась в том, что здесь за бокалом вина или игрой в карты исчезали границы между людьми. Шахматная доска, на которой все было разделено на черное и белое, уступила место великолепному танцполу, и среди буйства акварельных красок уже никто не оставался пленником ни своего социального статуса, ни своей национальности.

Не прошло и нескольких месяцев, как твоя мама стала талисманом и для всей деревни, и для туристов. Она пела, танцевала, разыгрывала сценки, и всегда находились те, кто готов был ее слушать.

Никогда не забуду день открытия. Кали так волновалась, как будто ждала гостей к себе на день рождения. Была суббота, первое мая. За неделю до этого мы попросили мэрию каждый день объявлять через громкоговоритель об открытии нашего кафе. «ВНИМАНИЕ, ВНИМАНИЕ, открытие кафе "Терраса", на площади Мэрии, дом 1, состоится 1 мая в 9 утра. Ровно в 9».

Первое мая стало для нас особенным днем. Тридцатого апреля с наступлением сумерек и подростки, и «взрослые дети» собираются вместе. По традиции в этот день они обчищают сады, террасы, каждое крыльцо – забирают все, что оставлено без присмотра, и тащат добычу на площадь. Тот, кто не хочет лишиться своего имущества, оставляет перед домом бутылку или сладости для воришек. А тем, кто не желает этого делать и готов вступить в игру, утром первого мая приходится отправляться на площадь – искать свои садовые стулья, цветочные горшки, велосипеды, гамаки, перголы и качели. Чтобы выкупить свои вещи, они приносят еду и вино. С вечера и до следующего полудня жизнь в деревне кипит – одни убегают, другие преследуют. Был год, когда воришкам удалось даже угнать микроавтобус и прикатить его на площадь.

В то утро, когда мы впервые открывали ставни «Террасы», mi amor, это было что-то! Вся площадь была завалена вещами. Их было так много, что юным похитителям приходилось складывать их в кучи. Одна старушка уже кружила по площади с пирогом в руках, разыскивая свое добро. Парень лет четырнадцати собирал дань. И оба хохотали. Никто не думал о возрасте или статусе, все получали радость от игры.

К десяти утра площадь была заполнена людьми. В кафе вошел старик, за ним еще несколько, и первый с широкой улыбкой обратился ко мне по-испански:

– Bienvenido en tu casa, cariño. Ya lo sabes, su casa es mi casa, y me lo voy a aprovechar![77]

Два других расхохотались, и один добавил:

– ¡NUESTRA casa, coño![78]

Остальных, казалось, совершенно не смущало, что они ничего не понимают, они стремились захватить лучшее место для игры в белот[79]. Небольшая компания сидела за этим столом тридцать семь лет, общаясь на смеси окситанского, испанского, арабского, португальского и французского и лишь наполовину понимая друг друга. Конечно, не обходилось и без сплетен о соседях, и мы были первыми, кто их узнавал. Но никого здесь не судили за происхождение или цвет кожи, и это было приятно.

Постояльцы и завсегдатаи стали для нас второй семьей. Когда началась реконструкция плотины, у нас три месяца жили рабочие. Среди них был горячий поклонник капитана Кусто, который рассказал Кали тысячу подробностей о жизни китов и дельфинов. Был и еще один человек – он говорил всего одну фразу, на окситанском: «Escota quand plòu» – «Слушай, как идет дождь». В зависимости от интонации она служила ему и вместо «пожалуйста», и вместо «здравствуйте», и вместо «спасибо». Возможно, другие слова казались ему недостаточно поэтичными. Каждый первый понедельник сестра Мадрины за десять франков гадала на картах, это привлекало особую публику. Мы даже перестали праздновать Рождество у Леоноры, нам было жалко закрывать кафе. Всем, кто был одинок, в эти дни пришлось бы сидеть дома.

* * *

Раз в месяц я беру Кали на танцы. С шести до восьми вечера она танцует с отцом. Все что угодно: пасодобль, танго, вальс и его вариации, например яву. Когда наступает час аперитива, оркестр играет легкую музыку. В восемь вечера атмосфера меняется, мы с Кали занимаем уголок танцпола и впадаем в транс, отдаваясь новой музыке, более ритмичной и богатой. Андре ее не понимает. Обычно нам хватает часа, чтобы набеситься, как выражается Кали, потом я веду ее домой спать. В кафе, когда все уходят, мы с ней тоже танцуем вдвоем.

Иногда Кали танцует с кузиной Меричель. Они превратились в прекрасных сияющих девушек и любят друг друга как сестры. Это сближает нас с Леонорой. Жизнь в кафе развеяла мои страхи, они ушли, уступив место доверию – к себе, к другим.

В день весеннего праздника Андре, против своего обыкновения, остается на танцах после восьми. И, кажется, считает меня красивой – возможно, все благодаря мускату. Возвращаясь домой, я с нетерпением переступаю воображаемую границу, которая разделила нас после зачатия Хуана. Все очень нежно, просто и естественно, как между двумя людьми, которые давно знают друг друга, но в то же время с животной страстью, как между теми, кто друг друга забыл. В моей душе снова поселяется надежда. Ненадолго.

К счастью, дни в кафе пролетают быстро. Нет времени жалеть себя – только тех, кто поверяет нам свои горести и кому нужна наша забота. Их так много по ту сторону стойки. И они не скупятся на доброту к своей маленькой Рите. Твой дедушка тоже был по-своему добр ко мне. Наши тела со временем обрели общий язык, но близость, которую мы испытывали в постели, длилась недолго. Резкие возвращения к реальности причиняли мне боль.

* * *

Истории любви в нашей семье не всегда пишутся полутонами. Иногда краски яркие, настоящие. Твоего отца мама встретила в нашем кафе. Но, если бы не я, она бы ни за что его не заметила, ее жизнь и так уже была полна. Уроки танцев, рисование, петанк в деревенском клубе «Ржавый шар», по четвергам белот со старичками, подруги… У Кали не было ни одной свободной минуты. К счастью, мужчины – это моя стихия. О да, я заметила красавчика, который по десять раз в день, выпятив грудь, проезжал мимо кафе на своем разбитом велосипеде, но зайти не решался.

Я расспрашивала посетителей, но никто его не знал, он был не местный.

– Да что ж такое! Говорю вам, он здесь каждую среду, субботу и воскресенье, клянусь, уже шесть месяцев, не меньше!

В кафе смеялись и говорили, что я поднимаю шум на пустом месте. Так уж и на пустом! Если бы на пустом, тебя бы здесь не было. И комода тоже.

В тот день, когда я наконец разгадала тайну, в кафе я была одна. Я ворчала, вытирая стаканы, а твой отец совершил невероятный полет через всю площадь. Я выбежала и попыталась поднять его. Одной мне это было не под силу. Ему сильно досталось. И велосипеду тоже. Двое служащих мэрии вышли на улицу и помогли отвести его в кафе, чтобы я могла обработать его раны. Pobrecito.

– А резиновые заплатки у вас есть? У меня лопнула шина, не знаю, что делать. Мне до дома еще пятнадцать километров.

– Пятнадцать километров? Сейчас я разберусь с твоими ранами, и ты объяснишь, что ты здесь забыл. Ты ведь уже несколько месяцев нарезаешь тут круги.

Я уже почти закончила обрабатывать раны, когда вошла твоя мама. Она посмотрела на него, и я подумала, что он сейчас хлопнется в обморок. Она улыбнулась ему. Я тоже улыбнулась, глядя на них. Парень меня больше не видел.

Твоему отцу было четырнадцать. Твоей маме – тринадцать. У нее была тысяча планов. А у него только один: она. Ладно, два: твоя мама и музыка. Он играл на акустической гитаре. Ей это казалось старомодным. Я, конечно, видела в этой истории странное сходство с моей. Возможно, я невольно слегка подтолкнула события. Твой отец был таким красивым! И как он смотрел на твою маму… В его взгляде было столько уважения, восхищения, нежности. Я доверяла ему. Но твоя мама, знаешь ли, помучила его, прежде чем обратить на него внимание. О нет, я не могу пойти с тобой на танцы, я обещала кузине Меричель. О нет, на твой концерт я не приду, в воскресенье днем у меня петанк. Да, у меня уже есть партнер. Нет-нет, в кино не могу, сегодня вечером у меня уроки. Ну и зазнайка! Кали была так многогранна, что никогда не сидела без дела.

Она не проявляла к твоему отцу ни малейшего интереса, пока не увидела его на сцене. Спустя два года это все-таки произошло. Молодежь устроила небольшой концерт в кафе. Кто-то предложил твоему отцу сыграть одну песню. Он побелел как полотно и попытался раствориться в толпе, но на пути ему попались дорожные рабочие, они-то и притащили его к микрофону. Загнанный в угол, опустив голову, он взял гитару. Я дрожала так же, как он. За это время он уже стал моим протеже. Не сводя глаз с лица твоей мамы, как будто только оно могло вселить в него смелость, в которой он так нуждался, он начал играть. С первых аккордов музыка захватила всех. Звук согревал нас, ритм покачивал. Я наблюдала за твоей мамой. Она умирала от смущения, но я видела, как каждая нота ласкает ее кожу, каждое слово касается ее сердца. В тот вечер Кали спросила меня, может ли она на следующий день встретиться с твоим отцом в городе. Конечно же, я сказала да. Когда она вышла, я поставила пластинку в музыкальный автомат. Не зная, как сдержать свою радость, я вытанцовывала ее одна – между бильярдом и пинболом.

* * *

Накануне открытия я повесила у входа в кафе барометр. И он долгие годы провисел не шелохнувшись – больше трех десятилетий, прямой как палка. Как видишь, барометр «Мартини» показывал не только атмосферное давление. По нему было видно и то, что нашим израненным сердцам приходилось терпеть.

9

Конверт

Я нахожу его в своей сумке, пока ты в родильном отделении прокладываешь себе путь к нам. Мы не смогли дозвониться твоему отцу и оставили ему дома записку о том, что роды, кажется, начались. Он найдет ее, когда вернется после концерта – наверное, под утро. Мы уже отсидели всю задницу в комнате ожидания – Леонора, Кармен, Меричель, Мадрина и я. Мы шутим о том, какая твоя мама скромная – не хочет, чтобы мы были рядом, пока она рожает. Смеемся как сумасшедшие, вспоминая, как рожали сами – у нас все было гораздо колоритнее, смущению там не было места. Гигиена соблюдалась довольно условно, но это никого не волновало. Мы с Мадриной довольно откровенно описываем технические подробности, и Кармен это кажется отвратительным. Ей за сорок, и один вопрос обжигает нам губы. Я все-таки задаю его:

– Ты точно не жалеешь, что у тебя нет детей?

– Шутишь?

Она хохочет. Мы тоже. Леонора сидит задумчивая.

– Если бы Бог мне позволил, я бы нарожала кучу детей, – с грустью говорит она.

– Ну тогда tío Роберто недолго бы оставался без ума от тебя, – подтрунивает Кармен.

Мы снова смеемся. Сегодня тридцать первое декабря, атмосфера в больнице необычная. Кое-кто уже в праздничном наряде, готов встречать Новый год. В коридоре пахнет фуа-гра. Вот бы каждый день был здесь таким, время летело бы быстрее! Меричель не сидится на месте, ее ждут на вечеринке, но мы все знаем, что ей хочется быть здесь, с нами. Кали для нее больше чем кузина – сестра. У них нет друг от друга секретов. Мы же предпочитаем не знать всего.

Вот и похожий на блаженного Escota quand plòu – ищет нас.

– ¿Escota quand plòu?

– Все еще нет, дорогой.

– ¿Escota quand plòu?

– Обещаю, как только малыш появится, мы позвоним в кафе.

Каждые пять минут кто-то подходит поцеловать Леонору и передать благие пожелания. Моя сестра знает стольких людей в белых халатах! Это впечатляет.

Я чувствую такую гордость, окидывая взглядом нашу женскую компанию. Леонора – акушерка. Меричель – учительница, преподает испанский и работает в Марсейете общественным секретарем[80]. Она пишет, как в книгах. Мадрина, единственная выжившая из семьи анархистов, стала Матерью Терезой (которой не плевать на то, что она делает) для всех изгнанников. Кали, благодаря своему танцевальному дару, может путешествовать по всему миру. Она будто обнимает воздух. Делает его осязаемым, мягким, как облако. Твой отец следует за ней, как привязанный. Он играет в ее труппе. У твоей мамы был талант убеждать, но и перед твоим отцом, когда он играл на гитаре, никто не мог устоять. Так что эту работу он получил сам. Но, если бы не твоя мама, он бы не осмелился прийти на прослушивание. К счастью, она верила в него за двоих.

Ты должна была родиться уже шесть дней назад, но, кажется, хочешь, чтобы тебя подождали. И мы ждем тебя как Мессию. Сестра Мадрины увидела в кофейной гуще, что у Кали будет девочка. Так что, сама понимаешь, мы на пределе. Мадрина смешит меня до слез своими историями о том, кто как рожал в нашем старом доме. Продолжая ее слушать, я роюсь в сумке, ищу платок.

– Когда рожала Леонора, я приехала за тобой на машине Роберто – на «двух лошадках»[81], Рита, помнишь? Я не садилась за руль с тех пор, как уехала из Испании в начале войны. Coño[82], Кали, наверное, до сих пор помнит все кочки, по которым я проехала! Она была такой крошечной, летала по всей машине! А ты хохотала. Как сейчас!

И я снова смеюсь. Она чокнутая! Все смотрят на нас… Где эти чертовы платки? Нащупав в сумке конверт, я удивляюсь. Я сразу узнаю почерк твоей мамы. Я еще ничего не знаю, но, кажется, уже все поняла. Поспешно разрываю конверт. Земля уходит у меня из-под ног. У меня в руках прощение, которого я ждала всю жизнь, – Кали догадалась о том, какое чувство вины живет во мне с тех пор, как я сбежала после смерти Хуана. В конце – короткое прощание «на всякий случай». Она знает, что у нее гемофилия. Беременность может стоить ей жизни, но твоя мама готова заплатить эту цену. Рискнуть жизнью, чтобы ее мужчина стал отцом, – она пошла на это, движимая «любовью, которую даже смерть не сможет разрушить». Он тоже знает. Узнал восемь дней назад. «Не волнуйся, мама. Я прожила тридцать таких насыщенных и прекрасных лет, которые не каждому выпадают за всю жизнь».

Мое тело начало плавиться, гореть изнутри. Я мчалась, распахивая двери палат, одну за другой. Наконец открыла ту, за которой были вы, и вошла. Тишину в палате нарушали только твои крики. И еще шелест масок и перчаток, которые снимали врачи. Твоя мама только что угасла. А ты только что появилась на свет. Колокола церкви Сен-Винсент пробили полночь, все желали друг другу счастливого Нового года. Снаружи, далеко за пределами больницы, и сразу за дверью вашей палаты тоже. Взрывались хлопушки, раздавались радостные крики. Первые звуки, которые ты услышала. Кали не успела взять тебя на руки, коснуться твоей нежной кожи. Медсестра бережно положила тебя мне на руки. Мы сразу узнали друг друга. Я попросила всех выйти, чтобы остались только мы втроем. Я с трудом освободила от одежды верхнюю часть тела твоей мамы. Сняла свой свитер и футболку. Распеленала тебя и положила ей на живот. Руками твоей мамы я провела по каждому сантиметру твоего маленького тела, все еще покрытого кровью. Легла рядом с вами и прижалась своей кожей к вашей. Как маленькое животное, ведомое инстинктом, ты взяла ее грудь крошечным ротиком и начала сосать. Одной рукой я обхватила Кали, другой взяла ее за руку и обняла ею тебя. Я так хотела, чтобы мы все трое отправились в великое путешествие. Хотела, чтобы ничто не разделяло нас, чтобы твоя мама взяла нас с собой и мы жили бы вечно, прижимаясь друг к другу.

Мои глаза были закрыты, и я снова видела самые важные моменты ее жизни, как будто смотрела фильм. Ее детство. И как мы с ней были близки. Письма, которые писали друг другу, пока болел Хуан. Как все разлетелось на куски, и воссоединение, которое далось нам с таким трудом. Любовь и близость, становившиеся все крепче даже в те пятнадцать лет, когда рядом с ней был твой отец и поддерживал все ее сумасбродные затеи. Их смех, звучавший в кафе, обогнал бы любую из наших любимых пластинок на конкурсе лучшей музыки в мире. Мне нравилось, когда они ссорились, потому что они тут же мирились, и нежности между ними становилось еще больше. Они уезжали с чемоданами больше них самих, плохо скрывая волнение, стараясь показать нам, какие они серьезные, – это было восхитительно. Они были очень молоды, когда впервые поехали на гастроли за границу. Я заставила их пообещать, что, если понадобится, смогу говорить с ними каждый день. Я обо всем договорилась с организаторами, обсудила условия проживания и гонорары… Я знала, чего мои дети стоят! Да, мои дети. Потому что твоего отца я любила как своего сына.

Я едва начинала осознавать, что обрушилось на наши головы и сердца, когда появился Андре, с моей сумкой в одной руке и письмом Кали в другой. Я впервые видела его плачущим. Когда умер Хуан, я видела покрасневшие глаза твоего деда и знала, что из них вылились потоки слез, но передо мной он не проронил ни одной. Возможно, чтобы не показывать Кали, как ему больно. Он всегда защищал ее, свою малышку. Он жил только для нее. И она отвечала ему тем же.

Я впервые поцеловала тебя, а он впервые за долгое время обнял меня, и я почувствовала в его объятиях любовь и поддержку. Первый раз в жизни я видела, как он беспомощно опускает свой щит. С этого дня его объятия стали с большей готовностью раскрываться для меня. Или, может быть, это я меньше колебалась, захватывая его руки в заложники. За более чем два десятилетия я отвыкла от боли. И если бы не плечо Андре, я бы не выстояла.

Мы едва успели открыть дверь горю, а уже нужно было дать ему отпор, ведь жизнь, отобрав у меня свет моих очей, тут же потребовала, чтобы я стала опорой для тебя и твоего отца. Я хотела отдавать тебе все свое время, силы, любовь. Именно поэтому я решила продать кафе. Каждая ложка, каждый стул, каждая отметина времени напоминали мне о невосполнимой утрате. Несокрушимая радость жизни твоей матери вдохнула надежду в каждый квадратный сантиметр этого места. Позже твой отец добавил к этому свой энтузиазм и творчество. После смерти твоей мамы на нас с Андре навалилось огромное количество работы, но мы не жаловались. Твой отец всегда чувствовал, когда мы были на грани. Заметив, что мы устали – по нашим лицам, по сгущавшемуся в воздухе напряжению, – он звал на помощь своих друзей. Мы получали запрет на посещение кафе в ближайшие двадцать четыре часа, твой отец брал все в свои руки, и сутки спустя мы возвращались свежими как огурчики. До твоего рождения все летело слишком быстро, чтобы мы успевали заметить, когда мы уже на пределе. Но потом я уже не пропускала такие моменты. Потому что была необходима тебе.

И все же, к счастью, какая-то сила помешала мне расстаться с «Террасой». Ты, как и твоя мама, была создана для царившей в ней атмосферы. Я вспоминала ее ребенком, маленькой девочкой, расцветающей в этом веселом хаосе. Возможно, это осталось в нас от Испании – потребность в том, чтобы вокруг кипела жизнь, в суете, в разговорах, нередко напоминающих диалоги глухих, в общении, в том, чтобы всегда было с кем поделиться. Сохранив кафе, мы создавали для тебя дом, мы хотели, чтобы у тебя были свои, чтобы у тебя были корни – общие со всеми, кого Южный канал[83] приводил к нашему порогу.

Кафе напоминало, что в том, что отличает нас от других, заключено богатство и все зависит только от нашего решения. Твоя мама сделала своей силой свои романские корни. Пока она не уехала от нас, я не слышала от нее ни слова по-испански. Надо сказать, я и не заставляла ее говорить на испанском. Я хотела, чтобы она была француженкой. Вернувшись с первых заокеанских гастролей – а длились они два месяца, – она говорила по-испански лучше меня. Я чуть не лопнула от гордости. Я не ожидала, что примирение придет с этой стороны. Тем восхитительнее был сюрприз. Желание передать нашу историю родилось во мне очень поздно. Кстати, qué tontería[84] – отказываться учить тебя шить и готовить. Я вовсе не хотела, чтобы эти умения сделали тебя рабыней мужчин. С тобой такого не случилось бы! Ты не такая, как мы, или, нет, наоборот, ты такая, как мы, но в тысячу раз лучше. Мы – камень, а ты – мрамор. Меня немного огорчает, что я не научила тебя этим основам. Мадрина и Леонора справятся, если только ты захочешь. Хотя бы шитье – во время каникул. Наши динозаврихи неплохо справляются, несмотря на свои артритные лапы. Теперь, когда меня нет, тебе придется немало тратить на перешивку и покупку вязаных вещей.

В том же ящике лежит моя тетрадь с рецептами, увидишь, с картонными вкладками – на них списки ингредиентов. Забери ее себе. Вряд ли она пригодится этим балбесам, твоим бестолковым кузенам! О, как ты смеялась, когда я их так называла… Им было запрещено появляться у меня на кухне. В глубине души мне нравилось, что ни один мужчина не совал туда носа: мы могли говорить обо всем без стеснения, здесь были только женщины, матери, дочери.

* * *

Этот комод, дорогая, достался мне от Пепиты. Майсель привез его, когда она умерла. Мне нравилось смотреть на него, такой же был у моих родителей. Майсель с женой проделал долгий путь, чтобы доставить его мне.

– Здравствуй, Майсель.

– Здравствуй, Рита.

– Тетя умерла, так что…

Я уже собиралась броситься ему на шею, когда за его спиной показалась его жена.

– Спасибо, спасибо, спасибо. Это так много для меня значит…

Майсель прервал меня. На сантименты времени не было.

– Куда его поставить? Нам еще столько ехать.

Мы говорили не больше двух минут, и наши тела были усталыми и постаревшими, но я почувствовала, как в нем вспыхнул огонь и как в ответ огонь вспыхнул во мне. Больше я его никогда не видела.

Идея заполнить ящики этого комода нашими жизнями явилась мне как озарение. Оставшись с комодом наедине, я позволила себе погрузиться в воспоминания.

Tío Роберто отреставрировал его и снабдил ящики замочками, как я и хотела. У него были золотые руки. Ворча что-то насчет очередной моей прихоти, он сделал, как я хотела – выкрасил ящики во все цвета радуги. Именно этого я хочу – чтобы ты запомнила наши цвета. Теплые, яркие. Хочу, чтобы все эти такие разные, такие живые, сложные женщины, все эти побеги твоего генеалогического древа, вдохновляли тебя и помогали понять, кто ты есть и какие дороги и страсти привели к твоему появлению на свет. Я хочу, я хочу… Видишь, даже сейчас не могу удержаться от желания все контролировать, я просто невыносима. Ay, Dios, сама от себя устаю – всю жизнь, до последней минуты! Я хочу, чтобы ты позволила Нине заглянуть в наши «тайники памяти» – когда почувствуешь, что пришло время. Эти ящики теперь твои. Теперь ты найдешь в них место для вашего будущего. Открывай время от времени комод, стряхивай пыль с воспоминаний – так эти проказники останутся живыми и никуда не денутся.

Спасибо, что ты в поте лица прокладывала путь к нам, несмотря на то что наши рты были запечатаны молчанием. Для Нины все будет проще – с такой мамой, как ты. Ты знаешь, чтó взять у нас, распознаешь и ловушки, которых стоит избегать. Когда я смотрю на тебя, то понимаю, что потерпела неудачу не во всем. В конце концов, жизнь была со мной не только жестока. Каждая твоя улыбка заполняла пустоту в моей душе и мощным теплым дыханием разгоняла черные тучи. Твои решения вернули смысл моей жизни и моим испытаниям, хотя я не указывала тебе, куда идти. Теперь ты сама – каждая из нас; наши ошибки и слабости – твое богатство. Скоро мне придется уйти. Рак снова добрался до моего языка и на этот раз уже не отпустит. Зачем рассказывать тебе об этом? Я бы испортила наши последние месяцы, пришлось бы жить с дамокловым мечом над головой, а вместо этого, смотри, сколько мы смеялись!

Не плачь, подумай только о встрече, которая мне предстоит – Рафаэль уже так долго ждет. Не переживай, я и для Папи приберегу место. Ни о чем не жалей. От груза сожалений можно надорвать спину. Я вот ни о чем не жалею. Ты, наверное, помнишь, я всегда говорила, что хочу прожить до ста лет. Не вышло. Но разве это мое желание не доказывает, что мы несгибаемы? Несмотря на удары, которыми осыпáла меня эта чертова жизнь, и невзирая на все ее подарки, я была готова еще долго сражаться с ней.

Она подарила мне родителей, ставших для меня примером страсти и честности, сестер – одну, возвращавшую меня на путь истинный, другую – сбивавшую с него, твою маму, чьи радость и ум питали меня, твоего отца – который стал для меня сыном, и я помогла ему вырасти, стать настоящим мужчиной, а он отплатил мне стократ. А потом она дала мне тебя и Нину. Как награду за то, что я устояла, за то, что выдержала все эти испытания. Как будто сказала: отныне и до конца в твоей жизни будут только смех и нежность. Ну, почти.

Эпилог

Я сижу на полу посреди великолепного хаоса, который образуют вокруг меня ящики комода. Одни так и останутся загадкой, другие уже выплеснули свое содержимое. Я слышу за окном щебет птиц. Я вымотана. Озадачена и счастлива, ведь маленький спектакль, который устроила Абуэла, позволил ей остаться рядом со мной и после смерти.

Ей, должно быть, потребовалось немало мужества, чтобы заново пережить эти важные моменты и записать их для меня. Мне же понадобятся стальные нервы, чтобы принять все это, не осуждая и не пытаясь переписать историю. Она бы сказала, что у меня получится, что мы сделаны из одного материала. Из того, что не сломать.

Но я не такая, как она. У меня нет ее силы, красоты, смелости, упрямства. И, увы, нет ее груди третьего размера. Нет, Абуэла, мы не из одного материала. Тебе пришлось бороться, мне остается только принимать дары.

Должна признать, на рассвете, сидя у последнего ящика, измотанная этим ночным путешествием во времени, я чувствую себя другой. Я стала сильнее. Абуэла и ее истории о комоде стали моей броней. Я хотела свободы, хотела во что бы то ни стало воспользоваться своим правом знать. И Абуэла в конце концов разрешила мне это. Раскрыла наши семейные секреты, чтобы я могла заполнить следующую страницу. Чистую страницу, свободную от недомолвок. Чтобы ни в одном шкафу не осталось скелетов.

* * *

Эта страница оставалась чистой меньше двух лет. Как будто я тоже должна была солгать. Как будто из всей истории моих предшественниц я усвоила только один урок – урок свободы. У меня было право поместить в комод свою самую красивую ложь. Для тебя, Нина, mi niña, mi amor, mi cielo, mi vida, mi mañana[85]. Признаюсь, я никогда не думала, что эта история закончится так хорошо. Я даже опять начала получать удовольствие от танцев. И дедушка снова улыбается. В детстве я танцевала для него. А вот Абуэла танцевала, чтобы ни одна шустрая девица не оказалась вдруг в объятиях Папи. Думаю, она не любила танцевать. Потому что танцы напоминали ей о моей маме. Или потому, что ее тело разучилось трепетать, ведь Папи Андре уже так давно видел в ней больше сестру, чем возлюбленную. А может быть, Абуэла ревновала к связи, возникавшей во время танца между Папи и его дочерью и между ним и мной.

Дедушка – один из тех мужчин с жестким и пронзительным взглядом, которых можно увидеть на выступлениях тангéрос или танцовщиков фламенко. Рост метр восемьдесят пять, девяносто килограммов мышц в движении – это впечатляет. Его жесты и слова так серьезны и потому торжественны. Когда он говорит, все замолкают. Кроме Абуэлы, конечно. Но после ее смерти все изменилось. Он начал угасать. Мы с ним стали ближе, чем когда-либо, но я не могла остаться в Марсейете. Судьба открыла мне свои объятия. Я нашла работу психолога в Париже, в ассоциации, помогающей несовершеннолетним мигрантам-одиночкам. Это была возможность отдать дань уважения моему наследию. Я была обязана это сделать ради всех женщин, которые, одна за другой, бросили вызов судьбе, чтобы подарить мне драгоценную свободу. Это место было моим. Низкая зарплата, ужасное расписание – все это не имело значения. Чувство вины за то, что я уехала от Папи, оставалось за дверью, но в моей квартире поселились горе и тоска. К счастью, длилось это всего несколько месяцев, да, до тех пор, пока в нашей семье внезапно не появилась Лола.

Лола – настоящее чудо! Она ворвалась в наши жизни, как ураган, сметая все на своем пути. Она отмыла сердце Папи от одиночества, мое – от тревоги за него, а затем все вокруг наполнила светом. Лола говорит, мы сами пишем свою судьбу, нужно только найти правильные чернила, чтобы ни дождь, ни ветер не смогли уничтожить историю, которую мы решились прожить. Она говорит, что психогенеалогия – чушь и мне нужно перестать все анализировать. Она говорит, я должна думать о себе – теперь, когда я нашла ее, чтобы заботиться о Папи. Но такому взгляду на жизнь мне еще учиться и учиться.

Я уже не очень отчетливо помню, как у меня возникла эта безумная идея… О Боже, да! Вот оно, я знаю, знаю, вспомнила!

* * *

В тот день я приехала и увидела, что Папи выглядит уставшим. Но это была не та усталость, которая наступает после гриппа или простуды, нет, он остался без сил от тоски, которая давит на плечи и превращает нас в желе.

Я спросила его, почему он не ездит к друзьям в Тюшан, его родную деревню, а он ответил:

– Они все умерли.

И на глазах у него выступили слезы.

После смерти Абуэлы он стал таким уязвимым. Инсульт, остановки сердца, несколько недель в коме… Помню, я подумала: «Видимо, в этой семье принято умирать парами!» Но я решила сопротивляться. Дедушка никогда бы меня не бросил. Он был храбрым, правда, и ему было все равно, течет его кровь в моих венах или нет. Он любил меня искренне, больше всего на свете. Повреждения мозга, вероятно, навсегда изменили его. В восемьдесят два года неотесанный медведь стал реагировать на ласковые слова и неприятности как десятилетняя девочка.

Такого от дедушки никто не мог бы ожидать. Каждый раз, когда я говорила, что люблю его, он начинал плакать. Я утешала его, он доставал вермут, свое любимое десертное вино, и мы пили, чтобы отвлечься.

Я вернулась в Париж с растревоженным сердцем, оставив Папи на кухне. Он сидел там и слушал радио, глядя перед собой пустым взглядом. Я оставила его сидеть и ждать конца.

В поезде на обратном пути я думала о тех, кто давно покинул нас. Время огромных застолий, когда приходится кричать, чтобы тебя услышали, давно прошло. Осталось у нас за спиной. Нет больше звуков. Нет запахов – ни дешевого испанского одеколона, которым Абуэла брызгала себе и нам на волосы, ни аромата карамельного пудинга, доносящегося с кухни. После ее смерти я десятки раз пыталась приготовить этот чертов пудинг. Лучшее в нем – маленькие дырочки, которые появляются, пока он готовится. У меня они никогда не получались.

Пока мы ехали, дочь спала у меня на коленях. Рядом с нами сидел очень пожилой мужчина. Я украдкой наблюдала, как он раскладывает свои вещи, мне было смешно и интересно. На три с половиной часа – путь от Монпелье до Парижа – он взял домашний бутерброд, фляжку с алкоголем, швейцарский нож, местную газету и… «Плейбой», тщательно замаскированный под журнал с телепрограммой на неделю, который вдруг выскользнул у него из рук и провалился между нашими сиденьями. Старый похабник! Он быстро схватил журнал и засунул в свой невинный с виду рюкзак.

Мои щеки начало покалывать, лицо покраснело, как спелый, полный солнца августовский помидор. А мозг тем временем заработал на бешеных оборотах. Как там либидо Папи, подает ли еще признаки жизни? Может, найти ему подружку? За время поездки эта идея успела пустить корни. Да, но как? Через интернет? По объявлению? Но кому нужен восьмидесятидвухлетний мужчина, который начинает плакать, стоит ему услышать ласковое слово? А если ничего не выйдет? Он не вынесет душевной боли.

Риск слишком велик. Ему нужна любимая женщина, с которой он мог бы разговаривать, проводить время, но без слишком глубоких обязательств. И тут свет божественного озарения вспыхивает над моей головой: проститутка!

Вот что нам нужно. Проститутка – но только хорошая, с большим сердцем и заботливая. Решено, отправляюсь на поиски проститутки с большим сердцем для моего дедушки.

Такси привезло меня в Булонский лес. Дочь все еще спала у меня на руках. Перед отъездом она несколько часов собирала с Папи грибы в лесу и совершенно вымоталась, а разговор на испанском с девушкой из вагона-ресторана добил ее окончательно. До наступления темноты оставалось два с половиной часа. Когда я выходила из машины, водитель с сочувствием посмотрел на нас с дочкой. Это меня позабавило.

Мне пришлось провести собеседование с сорока проститутками, прежде чем в нескольких метрах от себя я заметила Лолу. Едва увидев ее, я поняла – она идеальна. Много плоти – это успокаивает мужчин, капля вульгарности – возбуждает. В волосах – пластиковый цветок. И не какой попало – подсолнух! Я больше не могла таскать на руках ребенка, а за собой – чемодан, пора было прислушаться к знакам и действовать. А когда у тебя на руках спит принцесса, разговор завязать гораздо легче.

Подходя к Лоле, я почувствовала, как во мне поднимается то же восхищение, что у Золушки, которой явилась фея-крестная. Или у кочевника, нашедшего в пустыне родник. Ее каштановые кудри взлетали над плечами, старомодный бархат платья – над пышными бедрами. Свои сто пятьдесят с лишним килограммов она носила с грацией юной балерины – потрясающий контраст с огненным темпераментом. Я почувствовала, что именно Лола – средство от одиночества Папи и от моих тревог. Я знала, что это она, еще до того, как она обрушилась на меня с вопросами:

– Эй, девочка, не стоит тут шляться, иначе твоей тощей заднице не поздоровится. Ты что тут забыла?

Я была так потрясена, что потеряла дар речи, за меня ответили другие:

– Мадемуазель проводит кастинг, ищет «богиню» для своего дедушки на несколько выходных. Прикол, да? И это еще я тебе детали не рассказала!.. Посмотри на малышку, это же ангелочек… Давай, Лола, вдруг это твой шанс… Нас всех уже отшили.

Я начала:

– Вы любите путешествовать? Бывали на юге Франции? Солнце, цикады, сладкое вино – вам такое нравится?

– Мне нравится все, что поможет оказаться подальше от этого гребаного города и воздуха, которым невозможно дышать.

– У вас есть актерские способности? Владеете ли вы искусством идеально врать?

– Я вру всю жизнь, чтобы спасти свою шкуру или не причинять боль тем, кого я люблю. С благими намерениями или чтобы кому-то было хорошо, я могу врать, глядя прямо в глаза. Твой дедушка – садомазохист? Фетишист? В чем дело-то?

– Мой дедушка нежный и деликатный, он любит долгие беседы за бокалом вина, он очень чувствителен, иногда немного увлекается. В остальном – ну не знаю, сами разберетесь…

– Очень чувствительный?

– Да. Стоит только сказать, что я его люблю, и он начинает плакать.

Девушки улыбаются, наступает тишина.

Собеседование в парке прошло как по маслу. Лола отлично отвечала на важные вопросы и обходила ловушки с ловкостью карманной обезьянки. Она была просто потрясающей.

За двадцать евро она согласилась прийти ко мне домой на чашку кофе, чтобы обсудить условия и стоимость ее услуг. Можно было бы испугаться перспективы оказаться с ней наедине, да еще и с ребенком, вдруг она обворует меня или нападет, ведь она на две головы выше меня и весит почти вдвое больше, но из-под ее маски панк-проститутки сияла такая доброта, что я чувствовала себя в полной безопасности. Интерес, который она проявила к моей истории, позволял надеяться, что она отнесется к своей миссии серьезно, если, конечно, согласится.

Вместе мы выбрали личность, которую ей предстояло примерить. Не могла же я взять и сказать Папи: вот тебе проститутка. Итак, Лола будет помощницей по хозяйству и станет раз в месяц приезжать на выходные, готовить что-нибудь вкусное, немного убирать и поможет дедушке разобрать пыльный чердак: мы обустроим там квартирку, которую можно сдавать. Я брала на себя транспортные расходы, а Лола запросила сто пятьдесят евро в день. Я планировала вернуть себе эти деньги, когда мы начнем сдавать студию на чердаке. В следующие выходные, когда состоится их первая встреча, я поеду к деду вместе с Лолой.

Открывая дверь ослепительной Лоле, Папи розовел от смущения. Я наблюдала за ней, как будто смотрела спектакль: преображение было поразительным. Она была мягкой, выбирала слова и легко крутилась вокруг шеста истории, которую мы придумали. Между Папи и Лолой начала зарождаться трогательная близость. В ее взгляде появлялась нежность, когда она смотрела на него. Волшебство совершилось еще до того, как Лола врубила свою самую сильную магию. В ее виниловой сумочке с леопардовым принтом было припрятано немало интересных штук. Она решила показать нам это в тот же вечер – надела фартук и встала к плите.

– У вас тут есть розы, дорогой Андре? Лучше всего, дикие.

Сама того не зная, Лола коснулась того, чем Папи невероятно гордился: его великолепного органического сада.

– Конечно! Что вам еще нужно? У меня есть базилик, чабрец, тимьян, немного петрушки…

– Нет, мне нужно всего двадцать лепестков роз. Красных, желательно.

Несколько минут спустя глаза и вкусовые рецепторы Папи нежились, познакомившись с перепелами, приготовленными с лепестками роз. Лола с восторгом смотрела, как мы пробуем результат ее кулинарной алхимии, а когда наступил особый час – час чая с ромашкой, я оставила их наедине. Для Папи чай под фиговым деревом, на закате наполняющим воздух своим ароматом, был началом прекрасных грез, временем откровений перед сном. Я бы продала родную мать ради возможности увидеть их первое свидание, но пришлось ждать до следующего утра, чтобы узнать хоть что-то. Особенно сумму чека, который мне предстояло выписать.

Я вошла в дом в час дня, ожидая застать их за поздним завтраком.

– Папи? Лола? Это я!

У меня мелькнула мысль, что, возможно, я застала их в самый неподходящий момент, и я едва не бросилась бежать прочь, но вдруг заметила снаружи оборки платья Лолы, играющие с легким ветерком. Она развешивала белье, Папи накачивал велосипедные шины, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь крону фигового дерева, освещали их лица. Я поцеловала дедушку и весело направилась к Лоле, когда заметила ее исцарапанные ноги.

– Лола, что случилось?

– О, дорогая, несчастный случай на охоте за спаржей… Если бы ты знала, что мы с Андре пережили!

Единственное, что я хотела знать, – это пикантные подробности их ночи, но пришлось молчать и слушать. Они рассказали об идиллической прогулке на гору Алари́к, Папи изобразил падение Лолы, достойное Реми Жюльена[86].

История умалчивает о том, как Папи и Лола отпраздновали в тот вечер свой первый урожай. Когда я уходила, бурная радость сменилась тихим мурлыканьем жизни. Лола читала Папи вслух, а он собирал крошки слов кончиками пальцев – как те, кто пережил войну и спустя годы по-прежнему ничего не оставляет на тарелке. Уходя, я нашла в своей сумке записку: «Первые две недели – по цене одной, я не успею привыкнуть, если уеду так быстро. Но имей в виду, это исключение! Поменяй мне билет на поезд, девочка, а я позабочусь о твоем дедушке. Лола».

Когда время ее пребывания у Папи подошло к концу, они пригласили меня на обед. Когда Папи открыл дверь, я едва узнала его. Он помолодел на десять лет. От него приятно пахло дешевым одеколоном, к которому после смерти Абуэлы он не прикасался. Лола перестала наряжаться как девушка из 1980-х и вернулась к более «булонскому» стилю, который ей очень шел. Я была настороже, высматривая влюбленный взгляд или жест, но быстро поняла, что уже опоздала. Между Лолой и Папи воцарилась настоящая близость. То это были отец и дочь, то няня и ребенок, то просто мужчина и женщина – они жонглировали этими отношениями, стремясь дать друг другу как можно больше. Я смотрела на это тихое счастье, и мое любопытство угасло, уступив место радостному облегчению. Еще недавно я сгорала от нетерпения увидеть счет, – боясь (вдруг он окажется огромным?) и любопытствуя, – но теперь лишь смущалась от того, что это будет настоящим вторжением в их личную жизнь.

* * *

Лоле пора было возвращаться к работе и к своим коллегам. Мне больше нечем было платить ей за то, что она очаровала Папи. Я и так задолжала ей сумму, столь же внушительную, как и она сама. Хитрый план удался – да так, что я угодила в собственную ловушку. Их было не оторвать друг от друга, как липучки на кроссовках. Я положила конец одиночеству Папи, которое тяготило и меня, и его, и он влюбился в женщину, которая тоже его полюбила. Я благословляла судьбу за то, что она послала нам Лолу, сумевшую вернуть улыбку Папи, и ненавидела себя за то, что приходится отбирать ее у него.

Из свахи мне предстояло превратиться в разрушительницу семьи, но финансы не оставляли выбора. И тогда я приняла отчаянное решение. Теперь-то я понимала, что значит быть палачом отношений.

– Лола, чердак теперь можно сдавать… Я не хочу, чтобы ты работала даром, ты так много сделала… Но, несмотря на твои более чем гуманные цены, я уже столько тебе должна, и ты ведь не можешь вечно торчать в Марсейете… Наверное, ты сможешь приехать еще – на выходные через месяц или два, когда я соберусь с деньгами.

– Я знала, что так и будет. Но знаешь, я долго об этом думала. Не хочу уезжать отсюда и оставлять Андре. Я нужна ему, а мне нужна настоящая работа. Я все продумала. За жилье и еду я буду заботиться о нем и о доме. А что касается денег на расходы – я видела, в местной пекарне ищут человека на полставки… И я все расскажу твоему дедушке, ему давно пора узнать правду. Уверена, он меня простит… В общем, посмотрим.

– Эй-эй-эй! Минуточку! Ты хочешь, чтобы Папи содрал с меня шкуру? И вообще-то это ты сейчас просишь меня об услуге… Короче, не вздумай меня подставить!

– Ну и ну, такая молодая, а уже такие способности… В твоей горячей крови, должно быть, кипят реки несправедливости и любви, раз у тебя столько сил обманывать судьбу. В любом случае, браво, девочка, ты меня уговорила. А теперь беги, дочка ждет тебя, и, я думаю, с нетерпением. Если, конечно, она похожа на свою мать…

Уходя, я бросила последний взгляд на Папи и Лолу. У Папи появился шанс реабилитироваться – стать с ней тем мужчиной, которым он не мог быть с моей бабушкой. Надеюсь, он его не упустит. Ты, наверное, смеешься там наверху, Абуэла! Я теперь такая же, как ты, – манипуляторша, полная благих намерений.

* * *

Я положила свою встречу с Лолой в комод. Вместе с кусочком жизни, которую мы вместе пробудили. Для Абуэлы. Для Нины. Для остальных членов семьи. Для всех, кого изнутри разъедает тайна. Для тех, кто обретает покой только в движении. Для тех, кто в пути потерял и себя, и свою душу. Для тех, кто не знает, что значит жить чужой жизнью. Для тех, кому слишком хорошо известно, каково это.

Потому что я знаю: выстроить себя на фундаменте истории, даже если горя в ней не меньше, чем радости, а пройденных испытаний – столько же, сколько чудес, которые ты впустил в свое сердце, – это новая возможность.

И еще потому, что вблизи хорошо запертого комода с полными ящиками детское воображение приносит невероятные плоды.

Благодарности

Моей доброй фее, Оливии де Дьёльвё.

Примечания

1

Перевод А. Февральского и Ф. Кельина.

2

Перевод Л. Синянской.

3

Papi (фр.) – дедушка, дедуля.

4

Имеется в виду холм Монмартр (фр. La Butte Montmartre), самая высокая точка Парижа. Парижане называют его просто Холм. – Здесь и далее примечания переводчика.

5

Абуэла (исп. abuela) – бабушка.

6

Городок на юге Франции.

7

Дорогая (исп.).

8

Здесь: милая (исп.).

9

Во времена правления Франсиско Франко (1939–1975) была распространена практика изъятия детей из «неблагонадежных» семей. Существовали лагеря для «перевоспитания» детей республиканцев, диссидентов и инакомыслящих. Например, система Patronato de San Pablo – сеть приютов, где детей подвергали политической обработке, заставляя отрекаться от «красных» родителей. Аликанте (город на юго-востоке Испании) был оплотом республиканцев, и после Гражданской войны там массово сажали в тюрьмы противников режима. В некоторых лагерях заключенных держали на виду как «живое напоминание» о наказании за сопротивление.

10

День Королей-волхвов, главный новогодний праздник в Испании, отмечается 6 января. Кульминация праздника – кавалькада волхвов (Cabalgata de los Reyes Magos), красочное шествие, во время которого «волхвы» и их помощники проезжают через город, разбрасывая конфеты и подарки.

11

Дядя (исп.).

12

Город на северо-востоке Испании.

13

«Спокойно, девочки» (исп.).

14

Городок на юге Франции.

15

Рождественское песочное печенье.

16

Печенье в виде «пальцев ведьмы».

17

Ублюдок (исп.).

18

В 1939–1975 годах – официальный титул главы государства в Испании.

19

Концентрационный лагерь Аржелес для испанских республиканских беженцев был создан в начале февраля 1939 года на пляже французского города Аржелес-сюр-Мер.

20

Городок на юге Франции.

21

Фидеуа – блюдо из морепродуктов, похожее на паэлью, с лапшой вместо риса.

22

Тонкий поджаренный слой, который остается на дне сковороды после приготовления блюда.

23

Здесь: Какого черта? (исп.)

24

Город на юге Франции.

25

Чертовы испанцы. Они грязные, от них воняет (фр.).

26

Посмотрю, что у меня осталось! (исп.)

27

Поднимайтесь! (исп.)

28

Боже! (исп.)

29

Здравствуйте, милые! (исп.)

30

Привет! (исп.)

31

Любовь моя (исп.).

32

Банда Далтонов – персонажи комиксов Lucky Luke («Счастливчик Люк»), выходящих с сороковых годов, часто изображены стоя по росту.

33

Французская гладкошерстная овчарка.

34

Ну же, давай! (исп.)

35

Сериал (исп.).

36

Приятно познакомиться, сеньорита. Могу я вам помочь? (исп.)

37

Серьезно? (исп.)

38

Тулузу называют «розовым городом» – за цвет кирпичей из красной глины, из которых выстроена ее старая часть.

39

Спокойно, спокойно, спокойно (исп.).

40

Гора на юге Испании, самая высокая вершина Пиренейского полуострова.

41

Изображение (картина, скульптура) сцены оплакивания Христа.

42

Котик (исп.).

43

Здесь: любимая (исп.).

44

Сукина сына (исп.).

45

Здесь: Матерь Божья! (исп.)

46

От окситанского mirga (мышка) – здесь: невеличка.

47

Испанское рассыпчатое печенье.

48

Твоя старая мама вернулась из долгого путешествия, мой сладкий! (исп.)

49

Дорогая, умоляю… (исп.)

50

«Социалист», «Содружество» (исп.).

51

Не говори ей, не говори ей, Ульрих, прошу! (исп.)

52

Жизнь моя (исп.).

53

Ну, и кто это? (исп.)

54

Чýфа – земляной миндаль, трава со съедобными клубнями, из которых в Испании готовят прохладительный напиток – орчáту.

55

Замолчи, дорогая, замолчи, бедняжка, прошу тебя… (исп.)

56

Это те двое, которым отрубили пальцы и выкололи глаза, Рафаэль – сын Пепиты, из бюро Республиканской молодежи (исп.).

57

Хлеб с вялеными помидорами (исп.).

58

Беспорядок (исп.).

59

Птичка моя (исп.).

60

Посмотри (исп.).

61

Потрясающего (исп.).

62

Нет-нет-нет-нет, моя любовь (исп.).

63

Тетю (исп.).

64

«Синим» или «голубым», по цвету униформы членов партии, поддерживающей режим Франко, называется период в истории Испании, характеризовавшийся особенно жестокими репрессиями против оппозиционеров.

65

Беги! Беги! (исп.)

66

Кто таааам? (исп.)

67

Мама (исп.).

68

Немая (исп.).

69

До свидания, голýбки! (исп.)

70

Пожалуйста, дорогая (исп.).

71

Мамочка (исп.).

72

Безумную затею (исп.).

73

В Европе при счете обычно разгибают пальцы, а не загибают.

74

«Выкорми воронов, и они выклюют тебе глаза» (исп.).

75

Бедняжка (исп.).

76

Матерей (исп.).

77

Рады приветствовать тебя в твоем доме, дорогая. Как говорится, твой дом – мой дом, и я собираюсь этим воспользоваться! (исп.)

78

Не твой, а наш дом, болван! (исп.)

79

Одна из самых популярных карточных игр во Франции.

80

Специалист, который помогает людям составлять обращения в официальные инстанции, заявления, жалобы, резюме и пр., а также заполнять анкеты для иммиграционных или социальных служб.

81

Народное название «Ситроена 2CV».

82

Черт! (исп.)

83

Судоходный канал на юге Франции, популярный маршрут для прогулочных катеров. Марсейет стоит на его берегу.

84

Что за глупость (исп.).

85

Моя девочка, моя любовь, мое небо, моя жизнь, мое завтра (исп.).

86

Реми Жюльен – знаменитый французский каскадер, мотоциклист и постановщик трюков.

Content

Оливия Руис
Комод с цветными ящиками

Пролог

1 Крестильный медальон

2 Ключ

3 Тетрадь со стихами

4 Свидетельство о рождении

5 Мешочек семян

6 Синий платок

7 Билет на поезд

8 Барометр

9 Конверт

Эпилог

Благодарности

Примечания