Игорь Зимин

Екатерина II. Как пополнялись и тратились личные средства. Кошелек императрицы. Повседневная жизнь Российского императорского двора

© Зимин И.В., 2025

© «Центрполиграф», 2025

Введение

Императрица Екатерина II, вместо стандартных многословных посвящений, повелела высечь на памятнике Петру I надпись: «Петру I – Екатерина II»: «…я сама захотела, чтоб это так было, желая, чтоб знали, что я, а не жена его, воздвигли ему памятник». Она, безусловно, новатор, рвавший шаблоны, как и ее великий предшественник, она, как и Петр I, именовалась Великой, она завершила «черноморский проект» Петра Великого, ценой двух победных войн с турками. Немка, до 14 лет не представлявшая, что такое Россия, в памяти народа осталась как «матушка императрица». Своей жизнью в России подтвердила максиму, что русские – это не только нация, но и судьба.

О Екатерине II написано множество книг, но с учетом того, что любая биография политика складывается из его слов и дел, хотелось бы обратиться именно к делам императрицы. А эти дела в концентрированном виде складывались в том числе из именных указов Екатерины II по ее комнатной сумме. Эти указы, за 34 года правления Екатерины II, представляют собой бесконечные денежные счета, решения по которым она принимала лично. Фактически это уникальный источник, рисующий императрицу с точки зрения ее бесконечных дел, с бесконечных ракурсов.

Следует коротко пояснить, что такое «комнатная сумма» императрицы. В 1704 г., по воле Петра I, создан Кабинет Его Императорского Величества. Деньги, поступавшие в него из разных источников, стали именоваться «кабинетными». Позже эти средства, имевшие характер «собственных» денег императора, стали именоваться комнатной суммой. При преемниках Петра I число потоков, по которым шло формирование комнатной суммы, увеличивалось и эта сумма, помимо бюджетных денег, находилась в оперативном и единоличном распоряжении первого лица империи. Это было удобно, поскольку позволяло приватно и оперативно решать самые разные вопросы, требовавшие срочного финансирования.

При императрице Анне Иоанновне (1730-1740 гг.) главным источником пополнения комнатной суммы становится соляной сбор[1], т. е. отдельная строка государственного бюджета, перенаправленная на пополнение личных средств первого лица империи.

При императрице Елизавете Петровне (1741-1761 гг.) чистая прибыль «от соляной операции, составлявшая от 706 до 816 тысяч руб. в год, поступала полностью в комнатную сумму»[2]. Еще в нее шли доходы с Колывано-Воскресенских заводов, кроме этого, она пополнялась остаточными деньгами (на конец года) различных ведомств; личным жалованьем императрицы как гвардейского полковника; вычетами, производившимися из окладов военных и статских чинов за отпуска; почтовый сбор; деньги откупщиков таможенных пошлин[3]. Эта практика, связанная с формированием комнатной суммы, сохранялась весь период царствования Екатерины II. Окончательно разграничил каналы наполнения государственного бюджета и личных кошельков членов императорской семьи Павел I, подписав 17 ноября 1796 г. указ «Об ежегодном отпуске денег императорской фамилии».

Если вернуться ко временам Екатерины II, то «распределение» денег из комнатной суммы решало важную социальную задачу – повышая престиж императорской власти, материально «привязывая» элиту лично к монарху, от воли которого зависели самые разнообразные варианты денежного «стимулирования». Практика регулярных пожалований из комнатной суммы фактически являлась важным элементом социальной политики; она должна была обеспечить лояльность элиты и повысить престиж монарха среди военных и чиновничества.

Заметим, что традиция таких «царских милостей» восходила ко временам Московского царства и в целом была характерна для европейского абсолютизма: «…эти царские милости были исполнены глубокого значения: они служили зримым выражением благоволения государя, становились ступенькой для продвижения по неформальной лестнице придворного успеха. <…> Эти пожалования были важнейшим средством управления правящей элитой, т. е. поощряли членов двора к верной службе, указывали на тех, кто пользовался особым царским доверием, позволяли контролировать в нужном для государя направлении действия сотен придворных, включая тех, кто имел возможность “видеть государевы очи” лишь издалека»[4].

В первые годы правления, когда у Екатерины II не было четкого представления о совокупной сумме государственного бюджета, комнатная сумма по годам формировалась в зависимости от случайных факторов. Однако со временем системная немка Екатерина II ограничила ее 1 200 000 руб. в год, т. е. по 100 000 руб. в месяц. Впрочем, иногда в месяц тратилось 20 000 руб., иногда – 200 000 руб. Внутри каждого года выплаты распределялись помесячно, с указанием итоговой суммы, израсходованной за период. Все оформленные изустные указы визировались лично императрицей. Все записки (изустные указы) были обращены к А.В. Олсуфьеву, чиновнику Кабинета Е.И.В., отвечавшему за комнатную сумму[5]: «Адам Васильевич… припишите для моего известия о кабинетной сумме у нижеследующих статей. Признаюсь, ничего не разумею в больших счетов и для того прошу приписать еще, сколько я имею на свою диспозицию, не останавливая никаких определенных расходов»[6].

Судя по документам, первым «системным» годом стал 1765-й, за который Екатерина II потратила из комнатной суммы всего 187 139 руб. Раскладка по месяцам была следующей:

Впрочем, рамки денежных отпусков (100 000 руб. в месяц) носили условный характер, и, если было необходимо, Екатерина II недрогнувшей рукою брала необходимые суммы из Кабинета Е.И.В. Она с иронией многократно писала М. Гримму о ситуации знакомой всем – «денег нет»: «…генерал-прокурор[7] только что открыл вам новый кредит на 25 тысяч рублей и в первый раз, как я его увижу, я предложу ему, чтоб он вам открыл кредит неограниченный. Но это слово, наверно, будет стоить ему припадка удушья, и несмотря на все мое влияние на него, мне не добиться этого без особого моего повеления; у него же сделается биение сердца… у него всегда находятся готовые деньги на всевозможные непредвиденные случаи, да еще для такого поглотителя и мота, как я»; «постарайтесь купить как можно дешевле, чтоб не увеличить удушье князя Вяземского» (1782 г.)[8].

Траты комнатной суммы, безусловно, завесили от множества факторов: женитьб сына, строительства и обустройства городских и загородных резиденций, непрерывных войн, интеграции в общероссийское пространство новых территорий и пр., пр., пр. Если суммировать расходы по комнатной сумме по большей части лет царствования императрицы, то картина будет следующей:

Отметим, что, располагая комнатной суммой в 1 200 000 руб. в год, Екатерина II только в последние 10 лет царствования периодически «перебирала» доступные для нее средства. Стараясь оставаться в неких обозначенных для себя рамках, она часто разбивала финансирование разных проектов на несколько частей платежа, включая не только приобретение драгоценностей, но и, например, покупку токарного станка для старшего внука (три части платежа).

Кроме комнатной суммы, гигантские государственные средства тратились на содержание Императорского двора. Юридически они не носили фиксированного характера и определялись волей первого лица империи. И сумма эта росла от царствования к царствованию. Во многом это связано с увеличением числа людей, которые входили в Придворный штат. Если при Анне Иоанновне на содержание Высочайшего двора тратилось по 260 000 руб. в год, то при Екатерине II уже 3 000 000 руб.

Столь серьезное финансовое давление на бюджет провоцировало накопление долгов перед поставщиками Императорского двора. В этой ситуации Екатерина II 22 декабря 1795 г. принимает решение «О составлении нового штата по Придворному ведомству»[9]. В указе констатируется, что «сверх определенной в 1789 г. на содержание Двора Нашего суммы по 3 миллиона руб., учинены тою Конторою долги более 2 миллионов простирающиеся», поэтому предлагалось: «1. Предписать Придворной конторе составить обстоятельную ведомость о долгах своих по 1 января наступающего 1796 года; 2. Подтвердить сим наистрожайше и под опасением взыскания… чтоб Придворная контора, получая исправно определенную сумму, производила верно и точно платежи частным людям за поставки и покупки и отнюдь долгов накоплять не отваживалась; 3. …составить примерный штат о числе вообще всякого рода чинов и служителей по ведомству Придворному, с назначением окладов и с особым расписанием их по комнатам… не делать ни малейших перемен; 4. …с означением какие именно столы, кому, на сколько особ и в каком количестве блюд полагается; 5. О пресечении всяких хищений и злоупотреблений, взыскивая с нерадивых…». Но со всеми долгами Императорского двора пришлось разбираться уже Павлу I.

Глава 1

Императрица Екатерина II

Начало…

Все в жизни имеет свою цену, за все сделанное и несделанное приходится платить. Имел свою цену и переворот, возведший на трон Екатерину II. И ценой этого переворота стала жизнь Петра III, как и необходимость в самое короткое время «рассчитаться» не только с соратниками, но и со всеми, кто прямо или косвенно поддержал возведение императрицы на трон.

Совершенно очевидно, что переворот, состоявшийся в июне 1762 г., имел много составляющих. Одни – искренне оскорблены примирением с Пруссией. Другие считали, что Петр III Федорович недостоин памяти великого деда. Третьи, безусловно, рассчитывали на стремительное возвышение, сопровождавшееся значительными пожалованиями, в том числе материальными. У переворота и коронации 1762 г. была основательная финансовая составляющая…

Финансовая сторона переворота 1762 года

Екатерина II, начав перехватывать рычаги власти, учитывая сложность и шаткость ситуации, немедленно начала в той или иной форме «рассчитываться» со всеми участниками переворота 28 июня 1762 г.

После переворота императрица вполне представляла, какими финансовыми ресурсами она располагает. Безусловное, ей немедленно представили данные по состоянию финансов Кабинета Е.И.В. На 4 июля 1762 г. в кассе Кабинета имелось 2 306 004 руб.[10] Именно этими средствами и воспользовалась императрица для того, чтобы «расплатиться» с соратниками по перевороту.

Тогда же Екатерина II попыталась получить сведения об общем состоянии бюджета страны. 16 августа 1762 г. в записке к генерал-прокурору А. Глебову «О прибавке известий о доходах и расходах», она констатировала: «О подушном сборе есть у меня известие, а о прочих доходах еще ничего не знаю, также и о расходах, пожалуйста, сделайте для меня ясный и краткий экстракт»[11]. Как императрица вспоминала впоследствии: «На Статс-конторе было 17 миллионов долгу. Ни единый человек в государстве не то чтоб знал, сколько в казне было дохода, ниже не ведал званий доходов разных»[12]. Далее она вспоминала: «По восшествии моем на престол, Сенат подал мне реестр доходам империи, по которому явствовало, что оных считали 16 миллионов. По прошествии 2 лет, я посадила князя Вяземского и тайного советника Мельгунова, тогдашнего президента Камер-коллегии, считать доходы. Они несколько лет считали, переписываясь раз по семи с каждым воеводою. Наконец сосчитали 28 миллионов, 12 миллионов больше, нежели Сенат видел»[13]. Подобная критическая ситуация заставила императрицу взять ситуацию в свои руки.

Отъезд Екатерины II из Петергофа в день дворцового переворота 28 июня 1762 г.

Но это стратегическая задача, которую Екатерина II в целом успешно решила за 34 года своего царствования[14], а тогда – летом 1762 г., ей необходимо было срочно решать вопросы, связанные с награждением участников переворота. Тогда, императрица, еще не наладив должный контроль и учет денежных сумм, прекрасно понимала, что при ее шатком положении рассчитаться «за услуги» следует немедленно. Точнее даже не за «услуги», а оплатить первоочередные надобности, связанные со сменой власти[15]. И ключевые личности переворота в этой ситуации часто играли роль посредников.

Важную роль в ходе переворота сыграли братья Орловы. Именно они сумели обеспечить Екатерине II не только силовую поддержку гвардейских полков, но и «решение вопроса» Петра III. Естественно, именно братья Орловы, прежде всего Григорий и Алексей, обласканы императрицей в первую очередь – это прямые денежные выплаты, недвижимость и крепостные души. Деньги участникам переворота выплачивались из различных источников, оказавшихся «под руками» Екатерины II, и, прежде всего, это деньги Кабинета Е.И.В.

В июле 1762 г. императрица распорядилась «из 60 000 руб. отложить для Орлова 3000 руб. и к нему отпустить». Конечно, это не главный «гонорар», но деньги, которые требовались Орловым для того, чтобы решать сиюминутные задачи, связанные с переходом власти. Примечательно, что денежные записки к А.В. Олсуфьеву, в которых упоминалось имя кого-либо из Орловых, императрица писала собственноручно: «…отпустить Григорию, Алексею и Федору Орлову 50 000 руб.... которые для них отложены и из которых они уже 3000 получили, а если они оные деньги… на Москве получат по их желанию» (12 августа 1762 г.).

В дни переворота Екатерину II поддержал влиятельнейший командир лейб-гвардии Измайловского полка Кирилл Григорьевич Разумовский. Знала она и о том, что Манифест о восшествии на престол напечатали в типографии Академии наук, которую также возглавлял К.Г. Разумовский: «Отослать гетману К. Разумовскому 10 000 руб.» (6 июля 1762 г.). Несколько позже императрица буквально на клочке бумаги лично пишет А.В. Олсуфьеву: «Адам Васильевич… отпустить 1000 руб. графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому» (июль 1762 г.).

Некоторые вынужденные срочные денежные выдачи последовали и тем, кто был рядом с Петром III 28 июня 1762 г. Так, 31 июля 1762 г. императрица распорядилась выдать «…Фельдмаршалу графу Миниху на проезд его в Рогервик 3000 руб.». Заметим, что во время переворота фельдмаршал Б.Х. фон Миних, возвращенный из 20-летней сибирской ссылки Петром III буквально накануне переворота, давал императору вполне дельные советы по подавлению «революции». Простив Миниха и приняв его присягу, императрица посчитала за благо немедленно удалить его из Петербурга[16]. 2 августа 1762 г. Екатерина II приказала А.В. Олсуфьеву «списком»: «Отпустить из комнатной суммы гетману малороссийскому и фельдмаршалу графу Кириллу Разумовскому, сенатору любезнейшего сына наследника Нашего великого князя Павла Петровича обер-гофмейстеру Никите Панину, да генерал-аншефу и лейб-гвардии Конного полка полковнику князю Михаилу Волконскому сверх их окладного жалованья по 5000 руб. каждому на год по смерти их, считая от 28 числа июня сего 1762 года», а это уже серьезная «гонорарная выплата» за переворот, о чем прямо пишет императрица, упоминая о событиях 28 июня 1762 г.

Пятого августа 1762 г. императрица Екатерина II отдала целую серию изустных распоряжений, в которых в денежной форме оценила участие в перевороте своих соратников. При этом суммы денежных выплат или пожалования крепостными душами прямо пропорциональны степени их участия в перевороте.

Например, тогда последовало распоряжение о выплате «8000 руб. Преображенского полку капитану поручику Петру Пасику, да сговориться с ним, желает ли он их иметь явно или под рукой». Собственно, арест 27 июня 1762 г. П.Б. Пассека, который возглавлял одну из групп заговорщиков, и подтолкнул остальных участников к немедленному началу переворота. Спустя годы Екатерина II упомянула об этом эпизоде в своих записках: «В мою комнату входит Алексей Орлов и говорит совершенно спокойным голосом: “Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить Вас”. Я спросила о подробностях, он сказал: “Пассек арестован”. Я не колебалась более».

Ротари П. Портрет Е.Р. Дашковой. Ок. 1762 г.

Тогда же Екатерина II распорядилась «выдать княгине Катерине Романовне Дашковой за что ко Мне и Отечеству отменные заслуги 24 000 руб.». На тот момент это самая значительная разовая выплата «за переворот», в котором юная Е.Р. Дашкова приняла не только самое активное участие, но и претендовала на роль «вождя революции 1762 г.», поскольку именно она привлекла на сторону императрицы таких ключевых персон, как граф К.Г. Разумовский, граф Н.И. Панин, И.И. Бецкой, Ф.С. Барятинский, А.И. Глебов, Г.Н. Теплов.

Впоследствии жизненные пути «Екатерины Большой» и «Екатерины Маленькой» разошлись. Бывшие подруги написали воспоминания, в которых очень сдержанно оценили друг друга. Но при этом Екатерина II на протяжении многих лет оказывала материальную поддержку Е.Р. Дашковой: «Об отсылке княгине Дашковой 4000 руб.» («Адам Васильевич. Отправляющейся отсюда в чужие края княгине Дашковой отошлите из Кабинета на прогоны четыре тысячи рублей. Екатерина. 9 декабря 1769. С.-Петербург»); «Об отсылке к статс-даме княгине Дашковой пожалованных 10 000 руб.» (ноябрь 1771 г.); «Пожалованных княгине Дашковой 60 000 руб.» (август 1772 г.); «О выдаче княгине Дашковой на покупку дома 35 000 руб., да на пошлины 2100 руб. Всего 37 100 руб.» (сентябрь 1782 г.); «Княгине Дашковой за звезду ордена Св. Екатерины 6000 руб.» (август 1783 г.); «Пожалованных княгине Дашковой на строение загородного дома 25 000 руб.» (ноябрь 1783 г.).

Возвращаясь к событиям переворота, упомянем, что 5 августа 1762 г. императрица оценила верность и своей камер-фрейлины: «Екатерине Шаргородской за что ко мне верности 10 000 руб.». Именно камер-фрейлина Е.И. Шаргородская сопровождала императрицу в карете, когда их ранним утром 28 июня 1762 г. увозил из Петергофа в Петербург Алексей Орлов. Через несколько дней, 9 августа 1762 г., наградные деньги получили ближайшие соратники императрицы: Н.И. Панин и Г.Н. Теплов. Н.И. Панину, впоследствии курировавшему внешнюю политику, в этот день, видимо, выдали деньги «для работы» – «Н.И. Панину 1000 руб. золотом».

А вот Г.Н. Теплов 9 августа 1762 г. получил свои «наградные»: «Григорию Теплову 20 000руб. <…> … за его мне оказанные услуги». Заметим, что Григорий Николаевич Теплов (1717— 1779) – выходец из самых низов[17], получивший образование в школе Феофана Прокоповича, сделал блестящую академическую карьеру еще при Елизавете Петровне. При Петре III он «навлек на себя подозрение императора, был арестован и допрошен, но оправдан. С того времени он находился в сношениях с Орловыми и содействовал воцарению Екатерины II»[18].

Действительно, во время переворота 28 июня 1762 г. Г.Н. Теплов записал себе «на счет» несколько важных позиций: составил акт об отречении Петра III и Манифест о вступлении на престол Екатерины II. Кроме этого, он был в Ропшинском дворце на момент убийства Петра III.

После переворота Г.Н. Теплов занял должность кабинет-секретаря императрицы (вместе с А.В. Олсуфьевым и Е.П. Елагиным). Через него решалось множество дел и проходили значительные суммы: «Адам Васильевич, отпустить 2000 руб. Теплову для всякие мелкие необходимые и скорые расходы» (10 июля 1762 г.); «Отпустить г-ну Теплову для ему известную посылку 4000 руб.» (19 июля 1762 г.); «Повелеваем выдать действительному статскому советнику Теплову на некоторое употребление 1000 руб.» (19 июля 1762 г.); «Отпустить г-ну Теп лову одну тысячу рублей» (21 июля 1762 г.); «Теплову 2000 руб. на известное ему употребление» (август 1762г.); «…Теплову 4065 руб.» (август 1763 г.); «…Теплову 10 000руб.» (август 1763 г.).

Г.Н. Теплов

Кроме этого, Н.Г. Теплов был не чужд, конечно, с ведома императрицы, коммерческих проектов: «Теплову 10 000 руб., которые Мы отдали на 20 акций под его ведение к компанию для торговли в Средиземном море» (29 сентября 1763 г.).

У Н.Г. Теплова появилась своя канцелярия[19], через него проходили внушительные суммы из комнатных и кабинетных денег с формулировкой «на известные ему расходы» («О записи в расход выданных действительному статскому советнику Теплову на известные ему расходы 1500 руб.»; ноябрь 1764 г.); «Тайному советнику Теплову об отпуске 5455 руб.» (март 1768 г.).

В августе 1767 г. Екатерина II обеспечила дочь совсем небедного Н.Г. Теплова приданым: «Действительному статскому советнику Теплову в число пожалованных на приданое дочери его 5870 руб.». В сентябре 1771 г. придаными деньгами обеспечена и вторая дочь сановника: «О выдаче Тайного советника Теплова второй дочери на приданое против большей дочери, которой было дано 5870 руб.». После смерти Н.Г. Теплова в 1779 г. Екатерина II распорядилась «Об отпуске в банк Воспитательного дома пожалованных покойного Тайного советника Теплова двум дочерям 20 000 руб.» (март 1779 г.).

Лосенко А.П. Портрет Ф.Г. Волкова. 1763 г.

Императрица обласкала графа И.С. Гендрикова^1, уволенного от службы Петром III в апреле 1762 г. «с чином генерал-аншефа и пенсионом». Императрица после 28 июня 1762 г. пожаловала лейб-кампанцев, принимавших участие в возведении ее на престол, в кавалергарды и 5 июля 1762 г. назначила Гендрикова шефом Кавалергардского корпуса. В августе 1762 г. императрица распорядилась передать «графу Ивану Гендрикову 4800 руб. 80 коп.».

Поскольку переворот имел внешнеполитическую составляющую, императрица внимательно отслеживала реакцию иностранных дипломатов на события в Петербурге. Главными советниками императрицы по внешнеполитическим вопросам в то время являлись Н.И. Панин и граф ГК. фон Кайзерлинг[20] [21], которые получали от императрицы значительные суммы: «Графу Кайзерлингу 20 000 руб.» (август 1762 г.).

Об остальных активных участников переворота 28 июня 1762 г. мы узнаем из известного сенатского указа императрицы (3 августа 1762 г.). 9 августа 1762 г. указ опубликован в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 64)[22]. В документе упоминается 41 лицо, которым в общей сложности раздали: 19 800 крестьянских душ и 145 800 руб.[23], всего же, по данным В.А. Бильбасова, «обласкано» 454 лица.

Понятно, что итоговый документ опубликован после консультаций императрицы со своим ближайшим окружением. Следовало оценить «вклад в победу» каждого из участников переворота и никого не забыть. Также, вероятно, с награждаемыми велись некие консультации, как с поручиком Пассеком, о том, какой они желают награды. Большая часть награждаемых сыграли «в долгую», выбрав не деньги, а крепостных крестьян.

О работе над «итоговым документом» свидетельствуют «Собственноручные расписания Екатерины II о наградах по случаю восшествия на престол и коронации», предположительно датировано июлем—сентябрем 1762 г.[24] В этом предварительном документе, наряду с деньгами и душами, участники переворота жаловались придворными чинами камер-юнкеров и камергеров. При этом указывалось, что «всем гвардии офицерам оставаться в гвардии, хотя придворные чин имеют. А придворное жалованье причитать к гвардейскому. Камергерам дополнять до 1500 руб., а камер-юнкеру до 1000 руб. И по гвардии быть им в команде своих командиров, хотя командиры и менее чинов придворного, по причине, что придворные чины даны для отменные заслуги, а не по старшинству»[25].

Также видно, как после консультаций с ближайшим окружением менялся характер наград. Во-первых, их слегка «поджали». Во-вторых, вместо изначально предполагавшихся щедрых 1000 душ крепостных – их заменили 800 душами. В-третьих, некоторым, крепостные души заменили денежными выплатами. В-четвертых, денежную выплату Е.Р. Дашковой увеличили вдвое – с 12 000 до 24 000 руб. Таким образом, над документом императрица вдумчиво работала.

По гвардейским полкам участники переворота распределялись следующим образом: Семеновский полк – 2 чел., включая командира полка генерал-поручика Ф.И. Вадковского; Преображенский полк – 9 чел.; Измайловский полк – 8 чел., включая командира полка К.Е Разумовского; Конная гвардия – 5 чел. Всего же, по данным В.А. Бильбасова, на Измайловский полк приходится – 131 награда; на Семеновский – 67; на Преображенский – 115 наград[26]. Подчеркнем, что лояльность гвардии во многом была обеспечена участием в заговоре командиров гвардейских полков, за что они и пожалованы императрицей.

Следует также учитывать, что в течение первой недели после переворота офицерам и нижним чинам гвардейских полков раздали крупные суммы: Преображенский полк – 41 834 руб.; Семеновский – 27 271 руб.; Измайловский – 25 493 руб.; Конный – 14 014 руб.

Также денежные пожалования последовали для армейских пехотных и конных полков и гарнизонных подразделений, дислоцированных в Петербурге. В результате с 4 по 9 июля 1762 г. из 2 306 004 руб. кабинетских денег раздали 335 298 руб.[27]

Пожалованный в дворянство с женой гардеробмейстер Василий Шкурин, фигура достаточно известная, и его пожалование вопросов не вызывает. Алексей Васильевич Евреинов (в службе с 1754 г.), которому 3 августа 1762 г. пожаловали дворянство и 300 душ, служил кассиром Банковской конторы в Преображенском полку, где служил Алексей Орлов. Именно он обеспечивал заговорщиков деньгами, что «оценено» в последующем чином секунд-майора.

Некое недоумение при перевороте вызывает присутствие в списке пожалованных двух актеров – Федора и Григория Волковых. После переворота уровень их пожалований превышал уровень пожалований некоторых из офицеров гвардии – дворянство и по 700 душ крепостных.

Следовательно, они – одни из ключевых участников переворота, и эта значимость, как и благодарность императрицы, вероятно, связана со смертью свергнутого императора, поскольку оба актера находились в Ропше при арестованном Петре III Федоровиче[28]. Внезапная смерть прервала взлетавшую карьеру актера Федора Волкова, который простудился и умер в апреле 1763 г. Благодарность императрицы проявилась в деньгах (1350 руб.), выданных на погребение Федора

Волкова. Похороны были богатыми. Таким образом, пожалования Екатерины II главным участникам переворота 28 июня 1768 г. включали:

Коронация 1762 г.

Накануне коронации лица, ответственные за ее проведение, озаботились изготовлением короны, поскольку царский венец, использовавшийся во время коронации императрицы Елизаветы Петровны в 1742 г., давно «разобран». Эту работу поручили ведущему ювелиру столицы «купцу Позье». Примечательно, что важнейший заказ «размещала» лично императрица. И. Позье вспоминал: «Так как императрица сказала мне, что желает, чтобы эта корона осталась в том же виде после коронации, то я отобрал все самые большие камни, не годящиеся на модную отделку, отчасти бриллиантовые, отчасти цветные, что составило богатейшую вещь, какая только имеется в Европе»[29].

Судя по денежным документам Кабинета Е.И.В., И. Позье закончил работу и получил свой гонорар буквально перед выездом императрицы (1 сентября) из Петербурга в Москву – 29 августа 1762 г. В собственноручно надписанной Екатериной II записке прямо «на счете купца Позье» предписывалось: «В уплату, чрез каждые четыре месяца, по 10 000 Позье из Кабинета заплатить» [30]. Следовательно, Большая императорская корона, хранящаяся по сей день в Алмазном фонде Московского Кремля, обошлась Екатерине II в 40 000 руб. Но сначала был небольшой «задаток», выплаченный И. Позье 31 августа 1762 г.: «И.И. Бецкому 2000 руб. отдать для заплаты короны из Кабинета»[31].

Кроме короны, И. Позье к коронации изготовил еще «бриллиантовые вещи», оплаченные в конце 1762 – начале 1763 гг.: «По счету придворного ювелира Позье, в число показанной в оном сумме в 22 070 руб., за сделанные и назначенные к Нам в Комнату, в июле и в сентябре месяцах сего 1762 г., бриллиантовые вещи, по изустному Нашему указу, в 24 день октября сего же года, выданные ему 11 035 руб. записать в расход, а до остальные 11 035 руб. выдать ему после января месяца»[32].

Награждения, в том числе и денежные, последовали в дни коронации императрицы. Так, в день своей коронации, 22 сентября 1762 г., Екатерина II распорядилась обласкать брата фельдмаршала Б.Х. фон Миниха – Христиана Вильгельма фон Миниха (1688-1768): «Уволенного от службы Нашей обер-гофмейстера барона Миниха – в награждение 8000 руб.». Кроме этого, «…уволенному от службы Нашей обер-гофмейстеру барону Миниху повелеваем производить по смерть его из комнатной суммы по 2000 руб. в год» (22 сентября 1762 г.).

Щедро раздавая пожалования, Екатерина II старалась не выйти за рамки установленного ей лимита, периодически уточняя, сколько у нее осталось денег: «Пришлите ко мне реестр, сколько из тех ста тысяч, которые я определила на награжденье, ежегодно употреблено уже и сколько в остатке, и прикажите ежемесячный расход ко мне принести, дабы я знала, сколько у меня деньги в приходе и в расходе. 16 ноября 1762 г.» [33].

После коронации императрица прожила в Москве до лета 1763 г., периодически выплачивая из комнатной суммы соратникам «на оперативные расходы»: «…графу К.Е Разумовскому для ему известного употребления 4100 руб.» (ноябрь 1762 г.); «…Нашему генерал-адъютанту графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому на покупку для пикетных и караванных при Дворе Нашем солдат, шапок 100 руб.» (декабрь 1762г.); «… канцлеру графу Михаилу Илларионовичу Воронцову на некоторое известное ему употребление 2000 руб.» (декабрь 1762 г.); «…действительному тайному советнику графу Бестужеву-Рюмину за взятый из Камер-цалмейстерской конторы справок принадлежащего ему жалованья сверх четырех лет еще на двадцать на один день 85 руб.» (январь 1763 г.).

Финансисты Кабинета Е.И.В. попытались свести все «денежные награды» императрицы за «первый год царствования» в единую ведомость. Общая сумма «наград» с 28 июня по 16 ноября 1762 г. составила 795 622 руб. Список обширный и очень пестрый, как по «персонам», так и по суммам, поэтому приведу только его часть: «Графу Г.Г. Орлову в число отложенных 50 000 руб. – 3000 руб.; Его Светлости принцу Георгию 100 000 руб.; секретно (фельдмаршалу князю Трубецкому) 3000 руб.; секретно А.М. Passek 8000 руб.; в полки гвардии кавалергардам, також в прочие полки и команды полугодового жалованья 225 890 руб.; архитектору Растрелли 5000 руб.; Придворному певчему Лему 100 руб.; уволенному от службы капельмейстеру Старцеру 1000 руб.; Вдове живописца Валериани 1000 руб.; вдовствующей принцессе Фредерике Голстейн-Бек 10 000 руб.; войска Донского дьяку с казаками, кои привезли виноград 100 руб.; секретно лейтенант-полковнику гвардии Вадковскому 36 000 империалов на 12 000 руб.; действительному тайному советнику графу Андрею Бестужеву-Рюмину за 4 года жалованье 6000 руб.; секретно капитану гвардии Чебышеву 3000 руб.; Придворным певчим 1000 руб.; шуйскому купцу за подведенную лошадь 300 руб.; артиллерийским служителям бывшим при фейерверке 6000 руб.; графу Алексею Орлову на раздачу фабричным, бывшим при том же фейерверке 1948 руб.; балетмейстеру Гильфельрдингу 2000 руб.; И.И. Бецкому на раздачу тем, кои были при делании короны 4200 руб.; в приданое фрейлине Чоглоковой 20 027 руб.; Локателли 3000 руб.»[34]. Кроме этого, назначены «награждения» (28 500 руб.) и «пенсионы» (25 531 руб.).

Таким образом, переворот и последующая коронация в 1762 г. обошлись императрице в немалую сумму, полученную преимущественно из средств Кабинета Е.И.В. Напомним: кабинетная сумма на начало июля 1762 г. составляла 2 306 004 руб. Из этой суммы на конец декабря 1762 г. на переворот и коронацию потратили порядка «полутора миллионов рублей» [35].

Долги предшественников

Те или иные долги сопровождают человека на протяжении всей его жизни. И денежные долги далеко не самые тяжелые. Такие долги были и у императрицы Екатерины Алексеевны. Как она оплачивала их перед Богом и людьми, знала только она. Но денежные долги перед своим прошлым императрица закрывала самым скрупулезным образом.

Денежные долги своих предшественников императрица закрыла в первые годы своего правления. Причем это долги не только Елизаветы Петровны и Петра III Федоровича, но и Анны Иоанновны. Видимо, слухи о том, что Екатерина II выплачивает долги, разошлись по Петербургу, и те, кто уже не надеялся их получить, обращались с прошениями: «Камер-цалмейстерской конторы гардемебеля Елина жене за взятую в 1732 г. ко Двору у отца ея архитектуры гезеля Селезнева модель церкви назначенной к строению на площади Васильевского острова пред коллегиями 200 руб.» (май 1769 г.). Напомним, что 1732 г. – это время начала царствования императрицы Анны Иоанновны.

Если обратиться к денежным долгам императрицы Елизаветы Петровны, то в финансовых документах времен Екатерины II встречаются упоминания о долгах, связанных с ее туалетами, которые оплатила ее преемница. Например, в апреле 1763 г. жене французского купца Елисавете Дение «за забранные за взятые в Комнату Елизаветы Петровны с 1753 по 1762 г. помаду, пудру, румяна, воды душистые, табакерку и разные товары» выплатили 754 руб. Любопытен сам перечень употреблявшихся императрицей косметических товаров.

Екатерина II оплатила и «медицинские долги» Елизаветы Петровны. Так, в марте 1763 г. она оплатила долг в 2366 руб. «лекарю Клемту за то время, которое он находился у Соли Камской для пользования бывшего графа Левенвольде». Напомним, что бывший всесильный во времена Анны Иоанновны Рейнгольд Густав Левенвольде прожил в Соликамске 16 лет. После его смерти в 1758 г. его слуги и упомянутый лекарь возвратились в Петербург.

В феврале 1767 г. купцу Бранна «за взятые в Комнату блаженныя памяти Государыни Императрицы Елисавет Петровны итальянские платья и румяна» выплатили 74 руб. В ноябре 1763 г. «портным мастерам и башмачникам за дело ими в 1761 г. для Комнат блаженной и всякой славы достойной памяти Государыни Императрицы Елизаветы Петровны разного платья, башмаков» на 266 руб. В январе 1768 г. одному из поставщиков оплатили «сделанные в 1752 и в 1761 гг. для Комнаты… золотые и серебряные сетки, и разных сортов ленты».

Последняя выплата по долгам Елизаветы пришлась на декабрь 1770 г., когда Екатерина II оплатила долги за 1753 г.: «Футлярному мастеру Морозову за употребленные собственные материалы к делу и за починку в 1752 г. по октябрь 1753 г. комнатных вееров и футляров 250 руб.» (декабрь 1770 г.). Таким образом, с 1763 по 1770 г. Екатерина II закрыла все долги Елизаветы, связанные с одеждой, косметикой и прочим женским деликатным товаром.

Оплатила Екатерина II и долги своего мужа Петра III Федоровича. Отдельная группа счетов – «музыкальные долги» Петра III, которые конкретизируют его увлечения. Она оплатила итальянцу Локателли: «Вместо заплаченных им собственных его денег в Ораниенбаум в два года для интермедий за сочинение музыки и за копирование нот и прочее – 86 руб.»; «Придворному музыканту Далолию за взятые у него в Комнату бывшего императора струны и бумагу расстроенную 484 руб.» (октябрь 1763 г.); «О заплате Иосифу Кассели за проданную им бывшему императору скрипку 300 руб.» (март 1764 г.); «О выдаче музыканту Иосифу Даллолию за купленные у него в Ораниенбаумской даче плафоны 1500 руб.» (апрель 1764 г.); «Музыканту Леклеру за взятые у него бывшим императором два флейтроверса 150 руб.» (апрель 1766 г.).

Луи Токе. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. 1758 г.

Часть счетов связана с оплатой туалетов императора. В июле 1764 г. Екатерина II удовлетворила прошение позументного мастера Кондратия Журикова «о выдаче немедленно» 668 руб. «за сделанные им в Комнату бывшего императора часы, позументы и шелковые гарусовые тесмы»; «О выданных суконному мастеру Отто недоданных по заключенному с ним в 1760 г. контракту 4340 руб.» (сентябрь 1767 г.).

Часть счетов связана с другими увлечениями Пера III: «О заплате столяру Иогану Гампе за сделанный бывшему императору к биллиарду мазы и кии 160 руб.» (апрель 1764 г.); «Толантолею корабельщику Сиблагу за взятые в Комнату бывшего императора картины и табак» (октябрь 1764 г.); «Часовому мастеру Шилд за сделанные им в 1762 г. для Комнаты бывшего императора к часам с гарфовой игрой, два валовые колеса – 100 руб.» (апрель 1766 г.).

Часть выплат связана с денежными долгами: «О записи в расход выданных купцу Бахграхту по доверенности коммерции советника Раутюнфелда вместо отданных им по приказу бывшего императора голштинскому камер-юнкеру Латторфу 6000 рейхсталеров – 7140 руб.» (декабрь 1764 г.).

Оплатила Екатерина II и недоплаченное жалованье слугам императора Петра III: «О выдаче бригадиру и гардероб-мейстеру Евреинову[36] заслуженного жалованья и впредь о произвождении из доходов Собственной Вотчинной канцелярии» (февраль 1764 г.); «Отставному полковнику Евреинову на наем квартиры за полгода 100 руб.» (май 1764 г.); «О выдаче бывшего императора камердинеру и закройщику Апрдерину жалованья которого выдано 146 руб.» (апрель 1764 г.).

К уплате долгов можно отнести и отношения Екатерины II с фавориткой Петра III – Елизаветой Романовной Воронцовой. За полгода царствования Петра III Екатерина II пережила немало тяжелых минут, поскольку вариант ее ареста и заточения в монастырь был более чем вероятным. При этом Е.Р. Воронцова вполне могла оказаться в роли жены императора. Екатерина II прекрасно помнила, как переехав в каменный Зимний дворец за Петром III, уверенно шествовала именно Елизавета Романовна, при этом сама Екатерина Алексеевна практически живет на задворках Зимнего дворца. Понятно, что между двумя дамами, женой императора и его фавориткой, взаимных симпатий не было.

Тем не менее после «революции» 1762 г. императрица посчитала своим долгом проявить милость по отношению к уже бывшей фаворитке. После 28 июня 1762 г. опальную фаворитку влиятельные родственники отправили в подмосковное имение, подальше от Петербурга. Однако после коронации Екатерина II распорядилась купить в Москве для Елизаветы Воронцовой дом за счет Кабинета, «дабы я могла ее из деревни к Москве привезти»[37]. Затем в декабре 1764 г. императрица «пожаловала графине Елизавете Воронцовой на парижское платье 5000 руб.». Видимо, это свадебное платье, поскольку, не без влияния императрицы, в сентябре 1765 г. состоялся брак Елизаветы Романовны с А.И. Полянским.

Пфанцелът Лукас Конрад.

Коронационный портрет императора Петра III Федоровича.

1761 г.

К долгам, оставшимся после Петра III, можно отнести и решение судьбы его голштинской гвардии. Решение императора Петра III распустить старую гвардию и опереться на верную ему голштинскую гвардию – намерение вполне логичное, особенно учитывая сложившуюся практику дворцовых переворотов. Однако это намерение было настолько декларативным, что в конечном счете оно стало одной из главных причин поддержки старой гвардией Екатерины II и успешности переворота 1762 г. После отречения Петра III голштинская гвардия, насчитывавшая около 2500 чел., оставалась на месте дислокации – в Ораниенбауме. При этом формально голштинская гвардия была распущена. Тем не менее проблема оставалась, голштинцев необходимо контролировать.

Вопрос решили следующим образом: природных голштинцев молниеносно отправили на родину, русских переводили в российские полки в тех же чинах. Расформированием голштинской гвардии занимался генерал В.И. Суворов.

Е.Р Воронцова

Императрица из средств комнатной суммы финансировала этот процесс: «Отослать Василию Ивановичу Суворову для прокормления голштинцев 10 000 руб.» (июль 1762 г.); «…генерал-поручику Суворову для отправления голштинских солдат и прочих 1000 руб.» (10 июля 1762 г.); «…генерал-поручику Василию Суворову на отправление голштинцев… из комнатной суммы 4000 руб.» (14 июля 1762 г.).

В конце июля 1762 г. В.И. Суворов доложил Сенату, что все голштинцы выехали за пределы империи. Оставшуюся амуницию голштинского корпуса позднее использовало Военное ведомство: «О заплате в Главный кригс-комис-сариат за употребленные Камер-цалмейстерской конторою вещи, оставшиеся от амуниции голштинского корпуса 6260 руб.» (апрель 1767 г.). Таким образом, все долги по предшествующим царствованиям оказались закрыты.

Долги императрицы

Будучи еще великой княгиней, Екатерина II обеспечивалась фиксированной суммой, размеры которой определяла лично императрица Елизавета Петровна. О «нищете» своей молодости императрица не раз вспоминала. Спустя годы (18 августа 1773 г.) Екатерина II в одном из писем, в контексте жалованья, которое получала ее первая невестка великая княгиня Наталия Алексеевна, упоминала: «Я ассигновала ей в то же время на булавки 50 000 руб. в год; я получала только тридцать, будучи Великою Княгинею, но признаюсь, что этого было недостаточно»[38]. Действительно, модные туалеты, игра в карты на деньги, охота, обустройство собственной дачи в Ораниенбауме и пр.

Итак, 30 000 руб. категорически не хватало, молодая Екатерина Алексеевна отчаянно нуждалась в деньгах. Для того чтобы решать денежные проблемы она брала деньги в долг у самых разных лиц, преимущественно из своего ближайшего окружения. Долг непременно оформлялся. В соответствующем документе указывалась сумма и срок возврата долга. Иногда деньги выдавались под проценты, но чаще указывалось, что проценты не взимаются.

Когда в результате переворота Екатерина II стала правящей императрицей, ее денежные долги начали постепенно закрываться. Сначала ближайшему окружению: «Прасковье Александровне Брюс 1000 руб., которую у нее взяла. Екатерина. 29 июля 1762 г. С.-Петербург» (июль 1762 г.). Затем начали рассматривать прошения. 25 июля 1762 г. после обращения купца Иоганна Филиппа Брауна, с напоминанием о долгах, последовало распоряжение императрицы «Об уплате Брауну долга, сделанного ею, когда была Великою Княгинею». В документе указывается, что еще в июне 1756 г. она получила от купца Брауна «300 новых червонцев» (600 руб.), затем «еще 200 старых червонцев» (430 руб.) и «в сентябре в Летнем дворце империалами 700 руб.». Общая сумма составила 2450 руб.[39], которая и была выплачена.

В последующие годы такие распоряжения продолжали встречаться: «О заплате по бывшей Ея Императорского Величества Комнате долгу в 1765 г. в кратчайшие сроки» (январь 1765 г.); «О счислении в расход отпущенных в уплату долгов по бывшей Ея Императорского Величества Комнате суммы к камергеру Шкурину 40 000 руб.» (ноябрь 1765 г.).

Даже после того, как императрица раздала долги своей молодости, они все равно образовывались. По мелочам, но суммы набегали довольно значительные. Так, в ноябре 1770 г. составлен очередной список долгов по Комнате императрицы, которые следовало закрыть из средств Кабинета Е.И.В.: «Список долгов: графу Григорию Григорьевичу 1000 руб.; графу Федору Григорьевичу 500 руб.; князю Александру Алексеевичу 500 руб.; княгине Анне Александровне Голицыной 1000 руб.; заводчику Твердышеву [40] 2000 руб.; рижскому купцу Цукербергеру 1000 руб.; директору Сабанину 2700 руб.; в Дворянский банк 2400 руб.; за каменной дом в Дворянский банк 19 000 руб. Итого 30 100 руб.» (ноябрь 1770 г.).

Германские родственники императрицы

Те или иные формы материального вспомоществования европейским владетельным «коллегам» практиковались со времен Петра I. Эта практика продолжалась и при его преемниках. Например, императрица Елизавета Петровна в 1743 г. установила пенсию в 6000 руб. для генерал-фельдмаршала принца «Гессен-Гомборгского»[41]. В феврале 1745 г. назначила пенсию в 15 000 руб. вдовствующей герцогине Гольштинской Альбертине Фредерике[42]. Одновременно состоялось решение «о даче Его Светлости Августу, принцу Гольштинскому[43], чрез английского купца Вольфа до 10 000 рублев» [44].

Принцесса София Фредерика Ангальт-Цербстская приехала в Россию достаточно взрослой по тем временам 14-летней девочкой. Поэтому она прекрасно помнила свою родину и родственников. Став российской императрицей, она периодически давала понять родне о том, что помнит их, но степень этой памяти переоценивать совершенно не следует. Эта немка сознательно желала стать более русской, чем многие из ее подданных, зачарованно смотревших в сторону Запада.

Тем не менее императрица периодически помогала близким и дальним родственникам деньгами. Из собственной комнатной суммы она могла это себе позволить. Помогала, включая и родственников нелюбимого мужа. Напомним, что матушка императрицы, Иоганна Елизавета (1712-1760), являлась принцессой Гольштейн-Готторпской и двоюродной тетей Петра III.

Буквально через неделю после переворота императрица приказала А.В. Олсуфьеву «3000 руб. отослать Никите Ивановичу Панину для дяди моего принца» (5 июля 1762 г.). 13 июля 1762 г. последовало еще одно распоряжение к А.В. Олсуфьеву: «Из комнатной суммы повелеваем выдать дяде Нашему принцу Гольштейн-Готторпскому Георгию пожалованные ему от Нас 100 000 руб., в число которых отдать ему здесь 20 000 руб., а достальные 80 000 руб. перевести к нему по соглашению с ним, в Гамбурге: да Гольштинскому тайному советнику Вульфу пожалованных же Нами 3000 и посольства советнику Брунеру 400 руб. 13 июля 1762 г. С.-Петербург».

Речь идет о родном дяде императрицы, принце Георге Людвиге Гольштейн-Готторпском (1719-1763), который по приглашению Петра III (двоюродный дядя императора) прибыл в Петербург незадолго до переворота – в марте 1762 г. Принц был обласкан Петром III (звание фельдмаршала русской армии) и в день «революции» не поддержал императрицу, пытаясь остановить конногвардейцев. Тем не менее в июле 1762 г., щедро наградив дядю, Екатерина II немедленно выслала его из России, назначив главой Гольштейна. Стимул к скорейшему выезду очевиден – основные деньги он должен получить за пределами России. После смерти дяди (сентябрь 1763 г.) императрица в декабре 1763 г. решает: «Оставшимся после покойного дяди Нашего принца Георгия Гольштейн-Готторпского двум принцам повелеваем с 29 числа июня сего года, производить из комнатной суммы ежегодного пансиона по 10 000 руб., выдавая тому, кто от имени их будет к сему уполномочен и выдано уже сего декабря 16 дня Нашему Действительному статскому советнику Панину для переводу к ним того пансиона половину 5000 руб. 31 декабря 1763 г.».

Другими словами, после смерти дяди (по матери) в 1763 г. у Екатерины II остались два двоюродных брата-принца: десятилетний Вильгельм Август и восьмилетний Петр Фридрих Людвиг[45]. Эта история имела продолжение в 1770-х гг., когда 18-летний принц Петр, завершив курс обучения в Швейцарии и Италии, в конце 1773 г. приехал к двоюродной сестре императрице Екатерине II в Петербург. Для принца наняли роскошный дом [46] и назначили весомую пенсию[47]. Оплачивалось содержание не только принца Гессенского, но и его советника [48]. После того как принц навсегда покинул Россию в чине генерал-поручика, императрица назначила «принцу Гессен-Дармштадтскому пока пребудет он вне России на год по 5000 руб., полагая об сие число и жалованье, производимое ему из воинской суммы по чину генерал-поручика 5000 руб.» (апрель 1776 г.).

Христинек К.-Л. Портрет А.В. Олсуфьева. 1773 г.

Отметим, что императрица продолжала держать в поле зрения Голштинию. Это связано с решением так называемого «готторпского вопроса» – многовекового спора о принадлежности Дании части Шлезвиг-Гольштейна. Как известно, Петр III, подписав мирный договор с Пруссией в 1762 г., намеревался решить «готторпский вопрос», начав войну с Данией. Императрица Екатерина II решила этот вопрос путем дипломатических компромиссов. В 1767 г. она заключила с Данией договор о союзе, в 1773 г. закрепив его Царскосельским трактатом. По этому трактату наследник Павел Петрович, бывший одновременно Гольштейн-Готторпским герцогом, отказывался в пользу Дании от всех прав на Шлезвиг-Гольштейн в обмен на графства Ольденбург и Дельменхорст[49] в Северо-Западной Германии.

Рокотов Ф.С. Портрет Н.И. Панина. 1760-е гг.

Периодически немецкие родственники навещали императрицу. Так, осенью 1763 г. империю посетил младший брат императрицы Фридрих Август Ангальт-Цербстский (1734-1793). В камер-фурьерском журнале от 18 октября 1763 г. упомянуто: «…в Субботу, пред полуднем в 11-м часу, Ея Императорскому Величеству представлен был на аудиенцию прибывший сюда Его Светлость Принц Ангальт-Кётен».

Его встречали с положенным пиететом: «Вице-канцлеру князю Голицыну для отправления гвардии офицера на встречу принцу Ангальт-Кётену 50 руб.» (октябрь 1763 г.). По приезду в Петербург сестра подарила брату 15 000 руб.[50]В России принц оказался не нужен, и его отправили на родину, осыпав милостями старшей сестры: «О записи в расход пожалованных бывшему при принце Ангальт Кнегенском барону Ливену [51] новых 1500 червонных (“с портретом Нашим”) на 3675 руб. и выданных Ивану Ивановичу Бецкому на раздачу его (принца) служителям 1000 руб. Итого 4675 руб.» (февраль 1764 г.). Судя по тому, что уже осенью 1764 г. приехавшему в Россию от брата императрицы тайному советнику Кассельману выплатили 3000 руб., приезжал немецкий принц, в том числе и за деньгами.

Императрица помогала родственникам деньгами и в последующие годы: «О доставлении к принцу Ангальту 2000 червонных» (апрель 1789 г.). 20 января 1785 г. императрица назначила пенсию в 2000 руб. «вдове принца Гессен-Рейнфельс-Ротембургской с сыном»[52].

Привечала она и тех земляков, кто приезжал в Россию из Цербста: «Ангальт-Цербстскому полковнику барону Раухгаз… 1000 руб.» (февраль 1778 г.). Но гораздо более значимые суммы императрица отправляла своим соотечественникам. После неурожая случившегося в «Ангальт-Цербстских областях» императрица отправила туда русскую рожь на огромную сумму 30 400 руб., «взятую из полицейских магазинов»[53].

Когда императрица начала подыскивать невесту своему 18-летнему сыну Павлу Петровичу, то она остановилась на двух кандидатках: Софии-Доротеи Вюртембергской (13 лет) и старшей дочери ландграфа Гессен-Дармштадтского Людвига IX – Августе Вильгельмине Луизе (18 лет), в православии Наталье Алексеевне. Свадьба – это всегда затратное дело, но в этом случае даже сопутствующие свадьбе расходы буквально зашкаливали. Из средств Кабинета даже оплатили долги родственников невесты Софии Вюртембергской (17 892 руб.) [54], мать Августы Вильгельмины Луизы как главной кандидатки, ее сестру и свиту одарили деньгами (244 000 руб.)[55], на содержание стола и дома принцев Гольштейн-Готторпских выплачивалось по 30 руб. в день[56], были еще подарки немцам[57], проводили всех гостей тоже не скупясь[58]. Годовое содержание невестки «на булавки» Екатерина II определила в 50 000 руб.

Рослин А. Портрет великой княгини Наталии Алексеевны. 1776 г.

Императрица пунктуально закрывала долги своих предшественниц на троне, в том числе и по отношению к курляндским «родственникам». Дело в том, что в 1738 г. императрица Анна Иоанновна пожелала облагодетельствовать деньгами родственников Эрнста Иоанна Бирона.

Эта всеми забытая в России история получила продолжение при Екатерине II. Во-первых, в августе 1766 г. императрица распорядилась «Об отпуске в Коллегию Иностранных дел для доставления наследникам покойной герцогине Браун-Швейг-Брвернской вместо обещанной ей в 1738 г. ежегодной пенсии 10 000 руб. за всю их по сие время претензию в четыре годовые срока 96 000 руб.». В сопроводительном документе уточняется: «Постановленным блаженная памяти императрицею Анной Иоанновной в 1738 г. актом обещана была покойной герцогине Брауншвейг-Бевернской Елеоноре-Шарлоте, урожденной принцессе Курляндской, ежегодная пенсия по 10 000 руб.; но как оная еще при жизни Ея еще через несколько лет без платежа запущена была, то Мы снисходя на представления и прошение наследников Ея, соизволили ныне тот акт выменя на собственную Нашу декларацию обещать и пожаловать тем наследникам за все их по сие время претензии, сумму 96 000 руб. разделяя платеж ея на четыре равные срока, каждой в 24 000 руб., почему и повелеваем графини Гольштейн-Готторпской, прогонов и простойных в прибавок к 5379 руб. – 950 руб.» (ноябрь 1773 г.).

Рослин А. Портрет великого князя Павла Петровича. 1777 г.

Кабинету Нашему как теперь первые 24 000 руб. отпустить немедленно в Нашу Коллегию Иностранных дел, так и в последовавшие три года при наступлении каждого отпускать постольку же в оную коллегию для доставления наследникам помянутой принцессы Брауншвейг-Бевернской. Дан в Царском Селе 22 августа 1766 года. Екатерина».

Во-вторых, в апреле 1776 г. императрица распорядилась «Об отпуске в Иностранную коллегию для наследников покойной княгини Нассау Сигенской вместо пенсии в четыре года 95 000 руб.». В документе указывается: «Постановленным блаженный памяти императрицею Анной Иоанновной в 1738 г. актом обещана была покойной княгине Нассау-Сигенской Амалии-Луизе, урожденной принцессе Курляндской, ежегодная пенсия по 10 000 руб.; но как оная еще при жизни Ея чрез несколько лет без платежа запущена была, то Мы снисходя на представления и прошения наследников Ея, соизволили ныне тот акт выменя на собственную Нашу декларацию, обещать и пожаловать тем наследникам за всю их по сие время претензию, сумму 95 000 руб., разделяя платеж на 4 срока».

Екатерина II покровительствовала представителям Курляндского дома на протяжении всего своего длительного царствования: «Генерал-майору Будберху на содержание Принца Курляндского, сверх отпущенных уже 10 000 руб., ныне еще 3000 руб.» (октябрь 1792 г.).

Когда великий князь Павел Петрович женился второй раз на Вюртембергской принцессе Софии Марии Доротее Августе Луизе, в православии великой княгине Марии Федоровне, Екатерине II приходилось вновь периодически оплачивать долги новых европейских родственников. В 1788 г. она оплатила долгов «за Его Светлость Принца Вюртемберг-Штутгартского» на 46 344 руб.[59]

Рослин А. Портрет великой княгини Марии Федоровны. 1777 г.

В начале 1780-х гг. Екатерина II назначила еще несколько весомых пенсий близким и дальним немецким родственникам, храбро сражавшимся в русской армии. Например, родственникам погибшего на русской службе подполковника принца Эрнста Гессен-Рейнфельс-Ротенбургского: «О произведении принцу Гессен-Рейнфельскому пенсиона на год 2000 руб.» (июнь 1782 г.); «Принцессе Гессен-Рейнфельс-Ротембургской вдове бывшего в Нашей службе подполковника принца Эрнста Гессен-Рейнфельс-Ротенбургскому на содержание с сыном ея, повелеваем продолжать из Кабинета Нашего пенсию по 2000 руб. в год умершему супругу ея определенную» (20 января 1785 г.).

Выплатили деньги родственникам геройского принца Виктора Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймского (1744-1790). Это еще один дальний родственник Екатерины II, который вступил на русскую службу в 1772 г. Уже в 1773 г. он отличился, совершив «храбрые и мужественные подвиги, оказанные при атаке неприятельских сил 12 июня 1773 г. близ Силистрии и при поиске того же года на Варну». В 1775 г. он получил чин генерал-майора и орден Св. Георгия IV степени, а в 1788 г. – чин генерал-поручика.

После начала Второй Русско-турецкой войны героически сражался при штурме Очакова, лично возглавив штурмовую колонну (орден Св. Георгия II степени). Затем геройствовал в последующих делах 1789 г., получив ордена Св. Андрея Первозванного и Св. Александра Невского. В 1790 г. во время войны со шведами получил смертельное ранение: «О произвождении покойного принца Ангальт-Бернбург-Шаумбургского, матери его Гедвиге-Софии и супруге его принцессе Магдалене Софии пенсии каждой по 3000 руб., а двоим 6000 руб.» (июнь 1790 г.); «Пожалованные вдовствующей супруге покойного генерал-поручика принца Ангальт-Беренбург-Шаумбургского единовременно годовой его оклад… 8463 руб.» (июль 1790 г.). Отметим, что родным погибшего выплатили те же суммы, что и погибшим русским офицерам этого же чина.

Родственные же чувства Екатерины II проявились в распоряжении поставить в Выборге памятник своему дальнему родственнику, погибшему на границах России: «Купцам: Ливио: за мраморной памятник покойному генерал-поручику Принцу Ангальт-Бернбургскому 1602 руб.» (октябрь 1792 г.); «Отправленному в Выборг для постановления памятника покойному принцу Ангальт-Бернбургскому, каменному мастеру Мараци, на дорогу 100 руб.» (октябрь 1792 г.).

Внешний облик Екатерины II в контексте ее сценария власти

Сценарий власти Екатерины II самым естественным образом включал и формирование ее внешнего облика. Внешний образ для любой женщины имеет огромное значение, что бы она ни говорила.

Пожалуй, Екатерина II стала первым российским монархом, последовательно выстраивавшим как свой сценарий власти, так и свою внешность в контексте этого сценария. До Петра I московские цари свой образ не формировали, а просто следовали многовековым традициям. Для Петра I европейский костюм, бритое лицо, военные мундиры – это отражение его внутреннего мира, продолжение его ежедневных забот, противопоставление тому миру Московского царства, от которого император хотел уйти. Преемники Петра I во внешнем облике следовали уже новым традициям.

Императрица Екатерина II, немка по происхождению, с фактически отсутствовавшими правами на русский императорский трон, совершенно сознательно желала быть более русской, чем ее подданные, поэтому подчеркнутая «русскость» в ее внешнем облике совершенно осознанна. Отсюда и кокошники при Императорском дворе, и «русские платья» наряду с мундирными платьями. При этом императрица не отказывалась от европейского стиля в женской одежде. И это причудливое смешение «русскости» и «европейскости» стало частью сценария власти Екатерины II, именовавшегося «просвещенным абсолютизмом».

В апреле 1762 г. Екатерине II исполнилось 33 года. Она внимательно следила за своей внешностью и довольно высоко, хотя не без иронии, его оценивала. Имеются и многочисленные мемуарные описания-оценки внешности императрицы. Английский посол описывал ее внешность в 1762 г. следующим образом: «Прекрасный цвет лица, живые и умные глаза, приятно очерченный рот и роскошные блестящие каштановые волосы создают, в общем, такую наружность, к которой очень немного лет тому назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно, если только он не был бы человеком предубежденным или бесчувственным… Она была, да и теперь остается тем, что часто нравится и привязывает к себе более, чем красотой. Сложена она чрезвычайно хорошо, шея и руки ее замечательно красивы и все члены сформированы так изящно, что к ней одинаково подходит как женский, так и мужской наряд. Глаза у нее голубые, и живость их смягчена томностью взора, в котором много чувствительности, но нет вялости. Кажется, будто она не обращает на свой костюм никакого внимания, однако она всегда бывает одета слишком хорошо для женщины, равнодушной к своей внешности».

Спустя два года секретарь Михаила Воронцова довольно жестко описывал облик 35-летней Екатерины II: «Никак нельзя сказать, что красота ее ослепительна: довольно длинная, тонкая, но не гибкая талия, осанка благородная, но поступь жеманная, не грациозная; грудь узкая, лицо длинное, особенно подбородок, постоянная улыбка на устах, но рот плоский, вдавленный; нос с горбинкой; небольшие глаза, но взгляд живой, приятный; на лице видны следы оспы. Она скорее красива, чем дурна, но увлечься ею нельзя». Очень пристрастное описание, с учетом того, что императрица оспой не болела и нос имела вполне греческий.

Эриксен В. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны.

Ок. 1762 г.

Еще одно описание оставил английский врач барон Т. Димсдейл, посетивший Россию в 1768 г. и в своем ключе описавший 39-летнюю императрицу: «…росту выше среднего, в ней много грации и величия… К природным ея прелестям прибавьте вежливость, ласковость и благодушие, и все это в высшей степени… Ея Величество говорит по-русски, по-немецки и по-французски в совершенстве, читает также свободно по-итальянски, и, хотя она не знает по-английски столько, чтобы говорить на этом языке, но понимает достаточно все, что говорят… она чрезвычайно умеренна и употребляет в питье только один или два стакана воды с вином»[60].

Конечно, восприятие внешности, тем более первого лица, всегда субъективно, но большинство современников отмечали и безусловную харизму государыни, гармонично сочетавшуюся с умом и творческим началом. Екатерина II много двигалась, много работала, вела достаточно размеренный образ жизни.

Боровиковский В.Л. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке (на фоне Чесменской колонны).

1794 г.

Однако годы брали свое, что нашло отражение и в «сарафанном крое» платьев императрицы, и в восприятии личных праздников: «…не смотря на все, что вы мне говорите и желаете прекрасного по этому случаю, всегда приносит мне в подарок лишний год, и по этому самому я не очень-то жалую этот день: что бы ни говорили, а стареться – очень неприятная вещь» (9 мая 1774 г.)[61].

В 1796 г., когда Екатерине II исполнилось 65 лет, в своих комнатах она обычно носила «белый гродетуровый шлафрок или капот, а на голове флеровый белый же чепец, несколько на левую сторону наклоненный. Несмотря на 65 лет, Государыня еще имела довольную в лице свежесть, руки прекрасные, все зубы в целости, от чего говорила твердо, без шамканья, только несколько мужественно; читала в очках и притом с увеличительным стеклом: “А Мы в долговременной службе государству притупили зрение и теперь принуждены по необходимости очки употреблять”»[62].

При этом над внешним обликом императрицы работали высококвалифицированные специалисты: парикмахеры, портные, закройщики, золотошвеи, белошвейки, кружевницы, чулочницы. Все они значились в придворном штате Императорского двора.

Парикмахеры

Екатерина II, как всякая женщина, внимательно относилась к своей прическе. Естественно, цвет волос и варианты прически периодически менялись, но в целом она предпочитала носить прическу с открытым лбом, без челки и двумя-четырьмя подвитыми длинными локонами. В целом это аристократически-европейский стандарт, который характерен и для времен Елизаветы Петровны: открытый лоб, поднятые вверх волосы и несколько завитых локонов, спадающих на плечи.

Екатерина II неоднократно упоминала о своих парикмахерах. Например, в 1745 г. она, 16-летняя великая княжна, опаздывая на службу в церковь, велела позвать своего камердинера-парикмахера и сказала ему, что если он впредь будет причесывать ее с такою медлительностью, то она его прогонит. Этим мастером-совместителем» был Тимофей Герасимович Евреинов (1720-1787), в обязанности которого во время укладки волос по утрам входило краткое изложение дворцовых новостей своей юной хозяйке.

Таких упоминаний в мемуарах довольно много: «В этот промежуток времени мой камердинер Евреинов, причесывая меня однажды утром, сказал мне…»; «В воскресенье утром, причесывая меня, Тимофей Евреинов сказал мне: “Знаете ли Вы, что сегодня ночью граф Лесток и его жена арестованы и отвезены в крепость как государственные преступники?”».

Отметим, что соединение нескольких специализаций для дворцовой прислуги – обычное дело, и камердинеры могли выполнять обязанности не только парикмахера, но и портного. Т.Г. Евреинов проработал рядом с будущей императрицей с 1745 по 1751 г. В 1751 г. его, как человека верного Екатерине Алексеевне, уволили и сослали в Казань. Спустя годы Евреинов в чине полковника служил в должности казанского полицмейстера.

После увольнения Евреинова обязанности парикмахера некоторое время выполнял «мальчик, родом калмычонок», а затем новый камердинер – В.Г. Шкурин. Когда после 1762 г. В.Г. Шкурин «пошел в гору», обязанности парикмахера перешли к некоему Матвею Михайлову, которому в 1784 г. Екатерина II выплатила 30 руб. наградных. В 1792 г. 63-летней императрице волосы укладывал парикмахер Гаспар Нейшратер. В архивном деле имеется счет на оплату его услуг за весь 1792 г.: он заработал на локонах и париках 170 руб.[63]

Торелли С. Портрет Екатерины II. Ок. 1763-1766 гг.

Статс-секретарь, работавший с императрицей в 1796 г., упоминал, что и в 65 лет она по-прежнему «выходила в малый кабинет, для прически волос, которые тогда довольно еще были густы; прическа оканчивалась не более как в четверть часа». Затем «Государыня выходила в уборную для наколки головного убора, то также не более четверти часа продолжалось; при сем представляться могли все те, кои имели в уборную вход, и несколько камер-юнгфер. Чепчик накалывала А.Ал. Полокучи, гречанка, пожилая девица и глухая; булавки держали две сестры Зверевы, девицы зрелых лет, которые в молодости слыли красавицами; лед на блюде и полотенце держала Марья Степановна Алексеева, также девица немолодая, собою видная, густо нарумяненная, но некрасивая. Во время наколки чепчика Государыня обтирала лицо льдом и разговаривала с некоторыми из присутствующих тут, в числе коих нередко бывали у туалета ее шталмейстер Лев Александрович Нарышкин и Александр Сергеевич Строганов; с ними охотно Государыня любила разговаривать. По окончании туалета Государыня возвращалась в спальню одна, а камер-юнгферы выходили другою дверью в предуборную комнату, и после входили в спальню для одевания; причем находилась уже и Марья Савишна»[64].

Камея. Екатерина II в домашнем платье. 1796 г. Англия. Браун

Перед выходом из своих комнат, последние «штрихи» к облику императрицы вносил ее парикмахер. Следовательно, парикмахер приглашался в покои дважды – первый раз для «утренней прически» и вторично, после завершения деловой части рабочего дня, когда «во внутренней уборной, старый ее парикмахер Козлов убирал волосы. Прическа ее была по старинной моде, с небольшими назади ушей буклями, невысокая и очень простая» [65]. Утреннее время, отведенное «для убора волосов», использовалось императрицей для обсуждения различных деловых вопросов. Статс-секретарь А.В. Храповицкий записал в дневнике: «Позван был в будуар во время убора волосов. Говорено о комедии, о мартинистах и о переводе»[66]; «… во время чесания волос призван был и говорено о роли шута»[67]; «…позван при чесании волос… приказано прочесть газеты»[68].

Отметим, что императрица, как и остальные придворные дамы, пользовалась косметикой, но никогда не злоупотребляла ею. Много лет спустя она вспоминала, как императрица Елизавета Петровна подарила ей, 14-летней «претендентке» в невесты, баночку с румянами, что бы она «поправила» свою внешность после тяжелой болезни. В письме к М. Гримму она благодарила его «за банки с румянами, которыми Вы желали раскрасить мою физиономию. Но когда я захотела испробовать их, я нашла, что они так темны, что придадут мне вид фурии»[69]. Также императрица умеренно пользовалась парфюмерией. По крайней мере, в ее «Реестре дамского уборного туалета» (1125 руб.) упоминается только о двух «флакончиках для туалетной воды» (февраль 1796 г.).

Чемесов Е. Портрет императрицы Екатерины II. 1762 г. С оригинала П. Ротари. Офорт.

ГМЗ «Петергоф»

Упомянем, что в придворный штат невесток императрицы также включались парикмахеры. Так, 16 июня 1796 г. «находящегося к услужению у Ея Императорского Высочества Великой Княгини Анны Федоровны в должности парикмахера Павла Голубкова определить яко свободного человека к Ея Высочеству в настоящие парикмахеры»[70].

Кружевницы

История появления кружев в России восходит ко временам Ивана IV, когда между Московским царством и Англией начинаются дипломатические и торговые контакты. Тогда через Архангельск в Россию начали завозить европейские кружева, которые являлись социальным маркером, поскольку их ношение – прерогатива членов царской семьи и боярской аристократии.

В XVII в. кружевное производство организовывается в России, в том числе и в Кремле. В 1675 г. в московской Мастеровой палате, обслуживавшей царский двор, трудилось десять штатных кружевниц. Кроме этого, сложное искусство плетения кружев становится частью досуга аристократок, в том числе членов царской семьи.

В XVIII в. Российский императорский двор и русская аристократия стали крупными потребителями европейских кружев, тем более что значительную часть века на российском троне находились женщины. При императрицах Елизавете Петровне и Екатерине Алексеевне кружева и драгоценности становятся неотъемлемой и очень значимой частью, как женского, так и мужского придворного костюма. Более того, кружева предписывалось носить и при военной форме. Например, в описании формы лейб-компанца времен Елизаветы Петровны предписывалось ношение: «…камзол и штаны были красные, с таким же галуном, пуговицы вызолоченные, манжеты и галстух белые, кисейные с кружевами…»[71] .

Эта традиция подтверждается архивными документами. Во-первых, когда Екатерина II выплачивала своим фрейлинам «приданые суммы», то поначалу деньги «на кружева» шли отдельным пунктом: «О выдаче денег фрейлинам на приданое по 3000 руб., да на кружева по 1000 руб. Всего 8000 руб. 12 июля 1762 г.»; «Повелеваем выдать фрейлинам Нашим княжне Елисавете Белосельской и баронессе Марье Шафировой каждой в приданое по три тысячи, да на кружева по 1000 рублев. Всего 8000 руб.» (июль 1762 г.).

Говоря о кружевах, следует иметь в виду, что в России имел популярность особый род кружев, именовавшихся блондами[72]. Впрочем, в документах в ходу были оба термина. Например, «Деноешу за взятые в Комнату Нашу кружева 313 руб.» (июнь 1765 г.) или «О заплате купца Вонифатьева прикащику Азарову за блонды 348 руб.» (март 1765 г.). Термин «блонды» употреблялся вплоть до середины XIX в. Так называли очень дорогое французское плетеное кружево, изготовленное из тонкого некрученого шелка-сырца цвета слоновой кости (от фр. Blonde – «белокурая, золотистая»).

Вариаций блондовых кружев множество: например, в документах петербургского купца Максима Ванифатьева от июля 1765 г. указывается, что он передал «в Собственную Ея Императорского Величества казенную товаром: два аршина наборы Блондовой белок широкого тонкого по 6 аршин – 12 руб.; один 3/4 аршина наборы Блондовой белой – 10 руб.; тридцать три аршина блонд белых широких – 58 руб.; двадцать аршин блонд таких же – 41 руб.».

При Императорском дворе среди разного рода специалистов имелась некая иерархия должностей, в том числе и среди кружевниц. Их число определялось штатным расписанием. Подчеркнем, что кружевницы были штучными специалистами, например, по сравнению с такой массовой придворной должностью, как

прачки: «Отправленных кружевнице и семи прачкам при их замужестве 1410 руб.» (январь 1781 г.); «Пожалованных придворным кружевницам, белошвеям и трем прачкам ИЗО руб.» (январь 1783 г.); «Пожалованные при замужестве находящиеся при Дворе: пяти белошвейкам 1600 руб.; одной кружевнице 300 руб.; трем чулошницам 900 руб. и тридцати одной прачке 452 руб.» (февраль 1791г.). По штату Императорского двора середины 1780-х гг. кружевами занимались 13 чел.: «Кастелянша для чищения кружев с семью кружевницами, тремя чулочницами и двумя работниками»[73].

В финансовых документах Екатерины II за июнь 1763 г. упоминается жена кофешенка Алексея Маслова – Анна Константиновна «с девицами», как «находящиеся при чищенье кружев». В апреле 1768 г. упоминается «бывшая при чищенье кружев Анна Фриз», которой в «награждение» выдали 200 руб. по случаю «выхода в замужество». В январе 1766 г. «Пожалованные от Нас идущим в замужество придворным служительницам, а именно: находящейся при чищенье кружев Пелагее Андреевой 350 руб.». Следует пояснить, что кружева и мундиры, расшитые золотым и серебряным шитьем, не стирали, а только чистили. Поэтому в штате числились и такие узкие специалисты.

Людерс Д. Княгиня А.И. Долгорукая (урожд. Ладыженская; 1736-1828). 1750-е гг.

Упомянутая «жена кофишенка» – это уже некий статус, позволявший претендовать на должность кастелянши, а сами придворные кружевницы, вероятно, набирались в сложившихся русских центрах по производству кружев – Торжке и Вологде.

Имен кружевниц, работавших при Императорском дворе, в финансовых документах сохранилось множество. Как правило, это связано с выдачей им денег при выходе замуж: «Придворной кружевнице Наталье Александровой в награждение 250 руб.» (февраль 1772 г.); «Пожалованных в награждение кружевнице Ожигиной 200 руб.» (январь 1776 г.); «Находившейся при Дворе Нашем кружевнице Александре Иогелевой на приданое 200 руб.» (июль 1796 г.); «Служившим при Дворе Нашем на приданое: кружевнице Анне Петровой 400 руб.» (октябрь 1796 г.). Разные суммы (200, 250, 400 руб.), выдаваемые в качестве приданого, определялись стажем работы при дворе и квалификацией.

Со временем придворных кружевниц стали готовить из числа детей дворцовых служителей: «Ея Императорское Величество Высочайше указать соизволила Придворного арапа Петра Александрова дочери девке Прасковье Петровой быть при Дворе Ея Величества кружевницею с жалованьем противу прочих таковых же; о чем Придворной конторе и объявляю. Князь Федор Барятинский»[74].

Людерс Д. Портрет Н.Г. Теплова.

Фрагмент. Пер. пол. XVIII в.

Оплачивалась и «сдельная» работа. Так, кружевнице Агафье Никоновой в марте 1796 г., когда Императорский двор готовился к свадьбе великого князя Константина Павловича, «за нашивание кружев на 25 корсетов с каждого корсета по 1 руб.», выплатили 25 руб.

Когда Императорский двор после коронации в июне 1763 г. вернулся из Москвы в Петербург, в Зимнем дворце продолжалась напряженная работа по оформлению императорских покоев. Одним из вариантов отделки стен и мебели являлась техника «вышивания обоев и других штук», которой занималась целая команда во главе с «мадам Дюшеншей», а также рисовальщиком («живописцем») и красильщиком. При этой технике на парчовые стенные «обои» нашивались фрагменты кружев или аппликаций, вырезанных из других тканей.

Так, в феврале 1764 г. выплатили: «Находящейся при вышивании обоев и других штук мадам Дюшенше жалованья с 1 августа 1763 г. по 1 сего января в 1500 руб. в год. Рисовальщику за рисование на серебряной парче канапейных и кресельных подушек 725 руб. Всего 10 705 руб.».

В апреле 1764 г. распорядились: «О выдаче Дюшенше 1000 руб.»; «Уволенным в Отечество бывшей при вышивании обоев мадам Дешен жалованья 500 руб., да за работу живописцу и красильщику 300 руб.».

Очень дорогими и популярными в XVIII в. стали кружевные мантильи[75]. В апреле 1764 г. из комнатной суммы императрицы «купцу Ноель» выплатили 69 руб. «за взятые в Комнату мантильи». В феврале 1784 г. «Француженке Деное за кружева, составляющие епанечку, какову архиереи Римского закона употребляют», выплатили 3500 руб. В конце 1780-х гг. Екатерина II приобрела у «купцов Ельц» комплект кружевных уборов – девять палантинов, кружевной гарнитур, десять пар манжет на 10 045 руб., которые она оплатила в несколько этапов.

Женщина в кружевной мантилье. Кон. XVIII в.

Во времена Екатерины II в Петербурге имелись галантерейные магазины, которые содержали француженки, торговавшие готовой женской одеждой и аксессуарами. В октябре 1763 г. в счете «Ея Императорскому Величеству от мадам Арго» упоминаются приобретенные мантилья, четыре шляпы, пять пар барсы, два цветка, два того, и одна шляпка на 116 руб.

Но для Императорского двора характерны оптовые закупки кружев, в том числе и от русских поставщиков. Например, в мае 1763 г. петербургский купец Бармин получил «за взятые в Комнату разные тафты и манжеты дамские блондовые» 1505 руб. В счете за январь 1768 г. «О заплате Савы Яковлева прикащику Дружинину за товары» на 21 560 руб., упоминаются: «75 аршин сукна аглицкого тонкого разных цветов; одна пара манжет мужских кружевных брюссельских — 221 руб. 68 коп.; одна пара таких же – 192 руб. 45 коп.». Всего в документе упомянуто 15 пар кружевных мужских манжет, приобретенных в конце декабря 1767 г. В феврале 1768 г. была  приобретена еще 21 пара «мужских кружевных манжет брюссельских» и, кроме того, 156 аршин кружев (т. е. 111м!) по 18 руб. 63 коп. аршин; 67 аршин «бархату черного» по 6 руб. 50 коп. аршин на 437 руб. 12 коп.; 12 «кутов лент кавалерских голубых ордена Св. Апостола Андрея Первозванного 480 аршин» по 8 руб. за аршин.

Манжеты. Бельгия. Сер. XIX в.

Как правило, Екатерина II активно участвовала в замужестве своих фрейлин. Так, в сентябре 1768 г. она оплатила четыре счета (357 руб.; 1415 руб.; 1043 руб. и 805 руб.) за товары, готовившиеся для фрейлины Елизаветы Ивановны Штакельберг, выходившей замуж за Владимира Григорьевича Орлова. Среди купленных товаров много кружев: «…дамский убор поенте д’алансон^1 200 руб.; пара мужских манжет поенте д’алансон 90 руб.; пара еще 88 руб.; пара еще 70 руб.; пара еще 65 руб.; пара еще 50 руб.; пара еще 50 руб.; шесть пар кружевных мужских манжетов 150 руб.; три пары еще кружевных по 15 руб. на 45 руб.; 17,5 аршин брабантских кружев[76] [77] на 70 руб.; 23 аршина кружев на 27 руб. 50 коп.; 14,5 аршин кружева на 17 руб. 10 коп.; 13,5 аршин кружева на 14 руб. 85 коп.; 16 аршин кружева на 20 руб. 10 коп.; 7 аршин кружева на 8 руб. 10 коп.; 10 аршин кружева на 11 руб. 27 коп.; еще кружева всего на 1043 руб.». Если перевести все аршины кружев в метрическую систему, то получится более 70 метров кружев, и это только по одному счету.

Присылали императрице кружева прямо из Голландии с оказией, с фельдъегерями, доставлявшими дипломатическую почту. В октябре 1773 г. гвардии сержанту Янову «в проезд из Голландии с кружевами» выплатили 150 червонных.

Привозили в Петербург европейские кружева поставщики Императорского двора. Многолетний поставщик Иоганн Вейнахт продал императрице («взятые в Комнату») в январе 1764 г. товаров на 14 216 руб., среди которых упоминаются убор из «парчи кружевной с золотой сеткой» за 340 руб. В феврале 1764 г. купец Пог-генполь среди прочего продал «один убор блондовой разных шелков с бахромками и с лентами к пурпуровому атласу 70 руб.». В июне 1764 г. в реестре «купленным от французского купца Ноэль… и отданных в Собственного Ея Императорского Величества товарную казенную товарам июня 1764 г. – одна шляпа с блондами и лентами 6 руб.; одна шляпа розовая с блондами и атласом 10 руб.; одна шляпа черная 7 руб.; один чепчик с блондами и лентами розовой 18 руб., блонд на три чепчика 24 руб.». В январе 1778 г. купцу Лакроа «за два кружевных дамских убора» выплатили 1300 руб. В сентябре 1778 г. купцу Лакроа «за кружево» – 300 руб. С января по май 1785 г. «Французу Ельцу за полотна и кружева» выплатили частями 10 526 руб.

Иногда императрице кружева дарили: «Об отсылке в Воспитательный дом… девочке, которая Ея Величеству плетения своего кружевы поднесла, 300 руб.» (апрель 1775 г.).

Работали на императрицу и российские кружевницы, поскольку кружевное ремесло было освоено женскими монастырями. В феврале 1777 г. «живущей в Ивановском монастыре девице Крыловой за блонды» выплатили 500 руб. Вероятно, покупали кружева и у непрофессиональных кружевниц-любительниц. Так, в мае 1788 г. камер-юнгфере Полинучи «за взятые в Комнату Нашу кружева» выплатили 350 руб.

Платок головной, белый, с вышивкой по тюлю под кружево блонды. Россия. Нач. XIX в.

Кружево льняное дюшес плетеное. Бельгия. Брюгге. XIX в.

Говоря о приобретениях кружев в 1793 г., следует иметь в виду, что Екатерина II распорядилась прекратить торговлю с революционной Францией. Но при этом запросы у русской знати на французские предметы роскоши, в том числе кружева, сохранялись. Поэтому начали использоваться различные обходные пути, в том числе, когда французские лавки формально возглавляли русские модистки и гризетки.

Особенно значительные траты проходили через финансовые документы Екатерины II накануне свадеб ее любимых внуков Александра и Константина. В июле 1793 г. «Иностранцу Билю за взятые от него ко Двору Нашему кружева в 18 000, ныне 6000 руб.»; «Иностранному купцу Жан Александру за кружева, кисеи и за остинский ситец для шлафроков 2806 руб.; Французскому купцу де Мутье за разные кружева 986 руб.; Купцу Третьякову за разные кружева широкие и узкие 2460 руб.; За сделанные мастерами и мастерицами разные работы с прилагаемыми щетами. За шитье: Портным 479 руб., Белошвейкам 518 руб., За работу чепчиков и лент 292 руб., трем мастерицам за нашивание кружев за 36 дней по 60 коп. в день – 64руб. Итого 35 244 руб.» (декабрь 1793 г.).

Последние приобретения кружев ко двору Екатерины II пришлись на 1796 г., когда императрица готовила свадьбу великого князя Константина Павловича. Тогда, в июне 1796 г., купец Вельтден «за батист, кружева, ленты и за шитье белья и платьица» получил 1703 руб. Тогда же купец Ролин «за кружева – 221 руб.»; купец Нитгард «за кружева – 190 руб.».

Золотошвеи-вышивальщицы

Традиции художественного шитья в России восходят ко временам Древней Руси. Например, Торжок как центр золотошвейного промысла известен с XIII в. Во времена Московского царства золотошвейное рукоделие в боярских теремах – самый обычный досуг аристократок, но при этом существовали и профессиональные мастерские[78]. Иностранцы, бывавшие в Москве, упоминали: «Лучшее, что умеют здесь женщины, – это хорошо шить и прекрасно вышивать шелком и золотом» [79]. Традиции золотошвей периода Московского царства в полной мере востребованы и развиты придворными золотошвейными мастерами XVIII в.

Именно в этот период расшитые золотыми и серебряными нитями придворные мундиры становятся неотъемлемой частью мужской и женской придворной моды. И самым крупным заказчиком для золотошвей стал Императорский двор. Поэтому в финансовых документах по комнатной сумме Екатерины II остались многочисленные свидетельства императорских заказов мастерам-золотошвеям.

Ко второй половине XVIII в. сложилась практика, когда главные «руки» в золотошвейных мастерских – это руки русских мастериц, но руководили мастерскими иностранцы, которые, кроме новых модных направлений в этой области, привносили и новые техники. В наибольшей степени были востребованы французские и немецкие мастера.

В счетах Екатерины II первый небольшой счет на 192 руб. датируется февралем 1764 г.: «О заплате золотошвейному мастеру Молнеру за зделанные для Комнаты вещи». Судя по следующему февральскому счету, это скорее вещи, предназначавшиеся для гардероба императрицы: «Восемь серебряных петель; за нашивку из золотых блесток на шубку польскую и на юбку, за золото, блестки и за работу 160 руб.» (февраль 1764 г.).

Наряду с дамским конфекционом, Франц Молнер[80] занимался золотым шитьем генеральских мундиров и орденских звезд, которые императрица щедро даровала своим сторонникам в начале своего правления: «Реестр зделанной золотошвеем мастером Молнером разной работы и отданный в Собственную Е.И.В. товарную казенную: 25 февраля 1764 г. пять пар генеральских мундиров, из которых: за генерал-фельдмаршала – 500 руб.; за генерал-аншефа – 360 руб.; за генерал-поручика – 290 руб.; за генерал-майора – 180 руб.; за бригадирский – 115 руб.» (июнь 1764 г.). К этим роскошным мундирам Молнер расшивал и парадные шляпы: «К сему же платью за шитье на одну шляпу 20 руб.; на две шляпы за петли и кисти со шнуром 12 руб.» (счет был выписан 12 марта 1764 г., оплачен в июне 1764 г.).

В денежных документах императрицы счетов золотошвейного мастера Франца Молнера довольно много. Эти счета демонстрируют, как зримую пышность Императорского двора, так и степень вовлеченности его мужской части в эту дворцовую пышность и блеск. Так, летом 1765 г. на Дворцовой площади должен состояться роскошный дворцовый маскарад (карусель).

В этой известной карусели главные «роли» исполняли Григорий и Алексей Орловы. Именно для них мастер Молнер расшил два кавалергардских мундира: «О заплате золотошвею Молнеру за вышивание двух кавалергардских мундиров 988 руб.» (июль 1765 г.). В другом документе этот счет детализируется: «Щет, что зделано в Комнату Ея Императорского Величества от золотошвейного мастера Франца Молнера: Два кавалергардских мундира по 400 руб.; Две портупеи, из коих на одну и бархат прикуплен 106 руб.; На две шляпы нашивка по 25 руб. – 50 руб.; Две пары перчаток 32 руб. Итого 988 руб.» (август 1765 г.).

Людерс Д. Портрет графа П.Г. Чернышева (1712-1773). Фрагмент

Подчас счета за золотошвейные работы были весьма крупными. Например, в январе 1766 г. «золотошвейный мастер Моллер» заработал только по одному счету 4481 руб. Этот счет включал: «…к домашним сюртукам пуговиц золотых шесть; два камзола суконных, один красный, а другой синий, шитые золотом – 200 руб.; два сюртука дамских гарнитуровых, первый селадоновый[81] шитый серебром, а другой синий, шитый золотом, за каждый по 80 руб. Итого 160 руб. К ним пуговиц, к селадоновому серебряных, а к синему золотых – пошло на каждый по 3 V_2 – 770 руб.».

Кроме этого, в счете упоминается «мужское платье по красноватой шелковой материи разноцветным шелком 80 руб.; дамские… сюртуки, шитые золотом: крапивный со обшлагами и воротником камлотовым алым 200 руб.; пунцовый с обшлагами и воротником камлотовым синими 250 руб.; кавалерское платье по светлому кармазину золотыми блестками 200 руб.» и «Дамские сюртуки шитые золотом: суконный алый с обшлагами бархатными зелеными 230 руб.».

Много заказов золотошвеям шло на различные церковные облачения и убранства. Например, в январе 1767 г. «В Камер-цалмейстерскую контору на заплату за золотошвейную работу для Придворной церкви богатой ризницы и за материалы» поступило 5340 руб. В феврале 1767 г. на завершение этого заказа добавили 3516 руб. Весь заказ обошелся императрице в 8856 руб.

Образец вышивки для камзола с изображением веток с цветами.

Франция. 1780-е гг.

Как вариант золотошвейного дела бытовала специализация русских мастериц-вышивальщиц. Известно, что с 1762 по 1764 г. девять мастериц – Анна Авдеева, Авдотья Логинова, Татьяна и Лукерья Кусковы, Прасковья, Матрена и Авдотья Петровы, Клеопатра Данилова, Марья Иванова – под руководством бывшей актрисы, организовавшей мастерскую «шитья для Комнат Ея И.В. обоев и других уборов» француженки Мари де Шелль[82], вышили 12 панно для Стеклярусного кабинета [83] Китайского дворца в Ораниенбауме.

Вероятно, именно золотошвейный мастер Франц Молнер расшивал золотыми и серебряными нитями парадные платья второй жены цесаревича Павла Петровича накануне и после свадьбы в 1776 г. В феврале 1777 г. ему «За товары и платья для Ея Императорского Высочества» отдельными суммами оплатили огромный заказ в 25 762 руб. Золотошвейному мастеру Молнеру доверяли расшивать «кавалерские звезды разных орденов» – 116 руб. (февраль 1783 г.); «Злотошвею Молнеру за четыре пары звезд Владимирского ордена 56 руб.» (ноябрь 1783 г.); «В Камер-цалмейстерскую контору за новый балдахин к креслам для капитула Владимирского ордена 5341 руб.» (июнь 1783 г.).

Последний раз имя мастера золотошвейного дела Франца Молнера упоминается в финансовых документах в августе 1783 г., когда ему выплатили 240 руб. за «вышитые четыре платьица» для внучки императрицы. Таким образом, судя по документам, Франц Молнер выполнял заказы для российской императрицы с 1764 по 1783 г., т. е. почти 20 лет. У мастера остались два сына, которых уже звали Иваном и Осипом. Они продолжили дело отца, но их имена в счетах по комнатной сумме императрицы не встречаются.

Камзол. Франция. 1780-е гг.

В последние годы жизни Ф. Молнера в счетах единственный раз упоминается золотошвейный мастер Франц Цвенод, которому в апреле 1775 г. выплатили 1000 руб. «за вышивание жемчугами» русского платья императрицы.

В июле 1775 г. из Вены приглашен «вышивальщик Луман», имеющий высокую репутацию. Ему из комнатной суммы императрицы перечислили деньги «на проезд в счет его жалованья и за купленную для него дорожную коляску 1842 гульдена – 1145 руб.» и заключили контракт на 4 года (24 сентября 1775 г.). Квалификация «золотошвея» Лумана устроила заказчиков, поэтому контракт продлили (6 июня 1779 г.) «еще на 4 года с жалованьем по 2000 руб. в год, да на подмастерье по 400 руб., итого 2400 руб.» (август 1779 г.). Кроме этого, Придворная контора оплачивала «наемные покои для золотошвея Лумана», которые многие годы арендовались в доме лейб-кучера Екатерины II – Петра Прокофьевича Трунова за 1000 руб. в год.

Золотошвейный мастер Луман отработал при Зимнем дворце три четырехлетних контрактных срока: с 1775 по 1787 г. – 12 лет. В августе 1787 г. «золотошвею Луману на проезд и возвращение в отечество» выдали 200 червонных – 590 руб.

Камзол к генерал-аншефскому мундиру. 1790-е гг.

Преемником Лумана в начале 1790-х гг. стал золотошвейный мастер Форш. Его имя впервые упоминается в финансовых документах в феврале 1791 г., когда «золотошвею Форшу за вышивание архиерейской парчовой ризницы» выплатили 2500 руб. (поскольку это была большая работа, Форшу за бархатные ризы частями выплатили к июлю 1793 г. 7000 руб.). Тогда Императрица готовилась к женитьбе любимого внука – великого князя Александра Павловича, поэтому всем поставщикам Императорского двора заказов хватало.

Свадьба состоялась в сентябре 1793 г., и среди заказов Форшу упоминается: «Золотошвею Форшу за корону шитую золотом, серебром и канителью и за герб вышитый золотом 250 руб.» (август 1793 г.); «Золотошвею Форшу за вышивание двух пар дамского русского платья; одной по серсаку серебряному, серебряному битью и по всем швам из блесток накладного шитья, другой по серсаку золотому с кушаком и по нижнему гласетовому серебряному, гранатами золотою и серебряною битью[84] и блестками мозаиком 2300 руб.» (декабрь 1793 г.); «За вышивку шести пар русского платья золотою и серебряною битью с блестками разноцветными фольгами и камушками, в том числе три платья мозаиком – 4000 руб.» (декабрь 1793 г.); «За вышивание трех пар дамского греческого платья, одно серебряною битью, а два разноцветными с шелками 900 руб.» (декабрь 1793 г.). Всего за всю работу золотошвею Форшу выплатили 7200 руб.

Видимо, в то горячее время объем работы придворных золотошвей был таков, что к выполнению крупных заказов привлекали русских мастериц из традиционных центров золотошвейного промысла. Имена мастериц из Торжка в документах не упоминаются, но, видимо, именно они «вышивали золотом обои» для жилых покоев Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Об уровне важности заказа свидетельствует и то, что отвечал за его выполнение руководитель Кабинета Е.И.В. генерал-майор Попов[85]. В итоге торжковским золотошвеям по частям выплатили колоссальные 18 000 руб., но если вспомнить высоту потолков второго, парадного, этажа Зимнего дворца, представить общую площадь стен на половине Александра Павловича, то эти 18 000 руб. не покажутся запредельной суммой.

Отдельным счетом оплатили золотошвейную работу по оформлению «парадной поливальной Ея Императорского Высочества великого князя Александра Павловича, сверх прежде отпущенных 30 000 руб., до остальные 14 815 руб.» (январь 1794 г.).

Кроме этого, в июле 1793 г. «купцу Калинину для вышивания плащаницы, в церковь Таврического дворца на шелк, золото, серебро и на прочее материалы» выплатили 500 руб.

Последний раз имя золотошвей времен правления Екатерины II упоминается в 1796 г. Это некая «златошвея Шперлинг», которой в мае и сентябре 1796 г. выплатили двумя частями 14 910 руб. «за золотое шитье для парадной спальни Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича»; «…для парадной спальни Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича: золотошвее Шперлинг за золотое шитье в число 14 910 руб. к выданным 9315 руб. – 5595 руб.; резному и золотарному мастеру Енту за кровать и мебели договорных 5800 руб. к выданным 2800 руб. еще 1000 руб.». Кроме этого, золотошвею Шперлинг привлекли к оформлению тронного зала Зимнего дворца (Георгиевский зал, арх. Дж. Кваренги, 1785-1795 гг.) в начале 1796 г., тогда «золотошвее Шпергин за вышивание орла» выплатили 300 руб.[86]

Кроме торжковских золотошвей, периодически привлекавшихся для выполнения крупных заказов, кроме купцов, имевших своих специалистов по золотому шитью, при Императорском дворе имелись свои штатные русские золотошвей. Ими руководили упомянутые ранее иностранные специалисты. Их имена изредка встречаются в финансовых документах по комнатной сумме Екатерины II, поскольку штатным золотошвеям выплачивались некие суммы в качестве приданого: «…золотошвеям в приданое 700руб.» (апрель 1765г.); «… придворной золотошвее Харипине Козминой и белошвее Марье Евстигнеевой на свадьбы по 350 руб.» (июнь 1765 г.); «… придворной золотошвее Авдотье Петровой 350 руб. в награждение» (апрель 1771 г.); «…пожалованных бывшей золотошвее Петровой на приданое дочери ея 200 руб.» (август 1781 г.).

Принимались и подарки от различных золотошвей, которым выплачивались деньги из комнатной суммы: «Пожаловано девице Захарьиной, приславшей для поднесения, Ея Величеству вышитое золотом трудов ее платье 1000 руб.» [87].

Кроме мастеров золотошвейного дела на императорскую семью работали и другие специалисты, например позументные[88]мастера. В 1766 г. коллежскому советнику Тетешеву дважды выплачивали деньги «за взятые в Комнату позументы и гасы».

Белошвейки

Императрицы готовые платья не носили. Каждое платье российских императриц было своего родом уникальным шедевром. Для «Комнаты» у поставщиков закупалась ткань и в дело вступали портные, закройщики и мастерицы белошвейки. Безусловно, модель платья и все сложные составляющие согласовывались с высочайшей заказчицей.

Незначительная часть белошвеек квартировала непосредственно в Зимнем дворце, для того чтобы быть «на расстоянии руки», если бы Екатерине II срочно требовалось бы что-то подправить в ее платье. Это была отработанная схема, поскольку «цех» белошвеек существовал на женской дворцовой половине еще во времена Московского царства.

В 1760-х гг. при Екатерине II белошвейками управляла некая «мадам Кожин». Позже «мадам» стали именовать в документах надзирательницей. Это имя, как и имена белошвеек, известно из счетов по комнатной сумме: «Мадамы над белошвеями Кожин, дочери Иоганне 300 руб., белошвеям Вере Алексеевой 300 руб., Марфе Ивановой 200 руб. Всего 2300 руб.» (май 1766 г.). Упомянутая «мадам Кожин», с учетом имени ее дочери – «Иоганна», вероятно, была немкой, под руководством которой работали русские мастерицы.

По придворному штату в 1760-х гг. на жалованье имелось 20 белошвеек. По штату середины 1780-х гг. «мадам» подчинялось 16 белошвеек[89]. Большая часть белошвеек работали над туалетами Екатерины II вне Зимнего дворца, в снимаемом доме: «Мадам Кожин на заплату за наемные для житья ея с придворными белошвеями покой 300 руб.» (июль 1766 г.)[90]. Все «расходники» оплачивались из комнатной суммы: «Мадам

Кожин вместо употребленных с 1763 по 1767 г. на шитье для Комнаты белья собственных денег 317 руб. на покупку для шитья для Комнаты белья, ниток, тесемок и прочего» (май 1768 г.).

При замужестве белошвейкам, по сложившейся традиции, выплачивали деньги, «по письмам гофмаршала князя Голицына», размер которых определялся придворным стажем и, возможно, квалификацией или специализацией: «Пожалованные от Нас идущим в замужество придворным белошвеям Дарье Игрантовой 250 руб., Пелагее Васильевой 250 руб.; Матрене Федоровой 200 руб.» (сентябрь 1766 г.)[91].

Среди этих белошвей имелись узкие специалисты. Например, упомянутая должность белошвей Серафимовой, которой Екатерина II пожаловала к свадьбе 350 руб., значилась в представлении обер-гофмаршала князя Голицына как «бывшая при собственном нашем белье» (декабрь 1771 г.). В 1795 г. «Белошвее Марье Фреевой, находившейся при шитье Собственного Нашего белья», выплатили 170 руб.[92]

Отметим, что среди белошвеек было много дочерей придворнослужителей, родители которых поколениями служили при царском и Императорском дворе. Например, в январе 1766 г. упоминается «идущая в замужество придворная служительница» белошвейка «арапка (! – Авт.) Ульяна Александрова». Поясним, что должность «арапа» входила в штат Императорского двора, и Ульяна Александрова, видимо, была дочерью одного из придворных арапов.

Чулочницы

Чулки для Екатерины II приобретались либо ручной работы, либо фабричные, изготовленные на чулочно-вязальном станке, изобретенном в Англии еще в 1589 г. В конце XVIII в. во Франции изобрели круговую вязальную машину, позволявшую изготавливать чулки без шва. Квалифицированный мастер, работая по 12-14 часов в день на мануфактуре в Лионе, делал три пары гладких и две пары шелковых узорчатых чулок в неделю[93]. В женскую моду чулки вошли благодаря маркизе Помпадур. Внимательно следившая за европейскими модными трендами императрица Елизавета Петровна уже заказывала в Париже для себя шелковые чулки.

К 1770-м гг. специализация «чулошницы» зафиксирована в придворном штате: «…придворной чулошнице Шмаковой» (февраль 1774 г.); «…белошвейке Егоровой, чулочнице Федоровой» (октябрь 1774 г.); «…бывшей при Дворе чулошнице Шапошниковой в награждение 250руб.» (апрель 1779г.); «… пожалованных придворной чулошнице Сидоровой 400 руб.» (июнь 1781 г.); «…пожалованные придворной чулошнице Коровяковой для замужества на приданое 250 руб.» (октябрь 1793 г.).

Чулки императрица носила разные. Шелковые, разных цветов: «20 дюжин чулок шелковых большой руки дамских по 84руб. дюжина на 1680руб.» (апрель 1785 г.); «…купцу Кисельникову за кисею и чулки шелковые белые 365 руб.» (декабрь 1793 г.); «…иностранному купцу Билю за кружева, блонды и Петинету и за 21 дюжину шелковых чулок – 4805 руб.» (декабрь 1793 г.). Отметим, что 21 дюжина – это 252 пары чулок. У поставщиков покупались и плотные «бумажные» чулки из хлопчатобумажной ткани: «Английским купцам Гой и Белису за тамбурные кисеи, канифас, узенькие кружева, чулки бумажные, батист, колпачки и ленты 3073 руб.».

Бытовали при дворе и утепленные чулки. Как это ни удивительно, но барон М. Гримм, которого связывали с императрицей отношения, которые можно назвать почти дружескими, дарил ей и чулки. В одном из писем за 1778 г. упоминается: «…пара чулок из кроликовой шерсти валяется на столе…»[94]

Пара шелковых чулок. Западная Европа. 1710-1724 гг.

Шелковые чулки шведского короля Карла X Густава

Поскольку во второй половине XVIII в. в моду вошли и кружевные чулки, то их, как и кружева, не стирали, а чистили. Поэтому среди придворных «чулошниц» появилась узкая специализация: «Пожаловано выходящим в замужество: чулочнице Анне Ивановой, находившийся при чищении Собственных Наших чулок 620 руб.»[95].

Портные и закройщики

Если «мадам Кожин» решала бытовые вопросы и обеспечивала должную дисциплину среди белошвеек, то придворные портные и закройщики руководили этим довольно многочисленным женским царством в стратегическом отношении, определяя модные тренды. Это были, как правило, иностранцы, работающие по контракту при Императорском дворе. Их ценили. Причем не только иностранцев, но и русских мастеров.

Например, в счетах императрицы Елизаветы Петровны за 1761 г. упоминается о выплате «…закройщику Григорию Ростовцову на постройку дома единовременно 1500 руб.»[96].

При Екатерине II закройщики квартировали в том же Шепелевском доме, в котором работали и жили придворные белошвейки: «Придворному портному Фавантеину прогонов 27 руб.» (июль 1763 г.); «…придворному закройщику Шилинг» (сентябрь 1763г.); «…придворному портному Северину за наем квартиры февраля 1 числа 1768 г. по январь сего 1769 г. 229руб.» (май 1769г.); «…придворному портному Северину для заплаты за наемные покои, в которых он жительство имел января с 1 по переводу его в Шепелевский дом мая по 1 число сего 1769 года – 83 руб.» (июль 1769 г.).

Иногда портных оформляли при комнатах первых лиц на должности гардеробщиков или камердинеров: «…Санкт-Петербургского портного цеха мастера Ерофея Петрова Соколова определить на службу к Высочайшему Ея Императорского Величества Двору, к комнатам Ея Величества камердинерским помощником с жалованьем, и прочим, противу таковых же помощников» [97].

Именно придворным портным доверяли «строить» парадные и повседневные платья для первых лиц империи: «18 августа выданные портному Гану за дело им ко дню восшествия Нашего из Москвы в Петербург для генерал-адъютанта и Командующего Кавалергардским корпусом графа Григория Григорьевича Орлова кавалергардского бархатного платья с золотым позументом и с принадлежащим к тому убором из его товару, за две кавалерские звезды и деревянную кавалергардскую трость 576 рублев 10 копеек записать в расход. Екатерина. 22 августа 1763 г.».

Изредка выплачивались некие суммы и иностранным портным, которые шили для Екатерины II за пределами империи. Например, в апреле 1791 г. через придворного банкира Сутерланда перечислили в Брауншвейг «тамошнему портному Вефелингу» 100 червонных (по курсу 420 руб.), «пожалованных ему за присланное для Ея Величества платье». Вероятно, это некое «демонстрационное» платье, с расчетом на дальнейшие заказы. Как «дистанционно» подбирался размер, сказать трудно, но во второй половине XIX в. активно пользовались манекенами, выполненными в точный размер заказчицы. Возможно, нечто подобное портные практиковали и в XVIII в.

Особенно много приходилось работать придворным портным, закройщикам, всему цеху белошвеек, кружевниц и чулочниц накануне больших свадеб. Когда в 1793 г. императрица начала подготовку к свадьбе любимого внука Александра Павловича, портным пришлось работать в «три смены». Значительную часть расходов по формированию приданого для немецкой невесты императрица взяла на себя.

Так, из ведомости «Сколько каких товаров… в 1793 г. употреблено на дело платья к бракосочетанию Ея Высочества великой княгини Елисаветы Алексеевны» следует, что в декабре 1793 г. оплачены «разные ткани… на платья… русские и греческие верхние и нижние платья… на исподнюю юпочку и на карманы» на общую сумму 8166 руб.

В декабре 1793 г. портной Дъячков получил: «…за шитье четырнадцати пар дамского русского платья, в том числе: восемь пар вышитых золотою и серебряною битью с блестками разноцветными фольгами и камушками и шесть пар с приборами из французской золотой и серебряной бити 213 руб. За шитье тринадцати пар греческого платья, в том числе вышитых одно серебряною битью, два шелками и десяти с золотыми серебряными и шелковыми золото с серебром бахромочками 156 руб. За шитье одной фижбенной юбочки с тремя фалборами на костях 20 руб. Итого портному 389 руб.».

Отметим в этом счете наличие «четырнадцати пар дамского русского платья» и «тринадцати пар греческого платья», это важно, поскольку императрица, принимая в семью немецкую принцессу, считала необходимым подчеркнуть в ее внешнем облике переход, как в православную веру, так и смену родины. А «греческие платья» стали данью отголоскам «греческого проекта» Екатерины II.

Тогда же, в декабре 1793г., «…бахромщице вдове Анне Штуд за сделанные приборы на убор семи русских и тринадцати греческих платьев» выплатили 2120 руб. Примечательно, что эксклюзивные платья хранились в специальных коробах, которые изготовил «переплетчик Рихтер», которому «за дело десяти ящиков политусных зеленых оплетенных розовыми лентами для поклажи сделанного платья» выплатили 100 руб. За всю эту роскошь мастеровым выплатили 9809 руб., а «всего за употребленные на дело платьица вещи за товары и мастеровым 31 521 руб.».

Скорняки: алгоритм доставки мехов

Меха с давних времен – один из символов богатств России. Повсеместное ношение мехов обусловлено, как суровой и длинной зимой, так и использованием различных мехов в качестве социального маркера. И самое главное – продажа мехов приносила колоссальные деньги.

Естественно, государство стремилось поставить под контроль меховую торговлю. С конца XVI в. сибирскими делами ведал Приказ Казанского дворца, после завершения Смуты, когда начали восстанавливать вертикаль власти, из него в 1637 г. выделили Сибирский приказ, который в числе прочего занимался организацией восточных экспедиций. Эти экспедиции не только расширяли границы Московского царства, но и активно организовывали пушной промысел. Поэтому одной из главных функций Сибирского приказа являлось составление ясачных окладных книг и последующая организация сбора у местных народов ясака[98].

Значительная часть мехов поступала на традиционные ярмарки (Устюжская и Сольвычегорская), откуда расходилась не только по России (Москва, Архангельск, Вологда, Ярославль, Казань, Углич, Вязьма), но и вывозилась за ее пределы [99]. Со всей добытой пушнины взимался налог в казну – «десятая» пошлина с «мягкой рухляди». В результате не только казна пополнялась деньгами, но и Московское царство в XVII в. пережило настоящий пик моды на меховую одежду.

Одним из символов времени стало понятие – «шуба с царского плеча». Шубы передавались по наследству, шубы считались одной из самых значимых наград, непременным атрибутом торжественных событий.

Как пишут современные исследователи: «К концу жизни в гардеробе царя Михаила Федоровича скопилось полсотни шуб, из которых золотных было не менее 22; не менее 36 золотных шуб было у его преемника царя Алексея Михайловича. По мере накопления ненужные спорки с царских шуб, шубные верхи и сами шубы («государево отставное платье», поношенное и испорченное) продавались на своеобразных аукционах «наддачей», участниками которых были люди ближайшего царского окружения и служащие Дворцового ведомства…

В 1648 г. «с молотка» пошли меховые вещи покойного Михаила Федоровича: не только полноценная одежда, но и мелкие обрезки, «рукавные обочины», нашивки, остатки. Конечно же, это делалось не от бедности казны и не только с целью выручить средства. Царский мех, даже в обрезках и поношенный, мог восприниматься как амулет, «приносящий удачу»[100].

Рябушкин А.П. Пожалован шубой с Царского плеча. 1902 г.

Реформы Петра I изменили стандарты ношения мехов в аристократической среде. Сама по себе шуба оставалась как основной элемент зимней одежды, но ее статусный характер постепенно утрачивался, поскольку начала доминировать функциональная составляющая.

Когда в 1743 г. юная Екатерина Алексеевна, тогда еще Августа София Фредерика, ехала в Петербург, то уже в Риге ей с матерью передали от Елизаветы Петровны «две великолепные собольи шубы, покрытые парчею: одну для меня; другую для дочери; палантины из того же меха и полость из другого чрезвычайно красивого меха, покрытого богатою тканью по золотой земле, для того чтобы мы закрывались им в санях» [101]. Спустя годы уже Екатерина II пожаловала английскому врачу барону Димсдейлу шубу: «Для этого путешествия Ея Величество пожаловала мне как новый знак своего одобрения муфту из черной сибирской лисицы, мех – самый дорогой какой только есть в свете, и который получается не иначе как в виде ясака, платимого казне»[102]. Посол Франции в Российской империи граф Л.-Ф. Сегюр описывал зимнюю поездку с Екатериной II, следующим образом: «Было 17 градусов мороза, дорога прекрасная, и мы ехали славно. Наши кареты на высоких полозьях как будто летели. Чтобы защищаться от холода, мы закутались в медвежьи шубы, надетые сверх другой, более нарядной и богатой, но тоже меховой одежды; на головах у нас были собольи шапки. Таким образом, мы не замечали стужи, даже когда она доходила до 20 градусов»[103].

Императрица могла подарить мундир, отделанный роскошным мехом. В 1794 г. она распорядилась «О сделании гусарского платья малолетнему графу Эстергазию. Употребленные на опушку Гусарского платья и на кивер 12 соболей Камчатского привоза 1794 г., на 105 руб. числить в расход»[104].

Могла пожаловать, как в давние времена, дорогую шубу: «…одним словом хлеб дать Андрею Чернышеву, генерал-адъютанту бывшего Императора… Первому вели шить шубу. 24 декабря 1762 г.» [105].

Могла пожаловать и соболью шапку: «Адам Васильевич, прикажите сделать к моему приезду две мужские собольи шапки, кои я пробила в заклад Сергею Матвеевичу[106], да Завадовскому[107], покройте их розовым бархатом» (1775г.)[108]; «…шапку собольего меху, чай китайский и кофе меккский – все сие с моим письмом отправите к Циммерману» (февраль 1788 г.)[109]. А.М. Храповицкий записал в дневнике: «Позван после обеда, чтоб для Циммермана, живущего в Гановере, сшить соболью шапку и послать лучшего чаю и кофе»[110].

Кафтан зимний с отделкой из меха бобра. Гардероб Петра I

Ко временам Екатерины II схема ежегодных поставок мехового ясака давным-давно устоялась и была оформлена законодательно. Государство всячески поддерживало и поощряло экспедиции в восточные земли. Например, 20 сентября 1733 г. указом Анны Иоанновны предписывалось содействовать пушному промыслу, «ибо удобнее, без убытку казенного, чтоб сами купцы и промышленники в отделенные места путь сыщут, как и Камчатка и иные, прежде неизвестные места купцами и промышленниками сысканы». В 1739 г. Кабинет Министров предписал собирать ясак соболями, «а чего соболями не достанет, то добирать другой мягкой рухлядью, а в таких местах, где подлинно соболей в другой мягкой рухляди сыскать невозможно, то брать деньгами по три рубля за соболя».

В 1763 г. Екатерина II распорядилась упорядочить «ясашную повинность», тогда упразднили Сибирский приказ. Кроме этого, для проведения ясачной реформы (переписи ясашных душ) в Сибирь отправили лейб-гвардии секунд-майора А.П. Щербачева. Все собранные в результате ясашной повинности меха поступали в специализированные структуры Кабинета Е.И.В.

Екатерина II всячески поощряла купцов-землепроходцев, причем эти купцы образца второй половины XVIII в. периодически лично доставляли в Зимний дворец добытое их людьми «мягкое золото», рассчитывая на государственные преференции. С этими эпизодами связаны «индивидуальные» законодательные акты, в которых упоминаются имена таких купцов. Именно Екатерина II положила начало практике награждения золотой медалью «За полезные обществу труды» (вес 10 червонцев, около 35 г) отличившихся купцов и предпринимателей.

Так, в счете по комнатной сумме Екатерины II за 1764 г. указывается, что «сибирские купцы Снигирев и Буренин на вновь найденных за Камчаткой островах лисиц, взнесенных в Комнату, и о пожаловании той компании привезенной с первого сего промыслу мягкой десятинной рухляди, а за привозку ко Двору, тако ж и за собственные компанейские лисицы о выдаче денег по Московской оценке с наддачею 15 процентов и о увольнении той компании от градских служб и о даче золотых медалей».

Этот именной указ трансформировался в законодательное решение от 21 сентября 1764 г., согласно которому, за открытие ряда островов в Тихом океане купцы И. Никифоров, И. Снегирев, И. Буренин освобождались от уплаты «десятой» пошлины с промысла, прощен их долг казне, семьи их «уволены от гражданских служб», и каждому вручены золотые медали с изображением императрицы[111]. Судя по отчетам, за четыре года экспедиции И. Никифорова (полтора года на Алеутских островах) добыто – 1389 бобров, 1100 черно-бурых лисиц и 400 красных лисиц. «Десятина» с добытой пушнины стоила более 13 000 руб. При этом местные оценщики не могли определить цену эксклюзивных черно-бурых лисиц, поскольку «таковых наперед сего в вывозе не бывало и в продаже нигде не видели». В результате стоимость этих мехов определили только в Петербурге.

Таким образом, Екатерина II была хорошо осведомлена о состоянии дел в меховой торговле в России. Этому способствовали и ее личные встречи с землепроходцами[112]. В результате в начале 1760-х гг. императрица отказалась от политики привилегий и провозгласила принцип свободной торговли. Ванреле 1764г. она направила распоряжение в Иркутск для распространения его на Камчатке, в котором всячески поощрялись действия купцов, занятых промыслом и продажей «мягкой рухляди»[113].

Эта ставка на купеческую инициативу принесла результаты. В организацию «меховых» экспедиций вкладывались купцы со всей страны. Так, в сентябре 1778 г. иркутский губернатор составил наставление «купцам, отправляющимся на Курильские и Алеутские острова». В этом документе упоминается купец Иван Никифоров, который с компаньонами в 1758 г. на судне «Св. Иустиниан» достигли островов Уманаки и Уналашки и добыли там множество черных лисиц. В документе перечислялись фамилии соратников экспедиции И. Никифорова, которые представляли разные регионы России: Илья Снегирев – Тобольск; Иван Буренин и Василий Кульков – Вологду; Иван Томилов и Афанасий Суханов – яренские купцы; Андрей Титов, Григорий и Петр Пановы – тотемские купцы; Егор Сабинин – московский купец; Семен Красильников и оружейник Афанасий Орехов – тульские купцы; Афанасий Чебаевский – лальский купец.

В том же документе иркутского губернатора упоминается, что в 1764 г. «жаловав тою ж привилегиею и медалями купцы Василий Шилов и Иван Лапин, а сверх того им за поднесенные Ея И.В. 120 лисиц зачтена выданная к вспоможению из Охотской канцелярии сумма денег 9000 руб. да и в мое уже правление в 1776 году из упромышленных оного ж шиловскою компаниек) на судне “Св. Павла” лисиц черных и черно-бурых при всеподданейшем моем донесении с Лапиным и Ореховым к Ея И.В. представлено 300, за что там же они всемилостивейше пожалованы знатною денежною суммою»[114].

Эти «камчатские» меха высоко ценились. В счетах по комнатной сумме упоминается, что в марте 1778 г. «камчатским промышленникам Лапину и Орехову» выплатили 21 500 руб. «за 300 черных лисиц», эти лисицы, «купленные у камчатских промышленников», выделаны в Московской меховой экспедиции и доставлены в Петербург за 45 руб.

Алгоритм доставки мехов. Собираемый в качестве ясака мех поступал в местные казенные палаты, где его сортировали и упаковывали. Для этой работы имелись специалисты. Например, казенный закройщик грек Георгий Андилий упоминается как состоящий в штате Сибирского приказа: «…находящемуся при Сибирском приказе закройщику» выплатили «за дело им для Комнаты Нашей пяти бобровых мехов» 77 руб. (декабрь 1762 г.).

В Сибири насчитывалось несколько точек сбора мехов, их собирали в Иркутске, а затем везли в Москву. В 1789 г. сумма, выделяемая на прогоны от Иркутска до Москвы, составила 1855 руб.; в 1791 г. – 1930 руб. В 1793 г. «при доставлении сюда собранной с ясашных за ясак мягкой рухляди, на прогоны, на путевые издержки и на обратный проезд, здесь выданные двум присяжным с конвойною командой 2413 руб.».

Меха собирали и везли в Петербург:

– из Барнаула в 1789 г. «за провоз из Барнаула в Петербург казенной мягкой рухляди» заплатили 82 руб. Доставка из Колыванской казенной палаты в Петербург «казенной мягкой рухляди из городов, на укупорку оной и прогоны 75 руб.» (выплата на март 1791 г.). В 1793 г. – 14 руб. Дешевизна доставки меховой рухляди была связана с тем, что ее везли вместе с денежной казной;

– из Тобольска. Доставка собранной «за ясак мягкой рухляди» включала плату «за укупорку, на прогоны, путевые расходы и при отправлении отсюда команды на прогоны и дорожный проезд» и составляла 1400 руб. (1791г.). В 1793 г. доставка мехов из Тобольской казенной палаты и Тюменского уездного казначейства обошлась в 1348 руб. («при доставлении сюда собранной с ясашных за ясак мягкой рухляди, разного рода зверей, на прогоны и на путевые издержки; и на обратный проезд здесь выданные присяжному с конвойною командую»;

– из Екатеринбурга. Доставка «ясашного сбора» из Екатеринбургского областного казначейства в 1793 г. обошлась в 2487 руб.;

– из Архангельска. Доставка мягкой рухляди в Петербург в Кабинет Е.И.В. из Архангельской казенной палаты обошлась в 70 руб. (1793 г.).

Собранные меха везли под охраной либо в Московскую меховую экспедицию, либо в Петербург. Все транспортные издержки – «прогоны», включая содержание вооруженных команд, оплачивались из комнатной суммы императрицы.

Специалисты. Меха, поступавшие в Московскую меховую экспедицию, выделывались скорняками-профессионалами. В счетах императрицы упоминается, что в «Московской экспедиции о продаже казенной мягкой рухляди» 1785 г. имелся в штате «мехового дела мастер». В Петербурге по новому штату Кабинета Е.И.В. также значатся мехового дела мастер, подмастерье и 10 скорняков: «Меховому мастеру Пуговину за сделанную для Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича медвежью муфту выдано 170 р.»[115]; «…мехового дела мастеру Шморлу за взятую у него для Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича медвежью муфту 150 руб.» (декабрь 1793 г.).

За меха, собранные в 1796 г., и за «работы, при выделке из сырья мягкой рухляди, за шитье мехов и за купленные к тому материалы» московским скорнякам выплатили из комнатной суммы императрицы 2124 руб. Значительная часть меховой рухляди, поступившей в Московскую меховую экспедицию («Экспедиция Кабинета о продаже в Москве сибирских мехов»), реализовывалась[116], и только эксклюзивные меховые пластины отправлялись в Петербург к Императорскому двору[117].

В Петербурге меха поступали в Камер-цалмейстерскую часть. Там имелись самые разные специалисты по обработке и пошиву меховых изделий. Это были как казенные, так и вольнонаемные специалисты – скорняки и закройщики, специализировавшиеся на пошиве шуб: «Портному Пиллеру за шубу 25 руб.» (октябрь 1787 г.).

Об объемах «мягкой рухляди», поступавшей в Камер-цалмейстерскую часть, говорят следующие суммы:

Номенклатура мехов. Как правило, в счетах по комнатной сумме императрицы номенклатура мехов не раскрывалась. Однако периодически встречаются счета, где частично или полностью перечислялись доставляемые в Камер-цалмейстерскую часть меха. Так, в ноябрьском счете за 1768 г. «О числении в расход отданной в 1768 г. для Комнаты из Камер-цалмейстерской конторы мягкой рухляди на 9777 руб.», указывается, что в июле поступили 20 сороков соболей и 64 лисьих меха («чернобурых, бурых, буреньких и седых») на 8825 руб.; в сентябре – 10 горностаевых мехов на 357 руб.; в декабре – 1000 собольих хвостов на 600 руб.

В счете за март 1770 г. (оплата мягкой рухляди за 1769 г.) на 24 559 руб. перечислены: «16 собольих мехов; соболей 20 сороков; 55 черно-бурых, бурых, буреньких и седых лисиц; 10 горностаевых мехов; собольих хвостов на 1000 руб.».

Только за декабрь 1784 г. в Петербург доставили «для Комнаты Нашей 380 собольих хвостов на 352 руб., да хвостов же собольих 360 без цены». В ноябре 1789 г. стоимость доставленной меховой рухляди составила 35 575 руб.: «…мехов собольих; соболей сороками (камчатских и тобольских); песцовых; лисьих красных и черных; горностаевых; беличьих хребтовых».

Особенно ценился мех черных лисиц – чернобурок, который стоил очень дорого и был редок, поскольку привозился с Камчатки и Алеутских островов. Например, в Камер-цалмейстерскую часть в феврале 1779 г. у купца Анастасьева куплены шкуры «черной лисицы» на 15 150 руб.

Перед шитьем шуб и прочих вещей меха готовили. Например, стандартной процедурой было «выщипание седины из соболей» (февраль 1778 г.); «За выщипывание из соболей и бобров седины и за выделку 45 руб.» (январь 1780 г.); «За выщипку соболей и лисиц седины и прочее 92 руб.» (октябрь 1784 г.); «Вольным работникам за выщипку из соболей седины и за шитье мехов 662 руб.» (октябрь 1786 г.).

Главным статусным мехом, как в России, так и в Европе, считался мех горностая. Редкий мех считался символом роскоши и власти. Горностаевая мантия – обязательный атрибут парадных дворцовых выходов.

Во время подготовки к коронации в сентябре 1762 г. горностаевую мантию императрицы обновили. В декабре 1762 г. московскому купцу Василию Шошину «за взятый у него к Нам в Комнату за горностаевый мех» выплатили 50 руб.

О том, что этот мех высоко ценился, свидетельствует его высокая стоимость. Так, в январе 1772 г. Камер-цалмейстерская контора оплатила пять горностаевых шкурок, оценив их в 570 руб. Следовательно, одна небольшая шкурка[118] горностая стоила от 100 руб. В сентябре 1783 г. «…за купленные три горностаевых меха» выплатили 300 руб., в апреле 1784 г. одну горностаевую шкурку оценили в 130 руб.

Левицкий Д. Портрет Екатерины II. Ок. 1782 г. (Юбка и казакин отделаны мехом горностая)

Поскольку мех дорогой и статусный, то его активно использовали в отделке императорского гардероба. Например, в феврале 1785г. «…купцу Зиновьеву за пять сороков горностаев, употребленные на опушки к Собственным Нашим платьям», выплатили 75 руб. У того же Зиновьева покупали даже половинки горностаевых шкурок. В январе 1785 г. «за три с половиной горностаевые меха» он получил 420 руб.

В июне 1783 г. греку Генодию выплатили 3645 руб. «за соболи и горностаи, употребленные в 1782 г. на дамскую епанчу, кратен[119] и муфту, употребленные для Нас на порфиру». Горностаевые шкурки использовались

в качестве и дипломатических подарков. В январе 1787 г. «…за горностаевые меха, купленные для Комнаты и отправленные в путешествие», выплатили 1825 руб. Тогда императрица отправилась в знаменитый Крымский вояж.

Номенклатура меховых вещей была стандартной для аристократического гардероба: шубы, шапки, муфты, отделка платья. Как правило, меховые вещи шили «к сезону». Например, в 1779 г. на шитье «повеленных трех муфт» пошло 29 пар соболей. Обошлась эта работа императрице в 1555 руб., т. е. одна муфта стоила примерно 500 руб., на зиму 1783 г. сшита и «взнесена в Комнату» лисья муфта за 500 руб. Зимой 1783 г. потребовалось 23 соболиных шкурки на «дело палантина и муфты – 524 руб.».

Меховые аукционы. Из Сибири мехового ясака поступало значительно больше, чем это требовалось императрице и ее окружению. Поэтому в практику ввели меховые аукционы по продаже казенных мехов вольным мастерам. Казенные меха продавались на аукционах в Москве и в Петербурге.

Так, в ноябре 1785 года «…за выделку мягкой рухляди, для Комнаты приготовленной и с аукциона в октябре и ноябре 1785 года, проданной, вольным скорнякам и женщинам, нанятым в прибавку казенным и за употребленной при том разный материал 1042 руб., да за купленные дрова для топления покоев, в которых проживают караульные солдаты и казенные скорняки, итого 1230 руб.». Отметим, что среди прочей обслуги при Императорском дворе квартировали «казенные скорняки».

Вольные скорняки. Меха обрабатывались и сшивались не только закройщиками Сибирского приказа и Московской меховой экспедиции, но и в Петербурге казенными и вольными скорняками. В одном из счетов упоминается, что «…за выделку соболий и за шитье здесь и в Москве мехов для подарков, на прогоны до Моздока и на прочие расходы» потрачено из комнатной суммы 966 руб. (сентябрь 1783 г.).

Впрочем, работы хватало и «вольным скорнякам». Например, в октябре 1788 г. «…на заплату за дело сортов мехов вольным мастерам и мастерицам заработанных денег и на покупку нужных к тому материалов к выданным 5000 руб. еще 500 руб.». Отметим, что упомянутые «вольные скорняки» занимались сортировкой и подготовкой казенных мехов для аукционов.

Вольные скорняки занимались всем спектром подготовки и шитья мехов: «На выделывание из сырья казенной мягкой рухляди – соболей, лисиц, горностая, песцов и белок… за плату вольным скорнякам за выщипку из соболей седины, за шитье мехов и на другие мелочные расходы 500 руб.» (июнь 1789 г.)[120].

Екатерина II в горностаевой мантии. Гравюра с оригинала А. Рослина. 1787 г.

Поставщики мехов. Кроме ежегодно поставляемого казенного мехового ясака, шедшего с окраин империи, самые разные меха активно приобретались не только у постоянных, но и разовых поставщиков, которые в документах именуются «купцами». Это были как перекупщики, так и купцы-землепроходцы, которые осваивали за империей земли Русской Америки. Прибыль от меховой торговли делала их бизнес более чем рентабельным и риски вполне оправданными. Согласно действовавшему законодательству, купцы, занимавшиеся «звериными промыслами», выплачивали казне пошлину в размере 1/10 части добытого. В счетах по комнатной сумме встречаются самые разные имена таких поставщиков:

Как правило, у этих купцов приобретались, эксклюзивные меха, что наглядно видно из указанных сумм и упоминания их имен, как правило, единичное. Но были и варианты. Например, со второй половины 1784 г. в счетах несколько раз упоминается «купец Зиновьев». В 1784-1785 гг. ему «за соболий мех в 2000 руб. и за один сорока соболей 1500 руб.» тремя частями выплатили 3500 руб.

С конца 1780 г. ведущим поставщиком мехов становится «грек Генодий». Это имя встречается в счетах императрицы много ранее. Он продавал в Зимний дворец самую широкую номенклатуру товаров – от ювелирных изделий до предметов роскоши. В конце 1780-х гг. в числе прочего он занялся и торговлей мехами:

Отметим, что если стоимость партии меха была значительной, то она приобреталась, как и другие дорогие товары, в рассрочку. Так, в феврале 1782 г. партию меха стоимостью в 5500 руб. выкупили двумя частями, первая из которых составила 2500 руб. В марте 1793 г. «за взятые у него в Комнату Нашу четыре рысьих черевьих винчуры, в 5000 руб. к выданным в 1792 г. 3500 руб. до остальных 1500 руб.».

Видимо, грек Генодий имел репутацию специалиста, поэтому в январе 1789г. «…греку Генодию за наемные в доме его покои для хранения казенной мягкой рухляди» выплатили 1250 руб. Эта практика сохранялась вплоть до 1793 г. К этому времени «грека Генодия» именуют в документах «капитаном Генодием».

Отметим, что ранее, в феврале 1785 г. обер-инспек-тору Шемякину «за наемный у него в доме по ренте каменный особый корпус для казенной мягкой рухляди с 1 февраля впредь на 4 месяца» выплатили 500 руб. Но, видимо, этот опыт оказался неудачным и хранение мехов передали купцу Генодию.

Кроме хранения мехов, его привлекали к проведению меховых аукционов: «Капитану Генодию за наемные в доме его покои для содержания и продажи с аукциона казенной мягкой рухляди за весь 1792 г. 1500 руб.» (январь 1793 г.).

Иконография «в мехах». Конечно, главный потребитель драгоценных мехов – это императорская семья. Конечно, европеизированный двор оставил в прошлом то статусно-меховое изобилие, бытовавшее при дворе московских царей XVII в., но в зимнее время при Екатерине II это меховое безумство возвращалось в полной мере. Тем более что именно при ней традиционные элементы русского национального костюма вновь входят в моду. Это нашло свое отражение и в официальной иконографии Екатерины II. В молодые годы на ее платье присутствует отделка собольим мехом.

Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны в платье с отделкой собольим мехом

Аргунов И. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны. 1762 г. (На плечах соболья накидка)

Неизвестный художник изобразил императрицу в меховой собольей шапке с красным шлыком и кистью. На плечах императрицы подбитый горностаевым мехом плащ, крытый синим шелком. Портрет написан во время ее «волжского вояжа» в 1767 г. Видимо, императрице нравилось это одеяние, поскольку такую же соболью шапку со шлыком, напоминающим казачьи головные уборы, мы видим на гравюре 1792 г. по рисунку Ф.И. Шубина 1790 г.

Неизв. худ. Портрет Екатерины II в меховой шапке. 1767 г.

Юнг Г. Портрет Екатерины II в меховой шапке. 1792 г. Гравюра по рисунку Ф.И. Шубина. 1790 г.

Медальон с портретом Екатерины II. Соболья шапочка со шлыком и кистью. Кон. XVIII в.

Шапка казачья. 1810-е гг. Государственный Эрмитаж

Художник Михаил Шибанов написал императрицу в темно-красном суконном дорожном кафтане, расшитым застежками-«бранденбургами» с кистями, украшенном золотым шитьем и пуговицами, застегнутыми на петли с декоративными кистями. На голове у императрицы все та же соболья шапка со шлыком и кистью. Портрет был написан в апреле 1787 г. во время поездки в Крым. Вариаций этого костюма множество, и на всех присутствует соболья шапка.

Шибанов М. Портрет Екатерины II в дорожном костюме. 1787 г.

Эриксен В. Портрет Екатерины II в шугае и кокошнике. 1772 г.

На портрете кисти Эриксена императрица изображена в национальном костюме – в шугае и кокошнике. Напомним, что шугай – это старинная русская национальная одежда, представляющая собой короткополый жилет, подбитый собольим мехом. Народный шугай очень комфортен, и на гравюре Е. Чемесова, датированной 1762 г., мы видим эту жилетку с меховой опушкой.

Иногда императрица идентифицировала свои портреты по их «меховой составляющей». В одном из писем она писала М. Гимму: «Кроме этого эстампа, посылаю вам в подарок работу г. Жаркого: портрет в меховой шапке, виденный вами у г. Сегюра»[121].

«Меховые счета» по комнатной сумме. В комнатной сумме Екатерины II личные «меховые счета» начинают встречаться особенно часто с 1780 г. Это, конечно, не означает, что Екатерина II не носила ранее драгоценных мехов. Носила и любила. Но это был привычный для нее «меховой фон»: «… употребленную для Комнаты Нашей мягкую рухлядь в нынешнем 1783 году в октябре месяце, а именно: к четырем шубам воротников, опушек и кондырысов; соболи один сорок в 600 руб.; другой сорок в 480 руб.; 10 соболей в 120 руб.; хвостов собольих 220 на 176 руб., да хвостов собольих же без цены, оставшихся от переделки в мехи 190 руб.; камер-пажам на шапки 73 руб.».

Что еще из меховых вещей оплачивала Екатерина II? В ноябре 1784 г. она выплатила за два месяца (сентябрь и октябрь) 6823 руб. На эти деньги был заказан роскошный мужской меховой комплект из драгоценного меха «черных лисиц»: шуба из «лисьих черных дусчетых два меха с половиною в 2500 руб., на обшлага и воротник… на муфту и на шапку два соболя». Этот мужской комплект предназначался для ГА. Потемкина. Через несколько лет Екатерина II дополнила этот комплект, заказав из «полмеха лисьего черного… к дополнению шубы и муфты, отправленные к генерал-фельдмаршалу князю Потемкину Таврическому 1.150 руб.» (январь 1791 г.). Отметим, что эта типичная награда «шубой с царского плеча», как это практиковалось в XVII в. Такой подарок являлся знаком личной приязни и заботы императрицы.

В феврале 1786 г. за купленные в ноябре—декабре 1785 г. меха императрица выплатила 1732 руб., которые пошли на «андреевой епанчи и на три опушки для шуб два горностаевых меха и 40 пластин – 222 руб.; хвостов собольих 300 руб. и хвостов без цены на 259 руб.» Кроме этого, опять для камер-пажей был куплен мех (четыре соболя) на шапки.

В декабре 1786 г. императрица купила на 4471 руб. «две женские шубы с воротниками обшлагами и с одною опушкою, в которые употреблено якутских и ангарских 186 соболей».

Соболя для старых шубок. Когда у императрицы начали подрастать внуки – Александр и Константин, она с радостью покупала «на свои» что-нибудь великолепно-меховое для мальчишек. Этих детских счетов в комнатной сумме довольно много: «Греку Генодие за соболи для муфты 1787 руб. их высочествам великим князьям Александру Павловичу и Константину Павловичу» (октябрь 1780 г.); «Указ Нашему Кабинету. Взнесенную в Комнату Нашу в прошлом 1780 г. мягкую рухлядь, а именно: 5 ноября собольих 476 хвостов в 238 руб.; 11 декабря соболий мех в 2700 руб.; 18 декабря два меха и две муфты для Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича в 2399 руб. Итого 5337 руб.» (ноябрь 1780 г.); «…портному Женаруза сделанные в Комнату Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича 14 шапок 298 руб.» (октябрь 1781 г.).

«Греку Генодию за соболи и горностаи, употребленные в 1782 г. на два платья, да для Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича в прибавок к старым шубкам соболей 230 руб.». Кстати, в этот год на разные цели мягкой рухляди было употреблено на 17 239 руб.» (июнь 1783 г.). Последний счет весьма показателен упоминанием «старых шубок», из которых мальчики стремительно вырастали, поэтому им требовалось сделать «прибавок» (вероятно, удлинить полы и рукава).

Когда в семье цесаревича Павла Петровича начали подрастать девочки, то наряду с мальчиками царственная бабушка начала и им заказывать меховые вещи: «Для Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича и великой княжны Александры Павловны на прибавку к прежним мехам двух шубок на две муфты и две шапки, на епанчу с мехом и опушью 125 соболей в 2763 руб.» (ноябрь 1784 г.); «…для Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича на два сюртука горностаевый один мех, на прибавку к двум собольим шубам и на две шапки 51 соболь; на два гусарских платья 14 соболей; для Их Императорских Высочеств великих княжон Александры и Елены Павловны на две муфты 10 соболей» (февраль 1786 г.); «…греку Генодию за купленные у него в 1790 г. четыре сорока соболей – якутские и иркутские соболи на шубы Их Императорским Высочествам великим князьям 2000 руб.» (январь 1791 г.).

Осенью 1793 г. Екатерина II женила своего старшего внука. Поэтому к зимнему сезону 1793/1794 гг. заказывалось много «свежих» меховых вещей: «Мехового дела мастеру Шморлу за взятую у него для Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича медвежью муфту 150 руб.» (ноябрь 1793 г.); «для Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича: под шубу 14 лисиц черно-бурых привоза 1794 г. Итого на 1395 руб.» (декабрь 1793 г.); «…для Их Императорских Высочеств великих княжон на три шапки шесть соболей якутских, на два палантина – соболя якутские».

Немецких принцесс Саксен-Кобургских императрица одела в зимние наряды полным комплектом. Наверное, бедные немецкие принцессы никогда не надевали таких роскошных мехов – «четыре палантина, четыре муфты, четыре опуши с воротниками к епанчам и четыре шапки: соболи якутские, соболи иркутские, соболи камчатские; четыре песцовые душегреи и четыре дамские длинные шубы» из меха горностая, также сшили три дамские шубы из меха лисицы.

Женщина с муфтой и мужчина с цилиндром в руке. Зап. Европа. Кон. XVIII в.

В этом же «меховом заказе», оплаченном из комнатной суммы, упоминаются сановники и гости Екатерины II. Для персидского хана Муртазы Кули-хана[122] сшили шубу из меха иркутских и тобольских соболей стоимостью в 3553 руб. На шубу для генерал-фельдмаршала графа А.В. Суворова-Рымникского – «три меха соболей камчатских, на воротник и обшлага 10 соболей камчатских, в рукава 10 соболей тобольских. Итого 1362 руб. 4 декабря 1793 г.». На шубу для генерал-фельдцейхмейстера графа П.А. Зубова – «на воротник и обшлага к шубе шесть лисиц чернобурых, на 90 руб.». «Для малолетнего графа Естергазия на опушку гусарского платья и кивера 12 соболей камчатских на 105 руб.». Одновременно императрица обновила и свое парадное зимнее одеяние: «Для Комнаты Ея Императорского Величества: под шубу для Ея Величества – мехов горностаевых: на починку опуши у Андреевской мантии 215 горностаев привоза 1794 г.; на шапку для Ея Величества – 21 горностай привоза 1793; на платье для Ея Величества – 101 хвостов собольих привоза 1793 г.». В том же заказе упоминается, что в Придворную конюшенную контору «на прибавок к санной полости с камчатского бобра на 5 руб.». Весь этот меховой заказ обошелся Екатерине II в 18 807 руб.

Меха как дипломатический подарок. Практически все подарки, имевшие дипломатический характер, финансировались из комнатной суммы Екатерины II. В том числе и драгоценные русские меха. Впрочем, иногда императрица оплачивала и недрагоценные меха: «Купцу Саве Никифорову и греку за взятые у них в Камер-цалмейстерскую контору и отданные в Коллегию иностранных дел для посылки принцу Лейхтенштейнскому черные калмыцкие мерлушковые волнистые тулупы и овечие бухарские серые 510 руб.» (декабрь 1762 г.).

Драгоценные меха с давних времен входили в номенклатуру русских и российских дипломатических даров. Особенно драгоценные меха ценились в странах Востока. При Екатерине II, когда противостояние с Османской империей было одним из главных дипломатических направлений, драгоценные меха резервировались для подарков под дипломатические переговоры. Пожалуй, на этом направлении тратились самые значительные суммы, с учетом того, что Османская империя – это сильный и традиционный противник империи в Черноморском и Кавказском регионах.

Например, после того как турецкий посол получил две отпускные аудиенции (14 и 25 октября 1764 г.), предполагалось, что он будет по традиции одарен мехами. Однако их поставка в Петербург задерживалась, поэтому Екатерина II с раздражением писала А.В. Олсуфьеву: «…скажи, Бога ради, что за причина, что из Москвы соболей для турка не везут и вовсе, как с соболями у вас обходятся? Есть ли Кабинет не может управится с мягкой рухлядью, то скажите скорее, дабы я могла иных мер взять и не давайте непорядку какому усилиться; сказывают, ваш курьер четыре недели уже как послан, а ответу нету 6 ноября 1764 г.»[123].

Две женщины с большими круглыми муфтами. Зап. Европа. Кон. XVIII в.

Накануне Русско-турецкой войны (1768-1774 гг.) из комнатной суммы императрицы выплатили 9228 руб. за мягкую рухлядь, отправленную к Турецкому двору в 1766 г. (март 1767 г.). При подготовке переговоров с Османской империей в 1772 г. («конгресс в Фокшанах») в число дипломатических подарков включили мягкую рухлядь на 5871 руб., в числе которых упоминаются «три меха собольих, десять горностаевых; десять сороков соболей» и т. п.

После завершения войны и обмена посольствами императрица выплатила петербургским купцам Куприянову и Белозыгину «за мягкую рухлядь, купленную в турецкое посольство», 15 965 руб. (первая выплата – 7965 руб.; ноябрь 1774 г.). В декабре этого же года в счете за вторую выплату в 8000 руб. уточнили, что меховая рухлядь направляется генерал-фельдмаршалу графу П.А. Румянцеву. Когда российское посольство в 1775 г. во главе с генералом князем Н.В. Репниным отправилось «в Царьград» для обмена ратификационными грамотами, то в числе груза значилась меховая рухлядь на 49 624 руб.

Летом 1783 г. вице-канцлеру империи графу И.А. Остерману передали «для отправления в Царьград мягкой рухляди» на 6061 руб. Из этой суммы у купца Зиновьева «взяли три сорока соболей на 4000 руб. …кои для подарков отданы вице-канцлеру» (май 1784 г.).

Поставки меховой рухляди шли в российское посольство в Стамбуле крупными партиями: «…в феврале 1786г. отрезанных от соболей без цены 212 хвостов, отправленных в Константинополь и в Молдавию разных сортов казенных мехов на 4299 руб.» (апрель 1786 г.). За этими мехами в Стамбуле надо было ухаживать и время от времени их «поправлять». Поэтому в числе посольских специалистов имелись казенные скорняки: «Двум скорнякам, находившимся в цареградском посольстве жалованья 365 руб.» (ноябрь 1776 г.); «…двум скорнякам, отправленным с казенною мягкой рухлядью посланного для подарков в посольстве Константинопольском, на содержание их и проезд 230 руб.» (март 1793 г.).

После победоносного завершения Русско-турецкой войны императрица щедро одарила своих полководцев. Это были настоящие подарочные «комплекты», которые императрица лично формировала для своих генералов. Комплекты включали не только титулы, ордена и звания, крепостных крестьян, ювелирные украшения и меховую рухлядь. Например, в мае 1778 г. императрица выплатила 336 руб. за восемь собольих мехов, хранившихся в Камер-цалмейстерской конторе и предназначенных для князя Г.А. Потемкина. Кроме этого, Г.А. Потемкину и «Адмиралтейской коллегии вице-президенту графу Чернышову» пожаловали две черные лисьи муфты в 1400 руб., также Г.А. Потемкин должен был передать «отправленную в Глухов к генерал-фельдмаршалу графу Румянцеву-Задунайскому для подарков крымскому хану: соболий мех в 4000 руб. и черной лисий завойчатой боковой в 4000 руб., беличьих десять мехов в 145 руб., горностаевых три меха в 324 руб.».

Как свидетельствуют современники, у князя Г.А. Потемкина было особое отношение к роскошным мехам. Они упоминали, что князь «не может жить без мехов. <…> Когда Сегюр прибыл в Петербург, светлейший князь привел его в ужас: он встретил французского посла в меховой накидке»[124]. Императрица знала об этом и передавала ему оплаченные ею меха – как для различных поручений, так и для личного пользования: «За горностаевый мех, отданный князю Потемкину для повеленного употребления, 120 руб.» (июль 1786 г.); «…за лисий черный мех, купленный в 1789 г. и отправленный к Потемкину, 2500 руб.» (март 1790 г.).

Мягкая рухлядь отправлялась в качестве дипломатических даров и в Европу. В счетах императрицы по комнатной сумме неоднократно встречаются «европейские» счета: «О записи в расход отправленных в Париж меха и сорок соболей на 2740руб.» (ноябрь 1779г.); «…греку Генодию за соболий мех, отправленный в Париж, 1475 руб.» (август 1781 г.); «…за дело собольих мехов, отправленных в Голландию, 76 руб.» (июнь 1781 г.).

Туалеты императрицы

Профессионализм всех упомянутых специалистов в конечном счете формировал внешний облик императрицы. Однако при всем их профессионализме именно императрица оставалась человеком, принимавшим окончательные решения, в том числе и в вопросах своего внешнего облика.

Екатерина II, безусловно, следовала основным тенденциям европейской женской моды, но при этом учитывала некий традиционный консерватизм Императорского двора, основывавшийся «на традициях прежних лет».

Конечно, существует разница в «победных туалетах» ее молодости и платьях, которые она носила после 60 лет. Мемуарист, описывая внешний облик 65-летней императрицы, отмечал: «Она была в одеянии изыскательна»[125], и далее писал: «Платье Государыня носила в простые дни шелковое, одним почти фасоном сшитое, который назывался молдаванским; верхнее было по большей части лиловое или дикое[126], без орденов, а под ним белое; в праздники же парчовое с тремя орденами: звездами Андреевскою, Георгиевскою и Владимирскою; а иногда и все ленты сих орденов на себя надевала и малую корону; башмаки носила на каблуках, не очень высоких»[127].

Если говорить о платьях Екатерины II, то их материальная основа – это необыкновенно яркий мир иностранных и отечественных тканей, привозимых в Зимний дворец проверенными иностранными и отечественными поставщиками. В результате гардероб императрицы постоянно обновлялся модными туалетами, сшитыми как придворными портными, так и закупленными у модных европейских портных. Эту коллекцию платьев императрицы – «Наш гардероб», при переездах сопровождали гвардейские сержанты: «Лейб-гвардии Преображенского полка сержанту, отправленному с Нашим гардеробом из Москвы в Санкт-Петербург прогонов 2260 руб.» (июнь 1763 г.).

В январе 1763 г. часть тканей, преимущественно парчи[128], доставленной непосредственно «к Нам в Комнату», закупили у придворного поставщика купца Иоганна Вейнахта на 2386 руб. В марте 1763 г. приказчику поставщика купца Поггенполя, Иоганну Фридриху Северину, выплатили 1323 руб. «за взятые в Комнату атласы, штофы и два убора агреманов».

По большей части императрица обшивалась придворными портными из закупаемых тканей: «Купцу Николаю за взятый у него в Комнату гродетур[129] зеленый 6 аршин на 10 руб.» (апрель 1763 г.); «…голландскому купцу Яну Гулсюгофу за взятое у него в Комнату полотно 20 кусков» (апрель 1763 г.); «…купцу Никласу за взятый у него в Комнату гродитур зеленый 4 аршина 7 руб.» (май 1763 г.); «…московского купца Сурожченива за взятые у него в Комнату французские зеленые ленты 4 руб.» (июнь 1763 г.); «…московским купцам за взятые у них бархаты и присланные в Ростов во время Нашего там присутствия 375 руб.» (июнь 1763 г.).

Туфли Екатерины II

Коронационные туфли Екатерины II. Россия. 1762 г. Парча, шелк, полотно хлопчатобумажное, шитье

Женские туфли. 1760-е гг.

Еще раз отметим, что цветовая гамма приобретаемых у поставщиков тканей была необычайно яркой. Один из поставщиков купец Иоганн (Иван) Вейнахт (Weynacht), который поставлял ко двору буквально все, в том числе и ткани на огромные суммы: «О заплате за товары купцу Ивану Вейнахту 32 658 руб.» (январь 1783 г.).

Его счета буквально сверкали всеми цветами тканей: «Швейцарского купца Иоганна Вейнахта: Градитур оранжевый; селадоновый, розовый, белый с вишневыми цветочками, априкосового с белыми вишневым шелком цветочками, капуциновый[130] с фиолетовыми пятнышками… тафта [131] дымчатая с печатными цветочками; маковая с аленькими с белым мелкими пятнышками… ленты голубые кавалерские широкие… атлас коричневый с белыми пятнышками и цветочками; атлас белый чешуйчатый с розовыми с зеленью мелкими цветочками».

Судя по счету купца Иоганна Вейнахта, который в январе 1764 г. получил за поставленные ткани 14 216 руб., цветовая гамма включала: «Парча серебряная с кофейными сине-лиловыми цветками и с зелеными и других цветков выводами по 17 руб. за аршин на 675 руб.; к оной парче кружевной с золотой сеткой убор 340 руб.; штоф[132] фиолетовый с белыми цветами и с кофейными сине-лиловыми выводами по 9 руб. аршин на 495 руб.; штоф розовый с зелеными и алыми сине-лиловыми выводами и с разными цветами, к оному штофу убор; штоф голубой с белым кардоном и с разными цветами с бусами, к оному штофу убор; бархат дымчатый с черными полосками с аленькими с чернью цветочками; бархат розовый с белыми мелкими полосками и с белыми же с черным цветками и с зелеными цветочками; кафтан дымчатый с травчатым бортом 80 руб.». Купец Иоганн Вейнахт поставлял в

Комнату императрицы различные аксессуары к ее туалетам. Обращает внимание в «Реестре взятым в Комнату Ея Императорского Величества товарам от иностранного купца Иоганна Вейнахта, за которые надлежит получить деньгами», огромное количество перчаток и их изысканная цветовая гамма, вероятно, подбиравшаяся к тому или иному костюму императрицы: «28 дюжин перчаток таких же палевых по 15 на 420 руб.; четыре дюжины перчаток из них две дюжины “диких” и две лиловых по 15 на 60 руб.; две дюжины перчаток кавалерских, в том числе восемь пар “диких”, семь коричневых, девять плюсовых по 10 руб. дюжина» (апрель 1785 г.).

Перечень тканей, которые забирали «в Комнату», такой же обширный, как и перечень тканей для отделки резиденций, поступавший в Камер-цалмейстерскую должность: голландское полотно; гродетур; парча; шелковые материи; бракотель[133]; парчи и тафта (фабриканты Василий и Иван Колосовы); штофы (фабриканты Василий и Иван Колосовы; Семен Бабушкин и Михаил Милютин); бархат; тафта; атлас; фланель белая.

Среди поставщиков тканей в денежных документах упоминаются «фабриканты»: Лазарев[134], Козенс (ситцы Красносельской ситцевой фабрики) и купцы: Питэ, Шолл, Вейнахт (тафта), Трен (бархат).

Перчатки Екатерины II. Россия (?).

Сер. XVIII в. Белая лайка

Особенно значимы были поставки тканей из Франции с мануфактуры лионского фабриканта Камиля Пернона, которые закупались на огромные суммы: «О заплате лионскому агенту Перноно за шелковые материи 16 325 руб.» (февраль 1781г.); «…лионскому фабриканту Камиллу Пернону 4618 руб.» (январь 1783 г.).

Если говорить о модных новациях времен Екатерины II, то, пожалуй, самые заметные платья – мундирные платья, так называемые русские платья – «офранцуженные» сарафаны. Следует подчеркнуть, что эти фасоны с некоторыми трансформациями просуществовали до начала XX в.

Мундирные платья

Екатерина II всячески подчеркивала свою близость к гвардии, возведшей императрицу на трон, а мундир по форме того или иного полка – наглядный символ принадлежности к корпорации[135]. Переодевание женщин в мужское платье – дело вполне привычное, поскольку при Елизавете Петровне бытовали маскарады с переодеваниями мужчин в женские платья, женщин – в офицерские мундиры. Да и в молодые годы великая княгиня Екатерина Алексеевна на охотах иногда надевала мужское платье.

На следующий день после переворота, 28 июня 1762 г., Екатерина Алексеевна возглавила гвардейские полки в мундире лейб-гвардии Преображенского полка. Как вспоминала Е.Р. Дашкова: «Государыня предложила двинуться в голове войска в Петергоф и пригласила меня сопутствовать ей. С этой целью, желая переодеться в гвардейский мундир, она взяла его у капитана Талызина, а я, следуя примеру ее, достала себе от лейтенанта Пушкина, – двух молодых офицеров нашего роста».

Ея Императорского Величества на московской шелковой фабрике содержателя Лазаря Назарова сына Лазарева… 301 1/4 аршин. На дело оного штофу употреблено шелку 2 пуда 18 фунтов».

Эриксен В. Портрет Екатерины II верхом. После 1762 г.

Затем идею мундирного платья императрица начала реализовывать весной 1763 г., когда она еще жила в Москве. В денежных счетах упоминается, что в апреле 1763 г. «портному Рену за дело к бывшей кавалерской трагедии бального платья и за приклад» выплатили 126 руб., а несколько ранее для этого «бального платья» «В Комнату» взяты: семь пар перчаток по форме лейб-гвардии и полевых полков на 21 руб.; золотые и серебряные две пары кистей и петлиц на шляпу (перчаточник Николай Сиверсон 12 руб.); лосиное и синее сукно на 112 руб.; позумент золотой на кирасирскую портупею; кисть две пары золотых и серебряных с петлицами на шляпы; два золотые темляка и один кусок камердеку 58 руб. (позументы, темляки, шарф и кисть большую с маленькими кисточками золотыми 343 руб.), т. е. тогда мундирное платье продолжало рассматриваться в его «маскарадном» варианте.

Пастернак Л. О. Выезд Екатерины II в мундире Конной гвардии на охоту 3 сентября 1767 г.

Отметим, что фасон последующих мундирных платьев «спланирован» именно императрицей и в этих платьях причудливо сочетались формы господствовавшей французской моды (распашное платье на фижмах, иногда со «складкой Ватто») с элементами старого русского костюма (длинный «откидной» рукав с открытой проймой и расположение декора, как на сарафане).

В октябре 1764 г. «золотошвейному мастеру Молнеру» оплатили крупный заказ на 4396 руб. Вероятно, это полковое мундирное платье императрицы, поскольку в счете упоминается «Габрон и юбка артиллерийские, габрон канелево-пунцовый[136], а юбка гарнитуровая – шитье золотом 4000 руб.; Золото на петлицы». Это была самая дорогая позиция. Обращает на себя внимание «юбка артиллерийская», поскольку именно в эти годы Екатерина II шьет свои первые мундирные платья.

Фигура Екатерины II верхом, в мундире Преображенского полка.

Германия. 1770 г.

В марте 1765 г. Молнеру оплатили работы, выполненные им во второй половине 1764 г. Счета разные, от незначительных: «Золотошвейному мастеру Молнеру 72 руб.» (март 1765 г.), до вполне внушительных: «О заплате золотошвею Молнеру за разное шитье и за ленты 1901 руб.» (март 1765)[137]. Упомянутый в счете «шитой золотом по зеленой шелковой материи» флотский мундир за 400 руб. – еще одно из мундирных платьев, придуманных императрицей в начале ее царствования и сшитых для нее в 1764 г.[138]

Мундирное платье верхнее (кафтан) Екатерины II, с откидными рукавами, по форме гвардейской пехоты, шелк зеленый, галуны и пуговицы позолочены, подкладка зеленого шелка. 1780 г.

Мундирное платье верхнее (кафтан) Екатерины II с откидными рукавами, по форме лейб-гвардии Конного полка, синего шелка, галуны и пуговицы золоченые, подкладка алого шелка. 1786 г.

Камер-фурьеры периодически фиксировали выходы императрицы в мундирных платьях. Как правило, это происходило либо в орденский день, либо в день полкового праздника, когда она принимала в резиденции офицеров, устраивая им банкет.

Например, в 1764 г. в день «праздника Благовещения Пресвятыя Богородицы и полкового праздника лейб-гвардии Конного полка… Ея Императорское Величество изволила быть в длинном конногвардейском мундире». Пред дворцом, «учинено поздравление музыкою с литаврами… для офицеров приготовлялся обеденный стол в галерее… Ея Величество Высочайшею Своею Особою изволила подливать водкою и виноградным вином». Тогда Екатерина II разделила трапезу с 32 штаб- и обер-офицеров Конного полка, которых затем «в кавалергардской комнате… подливали кофием».

Мундирное платье Екатерины II по форме гвардейской пехоты. 1770 г.

В воскресенье 21 ноября 1764 г., в день праздника «Введения во храм Пресвятая Богородицы», в аудиенц-зале Зимнего дворца императрице представлялись штаб и обер-офицеры лейб-гвардии Семеновского полка, «откуда в начале 12-го часа Ея Императорское Величество, в одежде Семеновского полка… изволила шествовать в большую придворную церковь для слушания Божественной литургии».

6 августа 1766 г., в «день праздника Преображения Господня», императрица принимала штаб- и обер-офицеров лейб-гвардии Преображенского полка «в одежде, подобной полка Преображенского», которые затем «подчиваны были водкою». Эта традиция повторялась из года в год. Например, спустя годы, 6 августа 1782 г. «Ея Императорское Величество, у литургии и за обеденным столом, присутствовать изволила в Гвардейском длинном мундире, а после полудня в обыкновенном платье».

Мундирное платье (кафтан) Екатерины II по форме адмирала военно-морского флота. 1783-1785 гг.

Мундирное платье (кафтан) Екатерины II по форме офицера армейской пехоты

Мундирное платье верхнее (кафтан) Екатерины II, с откидными рукавами, по форме Семеновского полка. 1773 г.

6 января 1777 г. «Ея Императорское Величество изволила быть в длинном гвардейском мундире». 4 июня 1777 г. «В воскресенье, в день праздника Живоначальныя Троицы… для трактования вышеупомянутых лейб-гвардии Измайловского полка и обер-офицеров, приготовлялся обеденный стол в галерее… изволила оных подливать водкою и виноградным вином. В сей день Ея Императорское Величество изволила быть в длинном гвардейском мундире».

24 июня 1777 г. «…в Субботу, в день праздника Рождества Честного Славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, и воспоминание победы истребления всего Турецкого флота при Чесме… Ея Величество изволила быть в морском длинном мундире».

24 июня 1789 г. после первых морских побед в ходе войны с турками и шведами, на очередном дворцовом выходе, «Ея Императорское Величество, была одета в морском белом длинном мундире». В этом мундире она стояла на литургии, когда возносился «молебен о спасении и долгоденствии Ея Императорского Величества и христолюбивого Ея Всероссийского воинства многого лета». На следующий день, 25 июня 1789 г., состоялся «благодарственный молебен за одержанную пред сим временем победу Российскою гребною флотилею под Очаковом над частию турецкого флота. Сожжено неприятельских два корабля, при том рассеяно и в бег обращено до 30 судов», императрица «одета в морском длинном мундире, обще с Ея Императорским Высочеством шествие иметь изволила».

Густав III и Екатерина II

Императрица, введя новую женскую моду «в военном стиле», привычно использовала ее на протяжении всего царствования. В 1783 г. на встрече со шведским королем Густавом III в Фридрихсгаме императрица надела мундирное платье, объяснив это тем, что «…мои люди имели глупость взять со мною только мундирное платье, какое я всегда ношу в путешествиях»[139]. Екатерина II всегда внимательно относилась к мелочам, тем более при значимых дипломатических встречах. Вероятно, в письме к М. Гримму она лукавила. Тогда отношения России и Швеции переживали не лучшие времена, и мундирное платье императрицы подчеркивало ее решимость силой оружия отстаивать интересы страны.

Отметим, что образ императрицы «в гвардейском платье» не оставил следов в ее официальной иконографии, однако, судя по документам, запечатлен на миниатюре, вставленной в перстень работы главного ювелира императорской Алмазной мастерской Леопольда Пфистерера. В сентябре 1780 г. в рапорте начальника мастерской подполковника Бартенева указано: «Перстень с портретом Ея Императорского Величества в гвардейском платье под стеклом, 38 бриллиантов на 3 30/32 крата на 168 руб.».

Русское платье[140]

Этот тип придворного платья появляется при дворе Екатерины II как часть ее подчеркнуто русского сценария власти. С самого начала своего правления она всячески подчеркивала свою русскость, что проявлялось и в ее облике.

Само название платья – «русское», свидетельствовало о неких народных мотивах в его крое, тем более что уже в 1770-х гг. в крое хорошо известных мундирных платьев мотивы народных сарафанов проступали вполне отчетливо. Конечно, эта русскость весьма условная, такая же условная, как столь любимый императрицей стиль шинуазри, который столь же далек от подлинной культуры Китая. Подчеркиваю, речь шла только о мотивах. Конечно, по своей сути «русское платье» – такая же фантазия «на заданную тему», как и китайские маскарадные костюмы при Императорском дворе или «китайские» павильоны в парках.

Эта «русскость» проявлялась в ее личных туалетах, запечатленных художником В. Эриксеном «Портрет Екатерины II в шугае и кокошнике» (1772 г.), и на картине неизвестного художника по оригиналу С. Торелли 1760-хгг. «Портрет императрицы Екатерины II в русском платье».

Судя по иконографии Екатерины II середины 1760-х – первой половины 1770-х гг., ее идеи, связанные формированием силуэта русского платья, прошли через некую эволюцию. На портрете неизвестного художника императрица изображена в декольтированном по придворной моде парчовом сарафане с золотым шитьем, украшенном несколькими рядами жемчужного ожерелья. На голове бархатный кокошник с жемчугом и бриллиантами, украшенный белой фатой, в ушах жемчужные с бриллиантами серьги. Вероятно, это карнавальное «русское платье», поскольку в руках Екатерина II держит маску. То, что русское церемониальное платье выросло из маскарадного «русского» костюма, вполне возможно, поскольку и мундирные платья Екатерины II выросли из маскарадов с переодеваниями времен Елизаветы Петровны.

В результате постепенно сформировался облик «русского платья» с кокошником, украшенным фатою и открытыми проймами на рукавах, которое современники с некоторым снобизмом именовали «офранцуженным сарафаном», поскольку в этом платье сочетались формы господствующей в дворянской среде французской моды с элементами старого русского костюма.

Безусловно, это личная инициатива императрицы и личный выбор силуэта и кроя. Свидетельством способности к смелым новациям в одежде – ее мундирные платья, лично смоделированные императрицей по мотивам традиционных русских сарафанов, а также детские комбинезончики ее внуков, это и народное платье ее внучки Анны Павловны, в котором она изображена на портрете в 1790-х гг. Таким образом, поначалу русское платье, так же, как и мундирное, являлось частью гардероба исключительно императрицы.

Неизв. худ. Портрет Екатерины II в русском платье. По оригиналу С. Торелли. Поел, треть XVIII в.

Перелом произошел в середине 1770-х гг., и это связано с женитьбой наследника Павла Петровича, 29 сентября 1773 г., на великой княжне Наталии Алексеевне, урожденной принцессе Вильгельмине Луизе Гессен-Дармштадтской, когда русское платье использовалось преимущественно как церемониальное.

Буквально накануне свадьбы, 22 сентября 1773 г., в день очередной годовщины коронации, Екатерина II вновь единственная блистает в русском платье: «В сей день Ея Императорское Величество соизволила быть в Русском платье; Ея Императорское Высочество и Их Светлости Ландграфиня и принцессы были в робах же»[141].

Эволюция в формировании декора и силуэта русского придворного платья, видимо, завершается к 1775 г., когда появляются портреты великой княгини Наталии Алексеевны, где она изображена (предположительно) в русском платье. К этому времени Екатерина II отказывается от монополии на русское платье, его начинают носить сначала невестка – великая княгиня Наталия Алексеевна, а затем и придворные дамы, и это совершенно не случайно, поскольку ношение русского платья бывшей немецкой принцессой символизировало ее «превращение» в православную великую княгиню[142].

Фальконе П.-Э. Портрет великой княгини Натальи Алексеевны.

Репродукция. Романовская галерея.

1905 г.

На портретах Наталия Алексеевна изображена в распашном верхнем «русском платье» с ложными рукавами и нижним платьем с вертикальным золотым шитьем и длинными присобранными рукавами. По мнению Е.И. Митиной, «столь активное использование “русского платья” на портретах Наталии Алексеевны представляется нам не случайным: оно подчеркивает принадлежность принцессы к Русскому двору»[143].

Денежные документы по комнатной сумме Екатерины II подтверждают версию о завершении эволюции образа «русского платья» к 1775 г. В декабре 1775 г. оплачен счет венскому ювелиру на русской службе Л. Пфистереру: «Ювелиру Пфистереру за бриллиантовый аграф на шляпу 2450 руб., да за взятые в мастерскую подполковника Бартеневым бриллианты, на славянское платье и портупейную пряжку 2188 руб. Всего 4638 руб.» (декабрь 1775 г.). На основании этой записи можно предположить, что «славянское платье» в своем декоре менялось и маленькие бриллианты появились только в 1775 г. И очевидно, что «славянское платье» синонимично «русскому платью».

Жан Луи Вуаль. Портрет великой княгини Наталии Алексеевны. 1773-1775 гг.

Судя по всему, Екатерина II и ее невестка, появляясь на торжественных церемониях в русском платье, давали своему окружению некий политический посыл, связывая прошлое и настоящее, поэтому постепенно придворные дамы принимают новый парадный образ. В итоге с 1775 г. русское платье становится парадным платьем придворных дам.

Но не для всех и не сразу. Например, во время пребывания Екатерины II в Москве 30 августа 1775 г. состоялась церемония праздника Александра Невского, на котором присутствовали кавалеры ордена. Екатерина II также была в орденском уборе. На балу, который состоялся вечером, «в сей день дамы были в Роброндах, а другие и в русском». Это очень показательное разделение – «а другие в русском»[144]. Как вариант, возможно, что в роброндах были московские дамы, еще не знакомые с последними веяниями придворной моды.

10 октября 1775 г. ситуация повторилась. В этот день в Кремлевском дворце состоялся публичный прием турецкого посла, «причем дамы были в русском и в роброндах, а кавалеры в обыкновенном цветном платье»[145]. При этом Екатерина II на официальной церемонии в парадном платье, но вечером «Ея Императорское Величество, переодевшись в русское платье, изволила из внутренних покоев выйти, и в шествии к обеденному столу изволила смотреть Султанские подарки»[146]. И уже на следующий день в придворную церковь на литургию «дамы в русском платье» собирались в парадных покоях, о роброндах не упоминается.

В последующие годы упоминания о «русском платье» императрицы встречаются в камер-фурьерских журналах довольно часто. Иногда в Зимнем дворце во время придворной церемонии можно одновременно увидеть и мундирное, и русские платья. Например, 6 января 1777 г.: «Ея Императорское Величество изволила быть в длинном гвардейском мундире. Дамские персоны были в русском платье». 4 июня 1777 г.: «В Воскресенье, в день праздника Живоначальныя Троицы… для трактования вышеупомянутых лейб-гвардии Измайловского полка дамские персоны были в русском, а кавалеры в обыкновенном цветном платье, а военные в шарфах… В сей день Ея Императорское Величество изволила быть в длинном гвардейском мундире».

Когда 5 июня 1777 г. в Царское Село прибыл инкогнито шведский король Густав III, императрица «изволила быть в русском платье и в кавалерии». Придворные дамы также были «в русском же платье, а кавалеры в кавалериях». На следующий день 6 июня Екатерина II и шведский король отправились на закладку церкви «во вновь построенный Дворец, близь средней руки, называемый Кекерики», то вновь императрица и придворные дамы все были в русских платьях: «Сего числа, для выходу, Ея Императорское Величество изволила быть в русском платье и в Шведском ордене Святого Серафима»[147], а «дамские персоны в русском платье, кавалеры в кавалериях и шпагах».

Шведский король под именем графа Готландского пробыл при дворе Екатерины II более месяца, и на придворных мероприятиях он часто видел дам в «русских платьях». 28 июня 1777 г., в очередную годовщину воцарения императрицы, на куртаге Екатерина II подарила графу Готландскому «трость, богато убранную бриллиантами», и «дамские персоны» привычно блистали «в русском платье». 29 июня 1777 г. во время маскарада, устроенного на тезоименитство наследника великого князя Павла Петровича, были в масках, но на литургии «по утру дамские персоны были в русском платье».

В начале 1780-х гг. парадное «русское платье» с кокошником – это уже форма одежды для дам, имеющих право на приезд к Императорскому двору. Судя по всему, эта практика сложилась без регламентирующих документов, только следуя воле императрицы. Поэтому в камер-фурьерских журналах факт участия дам в дворцовых церемониалах в «русском платье» становится поводом подчеркнуть значимость придворного церемониала.

Например, 24 июня 1788 г., «в день праздника Рождества Честного Славного Пророка, Крестителя Господня Иоанна», когда в Царское Село пришли известия о победах русского флота под Очаковом, на церковной службе дамы «в русском, а кавалеры в цветном платье». Сама императрица «была одета в морском белом длинном мундире»[148]. На следующий день, 25 июня 1788 г., на церковной службе в честь морской победы гребного флота под Очаковым «Ея Императорское Величество, быв одета в морском длинном мундире, обще с Ея И. Высочеством шествие иметь изволила» [149]. 28 июня 1788 г. на церковной службе в память очередной годовщины восшествия на престол – «дамы в русском платье». 29 июня 1788 г., в день тезоименитства наследника Павла Петровича, – «дамы в русском». Таким образом, к концу 1780-х гг. дамское «русское платье» становится стандартной формой одежды для парадных дворцовых церемоний.

Таким образом, демонстрация русского платья стала частью идеологической программы сценария власти Екатерины II, которым она отчасти противопоставляла себя Елизавете Петровне, «которая следовала трендам исключительно европейской моды»[150]. Такие личные посылы для императрицы не случайны.

О том, что платье богато расшито серебряным или золотым растительным орнаментом, свидетельствуют денежные счета по комнатной сумме Екатерины II: «На вставку вместо потерянной в Комнате в шесть цветков к славянскому платью шесть бриллиантов на 10 руб.» (январь 1778 г.). Совершенно очевидно, что небольшие бриллианты вшивались в вертикальную полосу шитых на русском платье цветков, а поскольку платье «работало», то эти бриллианты периодически выпадали из закрепов. Венский ювелир на русской службе Леопольд Пфистерер восстанавливал утраты. Возможно, платье подпоясывали и на концах пояска имелись кисточки, также украшенные мелкими бриллиантами: «…на вставку вместо потерянных в Комнате в три саечик от гранатового убора и от славянского платья в кисточку четыре бриллианта 5 руб. 50 коп.» (февраль 1778 г.). Цветочный декор на славянском платье украшали разными драгоценными камнями и, вероятно, сердцевина «двадцати цветков» была исполнена из сапфиров, которые «обсыпаны» мелкими бриллиантами: «…на двадцать цветков к славянскому Ея Императорского Величества платью, что с синими яхонтами 1979 бриллиантов 119 7/32 карат на 5595 руб.» (май 1778 г.).

В комплекте с русским платьем шли три богато расшитых кокошника: «…на три овальные круга к славянскому платью, в том числе один побольше, 1317 бриллиантов на 281 18/32 карат на 13 460 руб.» (март 1778 г.); «на прибавку к трем овальным кругам от славянского платья, которые переделаны вновь на шарнирах, 312 бриллиантов 19 4/32 карат на 848 руб.» (декабрь 1778 г.). Овальными кругами (один большой и два малых) венский ювелир Л. Пфистерер, вряд ли знакомый с особенностями русского национального костюма, называет кокошники, которые по русской традиции всегда роскошно декорировали речным жемчугом, который трансформировался в бриллианты.

Когда в 1793 г. готовилась свадьба внука императрицы великого князя Александра Павловича, то несколько комплектов русского платья заказали дворцовым мастерам-золотошвеям для невесты: «Золотошвею Форшу за вышивание двух пар дамского русского платья; одной по серсаку серебряному, серебряному битью и по всем швам из блесток накладного шитья, другой по серсаку золотому с кушаком и по нижнему гласетовому серебряному, гранатами золотою и серебряною битью и блестками мозаиком 2300 руб.» (декабрь 1793 г.); «… за вышивку шести пар русского платья золотою и серебряною битью с блестками разноцветными фольгами и камушками, в том числе три платья мозаиком – 4000 руб.» (декабрь 1793 г.). Как мы видим, для великой княжны Елизаветы Алексеевны изготовили 11 комплектов «русского платья» с разной отделкой, но одного кроя. Такое количество «русских платьев», вероятно, предполагало их активное ношение в ходе различных дворцовых церемоний.

Мошков Е.В. Миропомазание великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1795 г.

9 мая 1793 г. «княжна Баденская» впервые вышла на люди в русском платье в Большом соборе Зимнего дворца на процедуре миропомазания, символически превращаясь в русскую великую княжну Елизавету Алексеевну: «Сего утра Ея Высококняжеская Светлость Благоверная Княжна Баденская в церковь выход иметь изволила в русском платье, которого верх был розового, а исход белого шелковой материи цвета»[151]. 10 мая 1793 г. на церемонии обручения – придворные «дамы в русском», а Екатерина II, «имея на голове малую корону и в императорской мантии, которой шлейф несли четыре камергера»[152].

Неизв. худ. Поздний вариант русского платья. Екатерина II в русском платье

Фальконе П.-Э. Ранний вариант русского платья. Портрет

Екатерины II. 1773 г.

На картине Е.В. Мошкова Екатерина II изображена в русском платье с распашной верхней юбкой и с длинными сборчатыми ложными рукавами нижнего платья. Также в русское платье одета и Елизавета Алексеевна, которой предстоит стать членом императорской семьи: «“Русское платье” на Елизавете Алексеевне представляется нам знаком “сотворения” будущей великой княгини: оно подчеркивает, что отныне принцесса должна идентифицировать себя как российская дворянка»[153].

В заключение отметим, что, в отличие от мундирных платьев, к настоящему времени ни одного русского платья периода правления Екатерины II в музейных коллекциях не выявлено[154].

Статское женское мундирное платье

С историей появления при Императорском дворе Екатерины II русских платьев связана кампания по борьбе с излишней роскошью. После того, как русское платье во второй половине 1770-х гг. вошло в церемониальный обиход Императорского двора, Екатерина II подписывает два указа, призванные ограничить разорительную роскошь дамских придворных нарядов. В именном указе, объявленном в октябре 1782 г. «Об уборе дам, имеющих приезд ко двору»[155], предписывалось всем придворным дамам, «чтоб на платьях их никаких накладок, из разных лоскутов сделанных, или шире двух вершков, не носили»[156], два вершка это 9 см.[157]

Под «накладками» и «лоскутами» имелась в виду вышивка золотыми или серебряными нитями и кружева. Императрица мотивировала свое решение тем, что, «наблюдая более простоту и умеренность в образе одежды их, не станут употреблять таких вещей, коим одна только новость дает всю цену»[158]. Далее указывалось: «…равным образом и на голове уборы носить не выше двух вершков, разумея от лба»[159]. В данном случае речь идет о традиционном русском кокошнике, высоту которого также стандартизировали. Поскольку кокошники носились при дворе исключительно с русским платьем, следовательно, указ довольно жестко регламентировал его декор.

Тогда же, в октябре 1782 г., императрица изустным указом объявила «О дозволении дворянству обоего пола носить платье таких цветов, которые каждой губернии присвоены»[160]. Этим указом каждой губернии «присваивались» одинаковые цвета «для платья, то и дозволяется носить таких цветов платье не только при должностях находящимся, но и всему дворянству той Губернии обоего пола, с тем, что могут они в таковом одинаковом платье иметь приезд и в столицах во все публичные места и ко Двору Ея Величества». Мотивировалось это решение тем, что «поколику служит она к сбережению собственного их достатка на лучшее и полезнейшее и к отвращению разорительной роскоши». Статские мундиры и дамские мундирные платья предписывалось шить в следующих цветах: в северных губерниях, включая Петербургскую, – светло-синий цвет кафтана. В средней полосе, включая Московскую губернию, – красный. В южных губерниях, включая Киевскую, – вишневый. О реакции общества на это нововведение лаконично записал А.М. Храповицкий: «Губернским мундирам рады отцы да мужья»[161].

Для понимания на места отправляли эскизы мундиров для мужчин, что касается женщин, то для них цвета платьев определялись в соответствии с цветами губерний. Сами эскизы мундирных платьев для дам не прорисовывались, но предписывалось: «Для дамских мундиров красной на рабронты, лосиной на юбки и голубой на выкладку. Цветы против образцов. Но кто хочет из какой материи другой построить, однако сходством с образцом, оставляется на произвол. Касательно до выкладки, быть не более двух вершков», т. е. из текста следовало, что цветочные узоры запрещались, нижние юбки – бело-серые или телесно-бежевые («лосинные»), из красного шелка дозволялось шить робронды, или роброны[162], широкие платья с распашными юбками. Украшать мундирное женское платье дозволялось только «бейками» – полосочками голубой ткани в виде окантовки. В зависимости от ранга дамы могли отделать кантик на груди блестками или серебром.

Иркутскому и колыванскому дамскому мундиру «шитье серебром и блестками оставляется, кроме обер-офицерских жен, у которых накладка должна быть без украшений; на сем платье цвета из голубых лент». 1784 г.

В именном указе от 9 апреля 1784 г. вновь повторялось требование о «сокращении роскоши», и цветовая гамма для губерний прописывалась детально. Например, для «Северной полосы. Санкт-Петербургской губернии. Кафтаны светло-синего сукна, лацкены, воротник и обшлага черные бархатные; подбой черный, камзол белый, пуговицы желтые» [163]. При этом в указе о женских мундирах не упоминалось.

В именном указе от 6 мая 1784 г. вновь упоминалось о стремлении императрицы к «сокращению излишней роскоши» и повторялось, что «дозволяется каждому наместничеству присвоить особые цвета для платья находящимся там у дел, тако ж дворянству и гражданству». Кроме этого, упоминалось, что к эскизам мундиров императрица лично приложила руку: «Мы препроводили в Сенат Наш рисунки с описанием, для лучшей ясности в исполнении» и указывалось, что женские мундирные платья цветов своей губернии должны иметь место: «…вводить оные в употребление для обоего пола жительствующих в губернии, вам вверенной, предпочтительно всякому излишнему наряду и украшению»[164].

Удивительно, но эти в общем-то камерные указы императрицы вызвали европейский резонанс, в том числе и в Париже. Екатерина II писала М. Гримму: «Итак, мой указ о реформе в уборах и украшениях, заставивший забыть даже мир, пришел очень кстати, когда кошельки были пусты, а счеты значительны, и произвел только философское разсуждение. Уверяю Вас, я того не ожидала: я так привыкла, что у Вас обо мне и о моей стране говорят дурно, что не могла предположить, чтоб могли думать иначе»[165].

В 1788 г. Екатерина II в одном из писем к князю Н.Б. Юсупову упоминает о дамском мундирном платье. Отвечая на вопрос князя: «Какой рисунок для робы княгине Габриели?», императрица отвечает: «Установленный для платья дам Московской губернии» [166].

Однако этот посыл, в женской его части, оказался практически нереализованным. В 1796 г. императрица ушла из жизни, и идея женских мундирных платьев для дам была похоронена вплоть до 1830-х гг., когда Николай I возродил этот тренд исключительно в дворцовом его варианте.

Греческое платье

В последние годы царствования Екатерины II при Российском Императорском дворе распространяется французская мода одеваться в «греческом вкусе». После революции во Франции на смену тяжелой парче приходят легкие полупрозрачные «газовые» ткани, которые стали основой «греческого стиля». Для России это не просто мода – это уже политика. Особенно с учетом того, что Екатерина II присоединилась к антифранцузской коалиции (1792 г.).

Казалось бы, французская мода должна быть изгнана из Зимнего дворца. Однако у императрицы свой взгляд на политическую подоплеку этой моды. Для нее греческое платье ассоциировалось, прежде всего, с «греческим проектом» – проектом превращения Стамбула в Константинополь. Проектом, «под который» она в 1779 г. назвала своего второго внука – Константином. Проектом – шагом, к которому стало присоединение Крыма. Проектом, о котором она часто говорила со своим ближайшим окружением: «Молдавию и Валахию оставить независимою, для будущей Греческой империи, под названием Дакия» (21 апреля 1788 г.)[167]. Кроме того, она учитывала, что за спиной Османской империи традиционно стояла Франция, которой после революции не до турок.

Поэтому императрица время от времени появлялась на дворцовых маскарадах в греческом платье. Напомним, что идея вполне официальных мундирного и русского платья также «выросла» из маскарадных одеяний. Но официальным платьем Императорского двора греческое платье стало только в 1793 г., когда к свадьбе Александра Павловича его невесте сшили не только несколько пар русского платья, но и несколько пар греческого. Вышивальщик Форш расшил три пары «дамского греческого платья, одно серебряною битью, а два разноцветными с шелками». Портной Дьячков сшил «тринадцать пар греческого платья, в том числе вышитых одно серебряною битью, два шелками и 10 с золотыми серебряными и шелковыми золото с серебром бахромочками». Бахромщица вдова Анна Штуд сделала «приборы на убор» для тринадцати греческих платьев [168]. Отметим, что лаконичные греческие платья были относительно не дороги. Без учета вышивки и отделки одно платье в среднем стоило 12 руб. Юбка на фижмах стоила дороже…

Только после этой свадьбы, 13 и 16 февраля 1794 г., придворным дамам предписали являться на балы в Эрмитаже в греческом платье: «Как Ея Величество, так и Их Высочества великие княжны, изволили быть в греческом платье»[169]. С января 1795 г. по ноябрь 1796 г. греческое платье использовалось как вариант обязательной формы одежды Императорского двора почти десять раз.

Готовые платья

Казалось бы, нужды в приобретении готовых платьев у Екатерины II не имелось. Однако в денежных документах по комнатной сумме упоминается, что императрица оплачивала и готовые, привозные платья, включая и другие «галантерейные товары». А поскольку императрица могла только выбирать, то она периодически писала А.В. Олсуфьеву: «Пришлите мне завтра всякого рода галантерейные вещи, мужские и женские. 12 апреля 1774 г.»[170]. Приобреталась «галантерея» и в качестве личного подарка: «Адам Васильевич, пришлите ко мне всякие хорошие вещи для мужчины годныя. 30 сентября 1774 г.»[171].

Наряду с тканями, из-за границы привозили и готовые туалеты. По крайней мере, когда речь шла о невестке Екатерины II великой княгине Наталии Алексеевны, которая приобрела в Париже в долг «товаров и платьев» на 25 762 руб. После смерти великой княгини Екатерина II весь год выплачивала поставщикам эти деньги. В декабре 1777 г. императрица распорядилась перевести «в Париж к здешнему министру князю Барятинскому 33 184 ливра, для удовольствия там кредиторов, за высланные для блаженная памяти великой княгини Наталии Алексеевны, а отсюда опять в Париж возвращенные разные уборы 7632 руб.», удивительно, что часть «разных уборов» великой княгини после ее смерти вернули в Париж.

О том, что российские аристократки покупали готовые платья, в том числе и русские платья (Habitde Cour russe – русское придворное платье), во Франции в магазине знаменитой Розы Бертен (1747-1813), «министра мод Марии-Антуанетты», пишет К. Бордэриу. Готовые платья присылали из Парижа для первой невестки императрицы – великой княгини Наталии Алексеевны. Вторая невестка императрицы – великая княгини Мария Федоровна с 1788 по 1792 г. приобрела в ателье Розы Бертен двадцать два платья.

Что касается Екатерины II, то в денежных документах Розы Бертен, как упоминает К. Бордэриу, обнаружено дело о ликвидации документов с именем российской императрицы (Son Altesse Imperiale Catherine, grande duchesse douairiere, meredetousles Russes)»[172], что конкретно приобреталось Екатериной II у Розы Бертен неизвестно, но то, что из Парижа в Зимний дворец для «Комнаты» императрицы доставлялись самые разные товары, подтверждается счетами ее комнатной суммы.

Например, в самом начале своего правления, в июне 1764 г., через камердинера Александра Сахарова императрица получила: «…пять верховых гишпанских платьев, из которых за первое, зеленого цвету, шитое золотом 400 руб.; второе гулинного [173], шитое серебром, 500 руб.; третье синего золотом 400 руб.; четвертое малинового серебром 300 руб.; пятое голубого с белым шитое серебром 500 руб. На оные платья за пуговицы числом за 37 руб.; портищ с половиною, на каждое платье по семи с половиною портища на каждое по рублю 37 руб.»[174].

Больше счетов на приобретении готовых платьев автору не встречалось. Видимо, в последующие годы императрица обходилась услугами штатных специалистов, которые ее обшивали. Впрочем, императрице поставляли готовые платья и петербургские швеи: «Пожалованные девице Михайловой за поднесенный Нам платья и картину 1000 руб.» (ноябрь 1793 г.).

Таким образом, можно констатировать, что даже в таком деликатном деле, как женская мода, для Екатерины II не было мелочей. Выстраивая свой русский сценарий власти, она превратила смоделированные лично ей платья в отчетливые маркеры внутренней и внешней политики, сознательно демонстрируя их не только своему окружению, но и европейским дипломатам. Формируя новый женский образ Императорского двора, императрица вполне сознательно шла по пути Петра I, который задал направление в создании нового образа для всего российского дворянства.

Детское платье

Как известно, в XVIII в. детской одежды как таковой не существовало. Маленьких мальчиков и девочек одевали в платья, сшитые по взрослой моде, только миниатюрного размера. Да и воспринимали детей часто как «маленьких взрослых», предъявляя к ним подчас вполне взрослые требования. Мир детства еще только формировался.

Возвращаясь к теме детской одежды, напомним об известных парных портретах детей В.В. Фермора – Сарры Элеоноры и Вильгельма Георга работы художника И.А. Вишнякова. Мальчик изображен в мундире сержанта лейб-гвардии Преображенского полка, а 10-летняя девочка в парчовом платье на фижмах со «взрослым декольте».

Инициатором нового модного направления – детской одежды – стала Екатерина II, которая после рождения в декабре 1777 г. долгожданного внука буквально обрушила на него всю свою нежность нерастраченного материнства, при этом она, безусловно, смелый в творческом отношении и нестандартно мыслящий человек.

Своеобразным эффектом, столь увлекавших императрицу идей Ж.-Ж. Руссо, стал новый элемент детского гардероба – комбинезончик. О своем открытии (самом настоящем! – Авт.) она писала М. Гримму (Царское Село. 24 мая 1781 г.): «Вот как одет г. Александр с шестимесячного возраста (приложен сделанный пером рисунок костюма). Все это сшито вместе и надевается сразу, и застегивается сзади четырьмя или пятью крючками. Вокруг платьица бахрома, и эта одежда очень красива, король Шведский, принц Прусский просили и получили выкройку платьица г. Александра. На всем этом нет ни одного шва, и ребенок почти не знает, что его одевают: ему всунуть ручки и ножки в платьице вдруг, и вот он готов; это платье – гениальная черта с моей стороны, и я хотела, чтоб Вы о нем знали»[175]. В другом письме императрица уточняет детали комбинезончика: «Все части его сшиты вместе, надевается в один прием: вдевают ноги, руки и – готово. Этот костюм – моя гениальная находка»[176].

Вишняков И.А. Портрет Сарры Элеоноры Фермер. 1749-1750 гг

Этот вариант детского комбинезона мы можем видеть на картине Ричарда Бромптона, изображавшей Александра и Константина Павловичей. Комбинезон присутствует на картине В.Л. Боровиковского, с маленьким великим князем Николаем Павловичем и его сестрой Анной Павловной. Вариант этого комбинезона надет на Николае и Михаиле Павловичах на картине Г. фон Кюгельгена (1800 г.), т. е. детский комбинезон «конструкции» Екатерины II был востребован в императорской семье минимум четверть века.

В семейной переписке великая княгиня Мария Федоровна упоминает о еще каких-то модификациях детской одежды, которую носили в Царском Селе в 1787 г. подросшие Александр и Константин: «…на них надеты полотняные платья, сшитые, как Ваши. Все их окружающие также одеты в полотно; одним словом, подражают всему, что сделали с моими сыновьями»[177].

Бромптон Р. Портрет великих князей Александра Павловича и Константина Павловича. 1781 г.

Боровиковский В.Л. Портрет великой княжны Анны Павловны и великого князя Николая Павловича, детей императора Павла I. 1797 г.

В 1790-х гг. появляется устойчивое понятие «детского платья», которое производится на продажу. И его покупали на деньги комнатной суммы императрицы. В 1792 г.:

«По изустному указу, объявленному чрез Действительного Тайного Советника Стрекалова: Купецкой Жене Велтден за детское белье и платье в 30 492 руб. и П коп., к выделенным 6492 руб. 11 коп. еще 3000 руб.». Это были безумные деньги, вполне сопоставимые со стоимостью бриллиантовых украшений, которые платили «за детское белье и платье». В январе 1795 г. имя «иностранки Вельтден» вновь упоминается в счетах Екатерины II: «Пожаловано иностранке Вельтден за труды ея в приготовлении детского платья – 500 руб.»[178]. Тогда, в январе 1795 г., родилась великая княжна Анна Павловна, изображенная на картине В.Л. Боровиковского.

К сожалению, ни одного из элементов детского платья времен Екатерины II до нас не дошло. Дети вырастали, одежда на них «горела», старые вещи, как правило, передавались прислуге. Так поступали и после семейных трагедий, когда умирал кто-либо из царских детей. Когда в семье великого князя Павла Петровича умерла трехлетняя Ольга, то, по традиции, приняли решение: «После великой княжны Ольги, что осталось белье и платье, раздать людям ея»[179].

Ближайшее окружение

Ближайшее окружение императрицы – это довольно широкое понятие, включавшее как сановников «ближнего круга», так и фаворитов, сменявших друг друга, а также слуг, многие из которых годами работали при комнатах Екатерины II.

Фавориты

В литературе имеется множество упоминаний о том, как дорого обходились России сердечные увлечения Екатерины II, впрочем, и для монархической Европы это типичное явление. Имеются даже поименные подсчеты, кто и сколько получил от щедрой императрицы за свою «работу».

Как правило, в качестве основы этих подсчетов использовались слухи, которые европейские дипломаты собирали по великосветским гостиным. Люди, вне зависимости от статуса и сословия, всегда любили и любят считать чужие деньги. Сначала о слухах. Например, французский посол Корберон записал (14 июля 1778 г.), «что в одной знакомой ему Петербургской семье» (!) подсчитали (!) расходы на фаворитов (до Зорича) и получили в итоге 48 000 000 руб.

В этих же расхожих «источниках» утверждается, что «в действительности фавориты обошлись стране много дороже: кроме явных даров, они получали тайные; под чужими именами участвовали в выгодных предприятиях.

Что же можно утверждать? Действительно, императрица обогащала своих фаворитов, чему есть подтверждения на уровне документов. Как правило, при расставании Екатерина II выплачивала фаворитам щедрые «золотые парашюты». При этом в счетах по комнатной сумме имена фаворитов упоминаются лишь изредка. А если упоминаются, то, как правило, речь идет о брутальных Орловых, а не о фарфоровых мальчиках заката ее царствования. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что комнатная сумма Екатерины II не служила главным источником обогащения ее фаворитов.

Список фаворитов императрицы обширен и хорошо известен. В разные времена ее окружали разные мужчины. Но во время переворота 1762 г., который мог закончиться очень печально, для Екатерины II не было ближе людей, чем братья Орловы. Первый из них – Григорий Орлов, от которого в апреле 1762 г. императрица родила ребенка. Братьев щедро наградили, и они довольно долго сохраняли свое влияние.

Григорий Григорьевич Орлов (1734-1783). Как уже упоминалось, после переворота они получили от благодарной императрицы разовую выплату в 50 000 руб. Кроме этого, Орловы время от времени получали от императрицы деньги из комнатной суммы, однако это совершенно не те средства, которые составили богатства братьев, о которых пишут различные авторы. Как правило, это относительно небольшие для этого уровня власти 3000-5000 руб., которые, вероятно, передавались братьям для решения каких-то задач, возможно – конфиденциального характера.

Отметим и то, что если изустные указы часто записывали секретари или дежурные фрейлины, то деньги для Орловых императрица «выписывала» собственноручно, уважительно именуя братьев по имени-отчеству, но бывали и очень крупные суммы, которые, как правило, адресовались либо Григорию, либо Алексею Орловым – доверенным лицам императрицы начала ее царствования. Имена младших Орловых встречаются относительно редко и, как правило, связаны с приобретениями предметов искусства или решением каких-либо образовательных задач.

Рокотов Ф. Портрет Г.Г Орлова. 1762-1763 гг.

Более того, бывало и так, что Орловы, решая те или иные общегосударственные задачи, использовали собственные средства, которые императрица им обязательно компенсировала: «Графу Григорию Григорьевичу Орлову вместо издержанных им собственных его денег на известное Нам употребление 1000 руб.» (декабрь 1762 г.); «Орлову Григорию 3000 руб. на известные цели» (1 марта 1763 г.); «…взнесенные в комнату 280 иностранных червонных для отдачи графу Григорию Григорьевичу Орлову на 700 руб.» (март 1763 г.); «4000 руб. Орлову Григорию Григорьевичу» (2 апреля 1763 г.); «…графу Григорию Григорьевичу Орлову вместо издержанных им для Нас собственных его денег 5000 рублев» (4 августа 1763 г.).

После «июньской революции» императрица начала рассчитываться с многочисленными долгами, включая карточные: «О заплате графу Григорию Григорьевичу Орлову за разные им вместо Ея Императорского Величества выдачи 8676 руб. Я должна графу Григорию Гр. Орлову за разные выдачи вместо меня, также проигранные в карты деньги» (июнь 1764 г.). Действительно, Григорий Орлов тратил деньги на императрицу, которая их ему возвращала: «Адам Васильевич. Извольте заплатить графу Григорию Григорьевичу 424 руб. издержанных за меня» (январь 1770 г.).

Христианек К.Л. Портрет графа Алексея Григорьевича Бобринского.

1770 г. (сын Екатерины II и ЕЕ Орлова)

Граф ГГ Орлов, кроме пожалований от императрицы, получал жалованье по должности генерал-поручика: «Повелеваем производить… жалованье генерал-поруческое, и сколько оного придется в добавок к прежнему его камергерскому окладу, оное из остаточной воинской суммы выдать» (25 апреля 1763 г.)[180].

Изредка в денежных документах указывалось, на что шли деньги, отпущенные Григорию Орлову из комнатной суммы императрицы или средств Кабинета Е.И.В.: «Графу Григорию Григорьевичу Орлову для перевода книги 1000 руб., да 600 руб. для того же из Кабинета немедленно» (12 августа 1763 г.); «… графу Григорию Григорьевичу Орлову на заплату за скатерти и салфетки 259 руб.» (январь 1764 г.).

Крупные пожалования, как правило, касались недвижимости, причем императрица писала эти записки собственноручно. Например, 10 ноября 1764 г. императрица писала графу Сиверсу: «Принадлежащую к Ораниенбаумскому дворцу Скворицкую… или Елизаветгоф, со принадлежащими к ней деревнями и всеми угодьями всемилостивейше пожаловали Мы Нашему генерал-поручику графу Григорию Орлову, в вотчинное и потомственное владение. Екатерина».

В 1764 г. императрица распорядилась приобрести в казну дом умершего придворного поставщика Г.Х. Штегельмана [181]. Для перепланировки дома императрица изъяла из средств Главной дворцовой канцелярии 15 000 руб. и подарила этот дом Г.Г. Орлову[182]. Позже этот дом в 1765-1768гг. перестроил А. Ринальди, что обошлось в 15 000 руб.[183] В августе 1772 г. «на исправление починками и переделками покоев в Штигельманском доме» Екатерина II потратила еще 6420 руб.[184]

По разным поводам отпускались графу ЕЕ Орлову и очень крупные суммы: «Об отпуске из кабинетной суммы к графу Григорию Орлову 20 000 руб.» (январь 1764 г.). Иногда денежные отпуски были связаны со служебными обязанностями ЕЕ Орлова: «О выдаче графу Григорию Григорьевичу Орлову 16 800 руб., да на новые кавалергардские мундиры об отпуске колыванского золота 5 фунтов серебра и деньгами 30 000 руб. Всего 48 800 руб.» (июль 1764 г.). В данном случае деньги и золото шли кавалергардам на дорогие представительские «новые кавалергардские мундиры», шефом которых являлся Г. Орлов.

Заботилась императрица и о продвижении своего образа для подданных. Причем финансовые вопросы решались через Г. Орлова. Так, в августе 1764 г., по ее распоряжению, из комнатной суммы выдали «графу Григорию Григорьевичу Орлову для отдачи живописцу Федору Рокотову за написанный им Наш портрет 500 руб.». Это известный коронационный портрет, написанный Рокотовым в 1763 г., сразу после коронации[185].

И в последующие годы Екатерина II выдавала деньги из комнатной и кабинетной суммы ЕЕ Орлову. Но пестрота сумм свидетельствует, что фаворит, получая деньги, прежде всего, выполнял какие-либо поручения императрицы: «Графу Григорию Григорьевичу Орлову на известное ему употребление 400 руб.» (ноябрь 1764 г.). Довольно часто ЕЕ Орлов выступал как передаточное звено: «О записи в расход выданных графу Григорию Григорьевичу Орлову для отдачи лейб-гвардии Конного полка ротмистру Мансурову 300 червонных на 711 руб.» (октябрь 1764г.); «…графу Григорию Григорьевичу Орлову для отдачи генерал-поручику Муравьеву 1000 руб.» (август 1765 г.); «…об отпуске Главной Соляной конторе по ассигнации графа Григория Григорьевича Орлова 2500 руб., которые по его ассигнации выданы: камергеру Будлянскому 1500 руб.; камергеру Ступишину 1000 руб.» (январь 1768 г.).

Рокотов Ф. Портрет Екатерины II. 1763 г.

Поскольку один из вариантов монарших пожалований – это драгоценные табакерки, то императрица могла их передавать известным им лицам через Г. Орлова: «Три табакерки и деньги Орлову» (август 1765 г.).

Как доверенное лицо императрицы Г.Г. Орлов мог сам определять сумму, которая ему требовалась для решения каких-либо проблем: «1800 руб. и еще денег отошлите к Графу Григорию Григорьевичу Орлову, или им самим выдайте по указанию его. Екатерина» (февраль 1765 г.).

Безусловно, были и серьезные денежные подарки лично Г.Г. Орлову: «Орлову 40 000 руб.» (февраль 1765 г.). Некоторые из значительных выплат становились регулярными. Например, в одном из документов указано: «Орлову из остатков кабинетной суммы 1764 г. 50 000 руб. на имянины» (26 января 1765 г.). С 1767 по 1772 г. ежегодно на день рождения императрица дарила Г.Г. Орлову 100 000 руб. из комнатной суммы. Позже суммы стали более скромными: «Адам Васильевич. Выдайте из Кабинета камергеру Григорию Орлову 4000 руб., кои Мы ему жалуем» (март 1771 г.).

Как глава российской артиллерии генерал-фельдцейхмейстер граф Г.Г. Орлов по поручению императрицы «расплачивался» за победные фейерверки в ходе Первой Русско-турецкой войны: «Генерал-фельдцейхмейстеру графу Орлову на раздачу артиллерийским офицерам, бывшим в Царском Селе при фейерверке, 1000 руб.» (ноябрь 1770 г.).

Когда граф Г.Г. Орлов выполнял ответственные дипломатические поручения, императрица устанавливала ему повышенное жалованье: «О произвождении генерал-фельдцейхмейстеру графу Григорию Григорьевичу Орлову во время посольства до его возвращения на месяц по 2000 руб.»[186] (март 1772 г.).

К осени 1772 г. счастливая звезда графа Г.Г. Орлова фактически закатилась. Последней каплей стал сорванный мирный «конгресс в Фокшанах» с турками, когда Орлов, представлявший империю, внезапно уехал. Разгневанная императрица запретила Орлову въезд в столицу. В результате светлейшего князя Г.Г. Орлова императрица отправила за границу «для поправления здоровья» с полным жалованьем, которое он получал, занимая различные должности. Решение о выплате «золотого парашюта» состоялось 17 августа 1772 г., когда императрица подписала документ «О произвождении генерал-фельдцейхмейстеру князю Григорию Григорьевичу Орлову пенсиона на 150 000 руб. в год; да пожалованных на заведение дома 100 000 руб. и об отдаче серебряного сервиза, деланного в Париже и купленного здесь у датского посланника». Таким образом, в 1772 г. «золотой парашют» графа составил более 250 000 руб. Это действительно похоже на те гигантские суммы, получение которых приписывают Г.Г. Орлову.

Все эти выдачи окончательно оформили в октябре 1772 г., когда императрица составила проект письма «Об условиях на увольнение от Двора графа Григория Орлова». Если сосредоточиться только на денежной части этого письма (эти пункты начинались с № 6): «6. Полтораста тысяч, кои я ему жаловала ежегодно, я ему впредь оные в ежегодную пенсию производить велю из Кабинета; 7. На заведение дома я ему жалую одиножды ныне 100 000 рублей; 8. Все дворцы около Москвы, или инде, где они есть, я ему дозволяю в оных жить, пока своего дома не будет; 9. Люди мои и экипажи, как он их ныне имеет, при нем остаются, пока он своих заведет; когда же он оных отпустить заблагорассудит, тогда обещаю их наградить, по мере ему сделанных от них заслуг; 10. Я к тем 4000 душам, кои еще граф Алексей Григорьевич Орлов за Чесменскую баталию не взял, совокупляю еще 6000 душ для графа Григория Григорьевича Орлова, с тем, чтоб он оные выбрал или из моих псковских, или же из тех, кои у меня на Волге, или в некоторых уездах сам заблагорассудит, всего 10 000 душ; 11. Сервиз серебряный французский выписной, который в Кабинете хранится, ему же графу Григорию Григорьевичу жалую, совокупно с тем, который куплен для ежедневного употребления у датского посланника; 12. Как дом у Троицкой пристани готов будет (имеется в виду Мраморный дворец. – Авт.), то убрав его, как я намерена была, ему же, графу Григорию Григорьевичу Орлову, отдам вечно и потомственно; 13. Все те вещи, кои хранятся в Камор-цалмейстерской и у камердинеров, под именованием графских, и о коих сам граф Григорий Григорьевич Орлов о многих не знает, ему же велю отпустить»[187]. Таким образом, разрыв близких отношений императрицы с фаворитом произошел с максимальным тактом, включая материальную составляющую.

В последующие годы относительно незначительные денежные выдачи светлейшему князю Г.Г. Орлову продолжались: «Об отсылке князю Григорию Григорьевичу Орлову 1493 руб.» (июль 1776г.); «…генерал-фельдцейхмейстеру князю Орлову 1000 руб.» (декабрь 1776 г.).

Судя по всему, в конце 1770-х гг. императрица пожелала привлечь графа Г.Г. Орлова к работам по облицовке стен Петропавловской крепости. По крайней мере, в денежных документах упоминается об отпуске 100 000 руб. «в инженерный корпус на исправление здешней крепости… в три срока, как от князя Григория Григорьевича Орлова расписано будет» (февраль 1778 г.).

Однако в это время признаки заболевания Г.Г. Орлова уже начали проявляться и императрица «за свой счет» озаботилась приведением в порядок имущественных дел братьев Орловых. В начале 1779 г. в Статс-контору выделили деньги на пошлины «за приложение печати к планам, на обмежеванные деревни князя Григория Григорьевича Орлова и его братьев» в сумме 10 735 руб. (январь 1779 г.).

Кроме этого, императрица распорядилась решить вопрос с долгами бывшего фаворита: «О возвращении с 1781 г. в Канцелярию опекунства иностранных, из ежегодной пенсии генерал-фельдцейхмейстера князя Орлова в 10 лет на каждой по 15 000 руб.» (август 1780 г.). В марте 1782 г. состоялось распоряжение «О удержании из пенсии генерал-фельдцейхмейстера князя Орлова в число 150 000 руб., выданных ему из Канцелярии опекунства иностранных за возвращением 20 000 руб. до остальных 130 000 руб.». В феврале 1783 г., в связи с утратой дееспособности Г.Г. Орлова, Екатерина II приняла решение «О выдаче графу Орлову прежде определенной пенсии на год по 25 000 руб. на счет Кабинета из Остаточного казначейства».

В апреле 1783 г. светлейший князь Г.Г. Орлов скончался. После его смерти необходимо было уладить финансовые дела с наследниками Г.Г. Орлова – его братьями. 4 июля 1783 г. Екатерина II подписывает документ «О заплате в течение 10 лет графам Орловым за взятое в казну покойного брата их князя Орлова имение 1 500 000 руб.».

В документе говорилось: «По поданному Нам прошению от графов Ивана, Алексея, Федора и Владимира Григорьевичах Орловых о принятии в казну Нашу оставшихся после брата их покойного генерал-фельдцейхмейстера князя Григория Григорьевича Орлова мызы Гатчина с каменным и деревянным строением, дома тамошнего со всеми мебелями, ружейною, оранжерею, материалами всякого здания и с принадлежащими к ней двадцатью деревнями: мызы новой Скворицкой с пятью деревнями, мызы новой Скворицкой с двадцатью двумя деревнями, мызы Гребловой с одною деревнею, Дома мраморного в Миллионной улице со всем к нему принадлежащим строением, вызолоченного сервиза, библиотеки, картин, антиков и медалей за миллион и пятьсот тысяч рублей заплат оные в течение десяти лет, повелеваем в уплату той суммы выдавать из Кабинета Нашего по 150 000 руб. на год помянутым графам Орловым или кому они приемы сих денег поверят, в течение 10-летнего времени, покуда означенные миллион и пятьсот тысяч тем уплачены будут: все же вышеописанное имение приказано от Нас до будущего соизволения Нашего оставить в смотрении Нашего флигель-адъютанта Буксгевдена. Екатерина. В Санкт-Петербурге июля 4 1783 года».

Безусловно, 150 000 руб. огромные деньги, которые требовалось ежегодно, в течение 10 лет, выплачивать братьям Орловым. Поэтому в январе 1784 г. Екатерина II распорядилась реструктурировать комнатную сумму: «…вместо соляного миллиона рублей и по особому именному Ея Императорского Величества повелению в число отпускаемых ежемесячно по 100 000руб. …что при нынешнем отпуске не вычтены две выдачи их сиятельствам графам Орловым подлежащее за имение покойного Его Светлости кн. ЕЕ Орлова 45 000 руб. и 1980 руб. назначенных кн. ЕЕ Орловым в Общество благородных девиц на содержание сверх комплекта 10 воспитанниц.

Расчет о следующей сумме по Кабинету вместо соляных денег: в Кабинет Ея Императорского Величества вместо соляного миллиона рублей, обращенных на соляной капитал, следует отпускать на январскую треть 1784 г. 333 333 руб. Из них потребно зачесть ассигнованные на пенсии за сентябрьскую 1783 г. треть: в Москве – 3907 руб.; по городам 1780 руб.

Ассигнованные на выдачу Его Сиятельству Графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому в начале 1784 г. 25 000 руб. взамен выданных из бывшей Опекунской канцелярии Его Светлости покойному князю Г.Г. Орлову следующие за январскую треть 1784 г. 5000 руб. Затем осталось 297 646 руб.».

Впоследствии сумма выплат уточнялась: «О заплате графам Орловым за взятое в казну после брата их князя Орлова имение за вычетом в казну 95 000 руб., 441 000 руб., да с оной суммы процентов 132 300 руб.» (12 июня 1784 г.).

В документе указывалось: «По поданному Нам прошению от графов Ивана, Алексея, Федора и Владимира Григорьевичов Орловых о принятии… оставшихся после… Г.Г. Орлова большого столового серебряного сервиза, в Ревельской губернии мызы Лоде со всей к ней принадлежащим, в Санкт-Петербургской губернии мызы Шунгоровой со всеми к ней принадлежащими деревнями за исключением двух деревень Сосновки и Пановой… Взамен выданных из бывшей Опекунской Канцелярии Его Светлости покойному князю Григорию Григорьевичу Орлову следующие на январскую треть 1789 г. 5000 руб.» (октябрь 1788 г.).

Алексей Григорьевич Орлов (1737-1807). Как и старший брат, Григорий, Алексей Орлов, предположительный убийца Петра III, получил от императрицы, наряду с графским титулом, чин майора Преображенского полка, Александровскую ленту и 50 000 руб.

Граф А. Г Орлов

Первые выплаты из комнатной суммы пришлись на весну 1763 г., когда императрица пребывала в Москве. В апреле 1767 г. ему передали 7500 руб. «на ему известную раздачу». Возможно, это связано с его назначением командиром третьей роты Преображенского полка, которую он возглавил в 1767 г. Такие выплаты, с формулировкой «на известное ему употребление», случались и позже[188].

Первую крупную сумму перевели А. Орлову в начале 1765 г.: «О выдаче графу Алексею Григорьевичу Орлову 40 000 руб.» (февраль 1765 г.), и, вероятно, это связано с его поездкой в южные губернии России для предотвращения волнений казаков и набегов крымских татар[189].

Граф А.Г. Орлов-Чесменский в санях, запряженных серым рысаком. 1778 г.

Затем 23 августа 1766 г. императрица установила Алексею Орлову пенсию «по смерть его» в 25 000 руб. ежегодно. 12 марта 1776 г. к этой пенсии «генералу графу Орлову-Чесменскому» добавили еще 4682 руб.

Жаловала императрица А.Г. Орлова и личными подарками «по поводу». 8 сентября 1767 г. Екатерина II приказала А.В. Олсуфьеву «сделать золотой кубок тысячи в две с моим медальоном и подписать так, как в старину подписывали, что оной кубок мною пожалован гвардии Пр. полку майору графу Алексею Орлову на новоселье в село Остров[190], и прикажи скорее сделать» [191]; «…скоро ли поспеет кубок золотой, которого я для гр. Алек. Григ. Орлова приказала? В Москве, 11 декабря 1767 г.».[192]

Пиком государственной карьеры графа А. Орлова стали годы Русско-турецкой войны (1768-1774), когда он принял участие в разработке морских операций русского флота в Средиземном море. Чесменская победа (26 июня 1770 г.) обессмертила имя Алексея Орлова и принесла ему немалые материальные дивиденды[193]. Но в счетах по комнатной сумме упоминается только передача ему в феврале 1771 г. 4000 руб. для «раздачи офицерам ему известным» [194].

К концу войны из личного «кошелька» императрицы А. Орлову выплачивалась пенсия: «О секретной выдаче 25 000 руб. (зачеркнуто и ниже. – Авт.) О выдаче генералу графу Алексею Орлову годовой пенсии в зачет 25 000 руб.» (апрель 1774 г.) и столовые деньги: «О выдаче генералу графу Алексею Орлову за 1770, 1771, 1772, 1773 столовых денег 48 000 руб.» (апрель 1774 г.).

В конце войны Орлов удостоился и личного подарка от императрицы – драгоценной табакерки с ее портретом[195]. Находясь в Италии, А. Орлов не единожды выполнял личные поручения императрицы: «Генералу графу А.Г. Орлову для отдачи в Италии сочинителям Энциклопедии за поднесенную Нам книгу 1000 руб.» (май 1774 г.). Каких-либо «денежных следов», связанных с арестом княжны Таракановой (май 1775 г.), не имеется, кроме, возможно, счета, датированного маем 1776 г.: «Об отсылке к графу Алексею Григорьевичу Орлову для раздачи разным людям в награждение 5000 руб.» (май 1776 г.).

В 1775 г. граф А.Г. Орлов вышел в отставку, но его отношения с императрицей сохранились. Она пожаловала графу серебряный многопудовый сервиз стоимостью 67 955 руб., который Орлов предпочел взять деньгами[196]. При этом подарки[197] и денежные выплаты[198] случались и позже.

Федор Григорьевич Орлов (1741-1796). Четвертый по старшинству из братьев Орловых, отличившийся, как на военном поприще (Семилетняя и Русско-турецкая войны), так и на ниве административной работы. Как и старшие братья, принял участие в перевороте 1762 г., когда ему был 21 год, за что награжден чинами капитана лейб-гвардии Семеновского полка (1762 г.) и камер-юнкера (1762 г.), титулом графа (1762 г.), а затем действительным камергером (1763 г.) Императорского двора.

В августе 1763 г. императрица приказывает Ф.Г. Орлову вступить на поприще гражданской службы (с сохранением чина капитана гвардии) в Правительствующем Сенате «за генерал-прокурорским столом». В 1764 г. его назначили обер-прокурором 4-го департамента (дела военные и морские) Сената.

Граф Ф.Г. Орлов

Как раз к этому времени и относятся первые переводы Ф.Г. Орлову из комнатной суммы императрицы. Это относительно небольшие деньги, которые связаны либо с проектами самой императрицы, либо с проектами графа[199]. Затем – довольно активная работа в Уложенной комиссии, где граф представлял дворянство Орловской провинции.

После начала Русско-турецкой войны Ф.Г. Орлов возвращается на военную службу, участвует в Первой Архипелагской экспедиции адмирала Г.А. Спиридова, непосредственно участвует в боевых действиях, в том числе Чесменском сражении, произведен в генерал-поручики (1771 г.) с награждением шпагой, усыпанной бриллиантами, и орденом Св. Георгия II степени. В январе 1772 г. граф возвращается в Петербург, где императрица вновь привлекает его к работе: «Графу Федору Григорьевичу Орлову на повеленное употребление 3000 руб.» (март 1772 г.).

В 1775 г. граф увольняется со службы в чине генерал-аншефа, и обосновывается под Москвой в имении Неразстанное, поблизости от имения своего брата Владимира Орлова (Отрада). Тогда ему (10 июля 1775 г.) назначили пенсию от Кабинета Е.И.В. в размере 2160 руб. Видимо, и обустройство имения, и новая жизнь требовали значительных средств, поэтому контакты с императрицей во второй половине 1770-х – начале 1780-гг. связаны с приобретением у графа Ф.Г. Орлова драгоценностей. Сначала императрица купила у графа за 7500 руб. серьги[200], а затем, через 10 лет, бриллиантовый убор от парадного камзола стоимостью 58 698 руб. (бриллиантовые пуговицы, кисточки и петлицы)[201]. Вскоре куплена и парадная карета стоимостью в 3700 руб.[202]

Несмотря на отдаление от двора императрицы, граф Ф.Г. Орлов продолжал пользоваться ее милостью. Например, в начале 1796 г. состоялось решение о пожаловании ему земель «Симбирского Наместничества, в Самарском округе лежащих». При этом чиновникам предлагалось «узнать, сколько он желает переселить на ту землю крестьян своих» для того, чтобы представлять «потребное количество земли по 15 десятин на душу»[203].

Иван Григорьевич Орлов (1733-1791) — старший из братьев. Несмотря на то, что его участие в перевороте 1762 г. номинально, обласкан императрицей так же, как и его младшие братья. Во время коронации императрицы он получил титул графа и капитана гвардии. Поскольку к этому времени он фактически играл роль главы всего семейства Орловых, то в 1764 г. вышел в отставку с пенсией в 20 000 руб. в год и жил в своих имениях, приглядывая за обширной недвижимостью своих младших братьев.

В документах указывается, что под управление Ивана Орлова переданы «остальные деревни, из которых его братьям пожалованы»: «Всем троим в серпуховском уезде Оболенское село Иотинское с приписными 2929 душами, да 50 000 руб., да российскими графами»[204].

Как это ни удивительно, но именно к Ивану Орлову во множестве обращены денежные пожалования императрицы из ее комнатной суммы. Первые из них приходятся на время его участия в работе Уложенной комиссии. Однако характер этих пожалований позволяет предположить, что граф, как и его младшие братья, выполнял какие-то поручения императрицы: «О числении 4000 голландских червонцев и об отсылке их к графу И.Г. Орлову, которых отослано на 10 400 руб.» (март 1769 г.)[205].

Рокотов Ф. Портрет графа И.Г. Орлова. 1762-1765 гг.

Поскольку императрица прекрасно знала, каким авторитетом является для младших братьев И.Г. Орлов, поэтому именно на старшего брата она перевела «наградные» за Чесменскую баталию, выплаченные графам Алексею и Федору: «Об отпуске к графу И.Г. Орлову положенных братьям его графам Алексею Григорьевичу 100 000 руб.; Федору Григорьевичу 50 000 руб. Итого 150 000 руб., которые жалую за Чесменскую баталию и истребление турецкого флота» (сентябрь 1770 г.).

Любопытно, что многие денежные переводы шли И.Г. Орлову в золотых монетах – «червонных». Обычно такой вариант выдач из комнатной суммы предполагал заграничные поездки. И.Г. Орлов жил в своих имениях в России, но, видимо, как человек «прежних лет» предпочитал именно этот вариант взаиморасчетов, надежной золотой монетой: «Взнесенные в Комнату Нашу вместо отданных графу И.Г. Орлову 200 иностранных червонных» (декабрь 1770 г.)[206]. Эту версию подтверждает и то, что императрица передавала «червонные» и для какого-то из своих крестников, вероятно, племянников Ивана Орлова: «Об отсылке к графу Ивану Григорьевичу Орлову 2000 червонных для крестника на 5233 руб.» (февраль 1775 г.). Подчеркнем, что для подарка крестнику сумма была весьма значительной.

Возможен и тот вариант, что императрица поддерживала конфиденциальную связь с Алексеем и Федором Орловыми во время экспедиции русского флота в Архипелаге, безусловно доверяя Ивану Орлову. Об этом свидетельствует целый перечень счетов, где прямо упоминается, что эти «червонные» тратились на курьеров, отправляемых в Европу: «Об отсылке к графу И.Е Орлову на отправление в Архипелаг курьеров 600 червонных, коих отослано на 1620 руб.» (сентябрь 1771 г.)[207].

Также через Ивана Орлова шли выплаты отличившимся офицерам, возвращавшимся из Средиземноморской экспедиции: «О выдаче графу Ивану Григорьевичу Орлову для раздачи возвратившимся из Архипелага офицерам 2000 руб.» (июль 1772 г.). Некоторые из фамилий моряков упомянуты в изустных указах императрицы: «Об отпуске к графу И.Г. Орлову для флота капитана Клокачева 2000 руб.» (август 1772 г.). Поясним, что капитан 1-го ранга Федот Алексеевич Клокачев командовал в Чесменском сражении линейным 66-пушечным кораблем «Европа».

Возможно, столь частые выплаты из комнатной суммы в адрес Ивана Орлова связаны с тем, что он не единожды платил долги и решал финансовые проблемы своего младшего брата Григория Орлова. Например, в 1775 г. Владимир Орлов писал в Италию Алексею Орлову: «Старинушка (это Иван Орлов. – Авт.) в нынешний свой приезд доволен чрезвычайно братьями… Однако он устал, как собака, от занятий делами брата Григория… Недовольный расходами его, говорит, что принужден платить по-княжески, а мошна у него дворянская…». Однако, судя по денежным счетам, значительную часть долгов Григория Орлова покрывала через Ивана Орлова императрица: «Графу И.Г. Орлову 500 руб.» (октябрь 1771г.); «…графу Ивану Григорьевичу Орлову на повеленное употребление 800 червонных – 2120 руб.» (март 1772 г.)[208].

Владимир Григорьевич Орлов (1743-1831). Младший из братьев Орловых в 1762 г. в 19 лет, как и старшие братья, получил титул графа. Через год, в 1763 г., его отправили для получения образования в Лейпцигский университет, где он провел три года. После возвращения в Россию в 1766 г. императрица пожаловала В.Г. Орлова камер-юнкером и назначила вчерашнего 23-летнего студента директором Академии наук в помощь 38-летнему графу К.Г. Разумовскому.

Собственно, все денежные выплаты из комнатной суммы императрицы укладываются в период работы В.Г. Орлова в Академии наук. Именно через него она, внимательно следившая за жизнью Академии, решала различные организационные вопросы: «Об отпуске к камер-юнкеру графу Орлову на покупку дома для Эйлерта 3800руб.» (август 1766 г.); «…камер-юнкеру графу Орлову 2000 руб. для раздачи трудящимся в переводах» (сентябрь 1768 г.); «Об отпуске к камер-юнкеру графу Орлову для раздачи трудящимся в переводах с 1769 г. погодно по 5000 руб.» (май 1769 г.)[209]. В литературе упоминается, что В.Г. Орлову не удалось привести Академию наук в блестящее состояние, но некий позитив в его работе имелся. О некой милости к В.Г. Орлову свидетельствует приглашение его сопровождать императрицу в ее путешествии по Волге на галере «Тверь» (1767 г.). Во время этого путешествия он познакомился с фрейлиной императрицы Е.И. Штакельберг, женился и обрел семейное счастье. В 1770 г. граф В.Е Орлов пожалован камергером с выдачей золотого камергерского ключа, который он предпочел взять деньгами: «Камергерам: графу Орлову, Илье и Сергею Всеволожским вместо камергерских ключей 965 руб.» (июнь 1771 г.). С 1771 по 1773 г. В.Е Орлов лечился за границей[210]. По возвращении в Петербург через В.Е Орлова императрица устраивала (октябрь 1773 – март 1774 гг.) французского философа Дени Дидро: «Об отдаче камергеру графу Володимеру Орлову на определение Дидерота 2000 червонных, которых и выдано на 5500 руб., да ему Дидероту в подарок 3000 руб.» (февраль 1774 г.).

В декабре 1774 г., по прошению, граф В.Г. Орлов уволен в отставку с чином генерал-поручика (1775 г.) и выехал в подмосковное имение (Отрада), занявшись строительством усадьбы.

Упомянем и о том, что при дворе на значимой должности служил двоюродный брат Орловых – обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов (1728-1803), занимавший должность главы Придворной конторы. Его карьера началась вслед за взлетом двоюродных братьев и продолжалась почти до кончины императрицы, несмотря на удаление Орловых от Императорского двора. Сохранились две «денежные записки» императрицы к Г.Н. Орлову служебного характера[211].

Граф В.Г Орлов. 1770-е гг.

Что касается остальных официальных фаворитов императрицы, то изустные указы в их адрес носят фрагментарный характер, подтверждая, что источником их богатств комнатная сумма не являлась.

О состоянии Александра Дмитриевича Ланского (1758-1784) дают некоторое представление документы, связанные с наследственными делами после его кончины летом 1784 г. После его смерти ресурсы комнатной суммы в полной мере использовались для выкупа у наследников Ланского его коллекций и других памятных для императрицы вещей. 19 июля 1784 г. императрица приказала выплатить «наследникам покойного генерал-поручика Ланского за эстампы, картины миниатюрные и финифтяные, бронзовые бюсты, статуи и аглинские слепки и алмазные вещи» 350 000 руб., выплачивая ежегодно по 140 000 руб. Платила она и «по мелочи»: у «наследников генерала-поручика Ланского» за вещи, «взятые в Комнату Нашу – 1200 руб.» (апрель 1785 г.).

Левицкий Д.Г. Портрет А.Д. Ланского. 1782 г.

Недвижимое имущество Ланского выкупалось следующим образом: «За взятые в Казенное ведомство после покойного генерал-поручика и генерал-адъютанта Ланского деревни и земли в число назначенных к заплате с 1785 г. в четыре года 400 000 руб., и подлежащие на первый год 100 000 руб.», отметим, что это уже деньги Государственного казначейства, а не Кабинета Е.И.В.

В «Табели о государственных доходах и расходах и остатках, по силе Высочайшего Ея Императорского Величества повеления, 23-го Сентября 1787 г., в Экспедиции о государственных доходах учиненная» указывалось, что «из назначенных к заплате за взятые в Казенное ведомство после покойного генерал-поручика Ланского деревни и земли 400 000 руб.» ежегодно выплачивается по 100 000 руб. соответственно, последние 100 000 руб. выплатили в 1788 г.[212]

Табакерка с силуэтом императрицы Екатерины II

Императрица искренне горевала по Ланскому. Еще при жизни фаворита в Царском Селе в 1783 г. построили мавзолей, предположительно работы А. Ринальди, посвященный Ланскому. На памятнике укрепили бронзовую доску с золоченым гербом Ланского, мемориальной медалью с его профилем и надписью «В память дружбы». Этот мавзолей стал источником легенд, одна из самых расхожих, что под памятником похоронен Ланской: «Императрица велела похоронить Ланского вблизи дворца в Собственном садике, а на месте падения своего любимца с лошади велела заложить церковь и кладбище».

Это не совсем так. Под памятником в парке могилы нет, А.Д. Ланской похоронен на Казанском кладбище тогдашнего г. София, которое существовало с 1784 г., после его похорон оно некоторое время именовалось «Ланским».

Храм на кладбище заложили 25 сентября 1785 г., согласно записи в камер-фурьерском журнале от 27 июня 1784 г., через два для после смерти Ланского: «…около 9 часов утра тело покойного Его Превосходительства Александра Дмитриевича Ланского из дому его, имеющегося в Софии, вынесено с должной честью в соборную Софийскую церковь», где прошло отпевание, после чего гроб из церкви перенесли на кладбище и «в имеющейся часовне предано земле», часовню при Казанском кладбище построили в 1781 г.

Через четыре месяца, по воле императрицы, часовню снесли и над местом погребения А.Д. Ланского начали возводить каменную церковь (проект Дж. Кваренги), деньги на ее строительство отпустили из Кабинета 19 октября 1784 г.

После начала строительства церкви в подземной усыпальнице, в одной из четырех ниш, из каррарского мрамора начали сооружать надгробный памятник-мавзолей по проекту Дж. Кваренги. Работами, продолжавшимися до 1788 г., занимался скульптор Ж.-Д. Рашетт.

Все работы оплачивала императрица: «Скульптору Рашетту за гробницу для покойного генерала-поручика Ланского 1500 руб.» (февраль 1785 г.)[213]. Через шесть лет, 8 марта 1790 г., в день рождения Ланского, церковь освятили во имя Казанской Божией Матери.

А.Д. Ланской

Также Екатерина II выкупала у наследников А.Д. Ланского интересующие ее части наследства. По этому списку мы можем довольно детально представить «структуру» богатств фаворитов императрицы (19 июля 1784 г.): «За купленные Нами: библиотеку и… в приложенных при сем ведомостях означенные, и сверх того камни, оставшиеся после покойного генерал-поручика и генерал-адъютанта Ланского, повелеваем заплатить из Кабинета наследникам его, в нынешнем году 70 000 рублей, а в следующих 1785 и 1786 годах по 140 000 руб. в каждом, всего же 350 000 руб., на основании Указа Нашего в 7 день сего июля Сенату данного. За библиотеку и эстампы – 33 500 руб.; за 2418 медалей золотых, золоченых, серебряных и медных – 2500 руб.; за ящик английских слепок с антиков – 10 000 руб.; за бронзы, бюсты и статуи мраморные и сделанные из бисквиту – 4252 руб.; за живописные, тканые и насыпные картины – 24 541 руб.; за миниатюрные и финифтяные картины – 4815 руб.; за бриллиантовые вещи – 234 400 руб. Итого 314 008 руб.»[214].

Надгробный памятник А.Д. Ланского

Александр Семенович Васильчиков (1746-1805). С фаворитами Екатерину II связывали разные отношения, но никто не уходил от нее обиженным. Всех «отставников» она так или иначе облагодетельствовала.

В январе 1773 г. через А.В. Олсуфьева императрица приватно подбирала дом для своего фаворита: «Адам Васильевич, старайтеся покупать на Ваше имя дом гр. Гендрикова или другой подобный, дом богатой наружности к весне, дабы оной к лету или летом можно было вычинить и убирать, так что осенью нынешнего году жить можно было, и для того велите архитектору осмотреть дом, на который Вы решитесь»[215]. К февралю 1773 г. для А.С. Васильчикова подобрали дом на Луговой улице (ныне – Миллионной), и императрица распорядилась: «Адам Васильевич, с Божиею помощью покупайте дом капитана Глазова, что в Луговой, есть ли, впрочем, он крепок и третьего этажа выдержит или, по крайней мере, мезонину» [216].

Не оставляла своим вниманием и родственников очередного фаворита. Например, в сентябре 1773 г. Екатерина II писала И.П. Елагину: «Иван Перфильевич, дайте Василью Семеновичу Васильчикову[217]13 000 взаймы из жалованья и возьмите с него как проценты, так и крепости по надлежащему, хотя на восемь лет»[218]. Как мы видим, речь идет о займе под проценты. Екатерина II, с ее немецкими корнями, деньги считала всегда внимательно, и представление о том, что она их разбрасывала направо и налево, по крайней мере, наивно.

А.С. Васильчиков

О «стремительности» императрицы в ее личной жизни свидетельствует выдача из комнатной суммы: «О пожалованных камергеру Васильчикову 30 000 руб.» (январь 1774 г.)[219]. Но уже в марте 1774 г. при «отставке» [220] А.С. Васильчикова императрица вновь писала И.П. Елагину: «Поспеши указами об деревнях, доме[221], деньгах и сервизе; ибо приложенное письмо я сегодня получила, а чего в указе вписать нельзя, то внеси в особливом к нему письме». Видимо, к этому времени уже имелся некий стандарт «выдач», который и составил для императрицы И.П. Елагин. Опираясь на этот перечень, «черновой рескрипт», императрица писала А.С. Васильчикову: «Александр Семенович, Пожаловав Вам деревни, приказала я Елагину выдать Вам на учреждение дома вашего 50 000, а за доход нынешнего года 5000 рублей, которые деньги Вы от него и принять можете. Сверх сего приказано ему купить или сделать для Вас на 24 персоны серебряный сервиз, белье к столу и поваренную посуду: да когда отстроится и уберется, купленный от капитана Глазатова в Луговой миллионный дом отдать Вам в вечное владение. И на все сие Елагин указы от меня имеете»[222], диапазон выдач широк: от поваренной посуды, до дома на Миллионной улице!

Григорий Александрович Потемкин (1739-1791). Талантливый, верный и амбициозный сподвижник Екатерины II, на 10 лет младше императрицы, в 23 года «засветившись» во время переворота 1762 г., получил чин подпоручика и 400 душ крепостных крестьян.

После того как он «попал в случай», сменив в алькове императрицы Г.Г. Орлова, уровень его личного состояния взлетел до небес. С 1776 г. Г.А. Потемкин стал регулярно получать секретный «пенсион» в 75 тыс. руб. Он блестяще проявил себя в ходе освоения огромных территорий Новороссии. Через его руки проходили гигантские средства, выделяемые как на боевые действия, так и на хозяйственное освоение новых земель. Ангелом при этом он, безусловно, не был.

К Г.А. Потемкину как президенту Военной коллегии обращены два изустных указа, связанных с денежными выплатами в ходе присоединения Крыма[223]. При этом его родственнику А.Я. Потемкину передавалась крупная сумма: «Об отпуске вручителю указа унтер-егермейстеру Потемкину 30 000 руб.» (май 1779 г.). Самому Г.А. Потемкину из Государственного казначейства передавались гигантские суммы, шедшие на развитие Новороссии. Кроме этого, имели место «секретные указы»: «Его Светлости Князю Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому, на известную надобность по секретному указу от 8-го Октября 1786 года, остальных – 491 948 руб.»[224].

Г.А. Потемкин

Занимался Г.А. Потемкин и приумножением своего состояния. Так, он приобрел Стекольный завод в Петербурге и стал одним из главных поставщиков стекла в императорские резиденции.

В знак благодарности Екатерина II в 1787 г. подарила ЕА. Потемкину дворец в Петербурге, который мы знаем как Таврический (арх. И. Старов; 1783-1789 гг.): «Пожалованные от Нас генерал-фельдмаршалу князю Г.А. Потемкину-Таврическому на окончание строения здешнего его дома 100 000 руб. повелеваем выдать в сроки, по соглашению с ним назначаемые»[225]. Возведение и меблировка дворца обошлись казне в гигантские суммы (в литературе упоминаются суммы от 400 000 до 600 000 руб.).

После внезапной смерти Г.А. Потемкина, которую Екатерина II переживала как глубокую личную трагедию, она подписала указ Кабинету Е.И.В. (20 августа 1792 г.) «О покупке домов и других имуществ покойного князя Потемкина»: «Дом, именуемый Конногвардейским, со всем, что в нем находится, – 925 288 руб. 26,5 коп.; дом каменный на Выборгской стороне, против Конногвардейского стоящий – 21 117 руб.; картины и разные вещи… имеющиеся в Зимнем Нашем Дворце – 169 211 руб.; стеклянный завод с людьми, инструментами и наличными стеклами – 250 000 руб.; алмазы и другие драгоценные вещи, в росписи показанные – 1 174 817 руб.; имеющиеся на казенных фабриках собственных его крестьян мужского полу 234 души и женского 316, причисляя к ним семейства их 709 душ мужского и 660 душ женского полов – 60 710 руб. Всего 2 611 144 руб. и 1,5 коп. Оплата всех долгов Потемкина – выплатить за 6 лет»[226]. Своим мимолетным «фарфоровым мальчикам» императрица выплачивала более скромные, но вполне щедрые отступные.

Ламии Старший И.-Б. Портрет светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического. 1791 г.

Петр Васильевич Завидовский (1739-1812). Вее записке, обращенной при расставании в июне 1777 г. с фаворитом, она прямо писала: «Петр Васильевич, от трех до четырех тысячи душ по Вашему выбору в Беларусии и в Украине, да пятьдесят тысячи рублей в нынешной год и трицать тысечи рублей в будущей год с серебреным сервизом на 16 персон, надеюсь, что поправят состояние дома Вашего».

Иван Николаевич Римский-Корсаков (1754-1831). Красавца, «застуканного» осенью 1779 г. в объятиях

Прасковьи Брюс, удалили от двора. Тем не менее в 1780 г. он получил 100 000 руб. на оплату долгов, 50 000 руб. на покупку имения и 40 000 руб. на серебряный сервиз.

Лампи Старший И.-Б. Портрет П.В. Завидовского. 1795 г.

И.Н. Римский-Корсаков

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758-1803). Еще один мимолетный фаворит, также традиционно осыпан пожалованиями императрицы. Только в 1788 г. он получил – орден Св. Александра Невского с бриллиантами стоимостью в 30 000 руб., бриллиантовые аксельбанты в 50 000 руб., доходы с имений достигали 63 000 руб. в год, выплаты по званиям и должностям достигали 200 000 в год. Имелся и серебряный сервиз, стандартное пожалование императрицы как для заслуженных сановников, так и не менее «заслуженных» фаворитов. А.М. Храповицкий записал в феврале 1788 г.: «Укладывал купленный у Фицгерберта серебряный сервиз, пожалованный А.М.Д.М.»[227] Также стандартом являлись щедрые подарки ювелирных изделий: «Приказано отослать трость к А.М. Дм.М-у; он пожалован в генерал-адъютанты с чином генерал-поручика» (май 1788 г.)[228].

Шабанов М. Портрет А.М. Дматриева-Мамонова

В Государственном Эрмитаже хранится уникальный экспонат – табакерка, созданная в 1778 г. И.Г. Шарфом. На ее крышке воспроизводится камея с портретом графа А.Г. Орлова, представленного в образе античного героя в шлеме и доспехах. Но этот медальон служит крышкой для другой миниатюры с изображением молодого мужчины со звездой и орденом Белого орла. Возможно, это один из фаворитов императрицы (А.М. Дмитриев-Мамонов?).

Шарф И.-Г. Табакерка с портретом графа А.Г. Орлова. 1778 г.

Предположительно один из фаворитов императрицы

Завершение этой истории оказалось тяжелым ударом по честолюбию императрицы, поскольку 30-летний фаворит увлекся фрейлиной. Тем не менее при «отставке» 23 июня 1789 г. А.Д. Дмитриев-Мамонов пожалован 2250 душами и 100 000 руб. из средств Кабинета Е.И.В.

Платон Александрович Зубов (1767-1822). Граф, генерал-адъютант и последняя привязанность императрицы, которому с февраля по июль 1793 г. Екатерина II несколькими частями выплатила 12 380 руб. Цель передачи денег в документах формулируется невнятно, как правило, «на известное Нам употребление»[229].

Императрица больше финансировала работу секретариата П.А. Зубова. Осенью 1793 г. двумя платежами в 7950 руб. императрица оплатила работу чиновников, работавших в подчинении генерал-адъютанта графа Зубова: «…пожалованных в награждение чинам, трудившимся при нем по делам ему порученным единовременно из Кабинета»; «О произвождении надворному советнику Ивану Бельскому определенному к П.А. Зубову сверх получаемого им жалованья в прибавку 300 руб.» (декабрь 1793 г.).

Императрица активно вовлекала генерал-фельдцейхмейстера графа П.А. Зубова в решение внешнеполитических проблем, выделяя ему из комнатной суммы «червонные»: «На известное Нам употребление: генерал-фельдцейхмейстеру графу Зубову 2000 червонных по курсу 8800 руб.» (февраль 1796 г.); «…ему же графу Зубову для доставления к контр-адмиралу маркизу Траверсе 100 червонных – 440 руб.» (февраль 1796 г.).

В последние годы царствования императрицы П.А. Зубов стал влиятельнейшей персоной. Его апартаменты в Зимнем дворце «стали неформальным “отделом кадров” по трудоустройству или содействию решению жизненных проблем. Но в реальной политике его “департамент” исполнял роль еще одной статс-секретарской канцелярии по оперативной связи монарха с военными и гражданскими деятелями и “принятию прошению”, пусть и с более широкими возможностями, чем у “штатных” коллег, что можно считать не расцветом, а, скорее, закатом фаворитизма, как особого неформального механизма высшего управления»1.

Как менялось личное состояние П.А. Зубова? Исследователи утверждают, что фаворит «постоянно жил во дворце и состоял на прямом содержании государыни – ее “комнатной суммы”. Видимо, по этой причине документы Кабинета не отражают отдельные расходы на него в виде “пенсиона” или иных пожалований»[230] [231].

Но, естественно, кроме «служебных выплат», императрица по традиции наделила фаворита недвижимостью. В августе 1795 г. П.А. Зубов получил «Шавельскую экономию» в Литве с 13 669 «душами». Правда, это не помешало императрице уже в октябре 1795 г. заменить пожалованную «экономию» «староством Юрбургским» со всего «1784 душами мужского пола, со всеми к ним землями и угодьями»[232]. Кроме этого, 20 апреля 1796 г. императрица приказала выдать Зубову «100 000 руб. в уважение отличных трудов его на пользу службы»[233]. Но эту милость можно считать простым подарком: в былое время Григорий Орлов «ежегодно получал по 100 000 руб. на день рождения, а Потемкин – по 75 000 “пенсиона”, в получении которого аккуратно расписывался»[234].

Лампи Старший И.-Б. Портрет графа П.А. Зубова. 1793 г.

Когда заканчивалась Персидская война (1796 г.), деньги из комнатной суммы пошли в адрес не только П.А. Зубова, но и в адрес его брата – храброго офицера графа Валериана Александровича Зубова (1771-1804), который в ходе этого похода командовал Каспийским корпусом и руководил штурмом Дербента: «Об отправлении к генерал поручику графу Зубову на раздачу пожалованных по 1 руб. на человека рядовым и прочим нижним чинам. За ревностную службу и храбрость при овладении города и крепости Дербента 20 000 руб.» (июнь 1796 г.)[235].

Еще ранее, после тяжелого ранения и последующей ампутацией ноги (1794 г.), когда В.А. Зубова привезли в Петербург, императрица щедро его наградила, выплатив на уплату долгов 300 000 руб. Также ему подарили дом на Миллионной улице, единовременно 20 000 руб. и пенсию в 13 000 руб.

Грасси И.М. Портрет графа В.А. Зубова. 1796 г.

Можно констатировать: безусловно, фавориты дорого обходились казне Российской империи. Впрочем, фавориты и фаворитки при европейских монархиях стоили также недешево. В XVIII в. фаворитизм являлся вполне официальной и очень дорогой общеевропейской институцией. Если обратиться к фаворитам Екатерины II, то это очень разные люди: от забавных «фарфоровых мальчиков» до брутальных гвардейцев с задатками серьезных государственных деятелей, которым было тесно в алькове императрицы. Им Екатерина II недрогнувшей рукой выплачивала огромные суммы, жаловала дворцы, вполне трезво оценивая их полезность и значимость для страны. Что касается «менее выдающихся фаворитов государыни», то их доходы установить сложно, поскольку «отдельных сумм им не назначалось; “случайные люди” жили во дворце на всем готовом, и траты на них были неотделимы от личных расходов императрицы, для которых несколько раз в месяц к ней “взносились” различные, порой немалые, суммы: “Василий Степанович, взнесите к Нам немедленно двадцать шесть тысяч рублей”, – это только одно из августейших указаний в феврале 1795 г., адресованное управляющему Кабинетом В.С. Попову»[236].

Женский придворный штат

На протяжении XVIII в. придворный штат имел отчетливую тенденцию к постоянному увеличению с соответствующим ростом расходов на его содержание: 1725 г. – почти 700 чел.; 1750-е гг. – 1015 чел.; при Екатерине II – 3000 чел. «придворнослужителей». Соответственно, росли расходы на содержание двора: 1733 г. – 260 000 руб. и 100 000 на дворцовую конюшню; при Екатерине II – 3 000 000 руб.[237]

Антропов А.П. Портрет графини М.А. Румянцевой. 1764г.

Поскольку женский штат, по определению, находился непосредственно рядом с императрицей, обозначим его структуру. Итак, женские придворные звания (чины) в их европеизированном варианте введены в царствование Петра I. При этом ни одно из женских придворных званий не было включено в «Табель о рангах», каким бы влиянием ни пользовалась придворная дама. Мир XVIII в. оставался мужским, но при этом женские чины (звания) постепенно включались в перечень должностей в придворных штатах, как правило, принимаемых в начале очередного царствования.

Иерархия женских придворных званий в целом сформировалась в разные годы первой половины XVIII в.: статс-дама (1724 г.)[238], обер-гофмейстрина (1727 г.)[239], камер-фрейлина (1730 г.)[240], фрейлина (1744 г.)[241], гофмейстрина (1748 г.)[242], придворная девица (1760-е гг.). Ко времени Екатерины II эта иерархия уже вполне устоялась.

Статс-дамы — это придворное звание эпизодически упоминается при дворе Петра! с 1711 г. После того как император в 1712 г. женился на Екатерине Алексеевне, звание статс-дамы входит в придворный обиход и окончательно закрепляется в придворном штате в мае 1724 г. после коронации Екатерины Алексеевны. Статс-дамы жалованье не получали и в отличие от девиц-фрейлин были женами сановников или близких к императорской семье людей.

Статс-дамы носили наградные миниатюрные портреты первых лиц империи, усыпанные бриллиантами, поэтому таких дам часто именовали «портретными» или «кавалерственными». В силу своей близости к правящей семье они пользовались значительным влиянием, что в России подчас важнее денег.

Отношение к ним императрицы было бережным. Например, только вступив на трон, Екатерина II приказала «статс-даме графине Марье Румянцевой производить пенсиону 2000 руб. в год по смерть ее» (1762 г.). Уточним, что Мария Андреевна

Румянцева (1699-1788), мать полководца Румянцева-Задунайского, значилась в статс-дамах с 1746 г. Другой «статс-даме графине Матюшкиной 5000 руб.» (апрель 1771 г.). Анна Алексеевна Матюшкина (1722-1804) была приставлена императрицей Елизаветой Петровной для надзора за молодой Екатериной II, но отношения у них образовались доверительные и в день коронации, 22 сентября 1762 г., императрица пожаловала ее в статс-дамы, впереди княгини Е.Р. Дашковой.

Графиня М.А. Румянцева

Графиня А. А. Матюшкина

Так, на 1783 г. в списке статс-дам императрицы значилось 8 человек: «Графиня М.Н. Скавронская; Графиня А.А. Матюшкина; Княгиня Е.Р. Дашкова; Княгиня Д.А. Голицына; А.Н. Нарышкина; Графиня А.Р. Чернышева; Графиня П.А. Брюсова; Графиня А.В. Браницкая»[243].

Обер-гофмейстрины и гофмейстрины заведовали придворным женским штатом. При этом должность обер-гофмейстрины носила номинально-почетный характер, поскольку они назначались из числа дам, принадлежащих к родовой аристократии. Часто на эту должность назначали статс-дам. Например, на 1785 г. в придворной должности обер-гофмейстрины значилась статс-дама графиня Мария Андреевна Румянцева (1699-1788)[244].

Гофмейстрины уже получали соответствующее жалованье. Их обязанности заключались в «надзирании» за штатными фрейлинами, жившими в Зимнем дворце и представлении дам, являвшихся на аудиенцию к императрице. Гофмейстрины при Екатерине II жили вместе с фрейлинами на третьем этаже резиденции во Фрейлинском коридоре и решали все организационные и хозяйственные вопросы, связанные с их проживанием.

С 1762 по 1767 г. эту должность занимала некая «мадам Шмидт», «унаследованная» от двора Елизаветы Петровны. Но уже с ноября 1765 г. Екатерина II озаботилась подбором новой кандидатуры на должность гофмейстрины. Об этом она писала своей воспитательнице Бельке: «У меня двадцать фрейлин, надзирательница которых поражена неизлечимою болезнию, и мне надобна на ее место дама, которая не молода и не католичка. Все равно какого бы она ни была звания, но будет тем лучше, когда она из знатных. Главное в том, чтобы она была добронравна, отнюдь не сплетница; умела бы заставлять себе повиноваться, была бы чувствительна и сообщала это окружающим ея. Мне бы хотелось, чтобы она, вместе с тем, была тиха, умна, благоразумна, образованна, любительница чтения, приятна и не имела больших связей… на счет условий я не буду тяжела: помещение, освещение, отопление, кушанье, карета и одежда, без сомнения, будут – так заведено при всех дворах»[245].

Императрице предлагались разные кандидатуры из Пруссии, Англии и Швейцарии, однако Екатерину II они не устраивали: «…каждой предлагаемой Вами мне даме говорю: э, но надо посмотреть!»[246]. Она постоянно уточняла свои требования: «Мне надобно даму, которая бы жила и кушала с моими фрейлинами (у меня их двадцать, и из них только одна дежурная обедает со мною); которая бы сопровождала их в придворные спектакли или когда они выходят все вместе, или когда следуют за мною в моих путешествиях или за город; которая бы тогда и в городе предвидела их общие нужды. Она делает выговоры, она спрашивает, что им надобно, потому что, наконец, в большом доме, как бы ни было в нем изобильно, не возможно не встретить недостатка в каких-нибудь мелочах… Сверх того, она вмешивается в их личные издержки, а особенно тех, которые очень молоды; она приучает их к выдержке, а некоторым, как детям, назначает учителей»[247].

Вся эта история завершилась в 1768 г. назначением на должность гофмейстрины баронессы Мальтиц, родственников которой облагодетельствовала императрица[248].

Камер-фрейлины входили в ближайшее окружение императрицы и составляли немногочисленную элиту придворного фрейлинского штата. Формально камер-фрейлины жалованье не получали, но при этом в силу своей близости к императрице периодически получали значительные материальные преференции.

На этой должности дамы оказывались разными путями, в том числе и по протекции. Например, одна из камер-фрейлин – Александра Васильевна Энгельгарт (1754-1838), племянница Г.А. Потемкина. Именно дядя помог 23-летней племяннице в ноябре 1777 г. получить должность камер-фрейлины. Она в буквальном смысле «пришлась ко двору», войдя в самый ближний круг императрицы. Поэтому, когда в 1781 г. обозначились перспективы ее замужества, Екатерина II выплатила камер-фрейлине 20 000 руб.[249], пожаловав ее после свадьбы (ноябрь 1781 г.) в статс-дамы.

Еще одно семейство, близкое к императрице, – Протасовы. В Зимнем дворце их представляла Анна Степановна Протасова (1745-1826), двоюродная сестра братьев Орловых. С 1762 г. 17-летняя девушка по просьбе Алексея Орлова заняла должность статс-фрейлины, затем с марта 1784 г. – камер-фрейлины. Она пользовалась неограниченным доверием Екатерины II: «Всемилостивейше пожаловали Мы Нашу фрейлину Анну Протасову Камер-Фрейлиною и оной жалованья производить по 1000 рулей на год из Придворной конторы»[250].

Одной из первых милостей к Протасовым было то, что императрица сохранила семье жалованье их умершего отца – С.Ф. Протасова (1703-1767): «О выдавании после умершего Действительного статского советника Протасова жалованья жене и детям на год по 2000 руб.» (июнь 1769 г.).

Бромптон Р. А.В. Браницкая (урожд. Энгелъгарт). 1781 г.

Видимо, именно после обретения должности камер-фрейлины императрица оплатила интерьерные работы в комнате А.С. Протасовой в Зимнем дворце: «На убор покоев камер-фрейлины А.С. Протасовой и вновь сделанную кровать с убором 4207 руб.» (ноябрь 1784 г.).

Вуаль Ж.Л. Портрет А.С. Протасовой. 1787г.

Отметим, что императрица материально обеспечила камер-фрейлину А.С. Протасову, которую в документах именуют то фрейлиной, то камер-фрейлиной. Так, в мае 1783 г. императрица перечислила на счет А.С. Протасовой крупную сумму: «Об отдаче в Петербургский Дворянский банк для раздачи с проценты пожалованных фрейлине Протасовой 20 000 руб. и о взятые себе оных, когда процентов. <…> Фрейлине Нашей Анне Протасовой 20 000 руб. <…> …в С.-Петербургский банк для дворянства учрежденный, для отдачи оных в займы… с тем чтобы она могла получить проценты из тех денег». Кроме этого, императрица купила А.С. Протасовой каменный дом в Петербурге: «О заплате за купленный дом для фрейлины Протасовой с пошлинами 16 500 руб.» (май 1783 г.)[251].

Императрица жаловала к Пасхе деньгами свою комнатную женскую прислугу – сумма для камер-фрейлины Протасовой шла отдельной строкой: «Пожалованные к празднику Пасхе: камер-фрейлине Протасовой 800 руб.; девяти фрейлинам, каждой по 400 руб. на 3600 руб.; при них гофмейстрине баронессе Мальтиц 1000 руб.; пяти девицам, живущим с фрейлинами, по 300 руб. на 1500 руб.; трем вдовам 450 руб.; трем кастеляншам по 100 руб.; прочим служителям 14 280 руб.» (март 1790 г.).

Кауфман А. Портрет графини А.С. Протасовой с племянницами. 1788 г.

Мемуаристы многократно упоминали о влиятельной камер-фрейлине, входившей в самый близкий женский круг императрицы. Например, графиня В.Н. Головина вспоминала: «Г-жа Протасова, безобразная и черная, как королева Таити, постоянно жила при дворе. Она была родственницей князя Орлова и, благодаря его благосклонности, была пристроена ко двору. Когда она достигла более чем зрелого возраста и не составила себе партии, Ее Величество подарила ей свой портрет и пожаловала в камер-фрейлины. Она принадлежала к интимному кружку государыни не потому, чтобы она была другом императрицы или обладала высокими качествами, а потому, что была бедна и ворчлива. В ней развито было, однако, чувство благодарности. Императрица, сжалившись над ее бедностью, пожелала поддержать ее своим покровительством: она разрешила ей вызвать к себе своих племянниц и заняться их образованием»[252].

Действительно, у камер-фрейлины А.С. Протасовой имелись многочисленные племянницы – дочери ее брата, генерал-поручика П.С. Протасова (1730-1794), которому она тоже оказывала покровительство: «О выдаче в 1777 г. генерал-поручику Протасову 15 000 руб.» (сентябрь 1776 г.).

Племянницы поочередно переезжали в Зимний дворец. Так, в резиденции императрицы поселилась 9-летняя княжна Александра Петровна Протасова (1774-1842), будущая фрейлина Императорского двора. Камер-фрейлина А.С. Протасова дала своим племянницам за счет Екатерины II блестящее образование: «О плате учителям за дочь генерал-майора Протасова Калужского губернатора, взятую ко двору к фрейлине Анне Степановне Протасовой 550 руб.» (февраль 1783 г.). Особое внимание уделялось иностранным языкам, в том числе латыни и греческому, также преподавался русский язык: «Об отпуске фрейлине Протасовой на платеж учителям за взятых ко двору трех дочерей Калужского губернатора Протасова в год по 1650 руб.» (апрель 1784 г.)[253]. В марте 1780 г., когда племянница – фрейлина А.П. Протасова выходила замуж, ей выплатили стандартные на то время 12 000 руб.

Фрейлины при Императорском дворе разные, и самая значительная часть – так называемые городские фрейлины — незамужние дочери-аристократки, которые обязаны являться в Зимний дворец на различные общедворцовые мероприятия.

Но главные «бои» среди петербургского высшего света разворачивались за должности штатных фрейлин. Они получали жалованье, жили в резиденции, имели бесплатный стол и возможность подобрать себе выгодную партию с последующей выплатой приданого от императрицы. За эти немногочисленные места (15-20) шли «кровавые битвы», сановники протежировали тем или иным семьям, где имелись потенциальные кандидатки на должность штатной фрейлины. Отличительным знаком штатных фрейлин являлся фрейлинский шифр – золотой или бриллиантовый вензель под короной на голубом банте, который носили у плеча. Изготовление такого знака началось в период царствования Екатерины II.

После ожесточенной борьбы и интриг настоящей победой становился указ Придворной конторе за подписью императрицы: «Сего марта 11, всемилостивейше пожаловали Мы в Наши фрейлины Княжну Катерину Барятинскую и производить ей жалованье против прочих фрейлин по 600 рублей на год, из Придворной конторы. Екатерина. Марта 14 дня 1784 г.»[254].

Должность штатной фрейлины нелегкая, они жили в Зимнем дворце в отдельных комнатах во Фрейлинском коридоре, несли суточные дежурства в приемной императрицы, выполняя секретарские и прочие обязанности: «При сем столе, с правой стороны сидеть изволила близ Ея Величества Ея Высочество, а подле Ея Высочества Его Высочество и дежурная при Ея Высочестве фрейлина госпожа Нелидова»[255]. Они должны были сопровождать императрицу в ее поездках, участвовать в дворцовых церемониях и развлекать гостей, вести деловую переписку по поручению императрицы и «держать рот на замке».

Шифр с вензелем Екатерины II. 1770-1780-ее гг.

Подчеркнем, что только при Екатерине II наладили повседневный быт штатных фрейлин с должным комфортом и им начали выделять отдельные комнаты для проживания в резиденциях. Например, в Царском Селе такие комнаты устроили на нижнем этаже, в Камероновой галерее, а садик пред их окнами стали именовать «Фрейлинским». В Петербурге фрейлины жили на третьем этаже Зимнего дворца, куда от Комендантского подъезда шла каменная Фрейлинская лестница. Комнаты фрейлин шли с двух сторон Фрейлинского коридора, выходя окнами на большой двор резиденции и на Дворцовую площадь. Фрейлины подчинялись гофмейстрине, которая не только следила за их нравственностью, но и поддерживала жесткую дисциплину.

При этом, несмотря на многочисленные обязанности, для незамужних девушек получение такой должности – хороший жизненный старт, поскольку имелись и упомянутые значительные бонусы, а кроме этого, денежные подарки на Рождество и Пасху, а главное для них – это возможность заслужить привязанность самой Екатерины II, завязать связи с влиятельными людьми и удачно выйти замуж. При этом императрица выплачивала уходящим фрейлинам приданое из своей комнатной суммы. Кроме этого, даже выйдя замуж, бывшие фрейлины сохраняли за собой право являться ко двору и получать аудиенции у императрицы.

Левицкий Д. Е.И. Нелидова в роли Сербины. 1773 г.

Назначение на штатную должность фрейлины, безусловно, согласовывалось с императрицей и это род серьезной царской милости, поскольку количество штатных должностей для фрейлин ограниченное и колебалось в разные годы в пределах 10-20 штатных единиц, но иногда Екатерина II лично назначала на должность фрейлин.

Например, среди тех фрейлин, о ком особо заботилась императрица, – первые выпускницы Смольного института. Екатерина II видела их совсем маленькими девочками, наблюдала за их взрослением. Некоторых из будущих фрейлин юными девушками запечатлел Д. Левицкий в своей знаменитой серии «смолянок». В денежных документах императрицы имеется счет о выплате «девицам Нелидовой 1000 руб. и Борщевой 1000 руб.», датированный январем 1774 г. Возможно, эти крупные выплаты двум девочкам как-то связаны с позированием ими знаменитому художнику. При этом портрет Е. Нелидовой датируется 1773 г., а Н. Борщевой 1776 г.

Весной 1776 г., когда состоялся первый выпуск «смолянок», императрица назначила своей фрейлиной Глафиру Ивановну Алымову (1758-1826), которая окончила воспитание «первою» и награждена золотой медалью первой величины и «знаком отмены» – золотым вензелем императрицы на белой ленте с тремя золотыми полосками. Поскольку Алымова происходила из нищей дворянской семьи, любимица императрицы, а средств у нее не было совершенно, Екатерина II «адресно» пожаловала на обзаведение «фрейлине Алымовой 4000 руб.» (май 1777 г.)[256].

Подобная история произошла и с фрейлиной Екатериной Ивановной Молчановой (1758-1809), она также происходила из бедной семьи, и которую отмечала императрица, также вошла в число пяти лучших выпускниц Смольного института. Ее взяли в Зимний дворец вместе с Алымовой, но, судя по всему, штатную должность фрейлины она получила только в 1779 г., когда императрица распорядилась выплатить на обзаведение «Фрейлине Молчановой 4000 руб.» (июль 1779 г.).

Один из весомых бонусов – значительное приданое, которым императрица обеспечивала всех штатных фрейлин. Поначалу императрица совершенно не ориентировалась в этом вопросе, поэтому в первые годы правления императрицы сумма выплат на приданое менялась.

9 июля 1762 г. Екатерина II писала: «Адаму Васильевичу справиться, что Государыня Императрица Елисавета Петровна фрейлинам жаловала в приданое?»[257] После консультаций в 1762 г. сумму выплат на приданое определили в 3000 руб., с отдельной выплатой «на кружева»: «Повелеваем выдать фрейлинам Нашим княжне Елисавете Белосельской и баронессе Марье Шафировой каждой в приданое по три тысячи, да на кружева по 1000 рублев. Всего 8000 руб.» (июль 1762 г.). В последующие годы денежное приданое фрейлинам постепенно увеличивалось.

Бывало и так, что в течение месяца сумма, выделяемая на приданое, менялась. Сначала состоялось решение «О выдаче фрейлинам Дарагановой и княжнам Одоевской и Хаванской на свадебный убор, кроме постели, каждой по 1690 руб. Итого 5072 руб.» (март 1764 г.). Но позже выплату увеличили: «О выдаче трем невестам Дарагановой, Одоевской и Хованской каждой по 4000 руб., да мадам Шмит на починку дома ея, который сгорел, 2000 руб. Итого 11 000 руб.» (март 1764 г.).

Но были случаи, когда сумма выплаты на приданое буквально «зашкаливала». Как правило, это касалось дочерей близких к императрице людей: «О приданом фрейлинам: Екатерине Чоглоковой[258] на 20 027 руб.; Варваре Гендриковой 20 027 руб.» (январь 1763 г.). В сопроводительных счетах сумма расшифровывалась: «…из Комнатной Нашей суммы на приданое фрейлинам Нашим, а именно, прошедшего 1762 г. ноября 10 дня Катерине Чоглоковой 10 000 руб., да на покупку серебряного нахтиша 2762 руб., бриллиантового эсклаважа 5500 руб., кружевных уборов и камер дуну 1765 руб. Итого 20 027 руб. <…> Сего января 18 графине Варваре Гендриковой[259] такое же число 20 027 руб., да вместо выданных из Комнаты Нашей вышеописанной фрейлине Нашей Чоглоковой полотен, батист, скатертей и салфеток по цене 2025 руб., на покупку оного такое же число 2025 руб., итого графине Гендриковой 22 295 руб. Всего 42 323 руб. 27 января 1763 г.».

Поясним, что невеста – фактически царская родственница, поскольку отец невесты – генерал-аншеф И.С. Гендриков, племянник Екатерины I. Боевой офицер в июле 1744 г. назначен камергером к будущей Екатерине II, тогда юной невесте наследника Российского трона. В то сложное для императрицы время он поддержал ее в сложном мире придворных интриг. Поскольку на момент женитьбы отец невесты был в долгах, то императрица сочла возможным выплатить значительную сумму в приданое. Когда замуж выходила еще одна дочь генерал-аншефа И.С. Гендрикова – Екатерина, то императрица вновь сделала широкий жест: «О записи в расход выданных в приданое фрейлине Катерине Гендриковой[260] 23 961 руб.». В документах расшифровывается структура этой суммы: «…деньгами 10 000 руб.; на покупку серебряного сервиза 2762 руб.; бриллиантового эсклаважа 5500 руб.; кружев и других уборов 1665 руб.; полотен, батисту и камердусу 1321 руб.; скатертей и салфеток 804 руб.; на кроватные уборы, кроме постели, 1908 руб. Всего 23 961 руб.» (октябрь 1764 г.).

Левицкий Д. Портрет Е.Н. Чоглоковой. 1760-е гг.

Семейство Чоглоковых также было близко к Императорскому двору. Камергер и обер-гофмейстер Наум Наумович Чоглоков входил в ближний круг Елизаветы Петровны, являясь мужем ее любимой двоюродной сестры. С 1747 г. он воспитатель Петра III. Его жена, урожденная Мария Симоновна Гендрикова, двоюродная сестра Елизаветы Петровны, занимала должность гоф-мейстрины при будущей Екатерине II, статс-дамы при дворе Елизаветы. Отношения с этим семейством складывались непростые, Екатерина II предпочла забыть все прошлые сложности. Поэтому, когда замуж выходила фрейлина Елизавета Чоглокова[261], то приданое ей выплатили по особой шкале: «Вышедшей в замужество фрейлине Елисавете Чоглоковой вместо всего приданого 20 000 руб.» (ноябрь 1767 г.).

В мае 1769 г. императрица распорядилась «Выдать фрейлине Чоглоковой 20 000 руб.». Эту девочку она хорошо знала, поскольку после смерти матери Софью Чоглокову вместе с младшей сестрой Верой взяли во дворец в Петергофе, где она получила воспитание. Позже ее пожаловали во фрейлины и выдали замуж за капитан-поручика лейб-гвардии Измайловского полка Б.А. Загряжского.

Рокотов Ф. Портрет А.А. Куракиной. Кон. 1760-х гг.

В январе 1772 г. вышла замуж фрейлина Екатерина Андреевна Ефимовская (1754-1780), дочь гоф-маршала графа А.М. Ефимовского. Родители фрейлины были связаны со временами молодости Екатерины II, поэтому и сумма приданого значительная: «Вышедшей в замужество фрейлине графине Ефимовской вместо приданого 20 000 руб.» (январь 1772 г.). Поясним, что генерал-поручик, камергер А.М. Ефимовский (1716-1767), двоюродная сестра которого – императрица Елизавета Петровна, был женат первым браком на урожденной М.П. Ягужинской (1732-1755), фрейлиной вне штата императрицы Елизаветы Петровны.

Некоторые из крупных выплат «в приданое» связаны и с личными «историями» императрицы. Например, императрица выплатила значительную сумму упоминавшейся фрейлине Левшиной, выпускнице Смольного института первого набора. Поскольку Левшина происходила из небогатой семьи, то после сватовства капитана лейб-гвардии Измайловского полка князя Петра Александровича Черкасского императрица составила Левшиной приданое, распорядившись «О пожаловании фрейлине Левшиной 25 000 руб. и на оные процентов за 4 года 6957 руб.» (январь 1780 г.).

Среди штатных фрейлин были и старые девы, так и не вышедшие замуж, например фрейлина княжна Аграфена Александровна Куракина (1734-1791), дочь дипломата петровской эпохи А.Б. Куракина. Должность штатной фрейлины она заняла еще при дворе Елизаветы Петровны в декабре 1749 г. Когда фрейлине исполнилось уже «за 40», Екатерина II распорядилась считать ее «в отпуску» и «О выдаче фрейлине княжне Аграфене Куракиной, зачитая вместо приданого 15 000 руб.» (октябрь 1775 г.).

Если говорить о стандартных приданных суммах, то они тоже менялись. Начиная с середины 1760-х гг. стандартные выплаты на приданое фрейлинам составляли 4000 руб. Однако эта сумма сопровождалась дополнительными выплатами «в пожалованье»: «Фрейлине Паниной пожалованные 2000 руб., да в приданое 4000 руб. Всего 6000 руб.» (октябрь 1766 г.).

Буквально на следующий, 1767 г., совокупная выплата на приданое стала определяться 12 000 руб.: «Вышедшим в замужество фрейлинам Зас и Ведель в приданое по 4000 руб., да вместо платья и кроватного убору по 8000 руб. каждой. Итого 24 000 руб.» (март 1767 г.).

С весны 1768 г. выплата на приданое в размере 12 000 руб. становится стандартной, объединяя денежное приданое с выплатой на «уборы»: «Пожалованных фрейлинам в приданое: Шафировой 12 000 руб.; Меншиковой 12 000руб.; Шереметевой 12 000 руб.» (апрель 1768 г.)[262].

С жившими в Зимнем дворце во Фрейлинском коридоре девушками связаны и другие выплаты, также закрывавшиеся из комнатной суммы. Например, императрица оплачивала погребение умерших фрейлин: «На погребение тела умершей девицы княжны Зенговской Екатерины 300 руб.» (февраль 1763 г.). В мае 1781 г. Екатерина II пожаловала «фрейлине Полянской 12 000 руб.» к свадьбе, но в этом же месяце 37-летняя фрейлина Авдотья Андреевна Полянская (1744—1781) умерла. Поэтому последовало распоряжение о выдаче «на погребение фрейлины Полянской 999 руб.» (май 1781 г.)[263].

При переездах штатным фрейлинам обеспечивалась охрана и сопровождение: «Лейб-гвардии Преображенского полка подпрапорщику Савелию Ларину, отправленному в С.-Петербург при фрейлинской свите на платеж прогонов 1242 руб.» (май 1763 г.).

Иногда фрейлинам выплачивали деньги «в награждение»: «В награждение фрейлине Штакельберг и Зас 1000 руб.» (март 1765 г.). Иногда фрейлинам жаловались довольно значительные суммы: «Фрейлине Штакерберг пожалованных 400 руб.» (апрель 1768г.); «…фрейлинам Пассековой и Полянской 2000 руб.» (апрель 1784 г.). При необходимости императрица выделяла фрейлинам деньги на закупку необходимых вещей: «Княжне Четвертинской на белье и кроватный убор 600 руб.» (октябрь 1767 г.). Буквально через месяц княжне Четвертинской приданое выплатили по самой скромной шкале: «Княжне Четвертинской пожалованные в приданое 2000 руб.» (ноябрь 1767 г.).

В 1776 г. при родах скончалась первая жена цесаревича Павла Петровича великая княгиня Наталия Алексеевна, императрица выплатила всем «фрейлинам на траурное платье 100 руб.» (апрель 1776 г.). Соответственно, когда Павел Петрович осенью 1776 г. женился второй раз, то «фрейлинам, гофмейстринам для свадьбы Его Высочества» выплатили 6400 руб. (август 1776 г.).

Ежегодно фрейлины и вся комнатная обслуга императрицы дважды получала денежные пожалования на Рождество и Пасху: «Одиннадцати фрейлинам и мадам Шмидт, пожалованных каждой по 400 руб. Всего 5600 руб.» (март 1768 г.); «…одиннадцати фрейлинам и при них находящейся гофмейстрине Штакельберг, пожалованных каждой по 400 руб., да княжне Мещерской 300 руб. Всего 5100 руб.» (март 1771 г.)[264].

Бывшие фрейлины, вышедшие замуж, могли обратиться к императрице за помощью, в том числе денежной: «О выдаче бывшей фрейлине Шафировой 5000 руб.» (июль 1768 г.).

Штатные фрейлины имелись и у невесток Екатерины II, также как и у жен внуков. Например, после того как великий князь Александр Павлович женился, его молодой супруге Елизавете Алексеевне в 1793 г. назначили фрейлин с жалованьем в 400 руб. в год.

Придворные девицы. Вместе с фрейлинами на третьем этаже Зимнего дворца жили придворные девицы, «помещенные на жительство с фрейлинами». Эта практика сохранялась на протяжении всего царствования Екатерины II. «Находящейся при фрейлинах мадам Шмидше на содержание принятой ко двору девицы княжны Варвары Четвертинской 200 руб.» (апрель 1763 г.); «8 мая Ея Императорское Величество высочайше указать изволила девицу баронессу Елисавету Александровну Строганову жительством поместить при Дворе Ея Величества с фрейлинами и довольствовать ее столом и прочим с ними же» (май 1793 г.)[265]. Это девицы высокого социального статуса, которые либо ожидали освобождения вакансии штатной фрейлины, либо замужества, при котором императрица также выплачивала им «приданые деньги»: «О записи в расход выданных придворным девицам, выходящим в замужество, на приданое 4750 руб.» (март 1765 г.); «…живущей с фрейлинами девице Кушелевой на приданое 5870 руб.» (январь 1785 г.).

Фактически придворные девицы являлись «кандидатками» на занятие должности штатной фрейлины. Девицы находились «за штатом», но получали жалованье, носили придворные платья, участвовали в придворных церемониях, как и фрейлины, сидели за столом рядом с императрицей. Их, как и фрейлин, императрица одаривала деньгами на Рождество и Пасху. Судя по денежным документам, число «придворных девиц» соответствовало числу штатных фрейлин: «Восьми фрейлинам по 400 руб., а всем 3200 руб.; при них гофмейстрине баронессе Мальтиц 1000 руб.; восьми живущим с фрейлинами девицам по 300 руб., а всем 2.400 руб.» (март 1791 г.). Таким образом, придворные девицы, наряду с фрейлинами, фактически входили в ближайшее окружение императрицы.

Об этом свидетельствуют записи в камер-фурьерских журналах. Например, 1 сентября 1776 г. во время «вечернего стола» на 22 куверта, за которым, кроме императрицы, находилась невеста наследника, трапезничали фрейлины: «7. Авдотья Андреевна Полянская; 8. Анна Степановна Протасова; 9. Катерина Алексеевна Сенявина; 10. Александра Васильевна Энгельгард» и «девицы: 11. Левшина[266]; 12. Молчанова[267]; 13. Алымова[268]». Все из первого набора Смольного института. 9 сентября 1776 г., когда императрица «изволила кушать во внутренней комнате и к столу приглашены были следующие: 1. Князь Григорий Григорьевич Орлов. 2. Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. 3. Сергей Матвеевич Козмин. 4. Девица Левшина»[269].

Женская комнатная прислуга

На половине императрицы имелся штат слуг, которые выполняя свои служебные обязанности, обеспечивали ей должный комфорт. Номенклатура ближайшей прислуги обширная и разделялась на мужские и женские штатные должности. Но поскольку императрица – женщина, то особую роль при ней играла именно женская комнатная прислуга.

Общее число женской комнатной прислуги императрицы включало с небольшими изменениями порядка двух десятков служащих. При этом «текучка кадров» среди женской прислуги императрицы была минимальной, но в силу различных жизненных обстоятельств все же перемены имелись.

Подбор женской прислуги велся весьма тщательно и, как правило, это женщины, своим рождением связанные с кругом потомственной дворцовой прислуги, с детства впитывавшие писанные и неписанные правила придворной службы. Как правило, прием на службу велся по рекомендациям влиятельных персон, которые гарантировали лояльность рекомендуемых, но оставалось место и для случайных вариантов. Поэтому в числе женской комнатной прислуги служили и дворянки. В штат ближайшей комнатной женской прислуги, преимущественно проживавший в Зимнем дворце, входили: камер-юнгферы, камер-медхен, белошвейки, кружевницы, вдовы и даже архаичные карлицы.

При всей стабильности придворных штатов реальные потребности в людях определялись личными пожеланиями императрицы, постепенно увеличивавшей число придворных должностей штатной женской прислуги. Так, с 1765 по 1771 г. число штатных должностей увеличилось на пять единиц, поскольку в 1770 г. ввели две штатные единицы белошвей, которые должны находиться буквально под рукой императрицы, а в 1771 г. увеличилось число камер-медхен. При этом имелась возможность «горизонтальных перемещений» с должности на должность. Так, Авдотья Петрова, работавшая в 1765 г. на должности камер-юнгферы, в 1770 г. заняла должность белошвеи. Кроме этого, практиковалось прохождение некоего испытательного срока, во время которого кандидаткам на должность платилось более скромное жалованье.

Кроме этого, при каждом из младенцев, внуков и внучек императрицы формировался свой женский штат, ухаживавший за ними. Этим, очень часто дворянкам, императрица периодически жаловала крупные суммы: «Пожалованные дочери Статского Советника Дивова, определенной к Ее Императорскому Высочеству Великой Княжне Ольге Павловне 1000 руб.» (октябрь 1792 г.).

Камер-юнгферы. По рекомендациям камердинеров и других лиц из своего ближайшего окружения, императрица подбирала себе ближайшую женскую прислугу – камер-юнгфер, которые помогали императрице при одевании.

Если приводить конкретные примеры, то при императрице в должности камер-юнгферы работала дочь камердинера А.И. Сахарова, которой по традиции выплатили на приданое 1500 руб. Дочь камердинера императрицы П.Г. Евреинова служила в 1760-х гг. на должности камер-юнгферы: «Камер-юнгфере Евреиновой в приданое 1500 руб., на кровать 420 руб., на белье 839 руб. 90 коп. Итого 2759 руб. 90 коп.» (август 1766 г.).

Об определенном статусе камер-юнгфер свидетельствует и то, что их имена «списком» фиксировались в камер-фурьерских журналах. Например, на 1783 г. в список камер-юнгфер входили: «Авдотья Петровна, А.К. Скороходова, М.С. Перекусихина, М.С. Алексеева, А.А. Полекучи»[270].

Изначально мещанское отделение при Смольном институте благородных девиц предназначалось для девочек, которых готовили к замещению различных низших женских придворных должностей, прежде всего – камер-юнгфер и камер-медхен.

Камер-юнгферы занимали более высокое положение по отношению к камер-юнгферам, поскольку их должность синонимична прислуге[271], горничным, помогавшим при одевании владетельных особ. В жестко структурированном придворном штате их положение подчеркивалось более высокими выплатами жалованья, выплатами к свадьбе[272] (1500 руб.)[273], праздничными выплатами на Рождество и Пасху (по 200 руб.) и даже суммами, отпускаемыми на их похороны[274]. Впрочем, за особые заслуги и камер-юнгфер могли похоронить по высшему разряду. Так случилось с камер-юнгферой Екатериной Ивановной Шаргородской, которая преданно служила императрице в бытность ее великой княгиней. В марте 1765 г. на ее погребение выплатили 3000 руб.[275], при обычном «стандарте» в 300 рублей.

Впрочем, от воли Екатерины II при Императорском дворе зависело буквально все. И некоторые из ее камер-юнгфер имели такое влияние, какого не имели и некоторые из сановников. Большим влиянием пользовалась камер-юнгфера Мария Саввишна Перекусихина (1739-1824), одна из доверенных лиц императрицы.

Периодически императрица дарила ей крупные суммы: «Пожалованных камер-юнгфере Перекусихиной 2000 руб.» (июль 1784 г.). М.С. Перекусихина много помогла в карьере своему брату В.С. Перекусихину[276], ходатайствуя о денежной ему помощи: «Обер-прокурору Перекусихину 1000 руб.» (май 1772 г.).

Кроме этого, незамужняя М.С. Перекусихина фактически приняла на себя воспитание дочери рано овдовевшего брата – племянницы Екатерины (1772-1842), восприемницей которой при крещении была Екатерина II.

Боровиковский В. Портрет Е.В. Торсуковой (урожд. Перекусихиной), 1795 г.

Императрица оплачивала обучение Е. Перекусихиной: «Камер-юнгфере Перекусихиной на заплату учителям дочери тайного советника Перекусихина 430 руб.» (март 1783 г.). Периодически, из комнатной суммы императрицы перечислялись деньги на воспитание и образование крестницы: «За обучение племянницы камер-юнгферы Перекусихиной 350 руб.» (март 1784г.); «…камер-юнгфере Перекусихиной для заплаты за обучение девицы Перекусихиной же 350 руб.» (апрель 1785 г.). Когда девочка подросла ее взяли в штатные фрейлины и в 14 лет выдали замуж, выплатив обычное фрейлинское приданое: «Дочери тайного советника Перекусихина 12 000 руб.» (октябрь 1786 г.).

Некоторые из камер-юнгфер служили при Императорском дворе десятилетиями, и их служебные юбилеи в денежной форме отмечала сама императрица: «Пожалованные Камер-Юнгфере Скороходовой за пятидесятилетнего при дворе службу по 100 руб. на каждый год, итого 5000 руб.» (ноябрь 1792 г.). Как легко подсчитать, Скороходова начала свою службу при Императорском дворе еще в 1742 г., в самом начале правления Елизаветы Петровны. Когда камер-юнгфера умерла в 1793 г., то 8 сентября императрица повелела «отпустить из Кабинета 1000 руб. на погребение камер-юнгферы Скороходовой». Ко временам Екатерины II сложилась женская династия Скороходовых, потомки которой служили и при императорах Николае I и Александре II. Например, одна из Скороходовых ведала бриллиантовой комнатой императрицы Марии Александровны.

М.С. Перекусихина

Камер-медхены — эта категория комнатной прислуги, буквально «комнатные девушки», отвечали за уборку личных императорских комнат, выполняли сиюминутные поручения, по принципу «подай-принеси». Например, имелась должность камер-медхен, отвечавшей за «комнатное белье» императрицы[277].

Попадали на эту должность тоже разными путями, но обычно по рекомендации. Например, при комнатах великой княгини Марии Федоровны (супруга наследника Павла Петровича) работала в должности камер-медхен дочь знаменитого придворного оружейника Пермякова: «Комнаты Ея Императорского Высочества камер-медхен Пермяковой пожалованные при ея замужестве 700 руб.» (апрель 1781 г.); «… пожалованные на приданое бывшим при комнате Ея Императорского Высочества великой княгини Марии Федоровны: камер-медхен Пермяковой 700 руб.» (январь 1785 г.).

В стандартной ситуации выхода замуж императрица выплачивала им на приданое: «Камер-медхен Яковлевой на приданое 1350 руб.» (ноябрь 1772 г.)[278]. Но бывали и исключения, зависевшие исключительно от воли императрицы: «Камер-медхен Ивановой в приданое 2000 руб.» (январь 1776 г.).

Карлицы. Традиция иметь при дворе на штатной должности карлика носила общеевропейский характер. Карлики и шуты – неотъемлемая часть европейского придворного общества. Поскольку карлики в силу своей «придворной роли» находились близ монарха, то некоторые из них приобретали серьезное влияние.

В России эта традиция, зародившаяся в XVII в., расцвела при Петре I. Карлики-шуты развлекали гостей на свадьбе Петра I в 1712 г. Даже похороны придворных карликов принимали шутовской характер. Так, карлик при дворе Петра I был похоронен с участием миниатюрных лошадок и «маленького священника».

В период женского правления, начиная с Анны Иоанновны, при дворе, наряду с карликами, появились и карлицы, которые постепенно заместили карликов. Так, в домашнем штате Иоанна Антоновича значилось два карла с жалованьем по 50 руб. каждому и две карлицы с жалованьем по 30 руб. каждой. О шутах, столь заметных при Анне Иоанновне, в придворном штате уже не упоминалось.

При Елизавете Петровне ни о каких придворных шутах и речи не было, но Екатерина II унаследовала традицию содержания при дворе придворных карлиц, имена которых (Наталья Иванова, Ирина Данилова, Анна Данилова) значились в придворном штате вплоть до середины 1780-х гг. Как и остальная ближайшая прислуга императрицы, они получали «праздничные» 100 руб. на Рождество и Пасху, а их праздничные выплаты сопоставимы с выплатами камер-юнгферам.

Как и многие из служащих Императорского двора, карлицы Екатерины II – дворянки, и для их обслуживания к ним был приставлен отдельный человек: «Об отпуске в Контору строения Села Царского на содержание двух карликов из дворян и при них человека по 230 руб.» (июнь 1783 г.).

Видимо, к 1780-м гг. карлицы состарились, и их держали в придворном штате, скорее следуя «традиции прежних лет», чем какой-то целесообразности. По крайней мере, в многочисленных мемуарах, посвященных царствованию Екатерины II, упоминаний о бытовании карлиц при дворе Екатерины не встречается. Да и само наличие карлиц при дворе просвещенного монарха, было неким анахронизмом.

По мере того, как карлицы уходили из жизни, эти должности либо упразднялись, либо замещались вдовами, которые дополняли штат ближайшей женской прислуги императрицы. Судя по документам, последняя штатная карлица – Наталья Иванова, скончалась в октябре 1785 г. и «на погребение карлицы Ивановой» (октябрь 1785 г.) из комнатной суммы императрицы выплатили 406 руб. Отметим, что на погребение личных служанок императрицы – камер-медхен – выплачивалось по 300 руб.

Во второй половине 1780-х гг. в комнатном штате императрицы карлики перестают упоминаться. При этом освободившиеся штатные должности замещают три «вдовы», которым к праздникам выплачивали традиционные «праздничные деньги»: «Вдовам: Сталбергам 200 руб., Флей 150 руб. и Матрёне Даниловой 100 руб.» (март 1791 г.). Так завершилась одна из дворцовых традиций, бытовавшая со времен Московского царства.

Мужская комнатная прислуга

Зимний дворец наполнялся самыми разными придворными служителями, большая часть которых составляла мужчины, но наряду с ними при императрице, в ее личные комнаты входила ближайшая мужская прислуга. Довольно надежным признаком близости к императрице являются списки прислуги, которой она выплачивала деньги на Рождество и Пасху. Любопытно, что мужской прислуге при женитьбе никаких денег не выплачивали – только женской прислуге.

Это были люди различного социального статуса, от потомственных дворян до выходцев из «дворцовых мальчиков», происходящих из удельных крестьян. 1 февраля 1794 г. Екатерина II подписала указ, предписывавший прием на должности придворнослужителей только детей, происходящих из среды дворцовых придворнослужителей.

Поскольку они все работали на половине императрицы, то это открывало перед ними большие возможности, что мы знаем на примере блестящей карьеры камердинера Екатерины II Василия Шкурина или камердинера Павла I Ивана Кутайсова[279].

Были и скромные карьерные взлеты, второй человек в штате на 1771 г. мужской дворцовой прислуги на половине императрицы гоф-штат-квартирмейстер Иван Аммосов упоминается еще в 1747 г. в изустном указе Елизаветы Петровны от 1 августа: «Именной указ об исключении из подушного оклада придворного камер-лакея Ивана Григорьева Аммосова»[280], т. е. к 1771 г. он прослужил во дворце минимум 30 лет.

Например, в штате мужской прислуги на половине императрицы в 1771 г. значился 41 человек: «Камер-фурьер — Герасим Крашенниников; гоф-штат-квартирмейстер — Иван Амосов; метрдотель – Адам Эрнест; обер-кондитер — Христиан Фензер; камердинеры — Александр Сахаров, Федор Михайлов, Николай Козловский, Иван Медведев; мундшенки — Михаил Ушаков, Владимир Лосев, Максим Ртод; кофишенки — Осип Моисеев, Михаил Федоров; гоф-фурьеры — Петр Столбовой, Василий Черников, Иван Купреянов; кондитеры — Яков Воробьев, Август Робин; мундкохи — Яган Клоч, Матвей Петров, Иван Козловский, Павел Волков, Иван Яковлев, Яган Барман, Петр Кислом, Никита Шишкин, Андрей Бутуз, Василий Чулков, Лавренитий Никитин; бакмейстеры — Иван Иванов, Степан Петров; мундшенки — Григорий Малимонов, Алексей Маслов, Павел Немстеров; кофишенки — Филип Семенов, Василий Севринов, Иван Павлов; тафельдекери — Никифор Катынский, Иван Петров, Константин Королисвич, Христиан Бразнинский». Примечательно, что из 41 человека, награжденных императрицей к Пасхе на придворной кухне работало на разных должностях – 31 (75,6 %).

Князь И.П. Кутайсов

Камер-фуръеры[281]. В силу своих должностных обязанностей они находились на вершине пирамиды мужской прислуги и контролировали всю прислугу императрицы. Это высокая должность предполагала внушительное жалованье – 850 руб. в год, кроме пасхальных, рождественских и прочих выплат. Например, после смерти в декабре 1792 г. камер-фурьера Медынцова его вдова получила годовой оклад мужа[282], 300 руб. на его похороны[283] и содержание на двух сыновей в училище Горного корпуса за счет Кабинета Е.И.В.[284]

Гоф-штат-квартирмейстер занимался расселением ближайшего окружения и одновременно решением всех связанных с этим вопросов в ходе постоянных переездов императрицы. С метрдотелем согласовывалось меню повседневных и парадных трапез. С многочисленными служащими императорской кухни, контакты, если они и имелись, то они носили эпизодический характер. При этом кофишенки, безусловно, знали, как варить кофе для императрицы, любящий этот напиток. В итоге общий штат только личной прислуги императрицы составлял 45 человек.

Гоф-фурьеры командовали прислугой в пригородных резиденциях, обеспечивая сохранность дворцового убранства. Например, когда построили Чесменский дворец[285], должность гоф-фурьера при этой путевой резиденции занял Василий Михайлович Черников. Императрица жаловала ему крупные наградные: «О выдаче пожалованных камер-фурьеру Черникову 5000 руб.» (июнь 1781 г.). На его имя из комнатной суммы переводили деньги на содержание дворца и жалованье слугам: «Камер-фурьеру Черникову на содержание Чесменского дворца в 3000 руб. – 1500 руб.» (июнь 1783 г.); «…камер-фурьеру Черникову на дрова и на починки в Чесменском дворце 973 руб.» (ноябрь 1783 г.); «…камер-фурьеру Черникову на содержание Чесменского дворца и на жалованье находящимся при оном людям 3000 руб.» (январь 1785 г.).

Как правило, это вполне состоятельные люди, поскольку императрица регулярно одаривала их, как минимум два раза в год, к Пасхе и Рождеству: «К Пасхе пожалованных фрейлинам и прочим придворным служителям 15 630 руб.» (март 1772 г.)[286]. Эти деньги время от времени шли на переобмундирование – «на платье» прислуге: «О записи в расход выданных комнатным служителям к празднику Св. Пасхи на платье 4700 руб.» (апрель 1764 г.)[287]. Иногда эти выплаты носили персонифицированный характер, как правило, руководителям придворных служб: «О записи в расход выданных камер-цалмейстеру Симонову на платье к празднику Св. Пасхи 300 руб.» (апрель 1764 г.).

Камердинеры[288] — комнатные слуги, обслуживавшие императрицу. Они посменно дежурили у кабинета императрицы и по звуку колокольчика приглашали очередного докладчика. Отметим, что при Екатерине II у камердинеров не имелось определенной формы, они носили «собственное платье тогдашнего наилучшего покроя и произвольного цвета (мундиров тогда, кроме лакейских и камер-лакейских, придворные чины и служители не носили), в башмаках, черных шелковых чулках и с пудреною прическою»[289].

Они служили императрице годами, получали неплохое жалованье и со временем становились членами своеобразной «императорской семьи». Екатерина II крестила их детей и обеспечивала их благополучие: «Изволила проходить в большую придворную церковь и с Гофмаршалом Его Сиятельством Князем Николаем Михайловичем Голицыным соизволила от купели святого крещения принимать новорожденного младенца у камердинера Своего Козлова, по сем возвратиться в апартаменты свои»[290].

Фактически это самые доверенные слуги, работавшие на личной половине императрицы. Надо сказать, что императрица их ценила и довольно хорошо обеспечивала. Все слуги, кто многие годы входили в ее личное окружение, становились довольно обеспеченными людьми. Прислуга жила на «государственном обеспечении», но время от времени получала немалые деньги из комнатной суммы императрицы.

По своему социальному статусу, значительная часть мужской прислуги формально относилась к категории удельных крепостных крестьян. Но этот статус скорее номинальный, поскольку по факту придворная служба носила наследственный характер. Существовал даже термин – «дворцовые мальчики», из которых и формировался придворный штат. Социальные лифты при резиденции были таковы, что некоторые из слуг, начав свою карьеру с самых низов, приобретали статус потомственного дворянина и получали значимые чины.

В денежных документах императрицы имена камердинеров упоминаются по различным поводам довольно часто, поскольку они не только выполняли обязанности комнатных слуг, но и различные поручения императрицы. В придворном штате значились штатные должности четырех камердинеров.

Например, имя камердинера Ивана Васильева упоминается в контексте его поездки из Петербурга в Москву в декабре 1762 г., когда он доставил императрице «некоторую посылку», потратив 55 руб. «из собственных денег на прогоны». Заметим, что 55 руб. на то время – это годовое жалованье мелкого чиновника. Один из доверенных лиц императрицы – ее камердинер Иван Медведев, который решал многие организационные вопросы после смерти первой супруги цесаревича великой княгини Наталии Алексеевны[291].

Камердинерам императрица периодически выплачивала огромные деньги, вполне сопоставимые с выплатами генералам за серьезные военные победы. Например, в марте 1766 г. камердинеру «в ранге полковника» Андрею Игнатьевичу Сахарову[292] (1732-1799) выплатили 3000 руб., в апреле 1768 г. – 10 000 руб.[293] В октябре 1786 г. императрица выплатила из комнатной суммы камердинеру С.Ф. Смирницкому[294](1741-1787) за купленный у него дом за Калинкиным мостом 12 000 руб.[295].

В результате жалованье и выплаты позволяли камердинерам стать состоятельными людьми и получить внушительное состояние[296]. Со временем они получали не только чины, но и дворянство, в том числе потомственное. Из фамилий, которые упоминаются в должности камердинеров императрицы, назовем Златницкого, Козлова, Норбеха, Чернова, Вяземского, Бразинского, Тюльпина, Иваева[297].

Ежегодно весь обслуживавший штат получал денежные выплаты по случаю дней рождения царствующих особ. Поскольку эти штаты у каждого из Романовых были весьма значительными, то итоговые суммы выливались в серьезные деньги: «Пожаловано трем камер-пажам 900 руб.; двум камер-юнгферам 600 руб.; двум камер-медхенам 300 руб.; трем камердинерам 900 руб., а обоим 275 руб. ко дню рождения великой княжны Елены Павловны… генеральше Ливен с прочими 8200 руб.» (декабрь 1786 г.). Такие же деньги слуги получали «списком» к Пасхе[298].

Камер лакеи[299] — комнатные лакеи – несли службу в различных залах Зимнего дворца, отвечая за все находящиеся в зале ценности. Периодически и им жаловались денежные награды[300] и оказывались различные милости, например, связанные с обучением их детей[301] или выплатой денежных пособий[302].

У цесаревича Павла Петровича был свой штат комнатных слуг: гоф-фурьеры[303], камер-лакеи[304]и т. д. Примечательно, что после женитьбы цесаревича в 1773 г. штат его камердинеров постепенно обновился с выплатой им солидного выходного пособия в 2000 руб.[305] Видимо, это произошло не без влияния его супруги великой княгини Наталии Алексеевны. В свою очередь, после смерти Наталии Алексеевны в апреле 1776 г. в Зимнем дворце последовала новая волна увольнений[306].

Екатерину II окружали личности разного масштаба. Некоторые из них оставили след в дворцовой истории.

Василий Григорьевич Шкурин (1-1782). Камердинер императрицы, со временем приобрел чины бригадира, камергера и тайного советника.

Он вошел в число слуг молодой великой княгини в 1751 г. в качестве камердинера. Это довольно высокая должность в дворцовой иерархии потомственных слуг, которую Шкурин как один из «дворцовых мальчиков» начал 12 марта 1741 г. в качестве помощника кофишенка с жалованьем в 30 руб. в год[307]. Поначалу в его обязанности входило приносить из кухни в столовые комнаты кофе, чай и шоколад. С февраля 1742 г. Василий Шкурин включен в штат комнатных служащих наследника Петра Федоровича и проработал на придворной службе в покоях великого князя более 8 лет. Об эпизодах, связанных с возвышением Шкурина, мы знаем только из записок императрицы, в которых она несколько раз упоминает его имя[308].

Отметим, что Екатерина Алексеевна не была вольна в выборе слуг, которые по должности должны подробнейшим образом «освещать» все детали жизни молодой великой княгини. Ее прежнего камердинера Тимофея Герасимовича Евреинова, служившего при Екатерине Алексеевне с 1746 г., в 1751 г. сослали в Казань: «Как-то раз утром пришли сказать мне, что императрица уволила от меня моего старинного камердинера Тимофея Евреинова. Предлогом для этого изгнания была ссора Евреинова в моей гардеробной с человеком, продававшим нам кофе; на эту ссору пришел великий князь и услышал часть ругательств, которыми они обменивались. Противник Евреинова пошел жаловаться Чоглокову и сказал, что тот наговорил ему, без всякого уважения к присутствию великого князя, массу грубостей. Чоглоков тотчас доложил об этом императрице, которая велела обоих уволить от двора, и Евреинова сослали в Казань, где он был впоследствии полицмейстером». На освободившуюся должность камердинера назначили помощника Евреинова – Василия Григорьевича Шкурина.

К этому времени В. Шкурин уже работал при комнатах Екатерины Алексеевны в должности камер-лакея (с 29 мая 1750 г.). Понятно, что тогда в начале 1750-х гг. Екатерина Алексеевна ему не доверяла: «Императрица приказала, чтобы человек, которого Евреинов взял в помощники и которого звали Шкуриным, занял его место; к этому человеку я не имела тогда никакого доверия».

Екатерина Алексеевна знала совершенно точно, что Шкурин является одним из осведомителей в ее окружении и об этом она упоминает в мемуарах. Однако после «эпизода с тканями» Екатерине удалось в буквальном смысле «перевербовать» Шкурина, который с 1752 г. стал «работать» на будущую императрицу: «Его раскаяние показалось мне искренним. Мне стало его жаль, и я ответила ему, что посмотрю, как он будет вести себя, и что от его поведения будет зависеть мое обращение с ним. Он был толковый малый и не без ума. Он никогда больше не обманывал меня, напротив я имела случай убедиться в его усердии и искренней верности в самые трудные для меня времена». С 18 декабря 1757 г. по 1 июля 1762 г. Шкурин служил Екатерине Алексеевне на должности камердинера[309].

При этом во второй половине 1750-х – начале 1760-х гг. у Екатерины Алексеевны случилось несколько острых эпизодов, которые могли вылиться для нее в серьезные последствия. Ее интриги в период Северной войны, секретная переписка с канцлером Бестужевым на фоне ухудшавшегося здоровья Елизаветы Петровны привели к ее домашнему аресту. В этой ситуации именно Шкурин осуществлял контакты Екатерины Алексеевны с арестованными лицами по делу Бестужева. Шкурин помог Екатерине уничтожить все компрометирующие ее бумаги. Тогда будущая императрица прошла буквально по лезвию ножа.

Еще одним эпизодом стало рождение у Екатерины Алексеевны 11 апреля 1762 г. мальчика, отец которого Григорий Орлов. Для того чтобы обеспечить безопасность родов, начавшихся в Зимнем дворце, куда буквально накануне переехали Петр III и Екатерина, Шкурин поджег свой дом.

О том, что у Шкурина имелся свой деревянный дом, свидетельствуют «Санкт-Петербургские ведомости», в которых 26 ноября 1759 г. опубликовано объявление: «На Санкт-Петербургском острову у пеньковых амбаров желающим купить деревянной дом камердинера Комнаты Ея Императорского Высочества, Государыни Великой Княгини, Василья Шкурина, о цене осведомиться в том же доме».

Яркое зрелище, как городской пожар, Петр III любил не меньше, чем фейерверки. Записи в камер-фурьерском журнале за февраль 1762 г. свидетельствуют: «20-го числа, в Среду… Вечернее кушанье Его Императорское Величество изволил кушать с некоторыми кавалерами в Своей столовой комнате, а пополуночи в 4-м часу изволил выход иметь на случившийся, на Вознесенской улице, в доме купца Шапошникова пожар»; «26-го числа, во Вторник, по утру в 12-м часу, Его Императорское Величество изволил Высочайший выход иметь на случившийся в доме Его Сиятельства Графа Алексея Григорьевича Разумовского пожар, откуда возвратиться изволил пополудни в 1-м часу»[310].

Таким образом, ночная поездка Петра III на пожар к дому Шкурина на нынешнюю Петроградскую сторону дала Екатерине время для родов. После рождения ребенка – Алексея Бобринского, В. Шкурин забрал его в свой дом, где мальчик прожил 13 лет, вплоть до 1775 г. Шкурин действительно «толковый малый», поскольку в его верности был уверен и Петр III, который даровал ему 20 февраля 1762 г. чин и жалованье действительного подполковника.

После переворота 1762 г. карьера В.Г. Шкурина устойчиво развивалась, а его положение как верного слуги стало непоколебимым. Во время коронации В.Г. Шкурина и его жену Анну одарили деньгами. В июне 1763 г. В.Г. Шкурин пожалован в «действительные камергеры и освобождаем его от обыкновенного по чину сему дежурства, а повелеваем ему иметь над всеми Нашими собственными казенными главное надзирание»[311].

Из грамоты, подписанной императрицей 20 декабря 1773 г., нам известно, что в 1762 г. Шкурин пожалован в должность «обер-камердинера, а 1 июля 1762 г. произведен в бригадиры и сделан гардеробмейстером; 1763 г. 28 июня – действительным камергером, а в 1763 г. 29 декабря “за верность, усердие и отличныя услуги, оказанная особливо при вступлении Нашем на всероссийский императорский престол купно с прочими верными сынами российскими, которыми сию империю от страшнаго ига и православную церковь от разорения и приближавшаяся ей всеконечнаго падения – освободили” – Шкурин возведен в потомственное российское дворянство»[312].

Также после переворота 26 августа 1762 г. Шкурину пожаловано 1000 душ и имение Дылицы, находившееся близ Гатчины, которое прежде принадлежало Елизавете Петровне: «…за отличную и всем Нашим верноподданным известную службу, верность и усердие к Нам и отечеству… гардероб-мейстеру и жене его, Анне Григорьевой дочери 1000 душ… В Ладожском уезде в Порожской волости 614 душ; Переяславля-Залесского село Никольское 373 души; Деревню Кайкуши, состоящую вверх по Неве реке, 40 душ, со всеми угодьями и с рыбными ловлями в вечное и потомственно-наследное владение»[313].

При имении Дылицы имелся «походный дворец» и регулярный парк. После Елизаветы Петровны владелицей имения стала Екатерина Алексеевна, которая и подарила Дылицы своему камердинеру. По распоряжению В.Г. Шкурина, в Дылицах построили церковь (1762-1765 гг.) во имя иконы Владимирской Божией Матери.

Как влиятельный слуга, «его превосходительство» В.Г. Шкурин имел под Петербургом свою дачу, которую периодически посещала императрица: «По окончании стола изволила иметь выход в дачу Его Превосходительства Василья Григорьевича Шкурина, состоящую от Петербурга в 12-ти верстах, называемую Кайкуши, откуда изволила возвратиться пополудни в 10-м часу» (10 августа 1764 г.)[314].

Имя Шкурина неоднократно упоминается в документах императрицы по ее комнатной сумме, что свидетельствует о полном к нему доверии: «Отпустить гардеробмейстеру Василию Шкурину на мелкие комнатные расходы для первого случая 20 000 руб.» (8 июля 1762 г.); «Адаму Васильевичу отпустить Василию Шкурину 4000 руб.» (14 июля 1762 г.); «Шкурину на мелочи 10 000 руб.» (31 июля 1762 г.); «Отпустить Василию Шкурину 20 000 руб. из Кабинета» (26 августа 1762 г.). Только за первые три месяца после восхождения на престол Екатерина II передала своему гардеробмейстеру 54 000 руб.

Кроме этого, 5 августа 1762 г. императрица распорядилась «О выдаче Шкурину денег, от которых отказались Орловы»: «Отпустить Григорию, Алексею и Федору Орловым 50 000, которые для них отложены и из которых они уже 3000 получили… Отпустите вышереченные деньги к Василью Шкурину: Орловы не хотят оные деньги»[315]. При этом следует иметь в виду, что в это время в доме Шкурина рос маленький внебрачный сын Екатерины II Алексей Бобринский.

После коронации денежные траты стали планировать и императрица распорядилась: «На мелочные комнатные расходы повелеваем отпускать Нашему гардеробмейстеру Шкурину из комнатной суммы в каждую треть года на комнатные расходы Шкурину по 10 000 руб.» (28 октября 1762 г.); «Из Кабинета отпустить Василию Шкурину на ему известные издержки 30 000 руб. золотой монетой» (февраль 1763 г.). Поскольку коронационные торжества потребовали значительных затрат, то императрица «на оплату по Комнате Нашей долгов отпустить к гардеробмейстеру Шкурину 66 000 руб.» (17 марта 1763 г.).

О его высоком положении в иерархии служителей Императорского двора свидетельствовало то, что гардеробмейстеру Шкурину выплатили «на отправление жены его в Санкт-Петербург прогонов на 14 лошадей 128 руб.» (март 1763 г.).

Императрица окончательно рассчиталась с долгами по комнатной сумме только в 1765 г., через выдачу необходимых средств Василию Шкурину: «Отпущенных в 1764 г. и в 1765 г. действительному камергеру Шкурину в уплату долговой суммы по бывшей Ея Императорского Величества Комнаты 70 000 руб.» (апрель 1765 г.); «О счислении в расход отпущенных в уплату долгов по бывшей Ея Императорского Величества Комнате суммы к камергеру Шкурину 40 000 руб.» (ноябрь 1765 г.). Отметим, что в этих документах Шкурина именуют «действительным камергером».

К этому времени Шкурин – влиятельная персона в Зимнем дворце, через которого проходят значительные средства и назначения прислуги: «Об отпуске камергеру Шкурину 9600 руб.» (июнь 1768 г.); «О выдаче камергеру Шкурину 7000 руб.» (апрель 1769 г.); «Об отпуске камергеру Шкурину на строение придворным служителям штат ливреи на первый случай 30 000 руб.» (сентябрь 1770 г.); «Об отпуске камергеру Шкурину на дело придворным служителям штат ливреи к прежним 30 600 руб. еще 30 800 руб.» (ноябрь 1770 г.).

Императрица заботилась о семье своего верного камердинера. Когда в 1771 г. умерла его жена, Екатерина II распорядилась выдать из комнатной суммы «…на погребение жены камергера Шкурина 3000 руб.» (июль 1771 г.). Эта сумма обеспечивала погребение по высшему разряду.

В последующие годы Шкурин все так же оперирует внушительными суммами: «Об отпуске камергеру Шкурину на издержки ему употребленные 16 000 руб.» (январь 1772 г.); «Об отпуске камергеру Шкурину на известное употребление 14 406 руб.» (август 1772 г.); «Об отпуске к камергеру Шкурину на известное ему употребление 20 000 руб.» (сентябрь 1772 г.); «Об отпуске камергеру В.Г. Шкурину 44 000 руб. и 20 000 руб. Всего 64 000 руб. (февраль 1773 г.).

Но при этом, судя по всему, Шкурин испытывал некие финансовые затруднения, которые ему помогла решить Екатерина II, списав давний долг: «О числении в расход выданных в 1763 г. заимообразно камергеру Шкурину 5000 руб.» (октябрь 1772 г.).

Несмотря на преклонный возраст, камердинер уверенно командовал дворцовой прислугой. На Пасху в апреле 1774 г. Шкурин распределял праздничные деньги: «По письму камергера Шкурина семерым камер-лакеям и восьми лакеям, находящимся при Комнате и при Эрмитаже, в награждение 890 руб.».

9 февраля 1782 г. тайный советник В.Е Шкурин умер. Екатерина II выделила «…на погребение тайного советника Шкурина 1536 руб. и 95 руб.» (февраль 1782 г.).

После смерти В.Е Шкурина императрица буквально до своей смерти продолжала оказывать покровительство его дочерям Марии (фрейлина с 1769 г., с 14 лет) и Наталье, которые стали штатными фрейлинами и жили в Зимнем дворце. Мария Шкурина (1755-1824) вышла замуж, и 31 августа 1789г. «… высочайше повелено фрейлину Марию Васильевну Шкурину из службы Ея Императорскому Величеству уволить и из списка придворных исключить»[316]. Причиной ее удаления от двора стала несчастная любовь, о которой существуют разные версии. Она постриглась в монахини в 1801 г. под именем сестры Павлии. При этом она получила разрешение носить фрейлинский знак и на монашеском одеянии.

Фрейлина Наталья Васильевна Шкурина в апреле 1796 г. переехала из Зимнего дворца в Новодевичий монастырь (Смольный), куда императрица распорядилась перевести 500 руб. «на поправку покоев, в Новодевичьем монастыре (Смольный) назначенных для фрейлины Натальи Шкуриной»[317]. В мае 1796 г. она вышла замуж: «Фрейлине Наталье Шкуриной пожаловано на приданое 1200 руб.» (30 апреля); «…пожаловано фрейлине Наталье Шкуриной на приданое 12 000 руб.» (25 мая).

Камер-пажи. Традиция привлечения для малолетних аристократов к выполнению различных обязанностей при дворе, восходит ко временам Московского царства. В XVIII веке этих мальчиков стали именовать камер-пажами. В 1742 г. их включили в придворный штат (8 камер-пажей и 24 пажа), а затем обязали получать образование в особой Пажеской придворной школе. Обязанности были самые разные с учетом юного возраста пажей: от прислуживания за столом высочайшим персонам, до сопровождения этих персон и неизбежного «подай-принеси».

В 1759 г. Пажескую школу преобразовали в придворный пансион – Ея Императорского Величества Пажеский корпус. В 1762 г. Екатерина II ограничила прием в Пажеский корпус штатом (6 камер-пажей и 40 пажей), куда зачислялись исключительно дети дворян.

Поскольку камер-пажи «работали» в резиденциях, то их соответствующим образом обмундировывали, включая дворянские шпаги: «В Придворную контору на заплату за две шпаги, купленные камер пажам 60 руб.» (сентябрь 1770 г.). На шапки камер-пажам шли соболиные хвосты. С учетом репрезентативной роли дворцовой прислуги на их обмундирование тратились огромные деньги. Частью этого обмундирования были и меховые «детали». Камер-пажи в великолепных собольих шапках смотрелись не менее представительно, чем английские гвардейцы в медвежьих шапках у Букингемского дворца.

М.В. Шкурина. Сестра Павлия

Императрица оказала поддержку деньгами из комнатной суммы, когда пажей перевели из дворцового здания в собственный дом: «О счислении в расход выданных гофштат-квартирмейстеру Амосову за купленный у него дом для камер-пажей и пажей 14 000 руб.» (апрель 1767 г.). Оплачивала книги и эстампы, по которым учились пажи: «В награждение учителю пажескому за книги и эстампы» (апрель 1765 г.). Материально поддерживала преподавателей и администраторов Корпуса: «Пожалованные инспектору над пажами Бишу 1000 руб.» (январь 1790 г.); «…банкиру Сутерланду за вексель, посланный в Париж для получения бывшему здесь при пажах учителю Ла-Бишу, 100 руб.» (февраль 1791г.). Выплачивала «подъемные» некоторым из выпускников Корпуса: «О выдаче выпущенным камер-пажами Богданову и Спиридову каждому по 500руб., а обоим 1000 руб.» (февраль 1771 г.); «…пожалованные выпущенному из камер-пажей гвардии в порутчики 500 руб.» (июль 1789 г.).

Поскольку камер-пажи прислуживали во время трапез, то многих из юных аристократов императрица знала лично, например: камер-паж барон Мальтиц, матушка которого – баронесса фон Мальтиц, командовала всеми штатными фрейлинами, жившими в Зимнем дворце. Поэтому при выпуске юный барон не только получил от императрицы 500 руб.[318], но и во время службы в гвардии пожаловала ему 1000 руб.

Придворные арапы. Арапы начали свою службу при дворе еще в период Московского царства. При Петре I должность придворного арапа официально включили в придворный штат, с соответствующим жалованьем. Служили арапы и при дворе Екатерины II. В придворном штате упоминаются арапы: Иозиф Мартынов, Аджи Семенов, Канбар Иванов, Абрам Петров, Петр Петров. Их русские имена и фамилии наглядно указывают, что их интеграция в российскую жизнь носила вполне официальный характер – с должностью и штатом.

Оказывались арапы при Императорском дворе разными путями. Их покупали у английских моряков: «Английскому шкиперу Кетелгу за арапа 250 руб.» (август 1766 г.). Их покупали в Европе фавориты императрицы для отправки в Россию: «Графу Ивану Григорьевичу Орлову за купленных малолетних арапа и арапку 900 руб.» (сентябрь 1769 г.), привозили русские моряки: «Флота капитану Бещенцову за двух арапов 1000 руб.» (май 1791 г.). Они разными путями бежали в Россию из Османской империи: «Графу Н.И. Панину для раздачи 25 человекам беглым арапам свиты турецкого посла, которые во время первой его аудиенции ставили присланную от султана палатку, каждому по 20 руб., всем 500 руб.» (ноябрь 1775 г.).

Арапов, оказавшихся при Императорском дворе, одевали в европейскую одежду и старались дать образование: «Флота капитану Биллингсу за одежду, сделанную американцам им привезенным, выдано 176 руб. 35 коп.» (23 июля 1795 г.)[319]. Все это оплачивалось императрицей из ее комнатной суммы. Например, в марте 1780 г. она оплатила обучение (150 руб.) в Школьном доме при Лютеранской церкви «арапу де ла Гваделупа». Причем оплата шла одним списком с другими детьми придворных[320].

Арап «де ла Гваделупа» – это негр «г. Азор», в должностные обязанности которого входило кормление дворцовых черепах. Его знала императрица и дважды упомянула его имя в письмах к барону М. Гримму: «…но кстати, об Азоре: я думаю, вы знаете, что он писал своей матери, которая находится в Гваделупе. Его письмо было туда отправлено. Третьего дня он получил ответ. Мать его пишет: белые, кажется, почитают черных едва выше зверей. Азор собирается отвечать ей, что в России негры достигают самых высоких чинов и что есть негры генералы… Кроме того, он претендует, чтоб его маменька и сестрица приехали к нему. Я смертельно боюсь, чтоб он не вообразил сделать из них придворных дам моей свиты…»[321].

В феврале 1778 г. в Зимнем дворце состоялся «праздник Азора». В камер-фурьерском журнале за 13 февраля 1778 г. упоминается, что в оперном доме состоялась итальянская опера «Ахилл»: «В продолжении оной оперы находящийся при Ея Императорском Величестве арапчик Азор, представлявший Африканского вельможу, и блюстителя всего света сокровищ, разносил нижеследующим знатным особам обоего пола билеты, приглашая во внутренние Ея Императорского Величества покои». После завершения оперы, приглашенные (29 чел.) проследовали в бриллиантовую комнату, где «представлены были 3 стола карточные, на которых столах поставлено было по ящику бриллиантов, во всяком ящике по 52 камня, а каждый камень по 1 крат и продолжалась игра в макао, у кого выходило 9 , тот и брал из ящика один камень». Затем последовал ужин. На столах установили «пирамиды», «украшенные драгоценными каменьями, как бриллиантами, яхонтами, изумрудами, жемчугом, так золотою рудою, и разных родов редкими каменьями». При вступлении императрицы в первую комнату отдернули занавес, и «в ту самую минуту блеснула в глаза зрителей литера А, выложенная драгоценными бриллиантами, таковые два литеры на зеленом бархате были убраны: одна – бриллиантами, а другая – жемчугом крупным» [322].

Вся эта история, в которой задействовали «арапчика Азора», посвящалась рождению первого внука императрицы – Александра, а «сценаристами» этого перфоманса стали Г.А. Потемкин и императрица. Екатерина II в одном из писем упоминала, что настоящего Азора «теперь зовут не иначе как Григорий Александрович из Гваделупы».

В результате к концу 1780-х гг. сложилась традиция, что придворных «арапчиков» обучали именно в знаменитой Питершуле. Примером тому фрагментарная биография арапчонка Алмаза. Впервые его имя упоминается в камер-фурьер-ском журнале 30 марта 1786 г., когда по письму вице-канцлера графа И.А. Остермана Екатерина II «изволила повелеть причислить» в Придворный штат «подведенного бухарским купцом Авозберди Максютовым арапчика Алмаза»[323].

Когда мальчик подрос, Екатерина II распорядилась: «Обер-гофмаршалу Орлову для отдачи в училище на содержание и обучение малолетнего арапа Алмаза[324] на 1788 г. 300 руб.» (февраль 1788г.); «…на содержание и обучение в немецком Петропавловском училище малолетнего арапа Алмаза на 1790 г. 300 руб.» (март 1790 г.); «…за содержание и обучение в Петропавловской школе малолетнего арапа Александра Григорьева на сей 1791 г. 300 руб.» (январь 1791 г.); «Об отпуске ежегодно в Петропавловское немецкое училище на обучение малолетнего арапа Василия по 350 руб.» (май 1791 г.). Но некоторые из «арапчиков» получали домашнее образование. Так, для «арапчиков» Кристиана и Мустафы в 1781 г. наняли учителя[325], в том числе и рисования[326].

Иногда учителя приходили к «арапчикам» прямо «на дом», и тогда императрица сама оплачивала уроки из той наличности, что была у нее под рукой. Эти траты камердинеры еженедельно фиксировали в специальных книгах. Например, в течение первой недели января 1778 г. в ведомости камердинера указывалось: «Отдано камер-лакею Андрею Голсту для платежа учителям за обучение двух арапчиков и Клавдия за прошедший декабрь месяц прошлого 1777 года: фехтовальному – 18 руб., рисовальному – 10 руб., танцевальному 26 руб., музыканту – 18 руб. Итого 72 руб.»[327].

У некоторых из арапов придворная карьера складывалась довольно причудливо. Например, у одного из малолетних арапов обнаружился прекрасный голос; его моментально зачислили в штат Придворной капеллы, положив очень приличное жалованье: «На годовое содержание малолетнего арапа Василия, отданного в певческий корпус 200 руб.» (октябрь 1790 г.).

Арапы принимали православие либо лютеранство, женились, рожали детей, которым также находилось место при Императорском дворе. Даже девочкам. И судя по тому, что они получали подчас очень внушительные наградные, императрица была ими довольна: «Арапке Фетинье Николаевой в награждение 4000 руб.» (сентябрь 1774 г.); «…арапке Николаевой 300 руб.» (январь 1778 г.); «…пожалованных… арапу Герасимову 200 руб.» (ноябрь 1783 г.).

Когда арапы женились, им, как и всем остальным придворным служителям, выплачивались немалые деньги «на свадьбу»[328]. Когда арапы умирали, им, как и остальным придворным служителям, оплачивали похороны из комнатной суммы императрицы: «На погребение арапа Купидона 78 руб.» (апрель 1765 г.); «…в Придворную контору вместо издержанных ею на погребение арапа Азора и лакея Протасова – 706 руб.» (декабрь 1785 г.). Вдовам тоже платились немалые деньги: «Бывшего при Дворе Нашем арапа Петра Петрова жене вдове Дарье Васильевой в 150 руб., за январскую 1763 г. треть 49 руб.» (ноябрь 1763г.); «…вдове придворного арапа Али 308руб.» (сентябрь 1785 г.).

Последняя Пасха императрицы. Пасху ежегодно отмечали со всеми положенными ритуалами, в том числе для ближайшего окружения выставлялись «вазы с фарфоровыми яйцами»[329], которыми императрица жаловала родственников, сановников и своих слуг в день Светлого Христова Воскресения. Эта традиция пожалования ближайшего окружения императорской семьи фарфоровыми или стеклянными яйцами, начавшаяся при Екатерине II, сохранялась вплоть до 1917 г. Например, семь пасхальных яиц с монограммами великого князя Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны и их детей, сложенные в стеклянную вазу, подарены Екатериной II на Пасху 1786 г.

Накануне Пасхи из комнатной суммы всему ближайшему женскому и мужскому окружению императрицы выплачивались «пасхальные деньги» с формулировкой «на платье». По этой статье в 1796 г. выплатили придворным чинам и служителям 25 300 руб. Поскольку традиционно действовала строгая иерархия должностей, то суммы были разные. Этот список представляет интерес и с точки зрения номенклатуры придворных должностей «поздней Екатерины», и самим фактом включенности в «пасхальный» список.

Список возглавляет камер-фрейлина А.С. Протасова с выплатой в 800 руб. Далее фрейлины[330] (15 чел. по 400 руб.) и «при фрейлинах гофмейстрина» Е.И. Вильде (1000 руб.). В этом же Фрейлинском коридоре Зимнего дворца жили «вместе с фрейлинами девицы»[331] (3 чел. по 300 руб.).

Яйцо пасхальное с двуглавым орлом и вензелем «РР». 1786 г. Потемкинский стеклянный завод

В Камер-юнгферском коридоре на третьем этаже Зимнего дворца квартировали камер-юнгферы[332] (6 чел. по 200 руб.) и «живущие с камер-юнгферами девицы» (2 чел.)[333]; там же жили камер-метхены[334] (7 чел. по 100 руб.).

Также имелись «деликатные» должности: при содержании белья вдова М. Штальберша (200 руб.); при шитье Собственного белья мадам Элеонора Флее (150 руб.); кастелянши (3 чел. по 100 руб.); при мытье Собственного белья Д. Шванвич, при мытье кружев и чулок А.Ф. Иогелева, при мытье столового и разных комнат белья А. Фрейган. Таким образом, совокупно, только ближайшее женское окружение императрицы включало 43 человека.

В состав мужского комнатного и кухонного окружения в 1796 г. входили камер-фурьеры[335] (2 чел. по 200 руб.), камердинеры[336] (7чел. по 200руб.), гоф-фурьеры[337] (Пчел, по 150руб.), мундшенки[338] (8 чел.), кофишенки[339] (9 чел.), тафельдекери[340](Пчел.), кондитеры[341] (6 чел.), зильбердинеры[342] (3 чел.), метрдотели[343] (2 чел.), мундкохи (16 чел. по 100 руб.), бакмейстеры (6 чел. по 100 руб.). Всего 82 человека.

Непосредственно «при Комнате Ея Величества» работали: камер-лакеи[344] (3 чел. по 70 руб.), лакеи (9 чел. по 50 руб.), при Эрмитаже камер-лакеи[345] (2 чел. по 70 руб.), при Эрмитаже лакеи (8 чел. по 50 руб.), при Эрмитажном театре лакеи (2 чел. по 50 руб.), при мыльне А. Дмитриев (50 руб.). Всего 25 человек.

При разных должностях: камер-цалмейстер[346] (2 чел.), при Собственной товарной казенной[347] (1 чел.), при Царскосельском дворце гоф-фурьер[348] (1 чел.), при гардеробе[349] (2 чел.). Всего 6 человек.

Таким образом, женское и мужское окружение Екатерины II на разных должностях включало 156 человек, обеспечивавших императрице соответствующий ее статусу уровень комфорта. И эта цифра не включает многочисленные дворцовые должности, от водоносов и истопников, до ежедневных караулов окружавших резиденцию пребывания императрицы.

Придворные поставщики

Говоря о статусе придворного поставщика, следует иметь в виду, что он юридически формализован только в середине 1850-х гг., до этого времени понятие «поставщик Императорского двора» носило неформализованный характер и в документах того времени практически не встречалось.

Императорский двор, в круг ведения которого входили сотни людей, нуждался в огромном количестве самых разнообразных вещей и припасов. Соответственно, при Императорском дворе имелись структуры, обеспечивавшие его всем необходимым. Такими ключевыми структурами при Екатерине II были: Камер-цалмейстерская контора, занимавшаяся убранством резиденций и их меблировкой, и Главная дворцовая канцелярия (с 1786 г. – Придворная контора), занимавшаяся заготовлением съестных и других припасов.

Гоф-факторы, гоф-маклеры и придворные банкиры

Важную роль в дворцовой экономике играли гоф-факторы, гоф-маклеры и придворные банкиры. В первые годы царствования Екатерины II сохранялись должности гоф-фактора, учрежденные еще в 1742 г. Как правило, это иностранный купец, имевший право продавать свои товары на дому частным лицам и имевший серьезные связи с европейскими контрагентами. Эту должность с 1746 по 1764 гг. занимал гоф-фактор Гендрих Штегельман.

После смерти Г. Штегельмана его дела заканчивал «приказчик Флей»[350], который в ноябре 1764 г. значился в документах «купцом Флеем», также занимавшимся до 1768 г. поставками к Императорскому двору.

В качестве гоф-маклера на Императорский двор работал некий «маклер Барц», специализировавшийся в числе прочего на поставках императрице и различным придворным структурам всего необходимого для письма: «Маклеру Барцу за выписанную в Комнату Нашу почтовую и голландскую бумагу, сургуч и перья 865 руб.» (август 1787 г.). Примечательны номенклатура и объемы поставок. Например, в декабре 1787 г. ему оплатили «выписанные им для Комнаты Нашей 1 пуд 7,5 фунтов голландского сургуча 285 руб.». Почти 20 кг сургуча – и это только Екатерине II. В августе 1788 г. оплатили «выписанные из Голландии для Комнаты 3500 шт. перьев на 210 руб.».

Перья покупали и в России. Судя по счетам, расходовались они быстро: «Санкт-Петербургскому мещанину Гурову за забранные у него Сенатскими Регистраторами для Комнаты Нашей и Ея Императорского Высочества великой княгини Елисаветы Алексеевны перья, с 12 марта по 27 августа 1793 г. 497 пучков по 15 коп. за каждый – 745 руб.» (сентябрь 1793 г.). Готовили перья и статс-секретари. А.В. Храповицкий упоминает, что в октябре 1787 г. императрица похвалила «перья моего очина»1. Расход перьев действительно большой. Императрица с иронией писала М. Гримму: «Что до меня, мои лакеи дают мне по два новые пера в день, которые я считаю себя в праве исписать. Но когда они испорчены, я не осмеливаюсь требовать других, а верчу их и переворачиваю как могу. Другой интересный анекдот: я никогда не могла увидеть нового пера, чтоб ему не улыбнуться и не почувствовать великой охоты его употребить»[351] [352].

Бумага покупалась разных сортов и стоила довольно дорого: «Купцу Гетта за купленную у него разных сортов бумагу 5419 руб.» (сентябрь 1796 г.). Также покупали: карандаши, чернила, веревочки голландские, песок черный, шелк сученой, алые ленточки для увязки ассигнаций и пр. В 1790 г. в Кабинет императрицы купили «два календаря на 1790 год» и «сундук для военных шпаг».

На Кабинет императрицы изначально работал переплетчик Томас, изготовивший для Екатерины II «три сафьяновых сумки с чернильницами, оправленными серебром с вызолоченными замками 90 руб.» (декабрь 1763 г.). Он же продал императрице в январе 1764 г. «чернильницы, зондики и прочее» за 250 руб.

Крымская чернильница Екатерины II. 1785 г.

В денежных делах императрицы, да и всей империи, значительную роль начали играть придворные банкиры. Придворный банкир – это коммерсант, предоставлявший банковские услуги российским монархам. Разумеется, такой человек знал о финансовых возможностях и интересах самодержца.

В начале правления Екатерины II эту позицию занял И.Ю. Фредерикс (1723-1779), который начинал как коммерсант. Но при поддержке братьев Орловых он сумел занять позицию придворного банкира императрицы. Его имя в счетах по комнатной сумме впервые встречается в 1769 г.: «О заплате купцу Фридрихсу за вексель 300 червонных, которых выдано на 780 руб.» (май 1769 г.), но при этом он оплачивал и различные вещи: «Об отсылке к купцу Фредериксу за вещи 7500 руб.» (июнь 1770 г.). Именно через Фредерикса проходила оплата знаменитого сервиза «Зеленая лягушка»: «Барону Фредериксу за английский фаянсовый сервиз к прежде выданным в марте сего года 6074 руб. до остальных 10 332 руб.) (№ 281, № 366; октябрь 1774 г.).

Через придворных банкиров налаживались контакты с европейскими кредиторами. Например, после начала войны с турками в 1769 г. империя взяла крупный заем у амстердамских банкиров Раймонда и Теодора де Смет. Посредником в этой сделке выступал И.Ю. Фредерикс, который был связан с Голландией родственными узами, представляя в России банкирский дом «Белден, Бекстер и Фредерикс».

После И.Ю. Фредерикса центральной фигурой в финансовых связях России с Европой стал крупнейший купец английской Russia Company в Петербурге Ричард Сутерланд, пайщик и возглавлявший нескольких торговых фирм в Петербурге. С ним тесно сотрудничал его брат, владелец торгового дома в Лондоне. Через Сутерланда казна вступила в регулярные связи с одним из крупнейших банкирских домов в Европе – голландской фирмой Норе & С, а также Baing Brothers[353]. Благодаря его деятельности удавалось добиться существенной экономии при выплате внешних весьма значительных займов. Именным указом Екатерины II от 14 июня 1785 г. Ричарду Сутерланду даровано звание придворного банкира. В письмах к Гримму императрица с иронией именует банкира «Бахус Глутонович».

Христенек К.Л. Портрет придворного банкира барона И.Ю. Фредерикса

Банкир Р. Сутерланд скончался 5 октября 1791 г. Через некоторое время императрица подписала именной указ (5 апреля 1792 г.) о создании Комиссии для ревизии деятельности Конторы придворного банкира Сутерланда. Комиссию возглавил Гавриил Романович Державин, на то время кабинет-секретарь (1791-1793 гг.) Екатерины II. Комиссия установила недостачу в сумме 2 911 395 руб.[354] Императрица, учитывая заслуги и щедрые траты личных средств на государственные нужды, простила 762 772 руб. долга князю Потемкину. Взыскание денег с должников банкира продолжалось в течение нескольких лет.

Иностранные купцы

Иностранные купцы – главные придворные поставщики. Общепризнанным законодателем моды тогда являлся королевский двор Франции. Со времен Петра I, а особенно со времен Елизаветы Петровны, российские аристократы пристально отслеживали европейскую моду. И, конечно, французы везли в Россию свои товары. В счетах по комнатной сумме такие товары, с магическим указанием «из Парижа», периодически встречаются. Это вполне прозаические вещи повседневного пользования: «Веер из Парижа 500 руб.» (апрель 1764 г.); «…купцу Томесу по комиссии купца Келли за три зонтика больших по 30 руб. каждый» (июль 1775 г.); «О заплате купцу Ливио вместо употребленных на провоз отправленных отсюда в Париж вещей, присланных для Ея Императорского Высочества 1681 руб.» (июль 1778 г.); «…купцу Сейлеру за взятые в Комнату семь вееров 81 руб.» (ноябрь 1787 г.).

Но особенно много покупалось различных тканей, использовавшихся, как для декорирования дворцовых резиденций, так и для шитья туалетов. В некоторых из счетов указывалось, что приобретались обои. С учетом того, что Екатерина II активно обустраивалась в Зимнем и пригородных дворцах, где шли бесконечные ремонты, различных тканей, которыми затягивали стены, закупалось огромное количество у иностранных и российских поставщиков. Очень часто в счетах имена поставщиков не упоминались: «Сукон в кусках: красного английского; красного лейденского; зеленого английского; зеленого лейденского. Всего 389 аршин на 2249 руб.» (ноябрь 1789 г.); «О материях для Зимнего дворца на 21 783 руб.» (январь 1786 г.).

В одном из реестров указывается, что «с декабря месяца 1765 г. по ноябрь 1766 г. забрано товаров к убору нижеследующих дворцов»: «В Зимний дом в бриллиантовый покой бахрамы, позументу и тафты, да в обитой бархатом пурпоровым, и в Кабинет тафты же, и в другие покои на разные исправления – 5347 руб. В новопостроенные в том доме покои, позументов, бахрамы, кистей, тафты, зеркал, часы столовые, стенных подсвечников, кравать, конопе, габриолетов с резною работою и прочего на 6909 руб. В Летний дом во вновь переделанные Ея Императорского Высочества покои… 4619 руб.; В Петергофском дворце – 1044 руб. В Раниеэнбауме: в Каменном домике 2734 руб.; в Старый дворец – 219 руб.; в Царскосельский дворец – 1772 руб.; в Петровский дворец – 1749 руб.; в наемный для проф. Эйлера дом конопе, и стульев красного дерева и стульев же буковых и прочее на 622руб. …итого на 35 598 руб. Затем осталось заплатить купцам со швейным мастером 31 775 руб.».

Много покупалось тканей, которые использовались как обои, какие это обои – шелковые или бумажные, можно только предполагать, ориентируясь на сумму счета (впрочем, объемы закупок тоже неизвестны), они, как правило, шли через комиссионеров императрицы: «Маркизу Маруци за выписанные через него венецианские обои 5955 руб.» (июль 1767 г.).

Один из проверенных многолетних поставщиков Императорского двора – австрийский («цесарский») купец Иоганн Вейнахт, в России его именовали Иваном Григорьевичем[355]. Видимо, он начал свои поставки к Императорскому двору еще во времена Елизаветы Петровны, по крайней мере, Петр III знал его лично. Мемуарист упоминает, что после похорон Елизаветы Петровны в феврале 1762 г. «Его Величество обедал у Английского посланника и поехал оттуда в дом купца Вейнахта, чтобы покурить трубку».

Через контору Вейнахта проходили гигантские суммы. Значительная часть этих счетов связана с поставками тканей. Самый значительный счет приходится на февраль 1776 г., когда «купцу Вейнахту за штофы, взятые в Камер-цалмейстерскую контору», выплатили 67 142 руб. Всего за период с 1768 по 1785 гг. только по счетам, в которых упоминаются ткани, И. Вейнахту выплатили 237 200 руб. Вероятно, сумма «за ткани» значительно больше, поскольку имеется множество обезличенных счетов, в которых лаконично упоминается оплата «за товары».

В счетах часто упоминаются «шелковые цветные обойные штофы и атласы»[356]. Некоторые из счетов сопровождаются «реестрами», из которых перед нами открывается яркий облик дворцовых интерьеров. Например, в «Реестре взятым в Комнату Ея Императорского Величества товарам от иностранного купца Иоганна Вейнахта, за которые надлежит получить деньгами… на 27 419 руб.» (апрель 1785 г.), упоминаются бархаты, гроденапели[357], гродитуры[358], рацеморы, камлоты двуличневые[359], атласы[360], тафты[361] двойные и одинарные, ленты разных цветов. Рядом с ними 28 дюжин перчаток лайковых белых дамских по 15 руб. дюжина на 420 руб.

Отметим, что И. Вейнахт поставлял ко двору Екатерины II буквально все: от тканей до книг и ювелирных изделий. Если свести счета только «за товары», то общая сумма получается порядка: 205 798 руб., которая включает, в том числе и счет за август 1789 г.: «О заплате купцу Вейнахту по его счету: 1. По товарной казенной за товары – 85 000 руб.; 2. По Кабинету за вещи – 21 300 руб.; 3. По Театральной дирекции прежних долгов – 6000 руб. Всего 112 300 руб.».

Очень значимы оказались прямые поставки тканей в 1780 г. из Лиона от «фабриканта Пернона» (знаменитого Камилла де Пернон) на сумму в 27 299 руб.: «Графу Чернышеву для перевода в Лион к фабриканту Пернону за часть бархатных обоев 4284 руб.» (январь 1780 г.); «…заплатить Пернону за обои, заказанные в Лионе через графа Чернышева 27 299 руб.» (май 1780 г.); «…лионскому фабриканту Петрнону за товары 4926 руб.» (август 1780 г.). Эти бархатные обои заказывались в Лионе, в том числе и для Лионского зала Большого Царскосельского дворца, созданного по проектам и рисункам Ч. Камерона в 1781-1784 гг.

Еще один серьезный поставщик – немецкий купец Фридрих Вильгельм Поггенполь (Poggenpohl Fredrik Wilhelm), чьи счета фигурируют с 1764 г. до начала 1780-х гг.[362] Он, как и И. Вейнахт, начинал свою карьеру при Елизавете Петровне в начале 1750-х гг. Счетов довольно много, но почти все обезличенные «за товары», и общая сумма за указанный период составляет около 50 000 руб.

Указом Петра III (24 апреля 1762 г.) Ф.В. Поггенполю предоставили привилегии: «Из особливой Нашей милости всевысочайше соизволяем, что живущий здесь со многих лет иностранный купец Фридрих Вильгельм Поггенполь не в пример другим имеет свободу и позволение продавать товары в своем доме, и что в протчем прежние узаконеныя от продаж товаров подати и кому то не принадлежит, исполняемы были по всей строгости, и Нашему Сенату учинить по сему указу». Этот указ появился не только благодаря репутации, но по большей части благодаря придворным связям. Дело в том, дочь купца Поггенполя вышла замуж за Людвига Николаи, служившего с 1766 г. наставником и компаньоном сына графа К.Г. Разумовского, а затем с 1769 г. наставником при великом князе Павле Петровиче, другая дочь Поггенполя вышла за придворного банкира Уильяма Гомма.

Примечательно, что имя Ф.В. Поггенполя в ряде счетов упоминается вместе с именем немецкого купца Иоганна-Арнольда Северина. В феврале 1782 г. им выплатили 2000 руб. «за обойные брокатели»[363]. Счетов от купца Северина сравнительно немного, в основном они датируются 1760-ми гг.

Имен поставщиков с разовыми упоминаниями довольно много: купец Демори, голландский купец Гулеу, голландец Шоль, французский купец Иван Александр Пошет, голландец Энгберс, поставлявший «гродетуровые обои», колонисты Л армию и Бернардо (1765 г.), купец Лидере, купец Шангоф, купец Гей, везший товары из Руана, англичанин Морган, английский купец Джон Ом, купец Молво, получивший 3148 руб. «за ост-индейские шелковые обои» (август 1782 г.), английский купец Гилберт Лен, получивший «за купленный у него корабль» 8000 руб. (сентябрь 1769 г.), грек Генодий, купцы Тонгоф и Жордис, француз Кер, привезший «образцы для комнатных уборов» (ноябрь 1779 г.).

Женщины-предпринимательницы

Среди счетов по комнатной сумме Екатерины II есть группа документов, в которых упоминаются женские имена поставщиц Императорского двора – как правило, француженок. Мир тогда был мужской, поэтому имена женщин-купцов встречаются нечасто. Это жены предпринимателей, которые после смерти супруга взяли на себя все тяготы семейного дела и, в нашем случае, это преимущественно женщины-иностранки. Например, такой была мадам Ноэль Деное, вдова купца Ноель. Имя французского купца (де Ное) упоминалось в «Санкт-Петербургских ведомостях еще в 1748 г., имя его супруги – в 1754 г. (мадам Ноли Иоганна), а затем и дочери (невестки?) (Елизавета Деное, Ляпиер Данное). В апреле—мае 1764 г. купцу еще перечислялись деньги «за взятые в Комнату товары», а в августе 1765 г. в счетах уже фигурировало имя «мадам Деное», или «Ноель Деное»: «…за взятые у нее в Комнату товары 496 руб.» (август 1765 г.). Счета по суммам не очень большие, но последний счет: «Мадам Деное за товары, взятые в Камер-цалмейстерскую контору, 7691 руб.» (январь 1776 г.), довольно значительный. Скорее всего, «мадам Деное» специализировалась на предметах роскоши и осветительных приборах: «…от француженки мадам Деноельши: стенные золотые часы с репетицею 175 руб.; четыре пары стенных подсвешников золотых, каждая пара по 54 руб. – 216 руб.; шесть пар стенных подсвешников средних по 35 руб. пара на 210 руб. Итого 601 руб.». Судя по всему, ей остались довольны, поскольку в сентябре 1770 г. императрица пожаловала «мадам Денуе» 500 руб.

Еще одно имя дамы-предпринимательницы – «мадам Биллио» (Билдиот), счета на имя которой проходят по комнатной сумме с октября 1766 по декабрь 1782 г. Товары, упоминаемые в счетах, разнообразны: подсвечники[364], мебель, шелковые материи. Встречаются счета на крупные суммы: «О заплате денег француженке мадам Биллиот за товары, взятые в Ораниенбаум и в Штегельманский дом 22 238 руб.» (июль 1769 г.); «О заплате мадам Билиот за товары 27 844 руб.» (май 1783 г.); «… мадам Билио за товары 17 695 руб.» (июль 1783 г.).

Имя «француженки мадам Даржан» встречается короткий период: с конца 1760-х до начала 1770-х гг. Суммы, как правило, небольшие, но товары приобретались «в Комнату Ея Императорского Величества». Скорее всего, «мадам Даржан» – модистка, поскольку в счетах упоминаются купленные «в Собственную Ея Величества товарную казенную на два дамских платья, два убора блондовыя с равными шелковыми цветочками, каждой убор по 100 руб.». Встречаются еще два разовых счета с женскими именами: «иностранке Россти» – за «купленные в феврале вещи» (март 1791 г.) и «мадам Покт за вещи» (июль 1778 г.). В октябре 1779 г. у некой «француженке» за 200 червонных (520 руб.) приобретена какая-то «корзина».

Русские купцы

Во времена правления Екатерины II развитие торговли и промышленности выходит на новый уровень, что связано с государственной политикой, ориентированной на поддержку и поощрение отечественного предпринимательства.

Очевидно, что контакты между российскими купцами и хозяйственными структурами Императорского двора более частные, однако в значительной части счетов не раскрывается ни номенклатура товаров, ни имена поставщиков, например: «Московским фабрикантам 12 128 руб.» (декабрь 1766 г.); «…пятерым московским купцам за взятые у них на Ходынке в последний день мирного торжества вещи и товары 3634 руб.» (июль 1775 г.).

Петербургский купец Бармин достаточно заметная фигура, о чем свидетельствует его назначение одним из директоров Петербургской конторы Государственного банка (вместе с купцом Роговиковым). Судя по счетам, с февраля 1764 г. по сентябрь 1768 г. он поставлял различные товары Императорскому двору. Видимо, это московский купец, а его интересы в Петербурге представляли приказчики. Традиционно упоминается оплата «за товары», но судя по одному из счетов, это деликатный товар: «…три пары чулок шелковых мужских белых английских по 8 руб. пара – 24 руб.; три пары чулков таких же черных по 8 руб. пара – 24 руб.; одна шляпа 4 руб.; один гарнитур пуговиц золотых 12 руб.; одни шлифы золотые 3 руб.; 3,5 портыща пуговиц томпаковых на вытканные по 80 коп. портище – 2 руб. 80 коп.; 3,5 портища камзольных таких же по 40 коп. – 140 руб.; 20 фунтов бумаги хлопчатой по 50 коп. – 10 руб.; 450 аршин белой одинаковой – 631 руб.; одна шляпа пуховая; три пары чулок шелковых белых английских по 8 руб. пара – 24 руб.; три пары чулок черных – 24 руб.; один гарнитур пуговиц золотых 12 руб.; одни шлифы золотые 3 руб.» и т. д. Этот счет «весил» 1076 руб. и, как следует из текста, включал как мужские, так и женские вещи.

Купец Сысой Вонифатьевич Вонифатьев (1724—1789) сотрудничал с придворными структурами с апреля 1764 по январь 1767 г. и занимался хлебной торговлей, был избран городской головой г. Петрозаводска (1782-1783 гг.). Его интересы в Петербурге также представляли приказчики. В счетах указывается только оплата «товаров».

Савва Яковлевич Собакин (Яковлев) (1712-1784) — яркая фигура екатерининского царствования «обер-директор Савва Яковлев», занимавшийся торговлей, производством и откупами. О размахе его бизнеса свидетельствует то, что с 1759 г. он берет в откуп все питейные сборы Москвы и Санкт-Петербурга, Ингерманландии, Кронштадта и Ладоги на семь лет[365].

Пятого марта 1762 г. Яковлев – обер-директор над питейными сборами и пожалован Петром III в чин титулярного советника, а 20 апреля того же года – в чин коллежского асессора[366].

В счетах по комнатной сумме имя Яковлева упоминается с ноября 1764 г. по январь 1767 г., некоторые из счетов на огромные суммы: «О заплате обер-директору Савве Яковлеву за забранные в бывшую Комнату Ея Императорского Величества товары 52 769 руб.» (август 1766 г.). Возможно, этими деньгами императрица рассчиталась за долги Елизаветы Петровны и Петра III. После еще одного счета сотрудничество придворных структур с крупнейшим предпринимателем было свернуто.

Современные исследователи, ссылаясь на указ 1766 г.[367] отмечают, что к Яковлеву императрица «всегда относилась к нему довольно холодно и даже способствовала сокращению его доходов»[368].

Семен Федорович Роговиков (?-1767). Обер-директор, богатейший московский, а затем петербургский купец, занимавшийся откупами, директор Санкт-Петербургской конторы Государственного банка (1762 г.). Его счета по комнатной сумме датируются периодом с апреля 1764 по октябрь 1767 г. Причем в последнем счете упомянут его новый чин: «О заплате надворному советнику Роговикову за товары 953 руб.» (октябрь 1767 г.).

Колокольчиков И.Л. Портрет С.Я. Яковлева (Собакина). 1767 г.

Михаил Пономарев — Олонецкий купец сотрудничал с придворными структурами с марта 1765 по август 1786 г. За этот период упомянуто 10 счетов на общую сумму 23 555 руб. Единственный раз упомянут характер товара: «Купцу Пона-мореву за парчу в 3868 руб.» (август 1786 г.).

Иван Лазаревич Лазарев (1735-1801) — «фабрикант Лазарев» – это целая эпоха в истории российского предпринимательства и благотворительности. С Императорским двором и лично императрицей И.Л. Лазарев неоднократно встречался, входя в ее ближайшее окружение.

Если обратиться к счетам по комнатной сумме, в которых упомянуто имя «фабриканта Лазарева» (в ряде счетов его именуют «ювелиром Лазаревым», или «дворянином Лазаревым»), то они охватывают период с сентября 1765 г. по декабрь 1786 г. Счета по большей части связаны с приобретением различных тканей Фряновской шелкоткацкой мануфактуры, изготавливавшей лучшие в России парчи, штофы и бархаты, которые вполне конкурировали с лучшими лионскими образцами тканей.

Имя Лазарева упомянуто семь раз в счетах на общую сумму 28 46 руб. Например: «О заплате ювелиру Лазареву за взятые в Комнату шелковые шторы 743 руб.» (январь 1771 г.); «…дворянину Лазареву сделанные на фабрике его за обойный штоф и бархат 11 361 руб.» (сентябрь 1774 г.); «…покупка бархата и сукна: Коллежскому советнику Лазареву в 9854 – 1642 руб.» (декабрь 1786 г.).

Андрей Иванович Бабушкин (?-1774). Фабрикант, купец 1-й гильдии, хозяин шелковой (с 1744 г.) и полотняной (с 1750 г.) фабрик в Москве. Счетов с упоминанием его имени – два, январь и сентябрь 1768 г. Судя по сохранившемуся «Реестру купленным в Комнату Ея Императорского Величества шелковой фабрики содержателя Андрея Бабушкина и прикащика Егора Мякишева и бранных в Собственную Ея Величества товарную казенных товаров 9 января 1768 г.: 70 платков голубых, селадоновых и кафянных с алыми каймами по 1 руб. 80 коп. платок – 126 руб.; 30 платков алых с белыми каймами по 1 руб. 10 коп. платок – 33 руб. Итого 159 руб.».

Иван Панкратович Колосов (1747-1799). Купец, владел Московской шелковой фабрики, в счетах упомянут четыре раза, на общую сумму 33 491 руб. Например: «Фабриканту Колосову за парчи и шелковые материи в 24 409руб. – 14 409руб.» (январь 1779 г.); «…фабриканту Колосову за парчи 1609 руб.» (декабрь 1782 г.). Счета датируются периодом с 1768 по 1786 гг.

У купца Погребова двумя счетами в 1796 г. приобрели бархат, тафту, атлас и сукно на 8652 руб.

Остальные купцы, у которых приобретали некие «товары», по большей части упоминаются единичными счетами: Азаров, купец 1-й гильдии Михаил Васильевич Евреинов (1733—1781)[369], Никонов, Бреколев, Филатов, Калитин, Андреев, Кулаев, Земский, иркутский купец Малцов, Сазонов, Скорняков.

Отделка резиденций тканями

Значительная часть тканей шла на отделку личной половины императрицы. Например, «широким штофам с гербами» отделана «опочивальня Ея Императорского Величества» в Зимнем дворце. В документе упоминается, что для изготовления этого «широкого штофа», купленного на «фабрике Лазаря Лазарева» за 1893 руб. в январе 1766 г., построили специальный широкий стан.

Лампи Старший И.Б. Портрет И.Л. Лазарев. 1790 г.

Поскольку на отделку резиденций требовались огромные деньги, то часть товаров, в том числе и тканей, брали у поставщиков в долг. Так, в счете за январь 1766 г. «Забранные в долги товары, взятые к убору нижеследующих домов»: «В Зимний дом на 12 072 руб., в том числе для опочивальни позументу, бахрамы, тафты, и прочего на 8500 руб.»; «…в Летний дом на 4638 руб.»; «…в Петергофский дворец на 932 руб.»; «…в Красносельский дворец на 768 руб.»; «…наубор яхты 291 руб.».

Екатерина II фактически стала первой хозяйкой Каменного Зимнего дворца. К моменту ее возвращения из Москвы после коронации внутренние интерьеры дворца еще отделывались, на что требовалось большое количество тканей, которыми обтягивались стены резиденции, такие ткани именовались обойными.

Кроме этого, довольно долго Придворная контора рассчитывалась с поставщиками, которые привозили ткани в Москву накануне коронации (сентябрь 1762 г.) и после нее. Итак, после переворота в июне и коронационных хлопот в сентябре 1762 г. много тканей шло на оформление помещений, так или иначе связанных с коронационным процессом.

В ноябре 1762 г. оплачены счета за оптовые закупки тафты: «145 аршин тафты белой одинаковой – 188 руб.» (т. е. 101,5 м) и «103 аршина тафты[370] белой двойной по 1 руб. 80 коп. аршин – 186 руб.» (72,1 м), всего 173,6 м на 375 руб.; в декабре 1762 г. расплатились с московскими купцами «за забранные в Камер-цалмейстерскую контору вещи, взнесенные в Кремлевские соборы и в Кремлевский и Потешный дворцы – ризы и одежды на 2505 руб.».

Накануне и после возвращения Екатерины II из Москвы в Петербург начались закупки для завершения декорирования парадных и личных императорских покоев в Зимнем дворце. В марте 1763 г. купцу Вейнахту «за парчу разную и обои писаные» выплатили 6541 руб.

За такого рода ткани выплачивались крупные суммы, поскольку речь шла о сотнях метров. Среди счетов упоминаются различные виды тканей: голландское полотно, обойный бархат «фабриканту Колосову на 4765 руб.» (февраль 1768 г.); обойный голубой неразрезной бархат с серебром «армянину Ивану Лазареву на 1267 руб.» (ноябрь 1763 г.); обойные материи «голландцу Энгберсу на 16 892 руб.» (май 1781 г.); французские обои «Стендеру на 10 798 руб.» (сентябрь 1784 г.); китайские обои («маклеру Барцу на 2900 руб.» (декабрь 1784 г.); штофы «в Камер-царлмейстерскую контору на 4852 руб.» (июнь 1768 г.).

Когда в Зимнем дворце подходила к концу отделка Георгиевского (Тронного) зала (1787-1795 гг.), то, по задумке Дж. Кваренги, в торце зала предполагалось установить трон. К этому времени использовался трон, созданный английским мастером Николасом Клаузеном в 1731 г. для императрицы Анны Иоанновны. Однако для нового дворцового объема требовалось новое обрамление, декорированное ниспадающими драпировками пунцового бархата, шитого золотом и шелками.

В мае 1791 г. камер-цалмейстер Голенищев-Кутузов выплатил 1810 руб. «за товар и вещи, забранные на дело повеленного для трона балдахина». Вышивкой занимался золотошвей Форш, которому «за вышивку им тому балдахину золотом, серебром и канителью, также золотыми и серебряными блеснами и фольгов короны и на кресло к тому же балдахину герба» выплатили 250 руб.

Клаузен Н. Трон Анны Иоанновны. Георгиевский зал

Судя по документам, декорирование Императорского трона закончилось в 1792 г. («Разным людям за сделанные в прошлом 1792 г. от камер-цалмейстерской должности, тронный балдахин»). Презентовали новый трон 10 мая 1793 г. «в бывшее торжество при обручении Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича, с благоверною Государынею великою княжною Елисаветою Алексеевною».

В камер-фурьерском журнале за 10 мая 1793 г. указывается, что императрица изволила «кушать обеденное кушанье на троне под балдахином». К этому времени приобрели за 1000 руб. 200 аршин пунцового бархата для декорирования трона, поставляемого в светлой галерее». Оплату ткани произвели только в июле 1793 г. На тронном помосте находилась семья, включая обрученных, второй стол накрыли на 16 кувертов, третий на 72 куверта; четвертый – 76. Всего трапезничали на 170 кувертов. Во время трапезы с галерей на хорах играла камерная вокальная и инструментальная музыка с хором придворных певчих. Стол на тронном помосте сервировали золотым сервизом, фарфоровой посудой, тарелки употреблены японские.

В сентябре 1793 г. «обойному мастеру Нелю за работы и приклад, употребленный в парадной почивальне Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича» выплатили «по счету его» 1661 руб.

Одновременно с оформлением тронного места в Зимнем дворце «бархатный тронный балдахин с принадлежащими к тому уборами» был изготовлен в подарок для турецкого султана и «отправлен в константинопольское посольство»: «… фабрики Роговиковых прикащику Новикову за позументы золотые широкие и узкие и кисти золотые с шнурами 879 руб.»; «…камер-цалмейстерской должности комиссару Морозову на заплату за купленные им для помянутого балдахина, холст, крашенину и прочее, всего 101руб.»; «…огульному мастеру Ватсону за одни кресла с резьбою и короною вызолоченную 150 руб.»; «…столяру Минулину за два футляра один на тронные кресла и другой на тронный убор 150 руб.».

Прейскурант

В начале 1760-х гг. Екатерина II начала интерьерное обновление императорских резиденций, построенных при Елизавете Петровне, и деньги на эти работы изымались либо из комнатной суммы, либо, если это крупные суммы, – из средств Кабинета.

Поскольку траты предполагались значительные, то 8 января 1764 г. императрица подписала именной указ «О введении здесь Коммерц-коллегии во употребление листочков о ценах товаров, называемых прейс-курант, и о принятии из Кабинета на потребные в печатанье оных расходы 200 руб.» (январь

1764 г.). Другими словами, дворцовым чиновникам предписывалось следить за уровнем рыночных цен на те ли иные товары, поскольку заимствованное из немецкого «Preiskurant» – «прейс-курант» – означало буквально «указатель цен».

Такой указатель цен был необходим, поскольку объемы приобретаемых товаров значительны: «О заплате купцам за забранные в Камер-цалмейстерскую контору на убирание в Летнем и Зимнем доме покоев и на прочие исправления 14 746 руб.» (март 1764 г.); «О заплате купцам за забранные во оную же контору товары к убиранию в каменном Зимнем дворце оперного дому 1895 руб.» (март 1764 г.); «О заплате за забранные в Камер-цалмейстерскую контору с ноября 1765 г. декабря по 3 число 1764 года товары – 23 747 руб.» (март 1765 г.); «В Придворную контору за употребленные разные вещи на 3238 руб.» (апрель 1765 г.); «О заплате фабрикантам и купцам за забранные в Камер-цалмейстерскую контору разные товары денег: по первому докладу 3593 руб.; по второму – 31 975 руб.» (январь 1767 г.); «О числении в расход выданных в 1768 г. с января по июль денег, забранных в Комнату и в казенные товары 42 568 руб.» (сентябрь 1768 г.).

Для оперативного приобретения возникающих надобностей именным указом от 19 июня 1768 г. позволено закупать такие товары камердинеру императрицы Медведеву, в рамках ежемесячного лимита комнатной суммы в 100 000 руб. Ранее такие закупки проходили через Коммерц-коллегию (секретарь Севастьянов), что занимало большее время: «Об отпуске определенных указом 1768 июня 19 числа на покупку для Комнаты товаров 100 000 руб., вместо секретаря Севастьянова камердинеру Медведеву» (июнь 1771 г.).

К середине 1780-х гг., вследствие значительных трат, комнатная сумма в ежемесячные 100 000 руб. уже не покрывала расходов, поэтому в декабре 1785 г. для погашения накопившихся долгов императрица распорядилась с января 1786 г. отпускать из Кабинета на протяжении полугода дополнительно еще по 100 000 руб.: «По поданным Нам от Придворной Нашей Конторы ведомостям при сем прилагаемым о долгах накопившихся в исходе прошедшего и в течение сего 1785 г. по умножению Императорского Нашего Дома по возвышению цен, и по бывшему походу Нашему, показанных в оных ведомостях по Придворной конторе 353 000 руб., да по Камер-цалмейстерской должности 184 635 руб. повелеваем отпустить из Кабинета в Придворную контору в течение первой половины наступающего 1786 г. с начала января по 100 000 руб. каждый месяц» (декабрь 1785 г.).

Из представленной ведомости наглядно видна вся палитра приобретавшихся товаров: «Ведомость краткая долговая… для убирания покоев в Зимнем, Царскосельском, Петергофском, Ораниенбаумском и других: на убор походный Вашего Императорского Величества кровати малиновой штофом 1302 руб.; на убор покоев Их Императорских Высочеств великого князя и великой княгини 675 руб.; на походные кровати Их Императорских Высочеств 200 руб.; на убор покоев Их Императорских Высочеств, великих князей и великих княжон 2000 руб.; на кроватные уборы для Их же Императорских Высочеств 566 руб.; на убор в разных покоях в Зимнем каменном дворце 5290 руб.; в Селе Царском на убор разных покоев и на постельные уборы 1398 руб. <…> в Осиновой роще, в мызе Пелле…».

Далее шли уточнения: «За покупные мебели и за зделание в казенную шкапов, зашитье на мебели чехлов, и костяного дела мастеру за шашки костяные – 1664 руб.; золотарным мастерам за золочение мебели 1421 руб.; за покупные в Эрмитаж стол и в Кабинет Его Императорского Высочества великого князя лидерпо золоченое с резьбою и чернильницу 220 руб.; за зделанные в Село Царское в купальной и китайской зале медные погоны 150 руб.; за купленные часы 1605 руб.; за заделанные кровати на Тульских оружейных заводах 1470 руб.; за покупные французские букатель и штоф зеленый 2297 руб.; За покупные стулья 750 руб.; столярному мастеру за зделанные мобели в разные покои и в Эрмитаж 991 руб.; за принятые от майора Горновского для Царскосельского дворца голубые козлы 77 руб.; газным купцам и мастеровым людям за забранные товары для употребления по Зимнему дворцу 14 984 руб.».

В результате этих покупок и платежей образовался долг в 184 635 руб., который следовало отпустить в Придворную контору «на заплату разным купцам и мастеровым людям», и такой счет не единственный: «О заплате разным же людям по счетам Товарной казенной из положенной на оную ежегодной по 100 000 руб. суммы – 232 346 руб.» (декабрь 1793 г.).

Глава 2

Увлечения императрицы

Императрица Екатерина II, безусловно, натура увлекающаяся. Причем ее увлечения носили многогранный характер – от обустройства своего Царского Села, до европейской философии просветителей; от самого разнообразного собирательства до обустройства на крыше Зимнего дворца будочки с двумя телескопами[371], просуществовавшей в этом качестве до 1826 г. Увлечения императрицы требовали больших затрат, но как она сама говорила: «Мнимая моя расточительность есть на самом деле бережливость: все остается в государстве и со временем возвращается ко мне; есть еще и некоторый запас»[372].

Книги и архивы

Екатерина II уверенно входила в европейскую интеллектуальную элиту. При всем природном уме императрицы ее интеллектуальный багаж во многом сформировался в результате особенностей ее семейной жизни, когда самыми надежными друзьями долгое время оставались книги. Довольно рано она научилась читать и писать, а гувернантка Елизавета Кардель приохотила ее к чтению. Эту тягу к чтению, к интеллектуальной работе императрица пронесла через всю жизнь. Будучи многогранной личностью, она писала: «Я не могу видеть равнодушно нового пера: тотчас же начинаю улыбаться и чувствую сильное искушение употребить его в дело». Своему корреспонденту М. Гримму сообщала: «ничего не кончено, многое перебелено, многое в половине, один предмет цепляется за другой, несметные запасы собраны отовсюду и готовы поступить в дело» (письмо к Гримму от 7 декабря 1779 г.). При этом, кокетничая, она могла написать М. Гримму, что «я, которая не училась и не была в Париже, конечно, бедна сведениями и умом»[373].

Императрица на протяжении всей жизни собирала свою библиотеку. Пожалуй, она стала первым монархом на Российском троне, кто делал это системно на протяжении десятилетий, она не только собирала, но и работала с книгами. Со временем библиотека Екатерины II разрослась, став, по сути, важной частью Императорского Эрмитажа. Постепенно в библиотеке императрицы сформировалась коллекция книг, эстампов и манускриптов (около 40 000 наименований), собранных за многие годы[374]. Книги стоили немалых денег, которые она выплачивала из своей комнатной суммы. Из этого же источника она оплачивала все, что связано с книгами и книжными людьми. Понимая важность книжного учения, Екатерина периодически оплачивала приобретение книг для различных учебных заведений: «Смоленскому архиерею на покупку для тамошней семинарии книг 500 руб.» (февраль 1776 г.).

У императрицы была библиотека в Зимнем дворце, и ее часть, именуемая «комнатной библиотекой», перевозилась за ней, когда она в апреле выезжала в пригородные резиденции, распорядившись «на другой или третий день праздника перевозить комнатную библиотеку в Царское Село» (14 апреля 1788 г.)[375].

Имелась и загородная библиотека, располагавшаяся в ее Агатовом кабинете павильона «Холодная баня», складывавшаяся из нескольких тематических блоков: философские сочинения, книги, предназначенные для отдыха, развлекательного характера, «женские книги» в контексте нарождавшегося сентиментализма, библиотека любящей бабушки, читавшей внукам, и самые разные книги на французском языке[376].

Библиотекари

Согласно сложившимся дворцовым стандартам, поблизости от рабочего кабинета первого лица обязательно находилась его библиотека, за которую отвечал унтер-библиотекарь, надворный советник.

Алексей Алексеевич Константинов (1728-1808), надворный советник, с июля 1762 г. «при комнатной библиотеке» в Зимнем дворце унтер-библиотекарь : «О пожаловании капитана Алексея Константинова в надворные советники и ун-тер-библиотекари с жалованьем 600 руб. в год из Кабинета. 27 июля 1762 г.»[377], – и этот день считается датой основания Эрмитажной библиотеки. Его помощником назначен преподаватель Сухопутного шляхетского кадетского корпуса И.Е. Глебовский (1733-1797).

Унтер-библиотекарь А.А. Константинов учился в Киево-Могилянской академии, выпускник Петербургского Академического университета, получил известность как переводчик и преподаватель Императорской Академии художеств. Константинов участвовал в коронационных торжествах 1762 г., и императрица оплатила ему прогоны для возвращения в Петербург: «Надворному советнику и Собственной Нашей библиотеки унтер-библиотекарю Константинову и живописцу Лосенко прогоны до С.-Петербурга 55 руб.» (май 1763 г.). Судя по тому, что в сентябре 1766 г. унтер-библиотекарю Константинову из комнатной суммы выдали 1500 руб., императрица осталась им довольна. Но в ноябре 1769 г. библиотекаря из Зимнего дворца убрали: «… надворного советника Алексея Константинова, который при нашей библиотеке был, определить по рассмотрению Сената к статским делам, если он пожелает».

Василий Петрович Петров (1736-1799) преемник Константинова А.А., остался в истории, прежде всего, как поэт, переводчик и педагог. Образование получил в Московской славяно-греко-латинской академии (1752-1761 гг.), в которой остался преподавать. Поскольку Петрову покровительствовал Г.А. Потемкин, то он получил место переводчика при Кабинете императрицы в должности ее личного чтеца. Императрица его заметила после сочинения им двух од: «Ода на великолепную карусель» (1766 г.) и на избрание депутатов для сочинения нового Уложения. Императрица покровительствовала Петрову, и в числе других молодых людей в 1772 г. его отправили в Англию, где он занимался переводами[378]. По возвращении Петрова назначили придворным библиотекарем.

В.П. Петров. 1790-е гг. Копия с портрета, сделанного в Лондоне в 1773-1775 гг.

Боровиковский В. Портрет А.А. Константинова. 1808 г.

В счетах по комнатной сумме Петров упомянут единожды: «О выдаче библиотекарю Василию Петрову 3000 руб.» (октябрь 1775 г.). Тогда же библиотеку перенесли в галерею на третьем этаже Малого Эрмитажа. В 1780 г. В. Петров вышел в отставку с сохранением ему жалованья.

Александр Иванович Лужков (1754-1803) начал свою карьеру с должности вахмистра лейб-гвардии Кирасирского полка (1762 г.). В 1763 г. его отдали в Академическую гимназию при университете, по окончании которой зачислили (1771 г.) в Придворный штат на должность библиотекаря личной библиотеки Екатерины II при В.П. Петрове. Он же принял от Петрова библиотеку в 1780 г. С 1789 г. А.И. Лужков – почетный член Императорской Академии наук. В 1796 г. по вступлении на престол Павла I вышел в отставку.

Переплетчики

Бок о бок с библиотекарями работали дворцовые переплетчики, «доводившие» книги до императорского стандарта, переплетая книги «на французский и аглинский манер», например в красный сафьян[379]. В счетах по комнатной сумме их имена периодически встречаются: Миллер, Томас, Ридигер, Мейер, Фаноссий, Фоконье, Бейер, Брунков и т. д.[380]

Переплетали они, например, авторские экземпляры императрицы, ее либретто комической оперы «Горе богатырь Косометович», первая постановка которой состоялась в январе 1789 г. в Эрмитажном театре: «Переплетчику Фоконье за переплет для Комнаты Нашей 15 книг оперы Горя Богатыря и 13 книг оперы же Февея[381] – 120 руб.» (октябрь 1789 г.). Переплетались книги из библиотеки Вольтера: «За переплет 18 томов манускриптов вольтеровых 160 руб.» (февраль 1780 г.) и исторические труды В.Н. Татищева: «Переплетчику Мейеру за бумагу на печатание Татищевой истории Российской четвертой части в 2353 руб. – 1303 руб.» (февраль 1784 г.).

Время Екатерины II богато на интеллектуалов, оставивших свой след в истории российской культуры. Один из них – граф Сергей Христофорович (Иоганн Эрнст, 1707-1788) Миних. Видный чиновник в Таможенном ведомстве[382], но при этом человек искусства, на протяжении многих лет поставлявший в библиотеку императрицы книги: «О выдаче графу Миниху за выписанные книги 1185 руб.» (ноябрь 1767 г.)[383].

Разводной В.А. Портрет И.Э. фон Миниха. 1785 г. Копия по оригиналу А. Рослина, 1777 г.

Как это ни удивительно, но с 1776 г., когда библиотекарем работал В. Петров, императрица стала использовать своих камер-лакеев и камердинеров для получения книг у своих петербургских комиссионеров.

Видимо, они играли не только роль курьеров, поскольку, судя по суммам, партии книг были довольно значительными: «Двум камер-лакеям на покупку в библиотеку книг 326 руб.» (июнь 1776 г.); «Камердинеру Ключареву за покупку книг для библиотеки Эрмитажа 300 руб.» (май 1780 г.)[384]. Кроме этого, некоторые из камердинеров выступали в качестве «экспертов» литературных экзерсисов императрицы. Так, ее статс-секретарь А.В. Храповицкий упоминал 27 февраля 1786 г., что камердинеру «Христиану Ермолаевичу Бразинскому давали читать в будуаре комическую оперу Февей; для сочинения музыки послали к кн. ЕА. (Потемкину. – Авт.)»[385].

Попутно слуги занимались переплетом книг: «Камер-лакеям Ключареву и Тюльпину издержанных ими на переплет книг придворной Российской библиотеки 184 руб., да на покупку новых 100 руб. Итого 284 руб.» (сентябрь 1777 г.); «За переплет в придворную вивлиофику книг 50 руб., да на покупку новых 300 руб. Итого 350 руб.» (май 1778 г.).

Лампи Старший И.Б. Портрет князя А.А. Безбородко. 1791-1796 гг.

Наряду с камердинерами, книги в Зимний дворец везли и кабинет-секретари императрицы граф А.А. Безбородко и А.В. Храповицкий, безусловно, влиятельные лица: «За книги, купленные графом Безбородко 75 руб.» (январь 1786 г.); «Храповицкому за купленные книги и за их переплет 350 руб.» (июль 1787 г.)[386].

Постепенно книжное собрание императрицы обогащалось раритетами, которые покупались на европейских антикварных рынках ее комиссионерами: «О заплате за описание флорентийского Кабинета 430 руб. “состоящего в девяти томах. .. и украшенное множеством эстампов в красном сафьяне с позолоченными краями”» (март 1768г.); «Фредериксу… за купленные во Франкфурте 18 томов манускрипта Кеплерова 818 руб.» (июль 1773 г.); «Венецианцу Бодиссони за манускрипт Плиневой истории 200 червонных – 530 руб.» (июнь 1774 г.). Зная о книжных увлечениях императрицы, редкие книги ей дарили: «Архиепископу Евгению за поднесенную им книгу Енеиды пожалованные 1000 руб.» (апрель 1793 г.).

Книги императрица закупала у самых разных лиц. Среди них проверенные годами сотрудничества поставщики-книгопродавцы, соратники, знавшие о пристрастиях императрицы, были случайные «разовые» лица. Отметим и то, что книги очень часто покупались вместе с эстампами.

А.В. Храповицкий

Среди поставщиков императрицы лидировал книгопродавец Иван Иванович Вейтбрехт (Иоганн Якоб, 1744-1803)[387]. С учетом давних связей императрица даже лоббировала продажи издаваемых им книг, лично их подписывая: «Книгопродавцу Вейтбрехту за подписанные Нами 100 экземпляров издаваемого им французского лексикона – 600 руб.».

И.И. Вейтбрехт в 1765 г. приехал в Петербург, где у него жили многочисленные родственники. В 1768 г. у Вейтбрехта уже книжная лавка, в 1776 г. он, вместе с Иоганном Шноором, основал одну из первых частных типографий, в 1790 г. – купец 1-й гильдии.

Его плотные «книжные контакты» с Императорским двором начинаются в середине 1770-х гг. и продолжались до смерти Екатерины II: «Князю Голицыну для заплаты книготорговцу Вейдбрехту за эстампы 33 руб.» (ноябрь 1775 г.); «Книгопродавцу Вейтбрехту за купленные для Царскосельской библиотеки, что на колоннаде, книги 298 руб.» (февраль 1796 г.). Вейтбрехт комплектовал не только библиотеку Екатерины II, но и библиотеки ее ближайшего окружения – А.Д. Ланского, И.Н. Корсакова, фрейлины А.П. Левшиной, учебную библиотеку внука Александра.

В счетах по комнатной сумме императрицы имя Иоганна Вейтбрехта встречается постоянно. Причем продавал он не только книги и гравюры, но и различный антиквариат, включая столь любимые императрицей камеи. С 1775 по 1796 гг. общая сумма его продаж в Зимний дворец составила минимум 154 797 руб.[388]

В этих счетах подчас упоминаются любопытные факты. В 1777 г. императрица приобрела на 547 руб. книги для фрейлины Левшиной. В 1778 г. продан стол за 3000 руб. В 1778 г. книгопродавец получил из Кабинета «заимообразно на 5 лет 3000 руб.». С 1781 г. он посредник в продаже императрице «коллекции разных камней», за что получил комиссионные. В 1783 г. «выписал» из Рима мраморные колонны и из Англии разных игрушек для маленьких внуков императрицы.

После издания указа Екатерины II от 27 августа 1784 г., даровавшем концессию на учреждение русскоязычной типографии, Вейтбрехт основал еще одну типографию для нужд Сената и Коллегии иностранных дел. В сентябре 1788 г., после начала войны со шведами, именно в его типографии размещается заказ на печать «манифестов на немецком языке о войне против Турков и короля Шведского» (37 руб.). В 1789 г. в этой же типографии, в ходе развернувшейся пропагандистской кампании печатаются пьесы «на чухонском и шведском языках и некоторого примечания 86 руб.». Императрица доверяет Вейтбрехту печать своих литературных опусов: «Содержателю типографии Вейдбрехту за напечатание книжки под названием “Подражание Шакспиру, историческое представление из жизни Рюрика” с примечаниями зделанными на нем генерал-майору Болтиным по счету его 196 руб.» (январь 1793 г.). Наряду с «идеологическими заказами», книгопродавец продолжал поставлять в библиотеку императрицы книги и эстампы: «Книгопродавцу Вейтбрехту за доставленные им книги в библиотеку Нашу и Эстампы, по его счету 1416 руб.» (август 1792 г.).

Еще одним книгопродавцом и антикваром, комплектовавшим библиотеку Зимнего дворца, стал итальянец Андрей Роспини, открывший в 1779 г. «эстампный кабинет» в Петербурге. Его первый контакт с Императорским двором датируется 1781г.: «Италианцу Роспини за товары 1470 руб.» (февраль 1781 г.); «Книгопродавцу Роспини за купленные эстампы 1450 руб.» (сентябрь 1795 г.)[389]; последний – 1796 г.: «Книгопродавцу Роспини за эстампы 321 руб.» (июнь 1796 г.).

За это время императрица приобрела книг и эстампов по меньшей мере на 77 427 руб.[390] В счетах с 1785 г. упоминается, что царственная бабушка начала покупать книги, гравюры и атласы для внуков: «За купленные для внуков наших великих князей Александра Павловича и Константина Павловича у итальянца Роспини разных книг… заплатить из Кабинета 14 088 руб.» (май 1785 г.); «Итальянцу Роспини за книги, атлас и за наклейку карт для великих князей 197 руб.» (май 1786 г.).

Среди других поставщиков упоминается множество имен[391], в том числе крупных книготорговцев Петербурга, но, как правило, это один-два счета. Бывали разовые счета на очень крупные суммы. Например, через придворного банкира Сутерланда выписывались на крупные суммы у берлинского книгопродавца Николаи: «Купцу Сутерланду за переведенные в Берлин к книгопродавцу Николаю 10 800 талеров – 11 229 руб.» (апрель 1785 г.); «Банкиру Сутерланду для доставления в Берлин к книгопродавцу Николаю за высланные от него книги 16 464 руб.» (июнь 1785 г.); «За книги Сутерланду высланные из Берлина от книгопродавца Николая 9810 руб.» (июнь 1786 г.). Иногда императрица оплачивала чужие книжные счета: «Книгопродавцу Клостерману за взятые у него княгнею Дашковою книги 219 руб.» (январь 1788 г.).

Сколько стоила одна книга? Понятно, что цены очень разные. Например, приобретение в Вене и доставка в Россию шести томов «Винкельмановой истории» обошлась в марте 1778 г. в 117 руб. Некоторые из поставщиков выполняли конкретные задания императрицы: «Купцам Ливио вместо заплаченных в Риме за списание манускриптов до российской истории касавшихся 323 руб.» (сентябрь 1783 г.).

Приобретение книжных собраний. Библиотека Д. Дидро

В 1765 г. Дени Дидро, зная, что его приятель М. Гримм завязал некие отношения с Императорским двором в Петербурге, предложил продать свою библиотеку Эту идею организационно поддержал посол Д.А. Голицын. В результате в марте 1765 г. И.И. Бецкой сообщил Гримму, что императрица «поручила мне предложить за эту библиотеку вознаграждение в пятнадцать тысяч ливров с единственным условием, чтобы он пользовался своими книгами, пока государыне не заблагорассудится их спросить»[392].

В денежном счете по комнатной сумме это предложение зафиксировано следующим образом: «Об отпуске к генерал-поручику Бецкому для перевода в Париж на покупку библиотеки Дидрава 15 000 ливров и для содержания оной на нынешний 1765 г. 1000 ливров – 3555 руб. и о продолжении переводом оных впредь на каждый год, пока он, Дидро, жив будет» (март 1765 г.). Имеется в виду, что Д. Дидро как библиотекарю императрицы полагалось жалованье в 1000 ливров в год.

После некоторой задержки жалованья императрица сделала широкий жест, выплатив Дидро жалованье вперед за 50 лет. В феврале 1767 г. Екатерина II распорядилась выплатить из комнатной суммы «Купцу Мишелю за взятый у него генерал-поручиком Бецким во Францию к Дидро на 25 000 ливров вексель – 5555 руб.». В итоге общая стоимость приобретенной библиотеки составила 65 000 ливров, что стало сенсацией европейского масштаба.

Не забыла императрица и о М. Гримме, которому в мае 1767 г. через Д.А. Голицына отправили в Париж перевод «к Гримму вместо назначенных от Нас 1700 ливров – 404 руб.», а книги, вплоть до смерти Д. Дидро в 1785 г., оставались в Париже.

В последующие годы императрица поддерживала контакты с Д. Дидро, которому продолжала оказывать вполне материальные знаки внимания. В июле 1769 г. Екатерина II распорядилась: «Действительному тайному советнику Бецкому за переведение из Голландии в Париж к Дидро к прежней сумме 65 000 ливров, еще в добавок 5000 ливров – П П руб. <…> …да на заплату других расходов по тому же переводу через Стразбург банкирам, почтовых и провизии 75 руб. Итого 1186 руб.».

В свою очередь, Д. Дидро помогал императрице в приобретении для Эрмитажа знаменитых коллекций: «Фактически именно Дидро заложил основу западноевропейской коллекции Эрмитажа, выступая как поверенный в делах князя Голицына и в этой функции сыграв решающую роль в приобретении для России выдающихся по своему значению частных собраний, в том числе замечательного барона Кроза»[393].

По приглашению императрицы, Д. Дидро осенью 1773 г. приехал в Петербург. Для того чтобы сделать поездку максимально комфортной, она в июле 1772 г. распорядилась передать «Фредериксу за взятый у него вексель во Францию к Дидро 10 050 руб.»; в мае 1773 г. последовал еще один перевод «Фредериксу для пересылки в Париж к Дидро 1114 руб.». В результате в октябре 1773 г. Д. Дидро прибыл в Петербург, где прожил до марта 1774 г.

Отметим, что Д. Дидро и барон М. Гримм практически одновременно оказались в Петербурге. Д. Дидро по приглашению императрицы, М. Гримм – в свите невесты – принцессы Гессен-Дармштадтской Вильгельмины. При этом имя Дидро в камер-фурьерском журнале не упоминается, а имя М. Гримма встречается постоянно[394] среди сотрапезников императрицы, начиная с 12 октября 1773 г.: «…при обеденном столе заседали у ландграфини» – «13. Грим»[395].

Дидро, конечно, неоднократно встречался с Екатериной II и был ею обласкан. 27 декабря 1773 г. императрица писала Вольтеру: «М. г. философ Дидро – здоровье его продолжает быть шатким, – останется у Нас до февраля месяца и уже затем только вернется к себе на родину; Гримм также рассчитывает уехать около того же времени. Я вижусь с ними очень часто, и наши разговоры – бесконечны»[396]. В свою очередь, Дидро писал жене: «На кануне моего отъезда из Петербурга Ея Императорское Величество прислала мне три мешочка с тысячью рублей в каждом»[397].

После смерти Д. Дидро в 1785 г. его библиотеку доставили в Петербург: «Купцу Ремберту и компании по консонаменту за провоз из Руана 26 ящиков с книгами библиотеки Дидоровой 179 руб.» (декабрь 1785 г.).

Библиотека Вольтера

После смерти Вольтера в 1778 г. Екатерина II пожелала приобрести и его библиотеку[398]. В этих переговорах принимали участие И.И. Шувалов и М. Гримм. В результате наследница Вольтера – госпожа Дени – продала библиотеку (6814 томов печатных изданий и 37 томов с рукописями).

Денежное оформление покупки библиотеки началось в начале 1779 г., когда Екатерина II распорядилась «О доставлении в Париж к Гримму на ПО 000 ливров кредита на предписанное употребление и о выдаче за них здесь банкиру Фредериксу» (февраль 1779 г.). К этому документу приложены обширные списки книг на французском языке. В результате мадам Дени получила 135 389 ливров 4 су и 6 денье, что составило 30 000 руб. Осенью 1779 г. библиотеку доставили в Любек, а затем на корабле в Петербург.

Сопровождал библиотеку секретарь Вольтера – Жан-Луи Ваньер. Императрица писала Гримму: «Я не знаю, какое занятие дать ему. Диктовать я не умею… я сделаю его своим чтецом, вот и все, ибо мой чтец Бецкий становится стар, начинает читать невнятно и лениво»[399]. В итоге она поручила секретарю Вольтера расставить книги в Эрмитаже, так же как они были расставлены в Ферни. В октябре 1779 г. Екатерина II распорядилась «О произвождении Вольтерову секретарю Ваниеру на месяц по 100 руб.» и одновременно «Пожаловано Вольтерову секретарю Ваниеру 1000 руб.». В декабре 1779 г. – «О доставлении пенсии покойного Волтера секретарю Ваниеру по 1500 ливров на год»[400] и «Пожалованных Вольтерову секретарю Ваниеру 1000 червонных – 2750 руб.», а также «Приехавшему с ним одному из служителей Вольтеровых 300 руб.».

Все эти денежные документы наглядно показывают, как Екатерина II, решая вполне прагматическую задачу по созданию имиджа «просвещенного монарха», эффективно использовала возможности и связи представителей европейской интеллектуальной элиты, в том числе и для пополнения своих художественных коллекций.

Кроме знаменитых историй, связанных с приобретением книжных собраний Вольтера и Дидро, императрица покупала библиотеки и у своих подданных: «Камер-юнгфере Алексеевой за библиотеку умершего брата ея коллежского советника Жукова 2500 руб.» (апрель 1783 г.). Иногда она тратила на эти собрания значительные суммы: «О заплате княгине Наталье Щербатовой за купленную у нее после мужа его библиотеку и манускрипты 50 000 руб.» (сентябрь 1791г.)[401]. В мае 1784 г. императрица приобрела за 33 500 руб. библиотеку своего умершего фаворита А.Д. Ланского: «За библиотеку и эстампы 33 500 руб. из вещей Ланского» (май 1784 г.).

Географические карты

В библиотеке императрицы имелось собрание географических карт: «О выдаче генерал-поручику Дицу для раздачи бригадиру Ивашову 1000 руб., да офицерам, находящимся при сочинении Ингермаландской карты 1469 руб. – 2469 руб.» (февраль 1765 г.).

Судя по денежным счетам комнатной суммы, картографическое собрание начало активно пополняться после начала войны со шведами: «За географические карты Выборгского наместничества 38 руб. и 55 руб.» (декабрь 1788 г.). Судя по характеру закупаемых карт, императрица соотносила реляции о боевых действиях русской армии, картами не только сухопутными[402], но и морскими[403]. В последующие годы собрание пополнялось картами внутренних губерний России[404].

Кроме этого, в контексте Русско-шведской войны императрица вела и идеологическую работу, печатая соответствующие пьесы «на российском, шведском и финском языках»[405].

В октябре 1792 г. императрица предложила выкупить у наследниц покойного действительного тайного советника М.А. Деденева[406] – дочери девицы Анны и невесты его Алены – «разные планы и карты» за 10 000 руб. Заметим, что перечень карт и крепостных планов просто огромен и занимает несколько страниц. При этом императрица повела себя как опытный коллекционер, заявив, что если наследницы не согласятся на предложенную цену, то покупка не состоится.

Журналы и газеты

Екатерина II внимательно отслеживала нюансы европейской политики, получала на свою половину в Зимнем дворце иностранные газеты, журналы и календари. Подписки на периодику оплачивались из ее комнатной суммы: «В здешний почтамт, следующих за газеты и журналы в Комнату Нашу полученные в 1789-м, 1790-м и в 1791-м годах 1204 руб.» (октябрь 1792 г.); «В здешний почтамт за полученные в Комнату Нашу иностранные газеты на 1793 г. 428 руб.» (декабрь 1793 г.).

Следует заметить, что ежегодная подписка довольно внушительная и в ее состав в 1796 г. входили: «Реестр выписанным из иностранных почтамптов для Ея Императорского Величества газетам и журналам и календарям на сей 1796 год: Жямс кроникл[407] (73 руб.); Лондон кроникл[408] (73 руб.); Курие ди ба рян (21 руб.); два экземпляра газет Гамбургских на белой бумаге (36 руб.); Газет Берлинских от Фосса; Газет Штетинских; Алтоноуский Меркуриус; Гамбургский политический журнал». Из календарей заказаны: «Берлинский исторический; Берлинский к провождению времени для добронравия; Берлинский генеалогический; Карманная книжка от Бенера; Альманах Готский (2 экз.); Альманах Гюттингенский (2 экз.)». Стоимость всей подписки составила 285 руб., переведенные в Европу через Коллегию иностранных дел в октябре 1796 г.[409]

Поскольку библиотека разрасталась, то императрица периодически заказывала новые книжные шкафы. Эти заказы выполнял столяр Зимнего дворца Христиан Мейер: «Столяру Мейеру за шкаф и ящики для нашей библиотеки 703 руб.» (ноябрь 1787 г.); «Столяру Мейеру за сделанные им и доставленные в Эрмитаж для библиотеки 34 шкафа» (июль 1793 г.).

Императорская публичная библиотека

Идею организации публичной библиотеки в Петербурге Екатерина II предложила еще 1766 г., но реализация идеи началась буквально в последние годы жизни императрицы. В мае 1795 г. она утвердила проект здания библиотеки, подготовленный архитектором. Егором Соколовым. Руководителем проекта императрица назначила секунд-майора М.И. Антоновского (1759-1816) и это не случайное назначение. М.И. Антоновский начал образование в Киево-Могилянской академии (с 1772 г.), заканчивал в Московском университете (с 1779 г.). В годы учебы награждался золотыми медалями. После завершения образования поступил на службу в Адмиралтейскую коллегию, где его заметил президент коллегии граф И.Г. Чернышев.

В 1791 г. ему поручили разбирать польские трофеи – библиотеку графов Залусских, вывезенную из Варшавской публичной библиотеки, после взятия Варшавы войсками А.В. Суворова. Поэтому решение императрицы: «О произвождении жалованья принятому в ведомство Кабинета Секунд-майору Антоновскому 600 руб.» (апрель 1796 г.), что вполне логично.

В 1796 г. начались работы по возведению здания библиотеки на средства Кабинета Е.И.В.: «На заготовление материалов для строящейся библиотеки из оставленной колыванскими заводами 100 000 руб. суммы 5000 руб.» (февраль 1796 г.); «На сооружаемое для библиотеки при Кабинете здание из числа оставленной в Кабинет колыванскими заводами 100-тысячной суммы, к отпущенным 42 034 руб. еще 10 000 руб.» (июнь 1796 г.); «На сооружаемое для Библиотеки здание… оставленной в Кабинете Колыванского завода 100 000 руб. суммы к отпущенным 52 034 руб. еще 10 000 руб.» (октябрь 1796 г.).

Кабинетские переводчики

При Кабинете Е.И.В. имелись штатные должности переводчиков – это интеллектуальная стартовая площадка для некоторых лиц из ближайшего окружения императрицы. Например, с этой должности начинал М.И. Веревкин, впоследствии член Российской Академии наук: «О произвождении определенному в Кабинетное ведомство для перевода книг с иностранных на российский язык коллежскому советнику Веревкину по чину его жалованья» (январь 1764 г.). Кабинетному переводчику (будущему унтер-библиотекарю императрицы) Петрову в марте 1770 г. из комнатной суммы выплатили 215 руб. «для заплаты за напечатание при Академии поэм».

Переводчики были необходимы, поскольку в Россию разными каналами везли иностранную литературу. Один из таких каналов – посольский: «О заплате по счету, присланному из Вены от здешнего министра князя Голицына за итальянские книги – 553 гульденов 51 крейцеров – 542 руб.» (апрель 1770 г.).

Имелись и переводчики-любители, труды которых также не оставались без награды; «Артиллерии майора Вельяшева-Волынцова дочери за перевод на российский язык Бранденбургской истории 500 руб.» (ноябрь 1770 г.)[410].

Примечательно, что, продвигая в российскую интеллектуальную среду идеи французских просветителей, Екатерина II сама участвовала в переводах их книг. Например, в 1768 г. она, совместно с кружком дворян, приняла участие в переводе философского романа Мармонтеля «Велизарий». Императрице принадлежит перевод десятой главы[411]. Императрица же дала деньги на первое издание Мармонтеля: «В Академию наук за напечатание Мармонтелева сочинения под именем Велизария 395 руб.» (октябрь 1773 г.)

Архив Петра Великого

Комплекс документов, который позже стали называть «Архивом Петра Великого», сформировался при его жизни: «Состав документов, хранившихся в архиве Кабинета, свидетельствует о том, что этот архив сочетал в себе функции как личного архива крупного государственного деятеля, так и архива государственного учреждения, игравшего огромную роль в управлении страной в XVIII в.».[412]

В последующие царствования архивом, 14 сундуков с документами, пользовались в основном для составления разного рода справок при принятии тех или иных решений государственными структурами. При Екатерине II ситуация изменилась – для разбора архива были получены средства и люди. Указом Екатерины II от 31 августа 1762 г. заведование делами Кабинета Е.И.В. поручили статскому советнику Петру Аксакову, которому выделили двух канцелярских служителей. В результате при императрице архив становится фактически самостоятельным учреждением.

В изустных указах императрицы встречается довольно много упоминаний об архиве, преимущественно связанных с решением кадровых вопросов и его финансированием[413]. Служителям архива выделялись деньги на разбор документов и их переплет[414], также составлялись описи документов. Для разобранных документов периодически изготовлялись специальные шкафы[415]. Судя по количеству прибавлявшихся шкафов, работа над документами шла довольно активно.

Безусловно, Екатерина II, считая себя прямой продолжательницей дел Петра Великого, интересовалась документами его эпохи, которые ей периодически доставляли в Комнату[416]: «Только за первую половину 1763 г. ими было скопировано и отравлено в Кабинет Е.И.В. для прочтения Екатерине II 85 автографов Петра I»[417].

Безусловно, Екатерина II читала биографию Петра I, написанную по заказу русского правительства Вольтером и изданную в Европе в 1759 г., а затем в 1760 г. доставленную в Петербург, в 1763 г. вышел второй том «Истории Российской империи при Петре Великом». Сама императрица, судя по денежному переводу, оценила труд Вольтера весьма скромно: «Выданные вице-канцлеру Голицыну для переводу в Англию на печатание истории императора Петра Великого 64 руб.» (июнь 1765 г.).

Геммологические увлечения

Драгоценные камни

Императрица Екатерина II за годы правления немало сделала для развития горнодобывающей промышленности России, и граней ее деятельности в этом направлении множество: от поддержки предпринимателей до открытия первого 1728 г. 200 руб.» (апрель 1784 г.); «За переплет в архив с делами Государя Императора Петра Великого разных писем в книги 336 руб.» (октябрь 1784 г.).

Как женщина «с возможностями» Екатерина II вполне квалифицированно разбиралась в том, что позже назовут геммологией[418]. Именно в период ее правления сформировалась коллекция ювелирных изделий, позже обретя статус коллекции коронных бриллиантов. Именно в период ее правления расцвела петербургская школа ювелиров, на протяжении многих лет обеспечившая аристократический Петербург ювелирными шедеврами. Именно в период ее правления открывается Горное училище в Петербурге, ныне Академия. Именно в период ее правления положено начало уникальной коллекции камей, хранившихся в Зимнем дворце. Кроме этого, на протяжении десятилетий она скупала у поставщиков драгоценные и полудрагоценные камни, которые либо передавались ювелирам, либо входили в ее личную геммологическую коллекцию.

Восточные поставщики драгоценных камней. Значительная часть собранной коллекции драгоценных и полудрагоценных камней шла с Востока и покупалась императрицей «от бухарцев». Эти камни, как правило, передавались петербургским ювелирам или мастерам казенной Алмазной мастерской для изготовления ювелирных изделий. Первый архивный документ такого рода датирован апрелем 1765 г., когда императрица приобрела у «бухарца Приезара Мауютова» алмазы за 10 000 руб. Через месяц эти камни передали для обработки на Петергофскую шлифовальную мельницу.

Петергофская шлифовальная мельница основана указом Петра I в 1721 г. для распиливания и полировки мрамора и алебастра, «кроме дикого и крепкого» камня. Мельница стала первым в России специализированным предприятием по производству художественных камнерезных изделий. С 1741 г. на предприятии обрабатывался и твердый камень. Именно с этого времени привозные алмазы стали превращать в бриллианты.

При Елизавете Петровне на Петергофской шлифовальной мельнице в обработку начали идти и уральские самоцветы: агат, яшма, халцедон, сердолик, уральский малахит, сибирский нефрит. Из этих камней изготавливали не только элементы декоративного убранства императорских резиденций[419] – мозаичные столешницы, вазы и чаши, но и различные модные аксессуары: портсигары, эфесы шпаг, шкатулки, пуговицы, печати и т. п. Во второй половине 1770-х гг. деревянное здание шлифовальной мельницы перестроили в камне, на что Екатерина II выделила деньги из собственной комнатной суммы: «…на строение в Петергофе шлифовальной мельницы 16 868 руб.» (март 1777 г.).

К обработке камней привлекались резчики из различных структур, включая Эрмитаж: «Скажите Леберехту, чтоб сыскал Сибирский аметист хорошего фиолетового цвета и вырезал на нем мой профиль как может лучше и как может похожее, инбуглио; после чего пусть сыщет также другой камень сделать камею» (24 июля 1786 г.)[420].

Инталия: Бюст Екатерины II в профиль. К.А. Леберехт. 1780-е гг.

Инталия: Екатерина II. К.А. Леберехт

Резные камни с профилем Екатерины II высоко ценились российской элитой. Это была подарочная вещь, однако, зная об увлечении императрицы, подарок скорее носил личный характер.

Следует отметить, что императрица не раз бывала на Петергофской шлифовальной мельнице, размещая там свои личные заказы. Так, в ее именных указах периодически встречаются имена мастеров этого предприятия:

Императрица с удовольствием размещала изделия мастеров Петергофской гранильной фабрики в оформлении интерьеров Зимнего дворца. Например, мозаичная картина «Прибрежный пейзаж» работы Иосифа Ботта (1711-1778), датированная 1763 г. В этом произведении использованы различные сорта сибирских яшм: яшма калканская, яшма орская, яшма уразовская (мясной агат), кварц и мрамор.

Кроме Петергофской гранильной фабрики, гранильщики работали и при Императорском Эрмитаже, которых знала императрица. В мае 1796 г. в изустном указе императрицы предписывалось «работающим в Эрмитаже трем гранильщикам» выплатить «по 100 руб. на каждого – 300 руб., да на платье каждому по 50 руб. на 150 руб. Всего 450 руб.», и когда в этом же месяце умер эрмитажный «гранильщик Осипов», его жене выплатили 100 руб.

Из российских регионов — начиная с 1785 г. в изустных указах императрицы стали встречаться счета на оплату поступавших полудрагоценных камней. Например, собранную «каменным мастером Пинкетием» «коллекцию сибирских и олонецких мраморов и цветных камней» по указанию Екатерины II отправили в Италию. «Каменному мастеру» выплатили за работу 461 руб. В этом же 1785 г. штихмейстер А.В. Раздеришин получил от Екатерины II «за поднесенные камни» 500 руб.

Специалист по горному делу, член-корреспондент Императорской Академии наук и художеств Александр Васильевич Раздеришин (1746-1812) с 1773 г. руководил на Урале Березовским и Пышминским заводами. В 1785 г. он писал: «А сверх возложенных на меня по службе поручений по собственному усердию упражнялся в открытии веществ минерального царства при роды. Имея щастие первым открыть и приобрести в Нерчинской области разные породы камней ониксов и сердоликов, каковых прежде сыскиваемо в России не было… сего приобретения первый плод осмелился я поднести императрице… почему июля 24 дня 1785 г. высочайшим Ее Величества Указом и употреблен к приискиванию редкостей к высочайшему двору».

Камея: Бюст Екатерины II. К.А. Леберехт

Медальон с камейным портретом Екатерины II. 1774-1780 гг.

Екатерина II таких профессионалов очень ценила. 9 декабря 1796 г. «Ея Императорское Величество высочайшее повелеть соизволила: надворному советнику Александру Раздеришину, находящемуся у прииску камней и прочих редкостей по Пермской и Тобольской губерниям, к получаемому им ныне по чину бергмейстера Нерчинского Штата жалованью, с рационами и деньщичьими 784 руб., прибавить по чину обер-бергмейстера того же штата, жалованья из окладного по 120 руб., на рационы 24 руб., на денщиков 9 руб. Итого 153 руб. и с прибавкою производить по настоящему его нынешнему чину полное обер-бергмейстерское, по 938 руб. в год».

Кроме профессионалов – каменных дел мастеров, императрице дарили редкие камни и соратники, входившие в ее окружение. Например, чиновник Кабинета Е.И.В. Петр Александрович Соймонов. О его включении в ближний круг императрицы свидетельствует выплата ему в 1781 г. «премии» в 5000 руб. из комнатной суммы Екатерины II, наряду с генерал-майором А.А. Безбородко и полковником П.И. Турчаниновым. В 1782 г. полковник П.А. Соймонов получил чин бригадира.

П.А. Соймонов прекрасно знал об увлечении императрицы «камнями» и мог получить консультацию о драгоценных камнях у своего двоюродного брата – Михаила Федоровича Соймонова, так как тот являлся первым директором Горного училища (1773-1776 гг.; 1796-1801 гг.) и президентом Берг-коллегии (1771-1776 гг.).

В 1784 г. П.А. Соймонова назначили на должность главы Экспедиции Кабинета Е.И.В. по Колывано-Воскресенским заводам и Горному училищу. Эта должность предполагала его поездку в Сибирь. Накануне поездки на Колывано-Воскресен-ские заводы П.А. Соймонов представил свои предложения для доклада императрице. В числе прочего в октябре 1783 г. уже генерал-майор П.А. Соймонов получил из комнатной суммы Екатерины 550 руб. «для заплаты мастерам за сделанную модель горы с рудами и за машины».

В ходе ревизии Колывано-Воскресенских заводов на Алтае, находившихся в тяжелом положении, П.А. Соймонов инициировал мероприятия существенно поправившие их состояние: начался переход на сплошную отработку месторождений, механизация рудничных работ, учреждено Барнаульское горное училище. В этой должности он оставался до 1789 г.

Также после прибытия П.А. Соймонова на Колывано-Воскресенские заводы (1785 г.), по его приказанию, на берегах горных рек отобраны гальки разноцветных камней. Эти камни с оказией представили Екатерине II. После этого в декабре 1786 г. Екатерина II распорядилась «Об отпуске генерал-майору Соймонову на устроение при Колыванских горных заводах шлифовальной мельницы единовременно 3000 руб.» (при Локтевском заводе), а также «На содержание ее и для каменной в горах ломки людям на год 7000 руб.». Тогда же отправлены специалисты «в разные провинции для поиска земляного угля», на что отпустили из комнатной суммы еще 946 руб.

В январе 1787 г. «генерал-майору Соймонову на прииск и разработку ляпис-лазури» Екатерина II распорядилась отпустить 3000 руб. В мае 1789 г. императрица приняла решение увеличить финансирование Колывано-Воскресенских заводов. Тогда состоялся указ, данный генерал-майору Соймонову: «…о возвращении в колыванские заводы за выплавленное серебро сверх положенной пропорции 780 пуд ежегодно по 500 руб. за каждый пуд, начиная сей платеж с 1788 г.».

Мейер X. Шкаф для слепков.

1789 г.

Находясь в Сибири, Соймонов П.А., предполагая по возвращении в Петербург сделать личный доклад Екатерине II, собрал для нее коллекцию сибирских драгоценных и полудрагоценных камней, которая была «взнесена им в Комнату» императрицы в январе 1790 г. За эту коллекцию она выплатила из комнатной суммы генерал-майору П.А. Соймонову 1555 руб. «для заплаты за взнесенные им в Комнату Нашу камни» (январь 1790 г.).

Приобретались камни и у случайных поставщиков: «Купцу Москвину за купленные у него в Комнату Нашу разные камни в 9000 руб., ныне 4000 руб.» (август 1792 г.).

Собранную коллекцию камней, в том числе и сибирских, императрица хранила на своей половине Зимнего дворца в минералогическом («Минеральном») кабинете. Поскольку коллекция камней постоянно расширялась, то в марте 1796 г. она распорядилась выплатить «…столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему шкафы, Минеральный кабинет, ящики и комод в 9364 руб.; к выданным 3000 еще 2364 руб.».

«Сибиряку Гоглачеву за купленные у него камни, в 1885 рублей, к выданным 585 рублей еще 300 рублей» (19 мая 1796 г.)

С 1795 по 1796 г. редкие камни в коллекцию императрицы поставлял «сибиряк Гоглачев». За 1795 г. он доставлял камни дважды: «Сибиряку Гоглачеву за аметисты, аквамарины и другие камни 1300 руб.» (25 мая)[421]; «Сибиряку Гоглачеву за купленный у него камень аквамарин 1500 руб.» (12 июня)[422].

В 1795 г. редкие привозные обработанные камни продал императрице купец фон Ленер: «Купцу фон Ленеру за купленные у него три камня “Кошачьи глаза” бриллиантами, осыпанные 10 000 руб.» (17 октября)[423].

Вероятно, последнее крупное пополнение Минерального кабинета состоялось в мае 1796 г., когда «сибиряк Гоглачов» «по письму генерал-поручика Турчанинова» представил Екатерине II коллекцию из «разных сибирских каменьев», оцененную в 1885 руб.

Таким образом, представленные документы, позволяют конкретизировать не только вклад Екатерины II в развитие горнодобывающей промышленности России, но и показать грани ее геммологических увлечений, которые она обобщающе именовала «камейной болезнью».

Минералогическая коллекция

Основой минералогической коллекции Екатерины II стало собрание «известного немецкого натуралиста академика П.-С. Палласа, которую императрица приобрела в 1786 г. За нее академик просил 10 000 руб., но государыня решила иначе, заплатив ученому 20 000 руб. Впоследствии именно Палласу поручили систематизировать имевшееся в Эрмитаже собрание и составить его подробный каталог[424]. Это собрание насчитывало более 7500 экспонатов. Основной его объем составляли образцы минералов, руд, пород и окаменелостей.

Мейер X. Витрина-комод. 1785-1789 гг.

Особо отметим, что в состав коллекции Минерального кабинета входили 200 полированных пластин декоративного камня, найденных в Уральских горах. По просьбе Екатерины II Паллас составил каталог коллекции Минерального кабинета в двух томах. После смерти императрицы составлен третий том каталога, в котором описаны еще 1521 образец.

В эту коллекцию отдельным собранием вошли «всякого рода алтайских твердых и цветных каменных пород». Вероятно, основой ее стала коллекция, присланная в 1786 г. из Екатеринбурга Евгением Петровичем Кашкиным, первым генерал-губернатором Пермского и Тобольского наместничества (1781-1788 гг.), состоявшая из 216 пробных брусков яшм, агатов и прочих видов декоративного камня^1.

Хранились экспонаты Минерального кабинета в специальных шкафах с выдвижными ящичками и витринах, заказанных Екатериной II мебельщику Христиану Мейеру в 1793 г.: «Столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему: шкафы в Минеральной Кабинет, ящики и комод». Стоимость заказа составила 9364 руб., которые X. Мейеру выплатили четырьмя частями[425] [426]. Сами шкафы при императрице располагались близ Рафаэлевых лож, в Зале майолики.

Холодная баня в Царском Селе

Царское Село стало местом, где Екатерина реализовывала свои желания и увлечения. Например, одним из таких увлечений стал стиль шинуазри, под который стилизованы многие парковые объекты и павильоны. Другим желанием императрицы стало устройство бани, воспроизводящей знаменитые римские термы. Варианты реализации этой идеи ей предлагали разные архитекторы, но остановилась Екатерина II на архитекторе Ч. Камероне. Вероятно, Ч. Камерон, узнав о геммологических увлечениях императрицы, или, скорее, по ее прямому желанию, декорировал личные комнаты Екатерины II в этом строении различными сортами уральской яшмы.

Толчком к этому проекту стала книга Ч. Камерона, изданная в 1772 г. в Лондоне, с очень длинным названием: «Термы римлян, их описание и изображение вместе с исправленными и дополненными реставрациями Палладио, чему предпосылается вводное предисловие, указывающее на природу настоящего труда, а также рассуждение о состоянии искусства на протяжении различных периодов Римской истории». Тогда эта книга стала сенсацией и сделала Ч. Камерону репутацию вдумчивого исследователя модной тогда Античности.

Екатерина II ознакомилась с книгой и решительно пригласила Камерона в Россию для реализации ее амбициозного «банного проекта». Амбициозного – потому что в Екатерининском дворце и в других императорских резиденциях имелись домовые классические русские бани, к которым императрица привыкла за годы, проведенные в России. Но Екатерине II в ее любимой резиденции хотелось нечто другого, совмещавшего гигиеническую утилитарность с возможностью публично представить свою увлеченность полудрагоценными камнями. В результате в 1779 г. Ч. Камерон оказался в России.

Императрица писала М. Гримму: «Теперь я завладела мистером Камероном, шотландцем по рождению… великим рисовальщиком, который напитан изучением древних и известен своей книгой “О древних банях”». Любопытно, что пока Камерон обдумывал модель будущего архитектурного шедевра, императрица в июле 1779 г. из своей комнатной суммы выделила 4000 руб. «на убирание бани с покоями в Царском Селе».

Сначала для императрицы изготовили модель архитектурного комплекса – массивного двухэтажного здания. По мысли Камерона, в первом этаже располагались помещения для разнообразных водных процедур, на втором этаже – шесть богато отделанных помещений для отдыха и развлечений. Подчеркнем, что финансирование идеи императрицы шло из ее комнатной суммы, из средств Кабинета Е.И.В. Свои архитектурные фантазии императрица реализовывала на деньги из своего кошелька.

К весне 1780 г. модель закончили, императрица внесла в эскизный проект свои правки, с которыми архитектор,

План Холодной бани безусловно, согласился. В денежных документах императрицы имеется два счета: «Архитектору Камерону на делание модели строению в Царскосельском саду – 400 руб.» (февраль 1780 г.) и «Архитектору Камерону на окончание модели проектируемому царскосельскому строению – 500 руб.» (март 1780 г.). Соответственно, с началом строительного сезона под руководством Ч. Камерона началось возведение здания.

В июле 1780 г. императрица собственноручно написала: «В Царское Село на строения по планам архитектора Камерона 15 000 руб.». В январе 1781 г. прошла вторая часть суммы: «На строение в саду холодной бани и прочего – 49 282 руб.». После того как здание построили вчерне, в 1782 г. начался этап его многолетней отделки. Значительно осложнило задачу то, что второй этаж хотели отделать различными сортами уральской яшмы – очень тяжелым в обработке материалом. Это должно было быть удивительное сочетание классицистических архитектурных решений с отделкой российскими материалами. Затраты на строительные работы в 1780 и 1782 гг. составили 65 182 руб. Императрица писала М. Гримму о Ч. Камероне: «Мы с ним мастерим здесь в Царском Селе сад с террасами, с банями внизу и с галереей наверху. Это будет прелесть!»[427]Планировочное решение комплекса Холодной бани было следующим. На первом этаже находилась русская традиционная баня с маленькой парной, обшитой по классическому стандарту липовым деревом.

Поскольку Камерон не знал, что, собственно, представляет из себя русская баня, то фактически ее проектировал архитектор И.В. Неелов. В парилке имелась печь, на решетчатом своде которой находилось 250 пушечных чугунных ядер «для пара». Напротив печи устроили полок из липовых досок, скамейки, бак для воды. Поблизости от бани находились технические помещения, где располагался котел для горячей поды и топка печи. В этом же коридоре находились комнаты для прислуги, кладовые для хранения масел и различных банных принадлежностей.

Ч. Камерон

Купальный зал Холодной бани

Рядом с парилкой была устроена «отдыхательная комната», с комфортным «античным ложем», вторая комната предназначалась для массажных процедур, далее поблизости от «массажной комнаты» устроена ванная комната, или «теплая баня», где находилась ванна для купания в теплой воде. Самое просторное помещение первого этажа – купальный зал с достаточно большим бассейном, изготовленным мастером Альбрехтом. Объем бассейна с прохладной водой составлял 13 кубометров. В бассейн вела широкая, плавная деревянная лестница с перилами. Стены этого помещения, по настоянию Екатерины II, декорировали рельефными композициями на сюжеты мифов, связанных с водной стихией, в зале был установлен камин из белого мрамора, украшенного золоченой бронзой.

Ч. Камерон

В 1782 г. начались многолетние работы по отделке помещений Холодной бани. В сентябре 1783 г. Ч. Камерон (Charles Cameron) подписал заявку в «Контору строения Села Царского» об отпуске «на разные строения по пяти статьям означенных» на общую сумму в 43 166 руб. В том числе и на поставку трех мраморных каминов для Холодной бани (стоимость работ 11 343 руб.). В итоге в 1783 г. на строительные и отделочные работы потрачено 54 509 руб.

В 1784 г. начался крайне сложный этап отделки второго этажа Холодной бани. В феврале императрица профинансировала «убор покоев разными каменьями в Царском Селе» – 3000 руб. В другом документе уточнялось, что «на убор в том Селе покоев агатом, яшмою и восточным хрусталем, ныне отпускается 7000 руб.». Это начальная сумма, из которой в феврале 1784 г. в Контору строения Села Царского отпустили упомянутые 3000 руб.

Купальный зал Холодной бани

В апреле 1784 г. «в Контору строения Села Царского в число той суммы, которая потребна будет на убор покоев агатом, яшмою и восточным хрусталем в 7000 руб., к выданным 3000 руб. до остальных 4000 руб.». В мае «на продолжение строения бани» императрица выделила в Контору строения Села Царского еще 30 000 руб. В сентябре «в число суммы за отделку агата и хрусталя для убора комнат в Царскосельском дворце» перевели еще 10 000 руб. В ноябре для продолжения отделочных работ в купальном покое – 958 руб. В итоге общие затраты в 1784 г., отпущенные из собственной комнатной суммы императрицы Екатерины II, составили 47 958 руб.

В 1785 г. в счетах постоянно упоминается «подрядчик Давыдов… софийский купец» из крестьян деревни Юркино Кашинского уезда Тверской губернии Василий Давыдов, взявший на себя подряды по мраморным и яшмовым работам в Холодных банях. Так, в августе «в Контору строения Села Царского для заплаты подрядчику Давыдову за производимые в Холодной бане из агата и хрусталя работы» выплатили 7000 руб.

В сентябре «на внутренние украшения в новом Царскосельском строении, где бани… отпускать из Кабинета 30 000 руб. <…> …в число потребной суммы». Этот документ свидетельствует, что, кроме собственной комнатной суммы, императрица активно использовала средства Кабинета Е.И.В.

В качестве квалифицированной рабочей силы при возведении здания и отделке Холодных бань работали английские каменщики. В сентябре 1785 г. «на заплату английским каменщикам за сделанные ими работы по счету архитектора Камерона» перечислили 9570 руб. Кроме здания каменщики возводили «в старом саду около цветника подле новой бани каменой стены с железною решеткой», которая обошлась Конторе строения Села Царского в 3492 руб. Кроме каменщиков работали и английские штукатуры. Так, в сентябре «на заплату штукатуру Патериону за штукатурные и лепные работы по Холодной бане и в покоях тамошнего дворца» выплатили «до остальных» 8566 руб.

Осенью 1785 г. императрица оплатила работы «для приводу воды в новую баню из Верхнего пруда» стоимостью в 3153 руб. В октябре оплачены отделочные работы по первому этажу – «на делание теплой бани» – 2194 руб. В декабре императрица оплатила отделочные работы на втором этаже «в Холодной бане агатной и из других камней работы, в число договорной суммы, ныне в 8000 руб. – 4000 руб.».

На втором этаже Холодных бань находились передняя именуемая «Кабинетцем», Большой зал, Библиотека. К Большому залу примыкают два рабочих кабинета, отделанные мрамором, цветной уральской и алтайской яшмой. Поэтому эти кабинеты именовали «Агатовыми комнатами». Такая отделка не случайная для императрицы. Дело в том, что Екатерина II к этому времени собрала в своем Минералогическом кабинете прекрасную коллекцию камней, среди которых было множество сибирских яшм различных оттенков. Вероятно, с этими экземплярами ознакомился Ч. Камерон (вряд ли до этого он имел представление о богатстве палитры сибирских яшм) и затем, по указанию императрицы в 1783 г., подготовил эскизные проекты убранства двух яшмовых кабинетов. По проекту архитектора стены кабинетов облицевали пластинами уразовской яшмы темно-красного цвета с вкраплением белого кварцита в технике «русской мозаики». Такую яшму в XVIII в. называли «мясным агатом», и кабинеты, облицованные яшмой, получили названия Яшмового и Агатового. Со временем название «Агатовые комнаты» закрепилось за всем комплексом второго этажа, при этом первый этаж продолжали именовать Холодными банями.

Ваза полусферической формы с крышкой из уразовской яшмы. «Мясной агат». Кон. XVIII в.

Яшма – довольно тяжелый для обработки камень, но к тому времени в России имелись квалифицированные специалисты на Императорских гранильных фабриках: Колыванской, Екатеринбургской и Петергофской. В результате подобранные по цвету и обработанные пластины сибирской яшмы крепились на стенах двух кабинетов. Мастера на завершающем этапе работ зашлифовали стыки яшмовых пластин и полировали цветной камень. Объем работ составил около 200 кв. м стен, наличников и карнизов.

В марте 1786 г. «на производство в Холодной бане из разных камней работы в 8000 руб.» отпущено «до остальных» – 4000 руб. В мае «мастерам, делавшим бронзовые украшения для Холодной бани» выплатили 3000 руб. В ноябре «царскосельскому подрядчику Давыдову за производимые в Холодной бане из агата и хрусталя работы в 8000 руб. и на водяные работы в 5100 руб.» отпущено 2000 руб. В декабре «за сделание в Агатовой комнате бронзового с позолотой украшения» выплатили 15 540 руб. В том же декабре «купцу Давыдову за агатовую и другие работы, подрядчику Пелевину за перестройку покоев» отпущено 10 000 руб.

Таким образом, если в декабре 1786 г. в Агатовой комнате крепили «бронзовые с позолотой украшения» на внушительные 15 400 руб., следовательно, большая часть отделочных работ была закончена. Ив 1786 г. общая сумма затрат, шедшая из комнатной суммы императрицы, составила 39 640 руб.

Окончательная отделка Агатовых комнат завершилась в 1787-1788 гг. Так, в январе 1787 г. мастеровым «за разные сделанные работы по Холодной бане» выплатили 67 017 руб. В том же январе генерал-майор П.И. Турчанинов рассчитался с мастеровым Петергофской шлифовальной мельницы «за купленные им агатовые и другие камни» – 160 руб.

В феврале 1787 г. в Агатовой комнате начали устанавливать «10 барельефов по 400 руб. за каждый, к выданным 2000 руб. еще 1000 руб.», окончательно за эти работы рассчитались с подрядчиками в ноябре: «За сделание в Агатовой комнате 10 барельефов в 4000 руб., к выданным 3000 руб. до остальной – 1000 руб.». В декабре «подрядчику Давыдову за сделанное при тамошнем дворце агатовое украшение в 7000 руб.» выплатили первую часть суммы в 3500 руб.

Напомним, что работы по отделке помещений Холодных бань начались в 1782 г. Через пять лет, к 1787 г., часть сделанного начала ветшать, поэтому в июле «на исправление в Холодной бане мраморной работы от сырости повредившейся» выплатили 1950 руб. Общая сумма затрат на отделочные работы в 1787 г. составила 76 627 руб.

В 1788 г. работы по завершению отделки Холодных бань продолжились. В марте «подрядчику Давыдову за сделанное в Царскосельском дворце агатовое украшение, в 7000 руб., к отпущенным 3000 руб. еще 2000 руб.»; в ноябре «подрядчику Давыдову за сделанные в Царскосельском дворце агатовое украшение, в 7000 руб., к отпущенным 5000 руб. еще 1500 руб.». Видимо, доделки шли незначительного объема и, кроме того, в счете упоминается не Холодная баня, а Царскосельский дворец. Общая сумма за 1788 г. составила 6500 руб.

Последние счета по Холодной бане прошли в 1790 г., когда в мае «за уборку двух комнат яшмою и агатом стен купцу Давыдову в число следующих за эти работы денег ныне 675 руб.». В октябре софийскому подрядчику Давыдову «за исправление яшмовой, агатовой и других работ в Царскосельском дворце» выплатили 14 671 руб., видимо, это были деньги за ремонтные работы.

В литературе упоминается, что Екатерина II любила свои агатовые комнаты, в которых воплощены ее архитектурные замыслы и наглядно презентовало ее вполне квалифицированное увлечение геммологией. В этих комнатах летом она проводила много времени. Особенно она любила там бывать в утренние часы, работая с документами. В 1786 г. она писала М. Гримму: «…Вы меня здесь не легко найдете после обеда, потому что, кроме семи комнат, украшенных яшмою, агатом, настоящим и поддельным мрамором, кроме сада, прямо примыкающего к моим покоям, я обладаю громадной колоннадой, которая примыкает к тому же саду и оканчивается лестницей, ведущей прямо к озеру… только лай Томсов укажет Вам путь, по которому я направляюсь, а иногда лепет пяти малюток (внучат), которые прилипают ко мне как репьи, и надо мне стряхнуться, чтоб отогнать их, потому что они никогда бы со мной не расстались»[428].

Камеи Зимнего дворца

Императрица Екатерина II настоящий «продукт» просвещенного века. При этом ее работа была связана с постоянными стрессовыми ситуациями, которые она компенсировала своими разнообразными увлечениями. Одним из этих увлечений стало собирательство, которое вылилось в не менее многогранные коллекции Эрмитажа, и одно из них – коллекционирование камей. Самых разных. От античных камей[429] до уральской яшмы. Со временем это коллекционирование приобрело характер вполне профессиональный, которое обходилось Екатерине II в приличные деньги, изымаемые из «комнатных сумм».

Несколько слов о деньгах. Как коллекционер Екатерина II никогда не теряла головы и хорошо знала счет деньгам. Она совершенно не желала переплачивать и «разогревать» антикварный рынок. Это касалось всех вещей, от картин до камей. В письме к М. Гримму она возмущенно восклицала: «Как 40 т. за семь картин! Слава Богу, я никогда не платила таких цен: у меня нет денег!»[430]

Об этом в тех или иных вариантах она с иронией писала М. Гримму, в том числе и в контексте приобретения коллекций камей: «Я очень соблазняюсь резными камнями бальи де-Бретэля… Я подстерегу добрую минутку у Олсуфьева или генерал-прокурора[431], чтоб предложить им эту покупку. Например, первому я предложу ее к моим именинам, когда он покупает всегда какую-нибудь дрянную тряпку…»; «Как только князь Барятинский уедет, я примусь за переговоры о кабинете резных камней де-Бретэля, который только что возвратился с вод. Я полагаю, что генерал-прокурор или г. Олсуфьев не прочь купить маленький букет императрице ко дню ее именин. Она заслуживает хоть время от времени маленького подарочка и при этом нельзя сказать: у меня нет денег; а надо знать сначала, стоит ли подарок тех денег»[432].

Князь Д.А. Голицын

Со временем императрица обзавелась сетью поставщиков. Конечно, очень важную роль играл ее агент влияния в Европе барон Мельхиор Гримм. Значимую помощь в собирании коллекции камей сыграли французский философ и энциклопедист Дени Дидро, швейцарский коллекционер Ф. Троншен, прусский археолог и антиквар И.Ф. Райффенштайн[433], а также русские посланники в европейских странах, например князь ДА. Голицын (1734-1803) во Франции и Голландии. Вообще, все русские дипломаты в европейских столицах участвовали от лица Екатерины II в переговорах о покупке произведений искусства. Например, граф А.С. Мусин-Пушкин в Лондоне, князь, камергер А.М. Белоселъский (1735-1776), посланник в Дрездене с 1766 г.

Значимую роль играли петербургские «купцы», например поставщик Императорского двора Иван Иванович Вейтбрехт (Johann Jakob Weitbrecht), и разнообразные «маклеры», например Барац. Результатом увлечения Екатерины II стало огромное собрание коллекции античных камей – антиков[434].

Князь А.М. Белосельский

Предмет своего собирательства императрица именовала по-разному: «антики», «резные камни» и пр. Это было сравнительно позднее ее системное собирательство, фрагментарное начало которого можно условно датировать 1764 г., когда императрица приобрела геммы из собрания И.-Л. Наттера.

Иоганн-Лоренц Наттер (1705-1763) — известный медальер и резчик гемм. Летом 1762 г. он принял предложение Н.И. Панина стать придворным резчиком. Однако вскоре заболел и умер. В результате библиотеку Наттера, коллекцию римских монет и медалей, а также резных камней (за 1110 фунтов стерлингов[435]) Екатерина приобрела в 1764 г. Среди купленных книг оказался труд И.И. Винкельмана «Описание резных камней покойного барона Штоша», изданный в 1760 г. флорентийским типографом Андреа Бондуччи, ставший теоретической основой специализированной библиотеки императрицы. Подчеркнем, что коллекция резных камней И.-Л. Наттера, вероятно, первое приобретение императрицы, положившим начало ее коллекции.

Вряд ли это стало тогда увлечением, скорее это дань общеевропейской моде на антики. В этом контексте можно рассматривать и предложение Э.М. Фальконе о покупке резных камней в письмах от 13 июня и 11 августа 1770 г. Тогда Фальконе передал предложение смотрителя Королевской коллекции рисунков и секретаря Академии живописи и скульптуры в Париже Ш.Н. Кошена (Charles-Nicolas Cochin; 1715-1790) купить несколько резных камней. Ответ императрицы был положительным, и она приобрела камень работы Жака Гюэ (Jacques Guay; 1711-1793), придворного резчика Людовика XV и маркизы де Помпадур[436], но это все только фрагменты ее будущего увлечения.

Судя по всему, первые серьезные симптомы «камейной болезни» обозначились в 1770-х гг., когда императрица начала заказывать камеи резчикам Эрмитажа, о чем свидетельствуют финансовые документы по комнатной сумме императрицы: «Мастеру Эгару за вырезание на крепких камнях ордена Св. Андрея Первозванного 400 руб.» (март 1770 г.); «Рещику Эгеру за вырезанный на изумруде портрет Наш 700 руб.» (июнь 1771 г.). Именно в это время европейские поставщики («купцы»), чутко реагировавшие на запросы императрицы, начали продавать за внушительные суммы Екатерине II камеи: «Купцу Келли за блюдо с антиками и за две крушки 3680 руб.» (ноябрь 1772 г.). И проверенные комиссионеры императрицы начали переправлять в Петербург первые небольшие коллекции камей: «Купцу Белдену из Рима от действительного тайного советника Шувалова за антики 2164 руб.» (май 1773 г.).

Тогда императрица могла и подарить камеи, обращаясь к А.В. Олсуфьеву, она писала в январе 1773 г.: «…пришлите ко мне блюдо с антиками да две кружки костные, вместе купленные»[437]. К началу 1780-х гг. у императрицы сформировалась «насмотренность», что, в свою очередь, подстегнуло растущий интерес к коллекционированию. Возможно, обострение «камейной болезни» в начале 1780-х гг. связано и с тем, что это увлечение императрицы разделил ее тогдашний фаворит А.Д. Ланской (с 1779 по 1784 гг.), который начал собирать свою коллекцию камей.

Косвенно об этом свидетельствуют строки из письма императрицы к М. Гримму, написанные после внезапной смерти фаворита летом 1784 г., когда она пребывала в глубокой депрессии: «…насчет резных камней, говорите тем, кто будет Вам их предлагать, что я их никогда не покупала для себя, потому что не знаю в них толку и вовсе не стану покупать их»[438].

Камея «Персей и Андромеда»

Свидетельством «обострения» стало приобретение Екатериной II в 1780 г., после смерти в Риме живописца А.Р. Менгса, при посредничестве своего постоянного римского комиссионера И.Ф. Рейфенштейна, камеи «Персей и Андромеда». Чрезвычайно довольная императрица извещала М. Гримма: «Камея с изображением Персея и Андромеды торжественно помещена в музее в нижнем этаже императорских покоев»[439]. Далее в письме (2 октября 1780 г.) императрица описывает свое впечатление от покупки камеи: «Увидя Андромеду, я в самом деле издала восклицание, согласно предсказанию Божественного, но восклицание это было неудачным. Я сказала: однако, к какому хламу пристращаются знатоки; надо рассмотреть эту вещь получше; дайте Нам очки и лупу. Этот осмотр обернулся в пользу камеи, ибо в самом деле она приближается к совершенству»[440].

Так же, как симптом развивавшейся «камейной болезни» императрицы, можно рассматривать заказ на Севрской фарфоровой мануфактуре «Камейного сервиза», который обошелся Екатерине II в огромные деньги. Название сервиза связано с изображением античных камей, в сочетании с растительным орнаментом на бирюзовом с золотом фоне. Вне всяких сомнений декор сервиза, сочетание цветов согласовывалось с императрицей, а присутствие камейных мотивов – одно из ее пожеланий: «Севрский сервиз заказала я для первого кусателя ногтей в мире, для милого моего и возлюбленного князя Потемкина, и чтоб сервиз вышел на славу, я сказала, что он для меня»[441].

Для работников мануфактуры это совершенно безумная по трудозатратам и тонкости работа. На сервизе присутствуют камеи двух видов. Во-первых, включенные в декор слепки с настоящих камей из коллекции Людовика XVI. Слепки хорошо видны – белые силуэты на коричневом фоне. Сюжетов более 2000, при этом каждая камея изготовлена отдельно, обожжена в специальной печи и вставлена в специальные гнезда в предметах сервиза, затем их фиксировали лавровыми веночками из позолоченной меди. Во-вторых, рисованные камеи на коричневом фоне. Драгоценный сервиз доставили из Франции в Россию на корабле в октябре 1779 г.

В документах по комнатной сумме за 1780 г. имеются счета за этот сервиз: «Сутерланду и компании за вексель на 35 121 французских ливр и 9 су, посланный в Париж в уплату за севрской фарфоровый сервиз и серебряные позолоченные приборы к прежде переведенным 50 400 руб. – 8910 руб.»; «Сутерланду за взятый вексель в Париже для выдачи там в Севрскую фарфоровую фабрику к прежде переведенным 55 310 руб. за фарфоровый десертный сервиз до остальных 10 014 руб.». Общая цена сервиза, оплаченная частями, составила 331 362 ливра. В Россию из Франции было «отправлено 797 веще 610 предметов столового и десертного сервиза, 96 предметов чайного и кофейного сервиза, 91 часть настольного украшения»[442]. Таким образом, к 1778-1779 гг. «камейная болезнь» императрицы принимала самые разные формы.

Камея резная и камея расписная

Судя по всему, «болезнь» прогрессировала, и в апреле 1781г. Екатерина II выплатила «Купцу Гею» за «антик» 1800 руб. После этого подобные приобретения пошли чередом. Причем она покупала у всех, кто мог предложить достойную ее коллекции вещь. Несколько позже те, кто традиционно покупал в Европе для императрицы какие-либо предметы искусства, немедленно включили «антики» в номенклатуру товаров, доставляемых в Зимний дворец.

Так, в июле 1781 г. у своего давнего комиссионера книгопродавца И.И. Вейтбрехта она приобрела два собрания «разных вырезанных камней и их копии», выписанных из Франции, Англии и Италии, за 3000 руб. Эти коллекции императрица оплатила двумя счетами[443]. Одним из поставщиков камей с 1781 г. становится «купец Сутерланд», который в сентябре получил 200 руб. за «переведенные в Рим для заплаты граверу Волпату[444] за антики». Таким образом, в 1781 г. Екатерина II выплатила комиссионерам 8000 руб. по пяти счетам, положив начало быстрому наращиванию коллекции античных камей.

Отдельная история – это собрание копий с камей. 25 июня 1781 г. Екатерина II обратилась с просьбой к М. Гримму «раздобыть слепки из серы или какого-нибудь другого материала с резных камней кабинета короля Франции, тех, что в Сен-Дени, и тех, что у герцога Орлеанского»[445]. Гримм только через год – в июле 1782 г. вывел Екатерину II на англичанина Джеймса

Тасси, «который имитирует все резные камни, что попадаются ему под руку, в пасте с большим совершенством. Помимо того, что сами слепки высокого качества, он скрупулезно имитирует и сам камень, вплоть до его изъянов, если таковые имеются. И, таким образом, с небольшими затратами можно иметь факсимиле, в точности повторяющее оригинал. Он продает инталии от полутора до двух с половиной шиллингов, а камеи – за полгинеи, эмалевый оттиск – за шиллинг. В 1777 г. его коллекция насчитывала 3700 экземпляров, и он намеревается увеличить его еще на несколько тысяч. Если здоровье Вашего Величества того требует, я войду с месье Тасси в сношение»[446].

Кроме Джеймса Тасси, Екатерина II при посредничестве книгопродавца Вейтбрехта и в первой половине 1790-х гг. продолжала приобретать «резные камни», «камеи» и «слепки»: «Купцам Гиль-Казалет и Компании, за вексель, на имя книгопродавца Вейтбрехта на 700 фунтов стерлингов, для доставления в Лондон, за присланные от Бровнов резные камни, по нынешнему курсу с расходами 5890 руб.» (сентябрь 1792 г.); «Гоф-маклеру Фоку за взятый им вексель от купцов Шарп и компании, и доставленный книгопродавцу Вейтбрехту, за выписанные им из Лондона камеи, слепки и книги за 241 фунтов стерлингов и 5 штиверов, по курсу с расходами 2248 руб.» (январь 1794 г.); «Гоф-маклеру Фоку для заплаты за взятый от купца Раля вексель и отданный книготорговцу Вейтбрехту за вырезанные камни, вместо 350 фунтов стерлингов российскими деньгами по курсу с расходами, 3294 руб.» (январь 1794 г.).

Камейный сервиз. Мороженица

Заметим, что Екатерина II, как деятельный и творческий человек, не только давала задания по копированию своих гемм[447] специалистам Эрмитажа: медальер Карл Леберехт (Karl Leberecht; 1749-1827) и химик Георг Генрих Кёниг (Georg Heinrich König; 1756 – после 1824), но и сама занималась изготовлением копий. Из дневника статс-секретаря императрицы Адриана Грибовского известно, что она «иногда книгу читала, а иногда делала бумажные слепки с каме, что случалось при слушании почты»[448]. ЕР. Державин вспоминал: «Императрица Екатерина обыкновенно вставала в шесть часов поутру, и почти никогда отдыхать в полдень не ложилась, а занималась вместо того, какими-нибудь приятными упражнениями, как-то: сочинением комедий, разсматриванием редкостей, а особливо в последнее время отпечатыванием антиков на картузной бумаге, которые дарила приближенным»[449]. В 1795 г. принцесса Августа-Каролина Саксен-Кобургская получила из рук Екатерины II «медальон с слепком бумажным антика, бриллиантами осыпанный» в оправе от ювелира Я. Дюваля[450].

В 1795 г. императрица оценивала свое собрание слепков следующим образом: «…B моем громадном собрании резных камней очень мало паст, и что все собрания Европы представляют, по сравнению с нашим, лишь детские затеи. В смысле паст у Нас есть другое собрание, числом в 34 000 штук. Все это расположено в систематическом порядке, начиная с Египтян, и проходит затем через всю мифологию и историю легендарные и не легендарные сюжеты вплоть до наших дней. Только настоящая война здесь не представлена; со временем, может быть, туда попадет и взятие Праги, а также герои: Суворов, Ферзен и Дерфельден; Валерьян [Зубов] уже имеется там»[451].

Пик «камейной болезни» императрицы пришелся на 1780-е гг., когда в ее коллекцию поступили собрания художника Д. Байраса (1780 г.), дипломата Л. де Бретейля, коллекционеров Слейда (1782 г.) и д’Эннери (1786 г.), лорда Беверли (1786 г.) и герцога Луи-Филиппа Орлеанского (1787 г.). В 1792 г. приобретаются резные камни принца Конти, Б. Дазенкура, мадам Водевиль, советника Сен-Мориса, директора Дрезденской Академии художеств Ж.Б. Казановы[452].

Если следовать хронологии финансовых документов по комнатной сумме, то в 1782 г. в коллекцию императрицы поступили геммы из римской коллекции Джеймса Байраса (1733-1817), шотландского архитектора, антиквара и торговца древностями. Посредницей в этой покупке стала Е.Р. Дашкова, которая много сделала для увеличения коллекций Эрмитажа. Екатерина Дашкова упоминает в своих «Записках», что «Екатерина вследствие моей рекомендации купила ее целиком». В сентябре 1782 г. в денежных документах упоминается, что «…купцу Сутерланду по высланный от барона Гримма ассигнации на 34 000 ливров – 8854 руб.», в этом же году куплена коллекция антиков дипломата Л. Де Брейтеля в Париже и коллекционера Т.М. Селидера в Рочестере (Англия). В результате только за лето 1782 г. императрица приобрела 400 гемм[453].

Доброхотов П.Е. (Резчик). Камея. Портрет А.В. Суворова.

Ок. 1825 г.

С октября 1786 г. за камеи отвечал статс-секретарь императрицы А.М. Храповицкий: «…вверен мне ключ от антиков, чтоб показывать Юсупову. Соймонов поднес камни, которых искали у Леберехта»[454].

К 1783 г. об увлечении императрицы знали многие сановники и дипломаты, поэтому число желающих продать антики начало увеличиваться. В июне 1783 г. через придворного банкира Сутерланда выплатили 4947 руб. (3670 скудов) «за присланные от консула Сантиния камни». Тогда же главный ювелир кабинетной Алмазной мастерской Л. Пфистерер продал за 19 руб. «перстень с антиком с синим яхонтом», к которому «при переделке вновь прибавлено на осыпку оного бриллиантов шесть штук». Таким образом, в 1783 г. «камейная болезнь» императрицы обошлась ей всего в 5137 руб.

Рентген Д. Шкаф для резных камей. Германия. 1788-1789 гг.

В 1783 г. в Царское Село прибыли из Англии часть мебельного гарнитура, заказанного для хранения собрания гипсовых копий (слепков) со знаменитых античных резных камней, изготовленных в Англии известным знатоком Античности Джеймсом Тасси. Шкафы по проекту архитектора Джеймса Уайтта для хранения слепков должен был выполнить английский мастер Роач[455].

В июне 1784 г. Екатерина II пережила личную трагедию. Скончался ее фаворит Александр Дмитриевич Ланской, в память о нем у императрицы осталась камея с его профилем. Поскольку он самым активным образом разделял увлечение государыни, то после его смерти Екатерина II выкупила всю коллекцию оттисков античных гемм у наследников Ланского за 10 000 руб. «Ящик аглинских слепков с антиков», это серьезные деньги, потраченные на копии (!) антиков.

Упомянем и то, что увлечение резьбой по камню захватило и ближайшее окружение императрицы. «Камейная болезнь» оказалась заразной. В декабре 1787 г. императрица писала ЕА. Потемкину: «Сим свидетельствую, что я сама видела (а если бы не видала, не поверила), что Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов сам резал присылаемую с сим аттестатом сердоликовую печать и что Леберехт к оному делу ни которой руки не прилагал, а работал вышеописанный генерал-майор месяц целый ежедневно один весьма прилежно»[456].

Шкаф-кабинет для слепков срезных камней из коллекции Джеймса Тасси

В январе 1788 г. императрица писала князю Н.Б. Юсупову: «Но все это еще ничего в сравнении с тем, что я скажу Вам. Генерал Мамонов принялся сам резать на камнях, и для опыта, к великому изумлению, Леберехта, отделал сам прехорошенький интаглио, и теперь трудится над камеем, представляющим голову Минервы в шлеме, которая хотя еще не окончена, но, однако же, ногою не утрется»[457]. В собрании Эрмитажа сохранился упомянутый портрет Екатерины – камея с подписью автора – Mamonoff. Предполагают, что А.М. Мамонов занялся резьбой по камню, «вероятно, в угождение императрице, так как воскрешал для нее драгоценные воспоминания». Впоследствии по приказу императрицы изготовили серию камей с профилями ее фаворитов.

Леберехт К.А. (Резчик). Камея.

Портрет А.Д. Ланского

Дмитриев-Мамонов А.М. (Резчик).

Камея. Екатерина II в образе Минервы

Активно и талантливо занималась резьбой по камню невестка императрицы – великая княгиня Мария Федоровна, которая создала Камейную галерею императорской семьи.

Кроме собирательства камей, Екатерина II делала бумажные слепки с инталий, раздаривая их своему окружению. 8 октября 1788 г. Екатерина II писала невестке: «Делают оттиск с камня, с Вашею резьбою, любезная дочь, и я сказала Вашему учителю, что Вы лепите из воску; он принял преважный вид, услыша это»[458].

На подлинники камей Екатерина денег не жалела. В августе 1784 г. у «купца Штендера» за 13 420 руб. она выкупает очередную коллекцию – «собрание вырезанных камней». И в ноябре 1784 г. придворный банкир Сутерланд получает от императрицы 8000 руб. «за разные камни и антики» – так, в 1784 г. камни и антики обошлись Екатерине в 31 420 руб.

Леберехт К.А. (Резчик). Камея.

Портрет П.А. Зубова. 1790-е гг.

Мария Федоровна, великая княгиня (Резчик). Камея. Бюст великого князя Александра Павловича. 1793 г.

Мария Федоровна, великая княгиня (Резчик). Камея. Бюст великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1795 г.

Мария Федоровна, великая княгиня (Резчик). Камея. Портрет великих князей Александра и Константина Павловичей. 1791 г.

Мария Федоровна, великая княгиня (Резчик). Камея. Портрет великого князя Павла Петровича

Леберехт КА. (Резчик). Камея. Бюст императрицы Марии Федоровны

В 1785 г. много недорогих покупок от самых разных поставщиков – иностранного дипломата «у венецианского министра Фоскара… за купленные каменья – 1500руб.»; чиновника Кабинета генерал-майора Соймонова «за перстень с антиком – 100 червонных на 290 руб.»; придворного – действительного статского советника К.И. Остен-Сакена «за антики 750 руб.»; дипломатов – тайного советника графа Безбородко «за купленные три камеи 1300 руб.» и действительного камергера князя Белосельского «за купленные у него антики 10 730 руб.»; придворных ювелиров – Маничара «за резные камни 4040 руб.» и Л. Пфистерера 150 руб.; придворного банкира Сутерланда «за резные камни 1745 руб.»; «за камеи 1052 руб.» и «за вексель, доставленный Ригенвальдскому жителю Розену, за собрание разных камней и сюда доставленных 1010 руб.»; маклера Бараца «за резные камни 2100 руб.» и купцов: Вейнахта – «за антики 3945 руб.», купца Жона Ом «за 16 антиков 1700 руб.» и купца Гельдгамса «за антики 2500 руб.». Кроме этого, у неизвестного приобретена «цепочка от часов с антиками и бриллиантами 3300 руб.». В результате в 1785 г. общая сумма покупок составила 36 112 руб.

В начале 1785 г. Екатерина II подвела некие промежуточные итоги своего собирательства: «Этот бедный маленький кабинет резных камней, которые Мы собрали, еще очень ничтожен; когда милорд Карисфорт, г. Эллис и Фитц-Герберт видели его, они говорили, что лучшего и более полного нет во всей Европе; но я так ревниво его оберегаю, что, кроме этих трех господ, только пять, шесть человек его видели. Но зато Ваша покорная слуга видит и увеличивает его ежедневно: в настоящую минуту он состоит из 125 ящиков. Коллекция Альджернона Перси еще в дороге; камеев будет более четырех тысяч, выключая слепков, а этих у Нас только одиннадцать тысяч. Бог знает какое удовольствие ежедневно возится с ними: тут скрываются бесконечные источники знания»[459].

В 1786 г. наряду с уже традиционными поставщиками античных гемм, например Сутерландом, которого в этом году впервые в документах поименовали «банкиром», купцами и ювелирами, в мае в документах упомянута соратница по перевороту 1762 г. статс-дама Е.Р. Дашкова, которой «банкир Сутерланд» передал в Рим «вексель за присланные античные вещи». Возможно, среди них были и античные камеи. В сентябре 1786 г. «купцу Стендеру» выплатили из комнатных денег императрицы 1979 руб. «за три коллекции лепных медальонов и за четыре антика». Также в декабре «купцу Стендеру» «за перстень с антиком» заплатили 200 руб. Год завершила покупка у придворного ювелира Л. Пфистерера «перстня с антиком» и еще «двух камней с антиком» на 275 руб. По этим счетам в 1786 г. на антики потрачено скромные 2454 руб.

Кроме этого, в 1786 г. приобретена коллекция Алджерона Перси, лорда Беверли (Англия). Любопытно, что при этой покупке Екатерине пришлось столкнуться с тем, с чем периодически сталкиваются коллекционеры. Дело в том, что лорд часть коллекции оставил у себя. А.В. Храповицкий отметил в дневнике, что граф Воронцов купил в Лондоне «каменья Алгерноона Перси; но здесь из каталога Тессье примечается, что лорд Алгерноон Перси многие лучшие каменья не продал»[460].

В 1786 г. в Париже приобретается коллекция известного собирателя д’Эннери. В июле и августе 1786 г. Екатерина II тремя платежами (июнь – 3000 руб.; июль – 3000 руб.; август – 3033 руб.) оплатила «книгопродавцу Вейтбрехту за выписанные для библиотеки книги и за антики».

Камея. Бюст Афины. Из собрания Алджернона Перси, лорда Беверли. 1786 г.

В 1787 г. главным событием для императрицы как политика стала масштабная поездка в Крым. В эту поездку она взяла и часть своей коллекции камей. А.М. Храповицкий упоминает, что 1 января 1787 г. он «…запечатывал антики»[461]. Даже в путешествии коллекция антиков императрицы пополнялась: «Показывали привезенные из Парижа антики» (апрель 1787 г.); «Убирал антики 19 и 20 апреля»[462]; «Послан был за антиками, Вейтбрехтом выписанными» (июль 1787 г.)[463].

После завершения поездки А.М. Храповицкий продолжал отмечать в дневнике пополнение коллекции: «Я послан был в Царское Село за бумагами, антиками и книгами» (6 августа 1787 г.). На следующий день императрица и ее окружение «… восхищались антиками» (7 августа 1787 г.). И, наконец, 9 августа А.М. Храповицкий получил «Благодарность за сбережение в дороге антиков и миниатюр». Статс-секретарь ответил на благодарность тем, что «поднес… купленный за 190р. антик Бакханты»[464].

Главным событием для императрицы как коллекционера в 1787 г. стало приобретение знаменитого собрания камей герцога Луи-Филиппа Орлеанского (около 1500 предметов). Часть этой коллекции – собрания гемм принцессы Палатинской (Пфальцской) Елизаветы-Шарлотты и резные камни, знаменитого собирателя Пьера Кроза. 25 декабря 1787 г. Екатерина II «…сказывать изволила, что получены резные камни Дюка Орлеанского, их счетом 1467, но при разборе первого ящика не видно еще того, чего бы прежде не имели. Приказано написать в Риме en caustique картины для стен царскосельского Красного Кабинета»[465].

Поскольку сумма покупки была значительной, то ее оплата шла не из комнатной суммы, а из сумм Кабинета Е.И.В. и составила 46 092 руб. 93 коп. Посредником в переговорах выступал М. Гримм. 30 июня 1787 г. Екатерина II дала указание об оплате коллекции еп Ыос (полностью). В результате появляется документ «О доставлении в Париж к статскому советнику Гримму кредитива 100 000 руб.» (июнь 1787 г.). Денежные выплаты проводились в течение четырех лет пятью неравными частями по векселям, подписанным русским послом в Англии С.Р. Воронцовым. В комнатной сумме за декабрь 1787 г. встречается запись о переводе очередного платежа: «Сутерланду за выписанный им Кабинет с антиками в 32 000 руб. – 15 000 руб.».

В качестве комиссионных императрица распорядилась положить на счет барона Гримма в кассу Воспитательного дома в Опекунский совет в июле 1790 г. «для отдачи в проценты пожалованные в пользу статского советника барона Гримма 6000 руб.». В октябре 1790 г.: «Банкиру барону Сутерланду за взятый у него в июне месяце сего года вексель на 6000 руб. и отправленный в Париж к статскому советнику барону Гримму на повеленное от Нас употребление – 6166 руб.». Видимо, это заключительные платежи по покупке 1787 г. за коллекцию камей.

В феврале 1788 г. на службу в Кабинет с жалованьем 1200 руб. принят ювелир Кёниг, которого рекомендовали Екатерине II как «отменного художника», который начал делать «паты с антиков коллекции Орлеанской»[466].

Впрочем, серьезный «опт» совершенно не отменял «розницу». В феврале «италианцу Роспини» за «двадцать три антика» выплатили 1222 руб. В октябре 1787 г. императрица собственноручно пишет записку с приказанием выплатить 2705 руб. «италианцу Роспини за антики». В декабре 1787 г. медальеру Леберехту, с 1785 г. служившему в Кабинете резных камней Эрмитажа, выплатили 3900 руб. «за сделанные им разные камеи».

Четырнадцатого января 1788 г. в письме к князю Н.Б. Юсупову императрица вновь подвела промежуточный итог своего собирательства. Отметим, что «камейная тема» занимает значительную часть послания. Во-первых, императрица упоминает о подарке Юсупова: «Я получила два Ваших письма и три камея в свое время». Эти три камеи, вставленные в перстни, Юсупов прислал «к дню моего праздника» – дню рождения или тезоименитства императрицы. Во-вторых, пишет о том, что резчики «Пиклер, Ведер и Амастини заняты приумножением моего маленького собрания». Позже, на памятной записке князя Н.Б. Юсупова, на его вопрос «Какой сюжет резьбы?» она ответила: «Отмечено на особой бумажке»[467]. В-третьих, вспоминает, что осенью 1787 г. ее собрание увеличилось «покупкою Кабинета, который угодно было сбыть Герцогу Орлеанскому». И наконец, подводит итог: «…мое маленькое собрание заключает 7817 резных камней; нарезные умножаются повседневно, есть о десяти, двенадцати и четырнадцати слоях»[468]. Тогда же, в январе 1788 г., статс-секретарь А.В. Храповицкий записал: «Приказано для автора (Екатерины II. – Авт.) сыскать антики».

В августе 1788 г. Екатерина II в письме к Н.Б. Юсупову вновь упомянула о камеях: «Все Ваши камеи дошли до меня, но последний в то время, когда Шведские проказы не позволяли мне уделять большое внимание резным камням»[469].

В 1788 г. прошло несколько крупных сделок. В январе «купцу Ливио и компании» заплатили 10 683 руб. «в место 3561 червонца голландских… за взятые у него в Комнату Нашу антики». Через банкира Сутерланда провели четыре сделки: в январе – «за выписанный Кабинет с антиками» двумя платежами (15 000 +17 000) выплатили 32 000 руб. В этом же январе «за антики» выплатили еще 3243 руб.; в июне «за взятые в Комнату Нашу антики» 3243 руб., в ноябре «за камеи от Томаса Женкинса[470], из Рима привезенные, вместо 1240 цехинов по счету его с расходами 4878 руб.». Через «купца Ливио» прошло две сделки: в марте «за взятые в Комнату антики вместо 930 червонных» выплатили 2790 руб. и в мае «за антики» еще 2790 руб. «иностранному купцу Вейсу» в октябре заплатили 3500 руб. «за взятые от него антики». В октябре 1788 г. «книгопродавцу Вейтбрехту за дополнительную коллекцию патов» выплатили 5562 руб.

К концу 1788 г. коллекция антиков разрослась настолько, что Екатерина II заказала «столяру Мейеру… шкафы для антиков и за разные поделки», выплатив 458 руб. Всего на свою коллекцию только в 1788 г. Екатерина II потратила 63 585 руб.

В 1789 г. покупки не только продолжались, но и участились. Судя по документам комнатной суммы, за год состоялось по меньшей мере 11 сделок, связанных с приобретением гемм. Самым крупным приобретением стала «коллекция каменьев», приобретенная в июне 1789 г. за 20 000 руб. у художественного агента Екатерины II – консула короля Сардинии в Мессине Ренато (Рене) Кроза. Тогда в июне прошел первый платеж в размере 2000 руб., в июле выплатили еще 8000 руб.

В январе 1789 г. «купцам Ливио и компании» выплатили 8000 руб. «за камеи в число полной суммы по их щетам 3930 голландских червонных». В мае выплатили 4909 руб. «за антики, взятые в Комнату Нашу», в августе – «купцу Алтману» 150 руб. «за взятый у него резной камень». В декабре у того же «купца Альтмана» – «за взятый от него резной камень» 125 руб. В октябре – «иностранцу Мильйоти» первый платеж в 2000 руб. «за взятые у него в Комнату Нашу антики в 12 000 руб.». В октябре 1789 г. «купцу Масу и компании по векселю, высланному из Вены от здешнего министра князя Голицына вместо употребленных им за вырезание там и доставление сюда шести императорских портретов – 1154 гульденов на 764 руб.». В декабре императрица пожаловала «художнику Целнеру… за Наш портрет на камне вырезанный» 200 руб.

В 1789 г. по комнатной сумме прошли два счета «банкира барона Сутерланда»: в октябре – «за вексель, взятый и доставленный в Лондон к художникам Бровнам за присланные от них разные камни, в место 982 фунта стерлингов по счету его 7493 руб.», в декабре «за вексели, доставленные в Лондон к художникам Бровнам за присланные от них резные камни, вместо 952 фунта стерлингов по счету его 7574 руб.».

Упомянутые в документе «лондонские художники» Бровны – это знаменитые английские резчики: братья Уильям (1748-1825) и Чарльз (1749-1795) Брауны. Они выполняли заказы императрицы с 1786 г. и создали для Екатерины II около 200 резных камней, многие из которых посвящены событиям ее правления.

Закончился год тем, что Екатерина II в декабре выплатила 6329 руб. «столяру Мейеру… за сделанную разную столярную работу с бронзою». Напомним, что Христиан Мейер – мебельщик, работавший в Зимнем дворце при Екатерине II. Тогда X. Мейер по заказу императрицы делал шкафы по английским образцам для хранения копий гемм[471]. В счете, подписанным «крестьянином Мейером» перечислены изготовленные им к 1789 г. вещи: «Столик с бронзою и подсвечниками в спальной комнате 50 руб.; кабинет с 54 ящиками для антиков 175 руб.; 3 оловянных и 1 жестяное колесо для шлифовальной машины в Эрмитаж 20 руб.; 1 биллиардная доска, обтянутая новым сукном с кошельками, 175 руб.; 1 канцелярский большой стол с бронзовою работою, в спальной комнате 200 руб.; за переправку биллиарда 20; 2 шкафа для антиков 600руб.; 1 кабинет с бронзовою работою в спальной комнате 300 руб.; 14 кабинетов для минералов по 100руб. – 1400руб.; К оным бронзовой работы к каждому на 173 руб. – 2429 руб.; Всего 6529 руб.». В результате в 1789 г. «камейная болезнь» обошлась императрице «всего» 46 780 руб.

В январе 1790 г. императрица продолжала оплачивать антики, доставленные в Зимний дворец в 1789 г. Так, «иностранцу Мильюти (Альфонс Милиотти)… за взятые у него в Комнату Нашу в ноябре 1789 г. антики в 19 000 руб. к выданным 2000 руб., до остальных 10 000 руб.». В январе выплатили 8000 руб. «купцу Альтману за взятые в Комнату Нашу в ноябре 1789 г. антики». В марте выплатили 11 952 руб. «маклеру Фоку… за взнесенные в 1789 г. в Комнату Нашу антики, вместо 3415 цехинов, по условию с ним по 3 руб. 50 коп. за каждый». Императрица продолжила выплачивать в апреле небольшими платежами консулу короля Сардинского Рене-Кроза «за купленную в 1789 г. короля Сардинского у консула Рене-Кроза и взнесенную в Нашу Комнату коллекцию каменьев, в 20 000 и заплаченным в том году 10 000 еще 5000 руб.». В октябре выплатили еще 5000 руб.: «За купленную у Сардинского короля коллекцию каменьев в 20 000 к заплаченным в том и нынешнем году 15 000 остальные 5000 руб.». В декабре 1790 г. «иностранному купцу Альфонсо Милиотти» за «две коллекции камней разных» стоимостью в 65 546 руб. выплатили первые 15 546 руб., а «на остальные 50 000 руб. дать облигациями на 4 года». В декабре 1790 г. «банкиру барону Сутерланду» выплатили 2617 руб. «за вексель, доставленный через книгопродавца Вейтбрехта в Лондон, на 320 фунтов, для заплаты там за резные камни художникам Бровнам, по счету его Сутерланда с расходами». В результате годовой расход за антики составил в 1790 г. ПО 065 руб.

В 1790 г. Екатерина II писала М. Гримму: «Мой музей в Эрмитаже состоит, кроме картин и лож Рафаэля, из 38 тысяч книг; четыре комнаты полны книг, гравюр; 10 000 камеев; около 10 000 рисунков, и кабинет натуральной истории, заключающийся в двух больших залах; ко всему этому прибавьте хорошенький театр, в котором видно и слышно прекрасно, где сидишь покойно без сквозняков. Мой маленький уголок таков, что пройти туда из моей комнаты составляет три тысячи шагов; там я гуляю среди множества предметов, которые люблю и которыми наслаждаюсь, и эти-то зимние прогулки поддерживают меня здоровой и бодрой»[472].

Говоря о покупках антиков после 1789 г., т. е. после того как во Франции началась революция, следует иметь в виду, что французская аристократия начала активно распродавать свои коллекции. Резные камни в силу своей компактности и ликвидности на антикварном рынке, были идеальны с точки зрения их реализации. Екатерина II – как настоящий коллекционер – воспользовалась сложившейся ситуацией и в Петербург были вывезены коллекции гемм принца Конти, Б. Дазенкура, мадам Бодевиль, советника Сен-Мориса. Все они были приобретены в 1792 г. с помощью антиквара Альфонсо Милиотти.

В 1791 г. в денежных счетах Екатерины II только дважды упоминается «придворный банкир барон Сутерланд», которому в мае выплатили «за взнесенные в 1790 г. в Комнату антики в 31 500 руб. к выданным на 30 000 облигациями до остальных 1500 руб.». Тогда же в мае Сутерланд получил 4517 руб. «за вексель, взятой на 497 фунтов стерлингов и отправленной в Лондон для заплаты там художникам Бровнам за разные камни их работы по счету его Сутерланда». Таким образом, расход императрицы составил всего 6017 руб.

В 1792 г. в Дрездене куплена коллекция Ж.-Б. Казановы, которую приобрели вместе с рукописным каталогом, иллюстрированным акварелями работы самого владельца. Точно так же собрание гемм, купленное в 1792 у А. Милиотти, сопровождалось рукописным, украшенным гравюрами каталогом в двух томах. В те же годы в Зимний дворец доставили собрание Ж. де Франса, хранителя венского Кабинета древностей, – 2337 гемм. В 1792 г. камеи приобретались у случайных продавцов, выходивших на императрицу, зная о ее увлечении: «Генерал-майору Де Рибасу за купленные у него четыре Антика 500 руб.» (октябрь 1792 г.).

В январе 1793 г. столяр X. Мейер получил из комнатной суммы императрицы 3000 руб. как первый платеж «за сделанные им по повелению Нашему: шкафы Минеральной Кабинет, ящики и комод, в 9364 руб.». В том же январе прошла еще одна выплата X. Мейеру «за сделанные им по повелению Нашему шкафы, Минеральный Кабинет, ящики и комод в 9364 руб.; к выданным 3000 еще 2364 руб.». В феврале императрица выплатила «столяру Мейеру… за сделанные им по повелению Нашему шкафы, Минеральный Кабинет, ящики и комод 1000 руб.». В июле 1793 г. со столяром X. Мейером окончательно рассчитались «за сделанные им по повелению Нашему шкафы и Минеральный Кабинет, ящики и комод в 9364 руб. к выданным 6364 руб. еще 3000 руб.».

В январе 1793 г. «иностранному купцу Милиотти» выплатили оставшиеся 6000 руб., «…выданные в минувшем январе из здешнего остаточного казначейства из денег Кабинету, принадлежащих иностранному купцу Милиоти за взятие у него в Комнату Нашу камеи по счету его». Напомним, что у Альфонсо Милиотти в январе 1792 г. купили коллекцию камей стоимостью в 19 000 руб.

Наряду с крупными и дорогими коллекциями, в собрание Екатерины II продолжали поступать относительно небольшие вещи. Так, в июле 1793 г. «купцам Ливио и компании» выплатили 1504 руб. «за взятый у них и доставленный в Вену к Нашему послу графу Разумовскому вексель для заплаты придворному тамошнему граверу Абрагаму за присланные от него для Нас художества его вещи, состоящие в одной вырезанной на сердолике медали, на последний мир с Турками и портретах ныне царствующего императора и императрицы супруги его – 376 червонных по курсу». В том же месяце действительному статскому советнику Безбородко пожаловали «в награждение» «за полученные Нами из Флоренции от некоего Доминика Августа Брачи гравированные камни». В сентябре 4486 руб. были переведены «в Контору купцов Томсон, Петерс, Бонарь и компании… за взятые у них вексели на 480 фунтов стерлингов и отданные книгопродавцу Вейдбрехту для заплаты в Лондоне за разные камни от художников Бронов присланные с расходами».

В декабре прошли два счета, выплаченные гоф-маклеру Фоку «за взятый им вексель от купцов Шарп и компании», и доставленный книгопродавцу Вейтбрехту, «за выписанные им из Лондона камеи, слепки и книги за 241 фунтов стерлингов и 5 штиверов, по курсу с расходами – 2248 руб.» и «для заплаты за взятый от купца Раля вексель и отданный книготорговцу Вейтбрехту за вырезанные камни, вместо 350 фунтов стерлингов российскими деньгами по курсу с расходами 3294 руб.». Отметим, что гоф-маклер надворный советник Андрей Борисович фон Фок (Daniel Heinrich Andreas Fock) происходил из «сдешних уроженцев» и определен в должность 14 ноября 1768 г., умер в 1810 г., в 1804 г. был генерал-майором в отставке. В результате общие траты императрицы «за камни» в 1793 г. составили 26 896 руб. + 100 червонных.

Парюра

Двенадцатого декабря 1794 г. императрица распорядилась оплатить «книготорговцу Вейтбрехту за купленные у него два антика, представляющие императора Траяна и супругу его Плаутину 2425 руб.»[473]

В 1795 г. с законной гордостью императрица писала М. Гримму: «Все собрания Европы, по сравнению с нашим, представляют собой лишь детские затеи!» В 1795 г. в собрание императрицы вошла коллекция надворного советника Дольста: «Надворному советнику Дольсту за поднесенные Нам антики уплатить 10 000 руб.» (23 апреля 1795 г.)[474] и другие единичные камни: «Художнику Кёнигу за резной камень и за золотую вазу Нам поднесенную 1500 руб.» (15 октября 1795 г.); «Келлеру за взятый у него антик, Алцибиада представляющий 100 руб.» (20 ноября 1795 г.).

К 1795 г. библиотекарем императрицы А.И. Лужковым составлен рукописный каталог собрания антиков и слепков Екатерины II на французском языке. Екатерина II писала М. Гримму: «Все это расположено в систематическом порядке, начиная с Египтян, и проходит затем через все мифологии и истории, легендарные и не легендарные вплоть до наших дней». Подчеркнем, что в каталоге А.И. Лужкова скрупулезно отмечено происхождение каждой геммы.

В 1796 г., в последний год жизни Екатерины II, все шло по накатанной и в комнатной сумме продолжали встречаться счета за «антики». Поскольку коллекция продолжала пополняться, столяр X. Мейер получал новые заказы. В 1796 г. ему выплатили 1179 руб. «за разные поделки по счету его за столы с бронзою, ящики для антиков и проб разных камней, за сундук и аптеку красного дерева с разными оклейками».

Бант

Серьги

Тайный советник Храповицкий «за 70 антиков» получил 10 000 руб. Ювелир Л.-Д. Дюваль 250 руб. «За сделанную из антика и осыпанную аметистами панагию». Давний комиссионер с огромными связями Вейтбрехт «за прислание из Англии и поднесение Нам антики и пасты, за 650 фунтов стерлингов по курсу серебряною монетою» получил 3852 руб. В апреле 1796 г. «братьям Ливио за переведенные ими в Вену к послу графу Разумовскому на покупку у художника Миллера коллекции лепных вещей 30 000 гульденов и с расходами в 28 227 руб. ныне 10 000 руб.».

Гау Э.П. Зал резных камей. Новый Эрмитаж. 1854 г.

Любопытно, что увлечение Екатерины II антиками разделила и ее внучка – великая княжна Александра Павловна[475].

Зал камей. Новый Эрмитаж. 1892 г.

В январе 1796 г. из комнатной суммы императрицы за изготовление браслетов «из агатов с антиков», пожалованных великой княжне Александре Павловне, выплатили 1470 руб. и за «пояс из аптиков с бриллиантами с золотой цепью пожалованный Ея же Высочеству 1271 руб.». Поскольку Екатерина II увлекалась изготовлением бумажных слепков с антиков, для ее внучки ювелиры изготовили «два банта, сделанные из бумажных слепков бриллиантами осыпанные 1590 руб.». По легенде, бумажные слепки с антиков изготовила мать невесты – великая княгиня Мария Федоровна. Общая сумма ювелирных изделий с античными сюжетами составила 19 741 руб., в переводе на серебряную монету – 13 805 руб.

Эта парюра из 11 предметов вошла в состав приданого великой княжны и увезена ею в Вену в связи с бракосочетанием с эрцгерцогом австрийским Иосифом, после смерти Анны Павловны в 1801 г. парюра возвращена в Зимний дворец.

Общая сумма расходов на антики до ноября 1796 г. составила 35 022 руб.

Спустя десятилетия после смерти Екатерины II ее внук, император Николай I, в построенном по его повелению Новом Эрмитаже приказал оформить «Зал резных камей», в котором представил камнерезные шедевры из коллекции бабушки.

Косторезный мастер Дудин

В цифровой коллекции Государственного Эрмитажа представлено пять шедевров художественной резьбы по кости, атрибутированные как работы мастера Осипа Христофоровича Дудина (1714 – после 1785), проработавшего при Императорском дворе несколько десятилетий.

Яркий представитель холмогорской школы художественной резьбы по кости (моржовой, мамонтовой, слоновой) родился в деревне Денисовка Холмогорского района Архангельской губернии в 1714 г., где и постигал основы традиционного для этого региона ремесла. Уже сложившимся мастером в 1758 г. О.Х. Дудин перебрался в Петербург и вскоре стал мастером косторезного цеха в Петербурге. На 1750-1770-е гг. приходится расцвет его творчества, когда его работы охотно приобретались в том числе и членами Императорской фамилии. Последние годы жизни Дудин прожил в Соловецком монастыре, умер после 1785 г.[476]

Говоря об атрибуции вещей мастера, следует констатировать, что она носит весьма расплывчатый характер: от «второй половины XVIII в.» до «1770-х гг.». Вместе с тем изустные указы Екатерины II, коллекция которых хранится в РГИА, позволяют не только уточнить датировку уникальных изделий, но и расширить наше представление о номенклатуре изделий, Получены 1766 год: февраля 25» покупавшихся императрицей и оплачивавшихся из ее комнатной суммы.

Дудин О.Х. Шахматы. 1760-1770-е гг. Кость, дерево, рог

Шахматы в футляре. Ок. 1766 г. Петербург: «Точение Ея Императорским Величеством Екатериною Второю.

Например, в литературе часто упоминается, что шахматы работы О.Х. Дудина были приобретены для наследника, великого князя Павла Петровича.

Говоря о шахматах, упомянем, что в музеях Московского Кремля хранится раритет – костяные шахматы, собственноручно вырезанные императрицей в 1766 г. Подчеркнем, что это первая работа О.Х. Дудина, оплаченная императрицей в ноябре 1764 г.: «Костяного дела мастера Дудина за сделанные тавлеи» (ноябрь 1764 г.). Отметим, что оплата, как правило, происходила уже после того, как вещь поступала в Зимний дворец. Следовательно, эти шахматы, как тогда говорили, «тавлеи», вероятно, были куплены на половину Павла Петровича, когда шло оформление его комнат в Зимнем дворце в 1763-1764 гг.

В последующие годы, счета за работы О.Х. Дудина появлялись в денежных документах Екатерины II довольно регулярно: «Костяного дела мастеру Дудину за костяные штуки: Наш портрет, бокал и рожок 250 руб.» (апрель 1765 г.); «Костяного дела мастеру Дудину за купленные у него четыре вырезанные из кости портрета 60 руб.» (апрель 1766 г.); «Костяного дела мастеру Дудину за взятые у него в Комнату вырезанные на одной кости четыре портрета 60 руб.» (май 1766 г.). Здесь речь идет об одной вещи, поскольку первый раз она упоминалась в кратком реестре, а затем в счете за определенный месяц.

В литературе упоминается, что Дудин известен как талантливый резчик-миниатюрист, бравший за основу портреты с медалей. Эти портретные резные миниатюры приобретались у О.Х. Дудина достаточно регулярно, поскольку они служили традиционным элементом дипломатических «подарочных наборов»: «Костяного дела мастеру Дудину за портреты, вырезанные на двух костях 300 руб.» (сентябрь 1766 г.); «Костяному мастеру Дудину за взятый в Комнату вырезанные на кости Императорские портреты 300 руб.» (февраль 1767 г.). К сожалению, в лаконичных денежных счетах, как правило, не упоминался характер приобретаемой вещи, но судя по цене, это по большей части все те же портретные резные миниатюры первых лиц империи: «Костяному мастеру Дудину 310 руб.» (ноябрь 1768 г.); «О выдаче костяному мастеру Дудину за вещи 470 руб.» (февраль 1769 г.); «Резному мастеру Дудину 555 руб.» (июнь 1769 г.); «Костяному мастеру Дудину 350 руб.» (февраль 1770 г.); «Резному мастеру Дудину 197 руб.» (апрель 1770 г.); «Резному костяных дел мастеру Осипу Дудину 580 руб.» (сентябрь 1770 г.); «За костяные резные штуки 600 руб.» (декабрь 1771 г.); «Купцу Дудину за костяные вещи 300 руб.» (сентябрь 1778 г.).

Дудин О.Х. Пластина декоративная с портретом великой княгини Марии Федоровны. После 1776 г.

В счетах о материале, из которого мастер резал вещи, упоминается – «кость», но когда в руки мастера попадал редкий материал – слоновая кость, то об этом упоминалось и в денежном счете: «Костяному мастеру Дудину за слоновые кости 123 руб.» (март 1771 г.).

По различным атрибуциям (1771-1775, 1774-1775 гг.), в первой половине 1770-х гг. мастером О.Х. Дудиным изготовлена уникальная кружка, на которой четырьмя рядами в затейливых рамках на фоне тонкого прорезного узора представлено 58 портретов российских князей, царей и императоров, от Рюрика до Екатерины II. Центральное место среди властителей России отведено Екатерине II.

Дудин О.Х. Кружка с крышкой с портретами русских князей и царей от Рюрика до Екатерины II. 1771-1775 гг. Мамонтовая кость, серебро

В счетах за этот период к этому шедевру, вероятно, имеет отношение счет на крупную сумму, датированный февралем 1777 г.: «Рещику Дудину за костяные вещи 1493 руб.» (февраль 1777 г.). Поэтому есть основания предполагать, что эта вещь изготовлена несколько позже общепринятых датировок – в 1775-1776 гг.

Кабинет-бюро. Россия. 1750-1770-е гг. Кость, дерево, металл, фольга

В Эрмитаже хранятся два «кабинета-бюро», созданные в 1750-1770-е гг. и атрибутированные как работа неизвестных русских мастеров. При этом в счетах императрицы имеется следующий документ: «Купцу Дудину за костяной кабинет для Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича – 1000 руб.» (февраль 1780 г.). Вполне вероятно, что и эти работы (или одна из них) принадлежит О.Х. Дудину. О том, что эти кабинет-бюро создавались впрок для ребенка, которому шел третий год, косвенно подтверждают искусно вырезанные забавные фигурки людей и сказочных животных.

Кабинет-бюро. Россия. 1750-1770-е гг. Кость, дерево, фольга

Последняя крупная вещь, дошедшая до наших дней, именуется на сайте Государственного Эрмитажа «Альбомом с изображениями русских князей и царей». Вероятно, счетом на сумму в 1000 руб. и оплачена эта работа: «Купцу Дудину за костяные портреты 1000 руб.» (февраль 1782 г.). Это последний счет, которым были оплачены работы выдающегося мастера.

Формирование коллекции живописи

Начиная со времен правления Петра I в Россию приезжали европейские художники разного уровня, положившие начало развитию светской живописи. О личных пристрастиях монархов в живописи нам известно мало[477], поскольку чаще они воспринимали этот жанр искусства по большей части сугубо утилитарно, рассматривая живопись как элемент украшения интерьера (шпалерная развеска картин в резиденциях) или способ решения представительских задач.

Екатерина II, унаследовав многие работы живописцев со времени правления Елизаветы Петровны, совершенно не отказывалась от такого утилитарного подхода, но со временем у нее вырабатывается личностное восприятие живописи. Конечно, понимание необходимости создания и наращивания собственной коллекции сохранялось с начала и до конца правления императрицы, но при этом она не только способствует, в том числе комнатными деньгами, развитию Императорской Академии художеств, но и начинает собирать собственную художественную коллекцию. Поэтому Екатерину II, создавшую, блистающий многими гранями Эрмитаж, безусловно, можно назвать одной из первых коллекционером-монархом Империи.

Художники иностранцы

Граф Пьетро Антонио Ротари (1707-1762) — известный итальянский живописец и гравер, выдающийся портретист, с 1756 г., по рекомендации И.И. Шувалова, начал карьеру придворного художника при дворе Елизаветы Петровны. Среди его учеников – Ф.С. Рокотов и А.П. Антропов. В 1762 г. его командировали в Курляндию для восстановления росписей в замках Митау и Рухенталь. Буквально через два месяца после переворота 1762 г. П.А. Ротари умер в Петербурге.

В это время императрица активно готовилась к коронационным торжествам в Москве. В суете ей было не до творческого наследия мастера, но позже Екатерина II приняла решение о выкупе у вдовы художника всех картин, остававшихся в его мастерской: «Господин Олсуфьев, не забудьте поговорить со мною об уплате за картины графа Ротари, завтра утром, когда Вы придете ко мне. 7 февраля 1764 г.»1; «О заплате по разным срок умершего графа Ротария душеприказчику Папанелопуло за портреты 17 000 руб.» (март 1764 г.). В результате «головами девушек» Ротари императрица украсила один из залов Большого дворца в Петергофе (приобретено около 600, в развеске 368 портретов). В 1764 г. по проекту Ж.-Б. Валлен-Деламота закончена «шпалерная» развеска картин в зале, получившего название «Кабинет мод и граций».

Немецкие живописцы братья: Иоганн Фридрих Гроот (1717-1801) — анималист «зверописец» и Георг Кристоф Гроот (1716-1749) — портретист, прибыли в Россию в начале правления Елизаветы Петровны. При Екатерине II работал уже только Иоганн Фридрих, получивший звание академика (1765 г.) и всю жизнь занимавшийся анималистикой, которую и преподавал в Императорской Академии художеств.

Периодически императрица оплачивала из комнатной суммы картины его работы. Первый такой счет датируется августом 1766 г.: «Живописцу Грооту за две картины 2500 руб.» (август 1766 г.); последний – январем 1787 г.: «Живописцу Грооту за поднесенную картину 500 руб.», иногда по счетам проходили весьма крупные суммы: «Живописцу Грооту 5000 руб.» (октябрь 1774 г.).

Императрица неоднократно продлевала контракты Гроота И.Ф.[478] [479]. Из комнатной суммы оплачивались его ученики: «Находящемуся при живописном мастере Грооте живописному ученику Алексею Шерстневу… 33 руб.» (май 1763 г.)[480].

Вигилиус Эриксен (1722-1782) датский художник оставил множество портретов как Екатерины II, так и ее ближайшего окружения[481]. Прибыл в Россию в 1757 г., успев написать комплиментарный портрет Елизаветы Петровны, успешно сгладив возрастные изменения, на которые столь болезненно реагировала императрица. В 1762 г. Эриксен получил звание придворного портретиста. Отметим, что он провел в России почти пятнадцать лет из своих шестидесяти.

1762-й – год восшествия императрицы на престол и пышных коронационных торжеств. Поэтому способности Эриксена как добросовестного портретиста были востребованы. Он фактически положил начало «императорской» иконографии Екатерины II, написав около 30 ее портретов. При этом современники единодушно отмечали достоверность изображений императрицы.

Из комнатной суммы императрицы оплачивались работы, проживание и переезды художника: «Датскому живописцу Эриксену за разные его для Комнаты Нашей работы и на проезд Его из Санкт-Петербурга в Москву 1125 руб.» (декабрь 1762 г.)[482].

Часть портретов императрицы, написанных Эриксеном, использовалась для дипломатических подарков иностранных дворам. Он не менее четырех раз повторил портрет Екатерины II в коронационном платье, в большом формате – для датского, английского и прусского дворов, а также для Императорской Академии художеств.

Императрица, как правило, оплачивала сразу несколько живописных работ художника на весьма крупные суммы: «О заплате живописцу Эриксену за написание им Ея Императорского Величества портретов 6300 руб.» (март 1766 г.); «Иван Федорович… заплатить живописцу Эриксону семь тысяч двести рублев» (февраль 1767 г.); «Живописцу Эриксену за разные живописные работы 10 000 руб.» (июнь 1771 г.); «Живописцу Эриксену за написанные им картины 2100 руб. “за Наш стоячий портрет 1500 руб., да за картину царскосельской крестьянки с ея семейством 600 руб.”» (март 1772 г.).

Примечательно, что Эриксену удавались не только монументальные полотна. Так, он дважды писал Екатерину II верхом в дни переворота[483], но и, как следует из счетов, миниатюры: «Живописцу Эриксену за два миниатюрных портрета наши 300 руб.» (март 1771г.); «Живописцу Эриксену за два миниатюрные портрета 300 руб.» (октябрь 1771 г.).

В. Эриксен покинул Россию в 1772 г. Однако отношения с Российским императорским двором, судя по счетам императрицы, продолжал поддерживать: «О заплате за купленные в Копенгагене у Ериксона картины 4414 гульденов – 2101 руб.» (январь 1779 г.). Среди этих картин есть и портрет императрицы в профиль. Екатерина II весьма эмоционально писала М. Гримму: «Я велела, во что бы то ни стало, скупить у Эриксона все мои портреты, будь их хоть тридцать. Кроме того, в моей галерее делают множество копий с Рослена. Всякий будет их иметь, но от этого никто не пополнеет и не похудеет, да и мне все равно есть ли они у кого, или нет. Клянусь Вам, что все портреты моих предшественников по большей части валяются на чердаках, и у меня самой два шкапа полны ими»[484].

С другой стороны, когда знаменитый портрет кисти Эриксена, изображавший императрицу на коне в день переворота «застрял» на три года на Петергофской фарфоровой мануфактуре, Екатерина II разгневалась: «Александр Васильевич, из Эрмитажа получила я записку, что портрет мой, то есть esquisse Петергофского, в 1784 г. князем Вяземским взят чрез живописца на фарфоровый завод. Я прошу вас съездить на тот завод и мой портрет ко мне привезти; ибо подобные вещи три года продержать слишком нахально. И потеряться может. Сей же оригинал Эриксона. 13 июля 1787 г.»[485]. «Эскиз портрета, Эриксоном писанного» был возвращен в Зимний дворец в июле 1787 г.[486]

Коронационные торжества осенью 1762 г. в Москве должны запечатлеть специально приглашенные художники. Отвечал за организацию «творческого процесса» подполковник А.И. Свечин (?-1796).

Жан Луи де Веяли (1730-1804, Иван Иванович Девелли, Иван Людвиг Девелли, Девеллий и т. п.). Французский «живописец Дювилье» приехал Россию в 1754 г., где его вскоре привлекли к росписи плафона Китайского зала в Царскосельском дворце («Въезд китайского императора», 1756-1758 гг.).

Художник зарекомендовал себя и как талантливый портретист. В числе прочих он пишет портрет будущей Екатерины II, тогда великой княгини Екатерины Алексеевны. Портрет успешен, поэтому в 1759 г. И.И. Шувалов привлек его к преподавательской работе в Императорской Академии художеств.

Первый трехлетний контракт с Кабинетом Е.И.В. Ж.-Л. де Велли подписал в марте 1759 г. Основанием для заключения контракта стали портреты Елизаветы Петровны и И.И. Шувалова. На очередные три года контракт продлили 1 сентября 1762 г., тогда помощником к художнику определили М.И. Махаева. Контракт заключался в том числе и для создания коронационного альбома[487]: «…в службе с 1 сентября 1762 г. <…> … Обязывается он Дювилье рисунки коронации Ея Императорского Величества по предложенного от него плану… В помощники определить к нему академического рисовальщика Махаева, который бы, когда он Дювилье делать будет главнейшие вещи, срисовывал некоторые к большой картине принадлежащие околичности, как, например, образа, украшения и прочее, которому и жалованье получать по-прежнему от Академии наук». Кроме этого, Ж.-Л. де Велли обязался в контракте «Обучать 6 чел. российских учеников» (февраль 1763 г.).

На период создания коронационного альбома художник подчинялся ЕЕ Орлову. Во время коронации «живописец Дювилье» по распоряжению императрицы находился в Успенском соборе, «в способном месте»[488]. В итоге Ж.-Л. Девельи и М.И. Махаев создали 16 «коронационных» рисунков, хранившихся в покоях Екатерины II. Но при жизни императрицы коронационный альбом так и не был издан. Отметим, что наряду с М.И. Махаевым при коронационной комиссии работал и ученик И.Ф. Гроота Алексей Шерстнев: «Ведомства Кабинетного живописному ученику Алексею Шерстневу, находящемуся при Комиссии о коронации нашей за январскую треть 1763 г. 33 руб.» (май 1763 г.).

Судя по счетам комнатной суммы императрицы, работа над коронационным альбомом продолжалась порядка 10 лет: «Живописцу Дювилье вместо издержанных им собственных его денег для сочинения о коронации рисунков, на бумагу, материалы, рамы, стекла и на наем из Москвы в Санкт-Петербург 39 руб.» (июнь 1766 г.); «Живописцу Дювилье за рамки к стеклам к остальным рисункам коронации 58 руб.» (февраль 1772 г.).

31 января 1775 г. выходит приказ об увольнении Ж.-Л. Девельи: «…в рассуждении неимения к продолжению поручаемых дел…»[489]. Последние данные о Девельи датируются 1793 г., когда он принес присягу русскому правительству и вместе со многими соотечественниками, жившими в России, подписал отречение от революционной Франции[490].

Стефано Торелли (1712-1780) — итальянец, второй живописец, отвечавший за увековечивание коронации императрицы, приглашенный И.И. Шуваловым в России работал с 1762 г. и свою русскую карьеру начал в Императорской Академии художеств.

Осенью 1762 г. С. Торелли поручили написать большое живописное полотно Екатерины II в коронационном одеянии. Этот портрет художник закончил в 1765 г. (Русский музей). Все его счета оплачивались из комнатной суммы Екатерины II: «Двора Нашего живописцу Степану Торелли с картинами от Москвы до Санкт-Петербурга на прогоны 119 руб. 60 коп.» (июнь 1763 г.); «Живописцу Торелли за разные работы 3500 руб.» (март 1766 г.); «О заплате живописцу Торелли за картины 1000 руб.» (август 1768 г.).

В 1777 г. С. Торелли закончил полотно «Коронование Екатерины II», основой для которого послужил рисунок де Велли «Чтение благодарственной молитвы после коронования Екатерины II»[491] (Государственная Третьяковская галерея). К этому времени он получал значительное жалованье: «О произвождении живописцу Торелли жалованья по 1500 руб. и на квартиру по 650 руб., на дрова по 150 руб. Итого 2300 руб.» (ноябрь 1768 г.). Судя по тому, что за несколько работ императрица выплатила художнику 5000 руб., портрет ей понравился: «Торелли за две картины и один портрет Наш – 5000 руб.» (август 1774 г.).

В последующие годы С. Торелли занимался росписью императорских резиденций и писал портреты членов императорской фамилии и сановников: «Живописцу Тореллию за плафон в доме у Почтовой пристани 2000 руб.» (ноябрь 1778 г.).

С. Торелли скончался в Петербурге в 1780 г., а в 1783 г. у сына Торелли выкупили авторский вариант коронационного портрета[492]: «Сыну живописца Торелли за большую картину, представляющую в лицах коронование Наше – 6000 руб.» (июль 1783 г.). Весной 1794 г. сын С. Торелли вернулся в Италию: «Пожаловано из комнатной суммы 100 червонных живописцу Тарелли на возвращение его в Италию» (26 мая)[493].

Ричард Бромтон (1734-1783), после кончины С. Торелли в 1780 г. на короткое время занял его место: «На место бывшего в службе живописца Торрелия принять англичанина Ричард. Живописцу Бромтону жалованье с квартирой и дровами 2300 руб.; Торелли по указу 15 ноября 1768 г. жалованье 1500 руб., на квартиру 650 руб., на дрова 150 руб. Всего 2300 руб.» (июль 1780 г.). Видимо, изначально предполагалось, что Бромтон сосредоточится на портретах внуков императрицы. Именно под эти еще не написанные картины он привез из Англии рамы: «Живописцу Бромтону за рамы, привезенные из Англии для портрета Их Императорских Высочеств 900 руб.» (апрель 1781 г.); «По письму князя Потемкина: живописцу Бромтону за портреты Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича 1000 руб.» (май 1781г.). Екатерина II осталась довольна портретом своих внуков: «…он написал обоих моих внучков, и вышла прелестная картина; старший забавляется тем, что рассекает Гордиев узел, а другой дерзко поднял на плечо знамя Константина»[494].

Кроме детских портретов Александра и Константина Павловичей, портрета императрицы и сановников, Бромптон, живя в Царском Селе, выписывал из Англии птиц для Екатерины II: «Живописцу Бромтону за выписанные из Англии в Царское Село птицы 836 руб.» (ноябрь 1782 г.); «Живописцу Бромптону за рамы к портрету 50 руб.» (ноябрь 1782 г.).

После смерти художника императрица распорядилась выплатить «вдове Бромптон годовое мужнее жалованье с квартирными 2300 руб., да за март 1783 вдове живописца Бромптона 2300 руб.» (март 1783 г.); «За взятые у нея (Бромптон) в Эрмитаж две картины 500 руб.» (март 1783 г.);

Александр Рослин (1718-1793), шведский художник. Работал в России с 1775 по 1777 гг. За короткое время его работы в России им написана серия портретов Романовых: Екатерины II; два портрета великой княгини Наталии Алексеевны; великого князя Павла Петровича. В счетах по комнатной сумме отложилось несколько документов, связанных с приездом и работой в России шведского художника: «Живописцу Рослейну за миниатюрный Наш портрет в табакерку 80 руб.» (март 1777 г.); «Живописцу Рослейну за Наш портрет в помянутую табакерку 80 руб.» (май 1777 г.); «О выдаче живописцу Рослейну за портреты 15 000 руб.» (август 1777 г.); «Об отсылке к живописцу Рослену за портреты еще 10 000 руб.» (сентябрь 1777 г.).

В переписке с Гриммом Екатерина II упоминает, что с большим скепсисом относится к своим портретам, написанным как Эриксеном, так и Рослиным, с которых делались многочисленные копии. Когда принц Генрих попросил императрицу подарить ему ее портрет, она ответила: «…хочет ли он иметь копию с Рослена; другого портрета не существует, да и то он будет иметь весьма плоскую, вылизанную и подлую кухарку-шведку»[495].

Лампи Иоганн Баптист Старший (1751-1830), австрийский художник. Последний большой европейский художник, приехавший в Россию при Екатерине II. Его путь в Россию начался в Польше, где с 1788 г. он писал портреты польских аристократов. В 1791 г. Г.А. Потемкин-Таврический пригласил его в свою ставку в Яссах, где Лампи написал портрет генерал-фельдмаршала и портреты офицеров из его окружения. В январе 1792 г. Лампи приглашен императрицей в Петербург, где он пробыл пять лет.

Лампи создали все условия для плодотворной работы. Оплачивалась квартира (70 руб. в месяц)[496]. Последний счет из сумм императрицы оплачен в октябре 1796г.: «…живописцу Лампи на квартиру за сентябрь 70 руб.» (октябрь 1796 г.). Летом 1792 г., работая над семейными портретами, Лампи жил в Царском Селе: «На заплату за квартиру, нанимаемую в Царском Селе для живописца Лампи двести, да извозчику за провоз его туда 6 руб., итого 206 руб.» (сентябрь 1792 г.).

Императрица его ценила, первые портреты его работы уже оплачены осенью 1792 г.: «Живописцу Лампи, за написание портретов Их Императорских Высочеств великих княжон 2000 руб.» (сентябрь 1792 г.); «Живописцу Лампи за взятую у него картину 200 руб.» (октябрь 1792 г.).

В 1792-1793 гг. Лампи с натуры написал большой портрет Екатерины II: «О выдаче живописцу Лампию за написание Ея Величества портрета 12 000 руб.» (февраль 1793 г.). На этом портрете императрица изображена в «русском платье». Судя по упоминаниям имени Лампи в переписке с М. Гриммом, императрица осталась довольна этим портретом, о чем свидетельствует и огромный гонорар. Она писала: «Лампи, живописец, приехавший к Нам из Вены, недавно сделал огромный портрет Вашей покорной слуги, о котором все единодушно говорят, что ничего подобного еще не было»[497]. Кроме того, из комнатной суммы Лампи выплачивалось 1000 руб. в год. После смерти Екатерины II Лампи уехал из России.

Григорио Гульельми (1714-1773) итальянский художник-декоратор был приглашен в Россию по протекции Этьена Фальконе в 1770 г. Считается, что его карьера в России сложилась неудачно, хотя он получал такое же жалованье, как и его предшественники: «О произвождении живописцу Гульельми жалованья с квартирными и дровами на год по 2300 руб. и о заплате ему издержанных сюда на проезд» (август 1772 г.); «За взятые после живописца Гвильельми эскизы 680 руб.» (март 1773 г.). В мемуаристике упоминается, что его портрет Екатерины II – не понравился заказчице. До наших дней дошла его работа «Апофеоз царствования Екатерины II», написанная еще в Италии в 1767 г. Однако потолочный плафон, писавшийся для Екатерининского дворца в Царском Селе, осуществлен не был.

Карл Скотти (1747-1823). Живописец – один из многих итальянских художников, приезжавших в Россию на заработки. Его имя впервые упоминается в контракте за сентябрь 1784 г.: «О произвождении живописцам жалованья в течение трех лет на каждый год: Скотти по 2240 руб.; Иосифу Валисини по 700 руб.; да сверх того на квартиру, дрова и свечи каждому по 300 руб.» (сентябрь 1784 г.). Тогда же купцам Ливио и Канияни выплатили деньги, потраченные на переезд художника из Италии в Россию: «Купцам Ливио и Канияни на проезд сюда из Италии живописцев Скотти и Валесини 804 руб.» (ноябрь 1784 г.). Через три года контракт продлили, и, судя по тому, что жалованье несколько повысили, им были довольны: «О произвождении живописцу Карлу Скотти по учиненному с ним контракту жалованья на год по 2600 руб., при нем ученику по 300 руб.» (январь 1786 г.). Упоминаемый ученик, видимо, один из подросших сыновей художника – Доменико, который оставил заметный след, расписывая императорские резиденции в начале XIX в. Впоследствии контракт Карла Скотти продлевался еще дважды: «О додержании контракта, заключенного в 1786 г. с живописцем Скотти 2.600 руб. в год» (март 1788 г.); По представлению Д. Кваренги контракт продлили в 1790 г.: «О возобновлении контракта с живописцем Скотти на прежних условиях» (февраль 1790 г.). О его работах упоминается в единственном счете: «Живописцу Скотти за купленный у него живописный на финифти Наш портрет и отправленный в Киев 100 руб.» (апрель 1787 г.).

Лампи Старший И.Б. Портрет императрицы Екатерины II. 1794 г.

Виже-Лебрён Мари-Элизабет-Луиза (1755-1842), французская художница. В последние годы жизни императрицы приехала в Петербург, пользовалась определенной популярностью – как женщина-художница и добросовестная портретистка. В 1795 г. она написала один из первых портретов супруги великого князя Александра Павловича – Елизаветы Алексеевны: «Высочайше повелено уплатить художнице Лебрюн 1000 червонных за написанный ею портрет Ея Императорского Высочества Великой Княгини Елисаветы Алексеевны» (26 октября).

Еще Лебрён написала двойной портрет внучек императрицы – великих княжон Александры Павловны и Елены Павловны, который категорически не понравился Екатерине II. Она с искренним негодованием писала Гримму: «У первой – наружность благородная, привлекательная и царственная осанка; вторая – совершенная красавица с видом святой невинности. Г-жа Ле-Брэн усаживает обеих на диван, заставляя младшую совсем вывернуть шею, и выходит точно две обезьяны греются на солнце, или, если хотите, две отвратительные маленькие савоярдки с виноградными листьями в волосах, как у вакханок; одеты же оне, одна в ярко красную, другая в фиолетовою тунику. Словом, нет ни малейшего сходства, но обе сестры так обезображены, что люди спрашивают, которая из них старшая, которая младшая. Приверженцы г-жи Ле-Брэн превозносят картину до небес; но, на мой взгляд, – это дрянь, потому что в этом портрете-картине нет ни сходства, ни вкуса, ни изящества. Нужно большое тупоумие, чтоб, имея перед глазами такой оригинал, не суметь ничего из него сделать: надо было рисовать натуру как она, а не придумывать такие положения, что вышли обезьяны вместо людей»[498].

Виже-Лебрён Мари-Элизабет-Луиза.

Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1795 г.

Художники-иностранцы второго ряда

Жесткая конкуренция на художественном рынке Европы подталкивала европейских художников принимать приглашение или предлагать свои услуги Российскому императорскому двору. А поскольку во времена правления Екатерины II активно велось строительство резиденций и особняков в Петербурге и его пригородах, для многих из художников-иностранцев открывались вполне привлекательные перспективы, связанные не только с профессиональной реализацией, но и приобретения некоего общественного статуса и известности. Имена одних до сих пор на слуху, другие известны только узким специалистам.

Виже-Лебрён Мари-Элизабет-Луиза.

Портрет дочерей императора Павла I. 1796 г.

Франческо Гандини (1722-1778), итальянский живописец и гравер, приехал в Россию вместе со Стафано Торелли в 1758 г. В 1763 г. получил должность преподавателя рисования в Санкт-Петербургской Академии наук, а затем, с 1766 по 1768 гг., преподавал в Императорской Академии художеств. Известны его рисунки к неизданному описанию погребения императрицы Елизаветы Петровны, выгравированные офортом портреты Рюрика, Ивана IV (около 1769 г.) и патриарха Филарета. В денежных счетах Екатерины II упоминается, что «рисовальщику Гандинию недоданных за карусельные рисунки 500 руб.» (апрель 1772 г.).

Лукас Конрад Пфандцелът (1716-1786(8)) — сын портретиста Георга Фридриха Пфандцельта из Ульма. На рубеже 1730-1740-х гг. приехал вместе с Г.-К. Гроотом в Ревель, а затем в 1743 г. переехал в Петербург, где в ноябре 1743 г. поступил к нему подмастерьем «с тем, чтобы под его смотрением находящиеся в дворцах в С.-Петербурге, в Селе Сарском и других местах картины починять и в хорошем состоянии содержать». То есть художник-портретист, исторический живописец и копиист, начал свою карьеру в России как профессиональный реставратор. Карьера его складывалась вполне благополучно: чиновник Петербургской Канцелярии от строений (1748-1763 гг.), хранитель картинной галереи Эрмитажа (1760-е гг. – 1775): «О заплате живописцу Фанцальту за картины 6970 руб.» (январь 1766 г.)[499]. После отставки в 1775 г. продолжал заниматься реставрацией эрмитажных полотен, состоявшись попутно как коллекционер, владелец большого собрания картин и эстампов старых западноевропейских мастеров.

Джованни Антонио Мартинелли (1750-1802) — венецианский живописец, один из тех, кто при Екатерине II многие годы работал в Императорском Эрмитаже в качестве хранителя. Известно, что именно он выступал в качестве художественного консультанта И.Е Георги, который в начале 1770-х гг. составлял свое знаменитое описание Петербурга и его окрестностей.

В качестве хранителя эрмитажной художественной коллекции Мартинелли контактировал со многими людьми, и следы этих встреч отразились в денежных документах. Его контракты регулярно продлевались: «Живописцу Мартинелли жалованья по контракту на год – 1500 руб.» (февраль 1775 г.)[500]; «О жалованье определенному при картинных галереях обще с живописцем Мартинелли Ивану Гауфу[501] на год по 300 руб.» (февраль 1775 г.). Он занимался решением множества вопросов, связанных с «жизнью» художественной коллекции Эрмитажа: от организации изготовления рам для картин[502] до их реставрации («поправки»)[503], а также перемещения произведений искусства из резиденции в резиденцию («За провоз из Зимнего дворца в Царское Село каминов, пьедесталов, бюстов и мраморных статуй, и в Петергоф двух столов и при тех вещах команды, под присмотром живописца Мартинелли» (апрель 1791 г.); «Здешнего купца Богданова прикащику Искусову в следующую по счету его сумму за забранные живописцем Мартинеллием для установления в Эрмитаже Зимнего дворца картин, разные железные вещи, к выданным в 1791 г. и в 1792 г. 3500 руб. еще 1000 руб.» (январь 1793 г.); «В Придворную Конюшенную контору для заплаты за лошадей за перевозку в Царское Село живописцем Мартиннеллием картин и мраморных вещей 74 руб.» (июнь 1796 г.).

Людвиг Дранше — театральный декоратор-«рисовальщик», работавший по контракту: «О произвождении рисовальщику Людвигу Дранше по заключенному с ним контракту сентября 1 числа 1785 г. на три года жалованья на каждый год по 700 руб.» (январь 1786 г.). В тексте контракта обозначены следующие позиции: «1. Обязуюсь я делать всякого рода рисунки, какие я делать в состоянии, по приказанию тех, у кого приказано мне будет в ведении находиться; 2. Обязуюсь работать всякий день, кроме табельных праздников, воскресения и субботы после обеда; 3. На рисунки, кои мне приказано будет делать, Кабинет имеет отпускать мне нужные материалы, как-то бумагу, краски, тушь, гомеластик и паргамент, когда нужно чего востребует, кисти же карандаши и прочее обязуюсь иметь свои».

Фердинанд Сидо — французский силуэтист-портретист, рисовальщик и гравер. В 1782-1783 гг. жил в Петербурге и Москве, выполнил несколько силуэтных портретов семьи Екатерины II. В финансовых документах упоминается о выплате «французу Сидо за разные работы 275 руб.» (апрель 1785 г.).

Жерар Делабарт (1730?-?) учился живописи у Жана-Мари Вьена. Как пишут его биографы, сведений об этом художнике крайне мало, а те, что имеются, «незначительны и противоречивы». Известно, что французский художник работал преимущественно в жанре пейзажной живописи, что он уехал из Франции накануне революции и с 1787 по 1810 гг. работал в России. В 1787-1790 гг. выполнил серию видов Царского Села, заказанную Екатериной II, о чем свидетельствуют счета по комнатной сумме: «Живописцу Делабарту за взнесенную в комнату нашу картину 300 руб.» (июнь 1788 г.); «Иностранцу де-Лабарту за написанные им в 1789 г. четыре вида Царского Села 1200 руб.» (сентябрь 1790 г.). Широко известна выполненная им серия из 16 видов Москвы (1794-1798 гг.), позднее гравированная.

Сидо Ф.Г. Екатерина II в окружении членов семьи и придворных. 1782г.

Уильям Томас Хэдфилд (1761-1814/18) — английский художник-пейзажист, сопровождавший императрицу в 1787 г. во время ее путешествия по Волге: «За картины: Живописцу Гатфельду 700 руб.» (октябрь 1786 г.); «Живописцу англичанину Гатфельду за снятие разных видов во время путешествия Нашего 1000 руб.» (август 1787 г.).

Иосиф Валенсини (?-?) — итальянский художник, приехавший в Россию вместе с Карлом Скотти в 1784 г.: «О произвождении живописцам жалованья в течение трех лет на каждый год: Скотти по 2240 руб.; Иосифу Валесини по 700 руб.; да сверх того на квартиру, дрова и свечи каждому по 300 руб.» (сентябрь 1784 г.).

Из денежных документов известно, что он отработал в России как минимум два трехлетних контракта: «Живописцу Валенсини, за труды его по делам службы жалованья с окончанием его контракта сего 1790 г. 1 марта по 1 октября 583 руб.» (ноябрь 1790 г.); «Живописцу Валенсини, уволенному от службы по заключенному контракту на обратные его проезд в Отечество 340 руб.» (февраль 1791 г.).

Бенджамин Патерсен (1750-1815) — шведский художник и гравер, работавший в жанре городского пейзажа. Приехал в Петербург в начале 1787 г. В объявлении, опубликованном в «Санкт-Петербургских ведомостях» (22 января 1787 г.), художник рекламировал свои услуги. Сначала 1790-хгг. начал работать на Императорский двор. В 1793 г. поднес императрице два петербургских пейзажа: «Живописцу Патерсону за поднесенные Нам две картины Невской набережной за каждую по 360 руб., да за рамы по 70 руб. – 140 руб. Итого 740 руб.» (июнь 1793 г.). Впоследствии императрица приобрела еще несколько пейзажей: «Живописцу Патерсону за четыре вида Петербурга с рамами за каждый по 370 руб. Итого 1480 руб.» (март 1796 г.); «Еткинсону за две картины, представляющие Исаакиевскую площадь с качелями и Софийскую ярмарку 600 руб.» (апрель 1796 г.).

Людвиг Гуттенбрунн (1750-1819) — австрийский художник-портретист, начал выполнять за границей заказы русских вельмож в 1770-х гг. Протежировал ему комиссионер Екатерины II И.-Ф. фон Рейфенштейн. В Россию приехал в 1795 г., и императрица оплачивает «…живописцу Гуттенбрунну за восемь маленьких портретов императорской фамилии 1600 руб.» (июнь 1796 г.).

Иоганн Шпринг — немецкий художник, работавший в Петербурге в конце царствования Екатерины II. В Государственном Эрмитаже хранится портрет генерал-аншефа князя Н.В. Репнина, написанный между 1782 и 1791 гг. В счетах упоминается выплата «Шпрингу за написанный портрет Государя Императора Петра Великого на коне 150 руб.» (апрель 1796 г.).

Тереза Конкордия Марон (урожд. Менге; 1725-1806). Немецкой художнице в 1796 г. императрица назначила пенсию: «О произвождении художнице Терезина Марон рожденной Менгль, живущей в Риме, пенсии по 100 цехинов» (июнь 1796 г.). Возможно, императрица хотела поддержать одну из немногочисленных тогда женщин-художниц.

Бароцци Серафино Лодовико (?-1810) — итальянский живописец и декоратор. В России с 1762 г. по 1770 г. работал в Зимнем дворце и Китайском дворце в Ораниенбауме: «О заплате живописцу Бароцци за работы 1200 руб.» (август 1768 г.).

Пьетро Градицци (1700-1770) — живописец-декоратор, работал в России с 1752 по 1766 гг.: «О выдаче живописцу и архитектору Градициа 2000 руб.» (март 1766 г.).

Антонио Джованни Баттисто Перезинотти (1708-1778) — итальянский живописец-декоратор. В России с 1742 г., преподавал в Императорской Академии художеств: «Живописцу Педрозини 3000 руб.» (ноябрь 1774 г.).

Среди встречающихся в документах имен художников упомянем придворного живописца Ивана Реммерса[504], живописцев Бутиллъе[505], Жирода[506], Биелли[507], Джакомо[508], Фердинанда Имейса[509], Джаглио[510], Салереани[511].

В счетах по комнатной сумме упоминается довольно много фамилий художников-миниатюристов. Этот жанр был в моде и, кроме этого, миниатюрные портреты «на кости» требовались для декоративного оформления множества табакерок. Среди упомянутых имен – много малоизвестных: Фавеллий[512], Верейн[513], Келлерт[514], Иорх[515], Гейде[516], Пандоу[517], Кларф[518], Томас Снег[519], Сорет[520], Коль[521] и др.

Императорская Академия художеств

Императорская Академия художеств, созданная по инициативе Ивана Ивановича Шувалова (1727-1797), на многие десятилетия определила основные направления развития русской живописи, и в этом немалая роль императрицы Екатерины II.

И.И. Шувалов оставил значительный след в истории русской культуры XVIII в. не только как покровитель М.В. Ломоносова и учредитель Московского университета (1755 г.), не только как один из учредителей Императорской Академии художеств (1757 г.), но и как постоянный корреспондент Екатерины II в деле закупок в Европе художественных ценностей.

В Европе его больше знали как мецената и поклонника искусств. Он переписывался со всеми значимыми интеллектуалами эпохи просвещения. Находясь в Европе с 1763 по 1777 гг., выполнял не только дипломатические поручения, но и много способствовал пополнению Императорского Эрмитажа. Свою личную коллекцию художественных ценностей, он, вернувшись в Россию, передал в Императорскую Академию наук и Эрмитаж.

Еще находясь после коронации в Москве, императрица писала А.В. Олсуфьву: «Адам Васильевич, русскому живописцу, который в Франции был, вели отпустить 200 червонных, которые ему жалуем за картину, и оные деньги тотчас пошли к Ивану Ивановичу Шувалову, понеже он сегодни с ним опять в чужие края едет… 27 февраля 1763 г. Москва». В этом же документе императрица упоминает, что «за купленные у генерал-поручика Ивана Шувалова, по каталогу картины, вместо всей суммы 22 200 руб. <…> …выдать ему из Кабинета ежегодно доколе он станет по 12 %, что учинит со всей суммы 2666 руб. 27 февраля 1763 г. Москва».

За приобретенные в Европе вещи императрица переводила И.И. Шувалову деньги: «Английским купцам Аткинсу и компании для заплаты договорившимся в Риме с генерал-поручиком Шуваловым двум корабельщикам за привезенные сюда мраморные вещи и гипсовые формы – 3713 руб.» (сентябрь 1769 г.); «Голландскому купцу Кретеру за привоз и прочие издержки высланных из Ливорно от генерал-поручика Шувалова разных статуй и ваз 146 руб.» (октябрь 1770 г.). Не менее часто императрица оплачивала векселя И.И. Шувалова[522]. Возможно, часть этих денег шла на приобретение предметов искусства.

Токке Л. Портрет И.И. Шувалова. 1750-е гг.

После одержанной русским флотом в Чесменской бухте блестящей победы в 1770 г., граф Григорий Орлов предложил заказать немецкому живописцу Якобу Филиппу Хаккерту (1737-1807) несколько картин с изображением Чесменского сражения. Эту идею развила Екатерина II, решив украсить «победными» картинами один из залов Большого Петергофского дворца. Контракт на эту серию картин оформил И.И. Шувалов в октябре 1771 г.

И.И. Шувалов подписал контракт с живописцем Я.-Ф. Хаккертом на серию из шести картин, посвященных этой победе: «Яков Филип Гакерт обязуется написать шесть картин для Ея Императорского Величества… на следующих договорах, учиненных его превосходительством генерал-поручиком господином Шуваловым.

В шести картин будут равной величины, имея каждая из них 8 футов вышины, а 12 ширины, французской манеры и на оных представлена будет победа, одержанная флотом Ея Императорского Величества в архипелаге 5 июля 1770 г.: 1. Нападение российского флота на турецкий 5 июля 1770 г. близ острова; 2. Воспоследовавшее сражение; 3. Бегство турецкого флота в гавань острова Сего; 4. Нападение российского флота на турецкий ночью в гавани оной 7 июля 1770 г.; 5. Турецкий флот объят пламенем; 6. Торжественное с победой возвращение флота Ея Императорского Величества, которая ведет за собою неприятельский корабль и четыре галеры.

Хаккерт Я.-Ф. Гибель турецкого флота в Чесменском сражении. 1771 г.

Описание дано в Ливорно генералиссимусом российского флота графа Орлова и контр-адмирала Грейга, дабы он ни в одном пункте не мог ошибиться… Шувалов обещал 375 цехинов римских за каждую картину… по окончании каждой картины… окончить все картины за год, считая от сего числа… в Риме 7 октября 1771 г.» (январь 1772 г.), и в январе 1772 г. императрица перевела И.И. Шувалову в Рим требуемые суммы:

«О передаче в Рим к генерал-поручику Шувалову на заплату живописцу Гакерту за шесть картин за каждую по 375 цехинов римских» (январь 1772 г.).

При работе над картинами Я.-Ф. Хеккерта консультировали непосредственные участники сражения: А.Г. Орлов, Г.А. Спиридов, С.К. Грейг. Более того, для того чтобы сухопутный пейзажист лучше представлял, что такое морское сражение, на рейде г. Ливорно граф А.Г. Орлов организовал взрыв старого 60-пушечного фрегата «Святая Варвара». Этот заказ императрицы принес художнику мировую славу.

У живописца Я.-Ф. Хаккерта картины приобретались и позже: «Купцам Роберту и Джон Гею за вексель, взятый у них в Рим на 750 цехинов живописцу Гакерту за две картины 2025 руб.» (октябрь 1777 г.).

Последний перевод от императрицы в Европу к И.И. Шувалову состоялся в ноябре 1773 г., перед его возвращением в Россию: «Фредериксу за кредитное письмо, посланное в Рим к Действительному тайному советнику Шувалову на 1000 цехинов – 3394 руб.» (ноябрь 1773 г.).

Что касается личных взаимоотношений Екатерины II с И.И. Шуваловым, то это длинная история, начавшаяся еще при Елизавете Петровне. В целом отношения были ровные, но при этом в переписке с Гриммом императрица полна иронии по отношению к И.И. Шувалову, всячески отмечая его нерешительность и набожность. Ее часто не устраивал подбор картин, приобретенных Шуваловым, его излишне щедрая ценовая политика. С некоторым раздражением императрица именует Шувалова начальником «Кафедры науки нерешительности»[523]. Императрица, собирая европейскую живопись, не обходила своим вниманием и русских живописцев, в ее счетах по комнатной сумме много русских имен. Императорская Академия художеств работала весьма продуктивно, ежегодно выпуская художников. Конечно, время все расставило на свои места и при всей относительности градаций мы вполне уверенно делим живописцев на мастеров первого и второго ряда. Одной из главных задач для этих художников – это создание представительской иконографии Екатерины II. В марте 1787 г. императрица приказала А.В. Храповицкому попросить у одного из сановников, «чтоб достал из Эрмитажа два моих портрета во весь рост. Для Екатеринославской губернии, Тавриды князь Потемкин оные просит. Буде готовых нет, чтоб заказал и переслать их сюда»[524].

Поскольку биографии художников первого ряда хорошо известны, далее будут приведены только их фамилии в денежных счетах императрицы.

Рокотов Ф.С. Портрет императрицы Екатерины II. 1780-е гг.

Федор Степанович Рокотов (1735?-1808): «Графу Г.Г. Орлову для отдачи живописцу Федору Рокотову за написанный им Наш портрет 500 руб.» (август 1764 г.); «Академику Рокотову за скопирование портрета Ея Величества 200 руб.» (сентябрь 1781 г.).

Иван Петрович Аргунов (1729-1802): «Аргунову за таковой же портрет для Курляндской губернии 750 руб.» (июнь 1796 г.). Речь идет об одном из так называемых «наместнических портретов» Екатерины II.

Антон Павлович Лосенко (1737-1773): «15 мая надворному советнику и Собственной Нашей библиотеки унтер-библиотекарю Константинову и живописцу Лосенко прогоны до Санкт-Петербурга 55 руб.» (май 1763 г.); «Живописцу Лосенкову в награждение 1000 руб.» (декабрь 1770 г.).

Дмитрий Григорьевич Левицкий (1735-1822): «Академику Левицкому за два портрета благородных девиц 200 руб.» (сентябрь 1772 г.); «Живописцу Левицкому за два портрета Ея Императорского Величества 1000 руб.» (октябрь 1773 г.); «Академику Левицкому за картины 1500 руб.» (январь 1776 г.); «Академику Левицкому за написанные им три картины с рамами 1500 руб.» (февраль 1777 г.); «Академии художеств советнику Левицкому за два портрета 2000 руб.» (сентябрь 1778 г.); «Живописцу Левицкому за большой Наш портрет 1000 руб.» (сентябрь 1778 г.); «Живописцу Левицкому за два портрета 1500 руб.» (август 1779 г.); «Живописцу Левицкому 500 руб.» (май 1782 г.); «Живописцу Левицкому за портрет в Кавалерскую думу ордена князя Св. Владимира 750 руб.» (ноябрь 1782 г.); «Живописцу Левицкому за скопирование портрета генерала князя Репнина 400 руб.» (декабрь 1782 г.); «Живописцу Левицкому за пять больших портретов для наместничеств за каждый по 750 руб. – 3750 руб.» (август 1783 г.); «Живописцу Левицкому за портреты в число 2500 руб. – 1000 руб.» (ноябрь 1783 г.); «Живописцу Левицкому за портреты в число 2500 руб. – 1500 руб.» (декабрь 1783 г.); «Живописцу Левицкому за портрет 750 руб.» (апрель 1786 г.); «Живописцу Левицкому за написанные для Олонецкого и других наместнических правлений Наши портреты 3000 руб.» (декабрь 1784 г.); «Живописцу Левицкому за написанные им в Кавалерскую думу ордена Св. Владимира шести портретов по 300 руб. за каждый – 1800 руб.» (январь 1787 г.). В 1790 г. «Левицкий сделал, по выражению самой государыни, ее “портрет-картину” для князя Безбородко»[525].

Семен Федорович Щедрин (1745-1804): «Живописцу Щедрину за две картины 300 руб.» (ноябрь 1776 г.); «Живописцу пейзажей Семену Щедрину по 600 руб. из комнатной суммы» (декабрь 1776 г.); «Пожалованных живописцу Щедрину 1000 руб.» (ноябрь 1777 г.).

Федор Яковлевич Алексеев (1753-1824), живописец, основоположник городского пейзажа, академик (1794 г.): «Живописцу Алексееву за две картины, представляющие венецианские виды 500 руб.» (октябрь 1789 г.).

Художники второго ряда — их имена менее известны и, соответственно, их биографии весьма фрагментарны. Но при этом в счетах императрицы имеются документы с упоминанием их фамилий. Они много занимались копированием, создавая иконографию императрицы для казенных учреждений.

Неизв. худ. Портрет Екатерины II в дорожном костюме. Мастерская Д.Г Левицкого

Евстафий Васильевич Мошков (1760-1828) — выпускник Императорской Академии художеств, оставленный преподавать при академии, начинал свою карьеру, создавая образа для иконостасов Софийского собора в Царском Селе (1793 г.) и для Свято-Троицкого собора Александро-Невской лавры (1794 г.). В 1795 г. написал свою самую известную картину:

«Естафею Мошкову, за представляющую Миропомазание Ея Императорского Высочества великой княгини Елисаветы Алексеевны 800 руб.»[526].

Щедрин С.Ф. Пейзаж в Царскосельском парке с видом на ферму. 1777г.

Петр Семенович Дрождин (17451-1805), художник-портретист, ученик Левицкого: «Живописцу Дрождину 200 руб.» (июнь 1771 г.); «Живописцу Дрождину за скопированный им портреты и картину 1350 руб.» (январь 1779 г.); «Живописцам Дрождину с товарищи за скопирование портретов 5400 руб.» (март 1782 г.); «Живописцам Дрождину с товарищи за скопированные портреты и картины 6600 руб.» (июнь 1783 г.); «Живописцу Дрождину в прочими за скопирование картин 1675 руб.» (май 1785 г.); «Живописцу Дрождину за скопирование двух Наших портретов 1500 руб.» (декабрь 1785 г.); «Живописцу Дрождину за три портрета Наши 1900 руб.» (январь 1787 г.); «Живописцу Дрождину за писанные им и доставленные в Киев два Наши портрета 1500 руб.» (апрель 1787 г.); «Живописцу Дрождину за написанные им для Софийского собора образа в 700 руб., к выданным 200 руб. еще 500 руб.» (декабрь 1793 г.); «Дрождину за написанный им Наш портрет для персидского мурзы Кумхана 750 руб.» (июнь 1796 г.).

Петр Герасимович Жарков (1742-1802), художник-миниатюрист, живописец на эмали, академик живописи: «Живописцу Жаркому за финифтяную работу 397 руб.» (сентябрь 1772 г.); «Живописцу Жаркову за три Наши портрета 180 руб.» (июнь 1777 г.); «Живописцу Жаркову за написанные им на финифти Наши пять портретов, за каждый по 60 руб. Итого 300 руб.» (август 1777 г.); «Живописцу Жаркову за два портрета 200 руб.» (январь 1779 г.); «Живописцу Жаркову за четыре миниатюрные портрета 300 руб.» (август 1780 г.); «Пожалованных живописцу Жаркову 1000 руб.» (январь 1783 г.); «Живописцу Жаркову за копию, сделанную по финифти с оригинала Гвидорения[527] 1000 руб. Княгине Дашковой за Екатерининскую звезду 6000 руб.» (август 1783 г.); «Живописцу Жаркому за скопированный портрет миниатюрною работою 1000 руб.» (март 1784 г.); «Живописцу Жаркову за написанную им по финифти миниатюрную большую штуку 1500 руб.» (апрель 1785 г.); «Живописцу Жаркову за зделание на комти с портрета Нашего копии 100 руб.» (декабрь 1785 г.); «Пожаловано живописцу Жаркову за финифтевую картину 1000 руб.» (декабрь 1786 г.); «Живописцу Жаркову за Наши три портрета 300 руб.» (май 1787 г.); «Живописцу Жаркову за сделанный на финифти портрет покойного князя Ангальт-Цербстского 1000 руб.» (март 1788 г.); «Академику Жаркову за зделанный им на финифте Наш портрет 1000 руб.» (октябрь 1788 г.); «О произвождении живописцу Жаркову жалованья в год по 300 руб.» (сентябрь 1789 г.); «Академику Жаркову за финифтяные портреты. За один 1000 руб.; за другой 100 червонных на 350 руб. итого 1350 руб.» (ноябрь 1789 г.); «Живописцу Жаркову за написанные им портреты: 1. Наш миниатюрный 100 руб.; Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича на финифте 200 руб.; итого 300 руб.» (сентябрь 1793 г.); «Живописцу Жаркову за написанные им портреты Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича 200 руб.» (октябрь 1793 г.); «Жаркову за скопированные им в миниатюре восемь портретов Их Императорских Высочеств и за сделанные к ним рамы 1200 руб.» (май 1796 г.).

Дмитрий Иванович Евреинов (1742-1814), художник, миниатюрист по эмали, исторический живописец: «Живописцу Еврейнову за портреты 120 руб.» (ноябрь 1772 г.); «Живописцу Евреинову за миниатюрный Наш портрет, вставленный в табакерку, отданную графу Алексею Григорьевичу Орлову 60 руб.» (март 1774 г.); «Живописцу Еврейнову за миниатюрный портрет, писанный по финифти, вставленный в вышеозначенный стат-дам-ский медальон 100 руб.» (октябрь 1790 г.); «Живописцу Еврейнову за миниатюрный портрет Ея Величества, вставленный в медальон 100 руб.» (март 1791 г.).

Панов, художник, миниатюрист. Судя по тексту счетов, Панов начинал свою карьеру как офицер, закончив ее в чине поручика: «О счислении при Кабинете отставного поручика Панова по знанию им живописного миниатюрного портретного художества и о произвождении жалованья в год по 200 руб. и о выдаче ему в награждение за миниатюрный портрет 150 руб.» (сентябрь 1789 г.)[528]. «Живописцу Панову за четыре Наших миниатюрных портрета 500 руб.» (ноябрь 1786 г.); «Живописцу Панову за три портрета 300 руб.» (январь 1787 г.); «Живописцу Панову за три миниатюрные портрета 300 руб.» (март 1787 г.); «Живописцу Панову за написанный им миниатюрный портрет 300 руб.» (июнь 1790 г.); «Пожалованные вдове порутчице Пановой за взятие от нее четыре портрета 500 руб.» (апрель 1793 г.).

Жарков П.Г. Портрет императора Петра I. 1790-е гг.

Иван Богданов, судя по одному из счетов, И. Богданов начинал, как и Панов, свою карьеру в армии: «Порутчику Богданову за написанный им образ Иоана Крестителя, находящийся в Эрмитаже 500 руб.» (июнь 1793 г.). При этом, будучи офицером, работал как живописец: «Живописцу Богданову» (январь 1782 г.); «Мастеру Богданову за супонную картину 500 руб.» (ноябрь 1786 г.).

Василий Петрович Петров (1770?-1810) — выпускник декорационных классов при Петербургском театральном училище Дирекции Императорских театров. Ученик Ф.Я. Алексеева. В 1787 г. В.П. Петров поступил учителем рисования в Горное училище. Наиболее известны его пейзажи Царского Села: «Живописцу Петрову за сделанные им два вида Царского Села 200 руб.» (декабрь 1789 г.); «Живописцу Петрову за два пейзажа царскосельских видов 200 руб.» (август 1790 г.); «Живописцам: Петрову за скопирование им изображения танцующих в Египте арабов 150 руб.» (апрель 1796 г.); «Петрову за скопированный им вид города Канопих 150 руб.» (июнь 1796 г.).

Евреинов Д.И. Портрет графа А.С. Строганова. 1806 г.

Багмевский (Багмовский) — художник-миниатюрист: «Живописцу Багмевскому за скопированный им с эскиза Лампиева в малом виде Наш портрет и с рамами 500 руб.» (февраль 1796 г.); «Багмовскому за скопированные в уменьшенном виде портреты Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича с Лампиева оригинала 300 руб., за рамы 60 руб. Итого 360 руб.» (май 1796 г.); «Багмевскому за скопированный портрет принцессы французской дочери Людовика XVI 200 руб.» (июнь 1796 г.).

Петров В.П. Пандус возле Камероновой галереи в Царскосельском парке. 1794 г.

Петр Иванович Соколов (1753-1791) — из крепостных, получивший вольную после 1761 г. С 10 лет учился в Императорской Академии художеств, ученик А. Лосенко, академик (1778 г.). «За картины: проф. Соколову 700 руб. изображающую правосудие» (октябрь 1786 г.).

Леонтий Семенович Миропольский (1744-1819) — живописец, иконописец, копиист, академик (1778 г.): «Живописцу Митропольскому за написанный Наш портрет для княгини Дашковой 700 руб.» (ноябрь 1787 г.).

Дмитрий Иванович Кулибин (1758-1799) — сын известного механика Ивана Кулибина, реализовывал себя в живописи благодаря поддержке отца. Императрица благоволила и к его сыну, оплачивая его обучение и содержание в Италии. Художественное образование Д.И. Кулибин получил в Императорской Академии художеств (ученик Левицкого), затем И.И. Шувалов отправил его в Италию для усовершенствования в живописи: «Живописцу Кулыбину, отправленному в Италию 500 руб.» (июнь 1779 г.); «…переданных в Италию на содержание нижегородского мещанина Кулибина на второй год 350 руб.» (декабрь 1780 г.); «…переведенных в Рим к обучающемуся живописи Дмитрию Кулыбину на содержание его на последний третий год 357 руб.» (сентябрь 1781 г.).

Через три года предполагалось его возвращение в Россию, и его оплатили: «Сутерланду за переведенные в Италию к живописному ученику Кулибину на возвращение его в Россию 153 руб.» (ноябрь 1782 г.). Однако неведомыми путями, возможно, по ходатайству И.И. Шувалова, пребывание в Италии продлили с тем же содержанием: «О продолжении живописцу Кулибину, перевод получаемой пенсии на два года на год по 350 руб. для продолжения учения» (январь 1783 г.). В результате Д.И. Кулибин прожил в Италии на деньги Кабинета Е.И.В. 13 лет: «О переводе в Рим определенных на содержание живописца Кулибина денег, да на дорогу 100 червонных» (июнь 1791 г.). В 1793 г., через своего покровителя И.И. Шувалова он поднес свою картину императрице: «Живописцу Кулибину за поднесенную Нам чрез обер-камергера Шувалова картину 100 червонных – 340 руб.» (июнь 1793 г.).

Однократно в счетах упоминаются другие художники: Веренк[529], Яковлев[530], Тонн[531], Захаров[532], Волков[533], Новоселов[534], Якимович[535], Соловьев[536].

Коллективные счета имеются в денежных документах, в которых имеется перечень фамилий художников. Некоторые из счетов объединяют, например, художников-миниатюристов, отмеченных самой императрицей: «О выдаче живописцам по собственноручным Ея Императорского Величества отметкам на реестр, за написанные на финифте из масла и сукном насыпанные в Эрмитаже с оригиналов копии, а именно: Петру Жаркову за четыре – 300 червонных на 785 руб.; Петру Дрожжину за два – 500 руб.; Харлампию Касовскому за один – 50 руб.; Ивану Богданову за два – 300 руб.» (январь 1775 г.). Из этого списка Петр Герасимович Жарков написал: «Портрет Ея Императорского Величества писан по оригиналу Эрикса с некоторою отменою по приказанию Его Высочества Г.А. Потемкина – на финифти; Портрет Ея Императорского Величества по оригиналу Фальконета по приказанию И.И. Бецкого; Копия с оригинала Давида Теньера, представляющая женщину, которая держит в руках рюмку, и мущину с поставленным на стол кувшином; Копия с оригинала Ван дер Верфа, на которой изображено положение во гроб Христа Спасителя – по приказанию Г.А. Потемкина»; Петр Семенович Дрождин: «Копия с оригинала Филиппа Гаккерта, представляющая морскую баталию при Чесме, отослана к князю Г.Г. Орлову; Копия с оригинала Ромбута – писана по Высочайшему повелению для Шпалерной мануфактуры»; Харлампий Романович Касовский (1755-1791), живописец, воспитанник Императорской Академии художеств и учеником X. Грота: «Копия с оригинала Снейдерса – птиц и рыбы и другие разных родов животные – для Шпалерной мануфактуры»; Иван Богданов: «Образ Богоматери с оригинала Гвидо Рени, образ архангела Гавриила – Иван Богданов» (январь 1775 г.).

Миропольский Л. С. Портрет А.В. Бронницкой. Поел. чет. XVIII в.

И таких коллективных счетов довольно много: «Четверым живописцам (Дрождину, Якимовичу, Касовскому, Жаркову) за скопированные в Эрмитаже картины 710 руб.» (март 1776 г.)[537].

Счета разным лицам: в размещение живописных заказов принимали участие сановники, входившие в ближний круг императрицы – И.И. Бецкой, Г.А. Потемкин, И.Н. Римский-Корсаков: «Камергеру Римскому-Корсакову для отдачи живописцам за портреты 3500 руб.» (август 1779 г.). Дворцовые хозяйственники: «Об отпуске к полковнику Турчанинову для заплаты живописцам за написанные для наместничеств портреты 7950 руб.» (январь 1781 г.), или камердинеры императрицы: «Камердинер Ключареву за картины 3039 руб.» (октябрь 1781 г.).

Крепостные художники. Упоминания о них встречаются в денежных документах, что вполне обычное дело: «Обер-камергеру Шувалову за живописца, купленного у князя Черкасского 1000 руб.» (март 1780 г.).

Из крепостных крестьян вышли братья Бельские, в частности, Алексей Иванович Бельский (1726-1796), учившийся в 1740-х гг. у Джироламо Бона. Впоследствии он писал пейзажи и картины на историческую тематику. Академик с 1773 г., после чего на основании устава Академии получил вольную со всем потомством: «За живопись живописцу Бельскому в Царскосельском киоске 1500 руб., да с ним трудившимся двум живописцам же одному подмастерью и двум ученикам 1500 руб. Итого 3000 руб.» (сентябрь 1781 г.); «Живописцу Бельскому за картину 1000 руб.» (март 1790 г.).

Мозаичные картины. В XVIII в. пользовались особой популярностью в Европе, в 1750-х гг. в России искусство мозаики возродил М.В. Ломоносов, к этому времени в его лаборатории получили первые смальты. Через несколько лет недалеко от Петербурга строится фабрика «делания цветных стекол». В счетах императрицы имеется несколько документов по оплате мозаичных картин: «В Канцелярию от строений за сделанные для Нас мозаичные картины 339 руб.» (сентябрь 1768 г.); «О произвождении мозаичной работы мастеру Мартинию в прибавление к получаемому им жалованью и для воспитания двух сыновей на год по 300 руб.» (ноябрь 1774 г.); «Двум мозаичного и золотарного дела ученикам бывшим в Турецком посольстве при мастере Мартини жалованья получить в Ораниенбауме по 45 руб.» (октябрь 1776 г.); «Иноземцу Кёнигу за мозаичную работу 3000 руб.» (май 1780 г.).

Иконописцы. Наряду с развитием светской живописи, сохранялись традиции русской иконописной школы. При Вотчинной конторе работал иконописец Иван Канатчиков, который, по мере необходимости, писал иконы для Императорского двора, оплачиваемые из комнатной суммы: «Иконописцу Канатчикову за написанные им для фрейлин и камер-юнгфер образа 140 руб.» (ноябрь 1764 г.); «Живописцу Канатчикову за написание им для фрейлин и камер-медхен 13 святых образов 130 руб.» (май 1766 г.).

Кроме И. Канатчикова, иконы писал диакон Михаил Мануйлович Уткин (1763-1797), служивший в Чесменской церкви (1794-1797 гг.). Иконописному искусству обучился в семейной мастерской и в 1779-1780 гг. писал иконы для Ниловой пустыни. В 1783 г. его приняли в Императорскую Академию художеств как вольноприходящего, где он учился у Г.И. Козлова. В 1791 г. по окончании Императорской Академии художеств М.М. Уткина зачислили в пансионеры с выплатой жалованья. Заказы ему давали весьма ответственные: «Диакону Уткину за написание двух образов к бракосочетанию Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича 200 руб.» (февраль 1796 г.).

Императрица выплачивала деньги и светским иконописцам: «Надворному советнику Акимову за написание им в построенную в Словянской слободе, что на Московской дороге каменную церковь Иконостаса с приличными образами в 1500 руб., ныне 500 руб.» (декабрь 1793 г.); «Отцу Духовнику на заплату написание разными людьми семи образов 390 руб., и за сделание рамки 127 руб., итого 517 руб.» (ноябрь 1792 г.).

Кисти, краски, рамы и холсты. Собираемые императрицей художественные богатства надо достойно презентовать избранной и весьма взыскательной публике. Для этого при Императорском дворе работала внушительная группа подрядчиков. Они поставляли к Императорскому двору самые разные вещи: кисти, холсты, рамы и прочие необходимые вещи, все это приобретались для специалистов, работавших при Императорском дворе.

Первую кисть императрица оплатила еще в апреле 1763 г., когда жила в Москве: «Санкт-Петербургского купца Емельяна Бармина прикащику Митрофану Холщеву за взятый у него в Комнату кусок тонкой гагачей кисти 62 руб.» (апрель 1763 г.).

Императрица оплачивала дорогие и редкие краски, например ляпис-лазурь (лазурит), который тогда именовался армянским или бухарским камнем: «Армянскому священнику Шарыстанову за сделанную им краску ультрамарин из оставшегося в 1765 г. и вступившего уже в дело той краски казенного камня лапис-лазури 1081 золотник за работу по 1 руб. за золотник… Всего 4268 руб.» (июнь 1766 г.); «Армянину Агасыеву за взятый у него в Кабинет в 1752 г. камень лапис-лазурь 38 фунтов 18 золотников по 12 руб. за фунт – 458 руб.» (август 1766 г.).

Изготавливали краски для Эрмитажа и художники, работавшие в Императорской Академии художеств: «Живописцу Дрождину за краски и прочее 145 руб.» (апрель 1784 г.); «Купца Богданова прикащику Искусову за забранные у него живописцем Мартинеллием для исправления в Эрмитаже разных сортов материалов 1132 руб.» (декабрь 1787 г.).

Над рамами к картинам работала группа мастеров разных специализаций: столяры, резчики, позолотчики: «О записи в расход выданных рещику Бергеру за вырезанный им алебастр… и доску четыре портрета 500 руб.» (июнь 1764 г.); «Столяру Заборовскому за картинные рамы и вставленные зеркальные стекла 1281 руб.» (май 1777 г.); «Рещику Шарлеманю за рамы к картинам 2588 руб.» (май 1780 г.); «Рещику Шарлеману за рамы для портрета в Владимирскую думу 667 руб.» (март 1783 г.); «В Придворную контору за раму, сделанную на портрет в капитул ордена Св. Владимира 269 руб.» (июнь 1784 г.); «Столяру Киммелю за ящики для красок 49 руб.» (апрель 1784 г.).

Когда Эрмитажное собрание приобрело значительный размах, то работы для этих специалистов прибавилось. Заказы исчислялись десятками: «За сделание портретных рам… в галереях к картинам на рамы 400разных картушей… За рамы портретные 2570 руб.» (апрель 1781 г.); «За игружки, надписи на рамах картин, рамы на 136 картин – 5573 руб.» (февраль 1783 г.).

В июне 1796 г. императрица оплатила, пожалуй, самый значительный счет (на сумму в 16 256 руб.) по разным позициям, связанным с отделкой различных императорских резиденций: от Александровского дворца в Царском Селе и Таврического дворца, до Шепелевского дома в Петербурге: «По восьми счетам, поданным от живописца Мартинеллия, за сделание рам для картин позолоту оных, стекла и железные вещи всего 16 256 руб., а именно: 1. По дому Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича в Царском Селе – рещику Бланку за работу 207 рам 2645 руб.; золотарю Шарле-маню за вызолочение 429 рам 6464 руб.; стекольщику Бейеру за цесарские стекла 1152 руб.; 2. По Таврическому дворцу: золотарю Шарлеманю за позолоту рам 2840 руб.; 3. Подрядчику Михайле Петрову за… крючки и бляшки, отпущенные в 1794 г. 795 руб., в 1795 г. 165 руб. Итого 960 руб.; 4. По Эрмитажу: рещику Брулло за 21 раму 280 руб.; 5. Рещику Якобзону за 156 рам 1509 руб.; 6. Подрячику Михайле Петрову за гвозди, крючки и прочее 286 руб., да по Шепелевскому дому 119 руб. Итого 405 руб.; 7. Скульптору Ле Блану за три рамы для портретов Наших сделанные 900 руб.; 8. Золотарю Шарману за позолоту тех рам 775 руб.; 9. Скульптору Бонавери за трюмо и за разную работу 1000 руб.».

Приобретение живописи в Европе и России

Начав собирать свою коллекцию европейской живописи, Екатерина II в полной мере использовала средства комнатной суммы и Кабинета Е.И.В. Постепенно императрица обзавелась множеством каналов, по которым в Россию буквально потоком шла европейская живопись – от отдельных картин, где в счетах обозначался только их размер, до тщательно подобранных коллекций.

За время своего правления императрица сумела приобрести несколько знаменитых европейских собраний живописи, в том числе и у таких известных коллекционеров, как Генрих фон Брюль, Иоганн Карл Филипп Кобенцль, Франсуа Троншен, Франсуа Бодуэн, банкир Луи Антуан Кроза и премьер-министр Англии Роберт Уолпол. Во многом это произошло благодаря усилиям российских дипломатов.

Кроме того, Екатерина II воспользовалась благоприятной конъюнктурой, сложившейся на европейском художественном рынке, после начала революции во Франции. В результате к концу ее царствования в Эрмитаже оказались сосредоточены колоссальные художественные богатства.

Говоря о разных каналах поставок художественных ценностей, следует отметить, что российские дипломаты и сановники (уровня И.И. Шувалова и Е.Р. Дашковой) считали одной из задач своего пребывания в Европе внимательно отслеживать появление художественных раритетов, которые по возможности приобретались у владельцев: «Английским купцам Аткинсу Ригель и компании[538]вместо взятых в Рим генералом-поручиком Шуваловым на исправление порученных комиссий 2392 руб.» (ноябрь 1768 г.).

Первые упоминания о приобретении картин на средства комнатной суммы относятся к осени 1763 г., когда давний поставщик Двора Иоганн Вейнахт привез в Царское Село «картины в те же комнаты в золотых рамах. Шесть больших по 32 руб. на 192 руб.; шесть средних по 28 руб. на 168 руб. и шесть малых по 24 руб. на 144 руб. Всего за 18 картин 504 руб. Вместе с фарфором – 13 127 руб.» (октябрь 1763 г.). Примечательно, что в документе обозначен только размер картин, прямо связанный с их стоимостью. Вероятно, это имело значение при организации шпалерной развески в Картинном зале.

Рокотов Ф.С. Портрет генерал-поручика князя В.С. Долгорукова. Ок. 1787 г.

Коллекция Гоцковского — эта хрестоматийная история о приобретении первой художественной коллекции, ставшей фундаментом Эрмитажа, хорошо известна. В 1764 г. Екатерина II приобрела у прусского коммерсанта Иоганна Эрнста Гоцковского (1710-1775) его коллекцию живописи из 317 картин, которую он собирал порядка 10 лет для прусского короля Фридриха II. Переговоры о приобретении коллекции вел князь В.С. Долгорукий (1723-1803), русский посланник в Берлине (1762-1786 гг.), который получил разрешение императрицы приобрести ее за 316 650 голландских гульденов. В феврале 1764 г. Екатерина II подписала указ о принятии собрания Гоцковского из 225 картин. Коллекция преимущественно состояла из произведений фламандских и голландских мастеров, наряду с несколькими картинами итальянских художников XVII в., например, коллекция включала «Портрет молодого человека с перчаткой в руке» (Франс Хальс) и «Гуляки» (Ян Стен). Заметим, что конец 1760-х – начало 1770-хгг. для императрицы крайне удачное время увеличения ее художественных собраний. Подчас картины покупались у европейских поставщиков Императорского двора, при этом через людей, не имевших прямого отношения к коллекционированию живописи. Например, одним из доверенных лиц императрицы бывший артист Г.Г. Волков (1735-1775), которого она за участие в перевороте возвела в потомственное дворянство и даровала 700 крепостных крестьян. В именном указе императрица предписывала: «Адам Васильевич через Григория Григорьевича Волкова я взяла у купца Бахмана девять картин, за которых отпустить 2500 рублев. Прикажите заплатить. Екатерина. Ноября 14 1769» (октябрь 1769 г.). К 1769 г. Г.Г. Волков оставил сцену и с 1765 г. служил в Придворной Камер-цалмейстерской конторе. Отметим также, что фраза «я взяла» свидетельствует о том, что императрица лично отсматривала привозимые картины, представленные ей Г.Г. Волковым. Впоследствии Екатерина II приобретала картины у купца Бахмана за большие суммы: «Купцу Бахману за взятые у него девять картин, к заплаченным 2500 руб., в добавок еще 400 руб.» (ноябрь 1769 г.); «О заплате купцу Бахману за картины 44 000 руб.» (апрель 1776 г.).

Хальс Ф. Портрет молодого человека с перчаткой в руке.

Ок. 1640 г.

Коллекция Генриха фон Брюля. Первый министр короля польского и курфюрста саксонского Августа III, Генрих фон Брюль (1700-1763), собрал великолепную художественную галерею из 600 полотен. После его смерти в 1763 г. на его имущество наложили секвестр из-за огромных долгов, который сняли в 1768 г., когда наследники начали готовиться к продаже коллекции. Переговоры о приобретении коллекции начал вести посланник России в Саксонии в 1766-1776-х гг. князь Андрей Михайлович Белосельский (1735-1776).

Он и до этого эпизода приобретал картины для императрицы: «Полотняной фабрики директору Тамесу за взятый у него и отданный вице-канцлеру князю Голицыну вексель на 1100 голландских червонных для переводу в Дрезден к Нашему министру князю Белосельскому на покупку в Риме четырех картин 2640 руб.» (сентябрь 1767 г.).

Узнав о продаже коллекции, А.М. Белосельский известил об этом Н.И. Панина. В.Ф. Левинсон-Лессинг пишет, что «Екатерина затребовала присылку каталога галереи, натурального кабинета и оружия. Картинная галерея была оценена в 105 тыс. талеров, за которые Екатерина была готова ее приобрести, если картины действительно принадлежали тем мастерам, под именем которых они значатся в каталоге», поэтому он привлек для оценки и проверки атрибуций двух профессоров Дрезденской Академии художеств[539]. Далее А.М. Белосельский сторговал галерею за 180 тыс. голландских гульденов, и императрица в 1768 г. ее приобрела[540]. Белосельский писал Панину: «Все здесь удивляются, как дешево это Нам обошлось…».[541]

Примечательно, что князь А.М. Белосельский, ведя переговоры о приобретении художественной коллекции, попутно купил вино у наследников Брюля для императорского погреба в Петербурге. В реестре за 27 мая 1768 г. указано: «В Коллегию иностранных дел для заплаты присланного из Дрездена от Посланника князя Белосельского векселя на тысячу шестьсот шестьдесят четыре червонных, которыя заплатил он за купленные для Двора Нашего из погреба графа Брилев венгерские вины, четыре тысячи семьдесят шесть рублев восемьдесят копеек – 4076,80»1.

Первый счет о приобретении коллекции датирован июнем 1768 г.: «О взятии графу Н.И. Панину на заплату за купленные князем Белосельским картину в галерее графа Бриля 180 000 гульденов, за которые выдано 90 000 руб.» (июль 1768 г.). В документе Екатерина II собственноручно писала «Граф Никита Иванович. Возьмите из моего Кабинета рублями столько, сколько надобно будет, чтобы заплатить за галерею картин графа Бриля, коя князем Белосельским сторгована за сто восемьдесят тысяч голландских гульденов. Екатерина. Деньги же, кои потребны на уплату и разных еще потому издержки и подарки сверх выше писанных, требовать имеете из Кабинета»[542] [543].

Затем в документе, датированном 3 июля 1768 г., граф Н.И. Панин, обращаясь к А.В. Олсуфьеву, писал: «Ея Императорское Величество соизволила повелеть мне своеручным своим при сем подлинным прилагаемым Указом взять из Кабинета столько денег, сколько потребно, на заплату за купленную князем Белосельским Картинную галерею графа Бриля, кою сторговал он за сто восемьдесят тысяч голландских гульденов. Не можно еще точно теперь сказать, сколько сия сумма учинить по курсу наших денег, так же не известно и сколько всего князь Белосельский издержит на упоминаемые в сем Указе расходы; а по сему Ея Императорское Величество и указало мне взять от Вашего Превосходительства в примерную на сие достаточную сумму девяносто тысяч рублев, из коих бы Князь Белосельский мог зделать все сии расходы и прислать потом сюда щет оной. Я должен перевесть к нему сии деньги очень скоро; потому покорно прошу Ваше Превосходительство приказать выдать оные серебряной монетю тому, кто Указ скоро я получу щет от князя Белосельского, тогда не оставлю я сообщить оной Вашему Превосходительству. Всегда пребуду с истинным почтением и такоже преданностью Вашего Превосходительства… В Петергофе 3 июля 1768 году»[544].

Для отправки галереи зафрахтовали корабль и картины отправили водой в Гамбург, а затем в Петербург. Картины «тяжело перенесли путешествие», поэтому их понадобилось реставрировать: «Живописцу Фанцельту за исправление картин Брилевской галереи и за употребленный к тому материал с генваря по июль 300 руб.» (июль 1769 г.).

В 1769 г. князь А.М. Болосельский купил кабинет эстампов (около 1500 листов) из собрания Брюля: «По присланному к вице-канцлеру князю Голицыну из Дрездена от здешнего министра князя Белосельского векселю за купленной Брилю в кои кабинет эстампов, вместо 4760 голландских червонных, по 2 руб. 60 коп. – 12 518 руб.» (май 1769 г.).

В последующие годы князь А.М. Белосельский время от времени приобретал картины для коллекции императрицы: «Банкиру Фредериксу за две векселя: 1. На заплату в Дрезден чрез князя Белосельского за Коррежиеву картину 2700 руб.» (декабрь 1771 г.); «Собственноручное Высочайшее повеление на фр. языке о покупке собрания древностей в Ганновере» (февраль 1783 г.).

Собственноручная записка Екатерины II о приобретении коллекции Брюля. Июль 1768 г.

И другие дипломаты при европейских дворах, зная об увлечениях императрицы, также внимательно отслеживали состояние антикварного рынка. Например, князь Иван Сергеевич Барятинский (1740-1811), с 1775 г. служивший в Париже ,в октябре 1778 г. приобрел за 1384 ливра портрет графини Д Артуа[545]. Отдельно для этой картины в Париже купили раму: «Купцам Роберту и Джон Гею на вексель в 800 ливров для заплаты в Париж за рамы к Портрету графини Д’Артуа 188 руб.» (август 1779 г.).

Многое сделал для расширения художественного собрания императрицы дипломат князь Дмитрий Алексеевич Голицын (1734-1803), при посредничестве которого куплена коллекция Кроза. В сентябре 1772 г. императрица в письме к Вольтеру упоминала, что «купила коллекцию картин покойного г. Кроза, и торгую алмаз величиною с яйцо»[546]. Также Д.А. Голицын способствовал приобретению собраний Кобенцеля и Фейтама. Его имя не единожды упоминается в изустных указах императрицы. 22 апреля 1768 г. последовало распоряжение императрицы «Об отсылке к тайному советнику Бецкому для заплаты за купленные у принца Делигнии в Брюсселе картины 10 445 руб.» (апрель 1768 г.). Это была коллекция принца Шарля де Линя.

Князь И.С. Барятинский

Собрание графа Кобенцеля. В 1768 г. А.Д. Голицин приобретает художественное собрание графа: «О взятии Действительному тайному советнику Бецкому в уплату картин, купленных у графа Кобенцеля в Брюсселе князем Алексеем Голицыным 60 000 руб.» (январь 1768 г.).

Картины от А.Д. Голицына шли в Россию потоком: «Действительному тайному советнику Бецкому вместо издержанных им по присланным из Франции и Голландии коносаментам за провоз картин и на прочие расходы 1325 руб.» (сентябрь 1772 г.); «Фредериксу для перевода к упомянутому князю Голицыну на покупку картин 5000 руб.» (июнь 1773 г.); «Купцам Броуеру и Багге вместо заплаченных за голландские картины 630 гульденов 430 руб. на покупку присланной из Гаги от князя Голицына картины» (август 1780 г.); «Купцам Броуеру и Багге вместо употребленных в Амстердаме на покупку картины 1328 руб.» (август 1781 г.); «Бецкому на заплату за картины 1346 руб.» (июнь 1782 г.). Из Голландии в Россию везли много живописи, везли ящиками: «Купцу Ремберу за провоз 34 ящиков с картинами фрахтовых и зундской пошлины[547] 339 руб.» (октябрь 1784 г.).

Упомянем, что были и другие Голицыны, через которых в Россию шла живопись. Например, Александр Михайлович Голицын[548]: «Генерал-фельдмаршалу князю Голицыну для заплаты: за присланные из Голландии 5 ящиков с картинами 276 руб.» (октябрь 1775 г.).

Портрет графини Д Артуа. 1775 г.

В 1770 г. императрица приобрела художественное собрание швейцарского коллекционера Ф. Троншена: «Банкиру Фредериксу за взятый у него вексель в Амстердаме к Говию с сыном на 542 гульдена голландских за провоз Троншерива живописного кабинета 269 руб.» (июнь 1770 г.).

Коллекция Блэквуда куплена в 1771 г.: «Банкиру Фредериксу за картины 14 000 руб., за коллекцию г-на Бляквуда в Лондоне состоящую из трех картин ценою 2879 фунтов и после сторговав за 11 000 руб. и за кабинетные карты 3000 руб.» (январь 1771 г.). По мнению В.Ф. Левинсона-Лессинга, из этого собрания должны происходить картины Рембрандта «Давид и Урия», «Христос и самаритянка»[549].

Российские дипломаты в итальянских государствах активно занимались приобретением произведений искусства. Венецианский патриций Дмитриос Моцениго, который с 1782 г. являлся российским поверенным при королевском Тосканском дворе, также использовал свои обширные связи для приобретения античных артефактов: «Купцу Лилару за привезенные из Рима от графа Моцениго разные вещи 3048 руб.» (январь 1784 г.); «Купцу Томсену Петерсу Бонору и компании по векселю, высланному из Рима от консула Сантини, вместо употребленных им на собрание мозаичных картин 1295 руб.» (январь 1788 г.).

Сановники из ближайшего окружения императрицы, оказавшись в Европе или используя свои профессиональные каналы, не упускали возможности для того, чтобы приобрести художественные произведения. Например, через генерал-фельдмаршала по флоту, вице-президента Адмиралтейской коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева (1726-1797) периодически проходили изустные указы об оплате живописи: «Вексель, отданный Адмиралтейской коллегии вице-президенту графу Чернышеву на заплату в Лондон за морские картины 5133 руб.» (октябрь 1772 г.); «Адмиралтейской коллегии вице-президенту графу Чернышову за провоз картин 1402 руб., да в награждение англичанину с оными приехавшему 200 руб. Всего 1602 руб.» (август 1776 г.); «Вице-президенту графу Чернышеву для перевода во Францию за римские рисунки и книги 540 руб.» (октябрь 1776 г.); «Вице-президенту графу Чернышеву вместо употребленных в Англии на отправление картин и книг 300 руб.» (октябрь 1776 г.).

Крупный чиновник и дипломат, при этом блестящий знаток живописи, граф Иоганн Эрнест Минах (1707-1788), периодически делал императрице подарки: «Действительному тайному советнику графу Миниху за присланные из Англии архитектурные книги и картины 85 руб.» (октябрь 1775 г.).

У императрицы сложилась сеть антикваров-комиссионеров, которые также играли роль консультантов. В документах они именовались купцами и везли из Европы все, что могли реализовать Российскому Императорскому двору, в том числе и живопись. Из счетов неясно, кто отбирал и оценивал живописные работы, но, видимо, это специалисты (эксперты) из Императорской Академии художеств. В той или иной степени, процесс приобретения европейской живописи от «купцов» продолжался на протяжении всего царствования императрицы.

Один из них – венецианец маркиз Маруци: «Маркизу Маруци за выписанные через него из Венеции картины 7795 руб.» (октябрь 1767 г.); «Маркизу Маруцию за привезенные из Италии картины провозу 494 руб.» (январь 1768 г.); «Фредериксу за переведенные в Венецию к Маруцию через вексель 360 цехинов на покупку эстампов 990 руб.» (декабрь 1772 г.).

Имя маркиза Маруцци неоднократно встречается во второй половине 1760-х гг. в переписке императрицы с И.П. Елагиным: «Я отметила маленькими крестиками около тех картин, которые бы желала иметь, если действительно они так хороши, как говорят»[550]; «Перфильевич, можно ли без Маруцция достать, открывать и смотреть привезенные картины? Мы еще вчерась любопытствовали»[551].

Доставлял в Петербург живопись и венецианец барон Бодиссоне, который с 1770 г. жил в Петербурге: «Барону Бодиссони 5800 руб.» (ноябрь 1777 г.). Были и другие итальянские поставщики: «Купцу Бартолотти за рисунки 1000 руб.» (февраль 1779 г.); «Иностранцу Пазани за привоз сюда из Рима картин с пожалованными 800 руб.» (январь 1789 г.).

Большие суммы, выплачиваемые за предметы искусства, проходили через придворных банкиров И.Ю. Фредерикса и Р. Сутерланда: «О заплате за картины 8000 руб.» (октябрь 1773 г.); «Фредериксу за картины 6000 руб.» (ноябрь 1773 г.); «Фредериксу за картины 900 руб.» (ноябрь 1773 г.)[552]; «Сутерланду за разные издержки… и на заплату в Любек за картины 1340 руб.» (декабрь 1781 г.); «Купцу Сутерланду за провоз трех ящиков с картинами 88 руб.» (июль 1783 г.).

Много живописи везли французские торговцы: «Французу Кларен за взятые в Комнату две живописные финифтяные картины 1000 руб.» (февраль 1767 г.); «Купцу Гею за вексель на 1158 цехинов, посланный в Рим за шесть картин там писанных и за купленные модели 3126 руб.» (январь 1778 г.); «Купцу Роберту и Джону за картины 3300 руб.» (декабрь 1779 г.); «Купцам Алерту и Белиху за провоз из Руана ящика со статуей 183 руб.» (ноябрь 1784 г.); «О заплате купцу Ому за картины 4000 руб.» (апрель 1784 г.).

О том, что европейские поставщики везли в Россию самые разные товары, свидетельствует счет, в котором упоминаются лошади и рисунки: «Купцу Пернону за приведенных ко двору лошадей и за рисунки в 6710 руб. – 2000 руб.» (октябрь 1784 г.); «Купцу Гигинботу по коносаментам за привоз картин, статуй и других вещей 2531 руб.» (январь 1788 г.).

Приобретались картины у иностранных дипломатов в Петербурге.

Собрание картин Роберта Уиндея приобрели в 1769 г. одновременно с коллекцией Р. Уолпола. Р. Уиндей собирал коллекции картин под продажу, которые продавались через его брата – Джона Уиндея, английского консула в Венеции и Ливорно.

27 апреля 1769 г. Екатерина II писала А.В. Олсуфьеву: «Адам Васильевич, пришлите к Ринальдию тысячу рублев, а когда к Вам английский консул будет говорить о картинах, тогда выслушав его мне скажите, я сих картин не хочу, а они мне хотят оных навязать для того, что я сказала в начале, что они дороги, а после они опустили цену» (апрель 1769 г.). В июне 1769 г. собрание купили за 12 000 руб., оплата прошла тремя счетами[553].

Императрица покупала коллекции живописи у наследников, ушедших из жизни своих сподвижников. Когда в 1783 г. умер ее многолетний соратник граф Н.И. Панин, Екатерина II выкупила часть его коллекции у брата покойного: «Генералу графу Панину за картины, взятые в Эрмитаж после брата его 1350 руб.» (август 1783 г.). Также она выкупила коллекцию живописи у сына умершего сподвижника Н.Г. Теплова: «О заплате за купленные у капитана гвардии Теплова картины 17 672 руб. и чтоб по его желанию в банк за его долг сколько по ныне он должен, а до остальные ему о будущем 1782 году» (ноябрь 1781 г.).

Живопись приобреталась у книготорговцев, которые в силу профессии, попутно занимались антиквариатом: «О заплате иностранцу Клостерману[554] за картины 10 635 руб.» (август 1782 г.); «Иностранцу Клостерману за разные бронзовые статуи и другие вещи 3685 руб.» (январь 1785 г.); «Книгопродавцу Вейтбрехту за выписанные картины и другие вещи 17 857 руб.» (ноябрь 1786 г.); «Книгопродавцу Клостерману за взятые в Комнату картины живописные и мозаичные 4184 руб.» (ноябрь 1786 г.).

Картины покупались подчас у случайных иностранцев, в том числе живших в России: «Прусскому офицеру Ангерну, приславшему миниатюрные портреты 1000 червонных – 2895 руб.» (декабрь 1786 г.); «Флота капитану лейтенанту Писаро за картины в число 8700 руб. – 3000 руб.» (декабрь 1782 г.)[555]; «Иностранцу Камаскино за купленную у него картину зделанную из золота на доске ляпис лазури, представляющую Христа молящегося… 175 червонных – 603 руб.» (сентябрь 1790 г.); «Живописцу Картеру за картины вместо 800 гиней – 5040 руб.» (август 1780 г.); «Живописцу Семпели за три картины 1000 руб.» (декабрь 1782 г.); «Живописцу Зейпель[556] за картины 800 руб.» (март 1783 г.).

Картины приобретались у сановников и не только: «Камергеру князю Юсупову за портреты и картины им выписанные 260 червонных – 871 руб.» (декабрь 1789 г.); «Генерал-поручику Боуру[557] за картину 844 руб.» (декабрь 1774 г.); «Пожалованные обер-квартирмейстеру Иванову за поднесенный рисунок 1000 руб.» (январь 1793 г.); «Пожалованные девице Михайловой за поднесенный Нам платья и картину 1000 руб.» (июнь 1793 г.).

Как это ни удивительно, довольно много счетов и на очень крупные суммы выписывались для приобретения живописи на имя ближайшей мужской прислуги императрицы. Вероятно, они были только передаточным звеном в процессе приобретения, но при этом деньги выписывались на их имя. Впрочем, в счетах встречается фраза – «купленное им», причем на крупные суммы: «Камердинеру Ключареву за картины, купленные в Эрмитаж 8854 руб.» (март 1782 г.)[558]. Более того, императрица оплачивала художественные экзерсисы своей комнатной прислуги: «Лакею Андрееву за списанную с Гвидорени картину, изображающую взятие на небо Богоматери и предстоящих церковных учителей 700 руб.» (апрель 1796 г.).

Портреты первых лиц Европы. После переворота 1762 г. одной из важнейших задач стало создание линейки представительских портретов императрицы. Эти портреты предназначались не только для кабинетов высших сановников, но и для сопредельных государств: «Вице-канцлеру Голицыну на портрет Наш для короля Английского 500 руб.» (июль 1766 г.).

Но имелся и обратный поток живописи, поскольку с 1773 г. императрица стала заказывать для себя портреты европейских монархов. В январе—феврале 1773 г. российским послам при европейских дворах разослали распоряжение заказать портреты монархов и членов их семей, а затем отправить картины в Петербург. Галерею европейских монархов императрица предполагала разместить в Чесменском дворце.

Надо сказать, что поток портретов европейских монархов начал поступать в Россию уже в мае 1773 г. Хронологически проект развивался следующим образом: «Купцу Белдену за портреты неаполитанской королевской фамилии и папы 770 руб.» (май 1773 г.); «Фредериксу за вексель посланный в Вену к министру князю Голицыну[559] за употребленные за портреты Римской императорской фамилии и за рамы 290 руб.» (декабрь 1773 г.); «Купцу Ленгу за провоз портретов английского короля и королевы 53 руб.» (июнь 1774 г.); «Фредериксу вместо издержанных в Берлине на написание портретов королевской прусской фамилии 1386 руб.» (1774 г. июнь); «Вице-канцлеру князю Голицыну за портреты королевской прусской фамилии и за провоз портретов королевской гишпанской фамилии 2713 руб.» (1774 г. сентябрь); «За высланные в 1774 г. семь портретов Римской императорской фамилии, в 1773 г.» (июль 1775 г.); «О заплате по письму из Лиссабона от Боршера за портреты португальской королевской фамилии 12 456 руб.» (август 1776 г.); «За написанный в Швеции вдовствующей королевы портрет 514 руб.» (октябрь 1776 г.); «Переведенные в Мадрид и в Вену за портреты короля и королевы Неаполитанских 1461 руб.» (июль 1777 г.); «Купцам Риттеру Торнтону и Келли за провоз портретов королевской датской фамилии 19 руб.» (май 1778 г.); «Купцам Погенполю и Северину за доставление сюда из Вены портретов короля и королевы неаполитанских 327 руб.» (июнь 1778 г.); «Купцам Риттеру Торнтон и Келли вместо издержанных в Дании на покупку портретов 2325 руб.» (июнь 1778 г.); «Вице-канцлеру барону Фредериксу вместо издержанных за провоз от Турина до Варшавы портретов королевской Сардинской фамилии 254 гульденов – 120 руб.» (май 1779 г.).

Портрет Кристиана VII, короля Дании и Норвегии

Портрет английского короля Георга III начали писать по просьбе русского посла в Лондоне А.С. Мусина-Пушкина. Король лично в качестве портретиста выбрал художника Натаниэла Данса, который и написал типичный парадный портрет. Кроме того, для галереи императрицы написаны портреты королевы, принца Уэльского и других членов королевской семьи. В этой работе принимал участие и художник Бенджамин Уэст.

Портрет Жозе I, короля Португалии

Портрет Георга III

Более того, императрица заказывала портреты царственных «соседей» лучшим российским портретистам: «Живописцу Левицкому за портрет короля прусского 800 руб.» (январь 1778 г.); «Тайному советнику Мусину-Пушкину для заплаты за поднесенные принцессе Кобургской портреты 500 руб.» (февраль 1796 г.).

Последний портрет вошел в эту коллекцию летом 1796 г.: «Тайному советнику графу Моркову для доставления в Вену пожалованных живописцу Фигеру за присланный портрет французской принцессы дочери Людовика XVI 300 червонных по цене серебряною монетою 936 руб.» (июнь 1796 г.).

Всего в галерее Чесменского дворца оказалось 56 портретов царственных особ, хранившихся в резиденции вплоть до 1830 г., когда дворец приспособили под богадельню. Все картины перед этим перевезли в Английский дворец в Петергофе.

Эстампы

Наряду с живописью Екатерина II на протяжении всей своей «императорской жизни» собирала гравюры или как их называли – «эстампы», что тоже стало частью общеевропейского художественного направления, она действительно увлекалась и ценила его, по крайней мере, деньги на гравюры (эстампы) она тратила весьма значительные.

Крупные коллекции эстампов приобретались в Европе, наряду с коллекцией живописи. Например, под продажу знаменитой коллекции живописи Роберта Уолпола лучшими мастерами гравирования на металле (Р. Ирлом, В. Грином, Дж. Уокером, Ж.-Б. Мишелем) подготовлен каталог (1774-1788 гг.): «Комплект эстампов, гравированных с самых главных картин коллекции Ее Императорского Величества Императрицы России, ранее находившихся во владении графа Орфорда в Хоутон-Холле в Норфолке». Это издание гравюр (129 эстампов) закончили уже поле того, как в 1789 г. картины прибыли в Россию.

Если обратиться к комнатной сумме императрицы, то первое приобретение эстампов фиксируется в ноябре 1767 г., последнее – в июле 1796 г., т. е. 29 лет! Эстампы приобретались у самых разных лиц: у многолетних поставщиков и случайных лиц, у ближнего и дальнего окружения. Фактически императрица вела себя как обычный «сумасшедший» коллекционер.

Один из многолетних поставщиков императрицы – петербургский торговец картинами и другими художественными произведениями, книгопродавец Андрей Роспини, или, как он именуется в документах, «италианец Роспини». Первое приобретение у него датировано апрелем 1780 г.: «Роспини за эстампы 4325 руб.» (апрель 1780 г.). После этого эстампы закупались регулярно вплоть до марта 1791 г.: «Италианцу Роспини за эстампы 973 руб.» (сентябрь 1781 г.)[560].

О том, какими «партиями» приобретались эстампы, и каковы цены за отдельные экземпляры, дает представление перечень 66 эстампов, купленных у Роспини в августе 1794 г. на 1039 руб. Самые дешевые шли по 6 руб. за эстамп, самые дорогие – по 36 руб.[561] Продажей эстампов в 1780-х гг. занимались и другие итальянцы, обосновавшиеся в Петербурге: «итальянец Бетолло[562]» (Бетолли) и «италианец Воган[563]».

Закупки эстампов в 1780-х гг. отчасти связаны с взрослением внуков императрицы. В образовательном процессе они использовались как учебное пособие, да и просто мальчикам давали рассматривать «картинки»: «Купцу Вогану за эстампы, взятые для Их Императорских Высочеств великих князей Александра Павловича и Константина Павловича в 2117 руб. к выданным 917 руб. еще 1200 руб.» (апрель 1785 г.).

321 руб.» (декабрь 1783 г.); «Роспини за эстампы 2103 руб.» (декабрь 1783 г.); «За эстампы Роспини 466 руб.» (март 1784 г.); «За эстампы Роспини в 4481 руб. – 1881 руб.» (сентябрь 1784 г.); «Италианцу Роспини за эстампы по трем счетам 2592 руб.; за 23 антика 1222 руб.; за книги и эстампы 1054 руб.» (февраль 1787 г.); «Итальянцу Роспини за выписанные им из Италии эстампы, книги и другие вещи 5425 руб., к выданным 2590 руб. еще 2000 руб.» (декабрь 1787 г.); «Иностранцу Роспини за книги, эстампы и другие вещи 3000 руб.» (январь 1788 г.); «Италианцу Роспини за эстампы 385 руб.» (март 1791 г.).

В документах упоминается очень много «разовых» и «случайных» имен продавцов. Все они знали об увлечении императрицы и старались заработать на нем свою «маленькую копеечку».

Например, в Петербурге был известен магазин «мадам Дарфан», продававший французские модные товары. Но его хозяйка «по случаю» реализовывала и эстампы: «О заплате мадам Дарфан за эстампы 2322 руб.» (ноябрь 1767 г.); «О заплате француженке Держан за эстампы 701 руб.» (январь 1768 г.). Упоминаются в счетах имена «купцов», с которыми связаны разовые покупки эстампов[564].

Ближайшие соратники императрицы время от времени покупали эстампы для Екатерины II у «купцов»: «Действительному тайному советнику Бецкому для заплаты за купленные им в Комнату эстампы 130 руб.» (декабрь 1767 г.)[565]; «Для пересылки в Англию Адмиралтейской коллегии вице-президенту графу Чернышову на покупку эстампов 1100 руб.» (май 1773 г.); «Адмиралтейской коллегии вице-президенту графу Чернышову для перевода в Англию за присланные от живописца Патона эстампы Чесменского морского сражения 1000 руб.» (сентябрь 1777 г.); «Действительному тайному советнику графу Миниху за эстампы 198 руб.» (ноябрь 1775 г.); «Действительному тайному советнику графу Миниху за эстампы 119 руб.» (август 1778 г.). Этим же занимались российские дипломаты[566], придворные банкиры[567] и русские сановники[568], находившиеся за границей. Приобретались эстампы «в Комнату» и у совершенно неожиданных «поставщиков»: «Камергеру Домашневу за эстампы 390 руб.» (июль 1780 г.); «Канцелярии советнику Фонвизину за эстампы 1026 руб.» (август 1780 г.); «Живописцу Францелю за эстампы 3600 руб.» (апрель 1781 г.).

Печатали гравюры и при различных типографиях и Кабинете Е.И.В., поскольку речь шла о тиражах, то одной из главных задач «гравировальщиков» становится развитие иконографической коллекции Романовых: «Гравировальщику Радциг за вырезание на меди портрета в число 525 руб. – 100 руб.» (ноябрь 1774 г.); «Граверу Валкеру[569] 1000 руб.» (июнь 1786 г.); «Пожалованные граверу Валкеру за четыре эстампа его работы 2000 руб.» (декабрь 1788 г.); «Граверу Валкеру за эстампы его работы 1200 руб.» (ноябрь 1789 г.); «Граверу Салиеру за эстамп его работы 1000 руб.» (сентябрь 1790 г.); «Граверу Валкеру за новый эстамп, ныне вырезанный 1000 руб.» (март 1791 г.); «Граверу Валкеру за портрет архиепископа Евгения 600 руб.; Пасынку его Аткинсону за картину его работы 300 руб.» (апрель 1793 г.); «Граверу Калашникову за вырезанный им эстамп с рисунка Дювилье, изображающего объявление Манифеста о нашей коронации 500 руб.» (март 1796 г.).

С граверами заключались стандартные контракты, по окончании которых они могли вернуться на родину: «Уволенному в Отечество Граверу Дютои, по расчету за две трети, считая мая с 1 сего года января по 1 число 1793 года, в определенные 750 червонных, 500 червонных без цены; на содержание его по 60 руб. в месяц, 480 руб., да жалованья 264 руб., итого деньгами 744 руб.» (сентябрь 1792 г.); «Отпущенному во Францию Граверу Дютой на дорогу 1000 руб.» (октябрь 1792 г.).

Формирование коллекции скульптуры

История формирования скульптурного собрания императрицы в Петербурге и пригородных резиденциях включает в себя: сооружение памятника Петру! и поощрения работы отечественных скульпторов, до приобретения скульптуры на европейских рынках. Эти сюжеты описаны во многих работах, но изустные указы императрицы добавляют новые штрихи к этим историям.

Медный всадник. Возведение памятника неразрывно связано с именем Этьена Фальконе, с которым в августе 1766 г. русский посланник в Париже Дмитрий Голицын заключил контракт. В свою очередь, французского скульптора рекомендовал императрице Дени Дидро. Вместе с Э. Фальконе в Петербург выехала скульптор Анн-Мари Колло, которая впоследствии внесла свой вклад в создание памятника. Они прибыли в Петербург в середине октября 1766 г., при этом жалованье начали получать, включая Колло, с 1 сентября: «Выехавшей из Парижа девице Коло с приезду ея в Санкт-Петербург с 1 числа сентября 1766 по январь сего 1767 г. Итого за треть года жалованья в 300 руб., на месяц – 100 руб.» (январь 1767 г.). С начала 1768 г. жалованье А.-М. Колло сократили до 300 руб. в месяц: «О произвождении француженке Коло жалованья на год 300 руб. указа Нашему Кабинету. Находящаяся в службе нашей французской девице Кола жалованья производить с начала нынешнего 1767 г. доколе она в службе пробудет по три ста рублей на год. Екатерина. В Москве. 18 января 1768 г.» (январь 1768 г.). Вероятно, поначалу императрица со скепсисом отнеслась к юной женщине-скульптору. Однако именно Колло в 1767 г. удалось создать тот вариант лица Петра I, который устроил императрицу. В результате в этом же году она возведена в звание академика Императорской Академии художеств и ей, по указу императрицы, увеличили жалованье: «О произвождении француженке Коло к прежде определенным 300 руб. еще по 700 руб.» (август 1768 г.)[570].

Отметим, что и Э. Фальконе и А.-М. Колло, кроме работы над памятником императору, работали и над другими заказами, многие из которых оплачивала императрица: «Купцу Мишель за вексель, взятый у него и отданный скульптору Фальконету за доделанные им здесь две статуи 2426 руб.» (май 1768 г.)[571].

В свою очередь, в изустных указах упоминается о работах А.-М. Колло: «О заплате академику Коло за медальон и за бюст 1100 руб.»: «Адам Васильевич заплатите Колотче за медальон мраморной князя Григория Григ. Орлова да за бюст Дидеротова, пошлите к Фальконету спросить, что она требует или..?» (март 1773 г.). В 1777 г. Колло вышла замуж за сына Э. Фальконе, поэтому в официальных документах ее именуют: «Мадам Фальконет за два бюста 3000 руб.» (август 1778 г.).

Важной частью этой истории стал поиск и организация транспортировки постамента – «Гром-камня». Императрица держала этот процесс на контроле и периодически выплачивала работникам «премиальные»: «Бецкому для раздачи работникам, находящимся при большом камне, 500 руб.» (январь 1770 г.); «Морским капитанам Михайлову за препровождение с Лахты на судах большого камня, 100 иностранных червонных – 260 руб.» (октябрь 1770 г.); «О выдаче полковнику Ласкари[572]4000 руб. <…> …большой камень для монумента статуи Петра Великого» (июнь 1771 г.).

Колло А.-М. Портрет скульптора Фальконе. 1773 г.

Федор Гордеевич Гордеев (1744-1810), скульптор, выпускник Императорской Академии художеств, также имел отношение к формированию облика Медного всадника, вылепив змею у его подножия. Однако в изустных указах об этом не упоминается и все выплаты на его имя идут с 1783 г.: «В Академию художеств за вылитые проф. Гордеевым восемь бронзовые статуи 9412 руб.» (июнь 1783 г.); «Об отпуске в Академию художеств на покупку для вылития разных шести статуй материалов 14 200 руб.» (декабрь 1784 г.)[573]; «За поднесенные Нам две гипсовые группы: профессору Гордееву 300 руб.; академику Прокофьеву 300 руб.» (май 1793 г.).

Колло А.-М. Бюст Екатерины II. 1769г.

На скульптурное украшение резиденций активно работал скульптурный класс Императорской Академии художеств. Курировал императорские заказы ее директор Ю.М. Фельтен (1789-1794 гг.): «Академии директору Фельтену для заплаты за отлитие из меди бюсты Гомера и Платона 690 руб.» (апрель 1790 г.); «Академии художеств директору Фельтену для заплаты за пять бронзовых бюстов по счету его 1873 руб.» (май 1791 г.); «Пожалованные за привоз из Академии художеств в Царское Село двух порфировых колонн 70 руб.» (май 1791 г.); «Академии Художеств директору Фельтену на покупку меди и всего нужного, к отлитию статуи и бюстов в 9500 руб., к выданным 2000 руб., еще 1500 руб.» (ноябрь 1792 г.)[574].

В апреле 1787 г., когда Камеронова галерея, только приобретала свой облик, великая княгиня Мария Федоровна писала свекрови: «Мы ходили смотреть большую лестницу галереи и нашли ее украшенною статуей Геркулеса, производящей большой эффект: все это вместе великолепно и поистине величественно не достает, однако, там Вашего присутствия, любезнейшая мать»[575].

Камеронова галерея оформлялась скульптурой до конца жизни императрицы. Последние бюсты оплачены буквально за несколько месяцев до смерти императрицы – летом 1796 г.: «Художнику Албани[576] за бюст Алцибиада медный и за три модели – Ксенофонта, Перикла и Марцелла 1560 руб.» (февраль 1796 г.); «Художнику Албани за отлитие из меди два бюста: Сципиона и Эпаминонда 1200 руб., да за медали: Гекторову, Поспейеву, Диогенову, Марсову и Весталы. За каждую по 300 руб. Всего 1500 руб. Итого 2700 руб.» (июнь 1796 г.).

Преподаватели по классу скульптуры Императорской Академии художеств также получали заказы на изготовление скульптуры: «Бецкому для отдачи скульптору Шварцу[577] 500 руб.» (сентябрь 1770 г.); «Академии художеств адъюнкт-ректору Жиле за две мраморные вазы 4000 руб.» (январь 1775 г.); «За эстампы, бюсты, статуи, вазы, барельефы и модель церкви Св. Петра и прочее: Крампу 500 руб.» (декабрь 1786 г.); «Скульптору Щедрину[578] 1000 руб.» (июнь 1786 г.); «Скульптору Щедрину 3960 руб.» (декабрь 1786 г.); «Скульптору Щедрину за статую Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича 200 руб.» (март 1791 г.); «Скульптору Козлову за мраморную статую в 10 000 руб. к выданным 8000 руб. еще 1000 руб.» (март 1787 г.); «Скульптору Прокофьеву[579] за медальонную группу, Ея Величеству поднесенную, 700 руб.» (март 1791 г.); «Художнику Мартосу[580] за сделанную им статую 2000 руб. ныне 1000 руб.» (апрель 1793 г.); «За бюсты модели и статуи: художнику Мартосу за сделанный им мраморный бюст покойного Бецкого 600 руб.» (июнь 1796 г.).

Шубин Ф.И. Бюст императрицы Екатерины II. 1793 г.

В период царствования Екатерины II Императорская Академия художеств выпускает талантливых скульпторов.

Федот Иванович Шубин (1740-1805) — один из виднейших скульпторов-портретистов, земляк М.В. Ломоносова и мастера-костореза О.Х. Дудина. Медалист академии, стажировавшийся в Париже и Риме, по возвращении в Петербург выполнял многочисленные заказы императрицы: «…никуда Шубина не определять, а быть при особе Ея Императорского Величества».

В изустных указах императрицы довольно много документов, иллюстрирующих творчество скульптора, его имя упоминается с декабря 1773 г. по февраль 1793 г.: «Пожалованных: скульптору Шубину 1500 руб.» (декабрь 1773 г.); «Скульптору Шубину 1000 руб.» (январь 1774 г.); «Скульптору Шубину за бюсты 1000 руб.» (январь 1775 г.)[581].

Козловский Михаил Иванович (1753-1802) — выпускник Императорской Академии художеств, скульптор и рисовальщик, после завершения образования стажировался в Риме и Париже. Вернувшись в Россию, в 1782 г. начинает выполнять заказы императрицы, что находит отражение в ее изустных указах: «Скульптору Козловскому за два портреты 1000 руб.» (июнь 1783 г.); «Скульптору Козловскому за мраморную статую в число 10 000 руб. – 3000 руб.» (декабрь 1784 г.)[582]; «Граверу Иванову за гравирование этой статуи 500 руб.» (декабрь 1784 г.).

Скульптурное убранство резиденций. Скульптура стала востребованной частью интерьерного убранства, поэтому в комнатной сумме императрицы большое количество счетов на их приобретение. На «мраморные украшения» тратились огромные деньги: «На мраморное украшение в галерее Зимнего дворца 48 830 руб.» (август 1778 г.).

Много вещей приобреталось у различных скульпторов: Ксаверия[583], венского скульптора Миллера[584]: «За привезенные сюда из Вены купленные там у скульптора Миллера алебастровые статуи, бюсты и другие фигуры, доставленные по повелению Нашему в Академию художеств, фрахтовых денег дорожных пошлин и на другие мелочные расходы при нагрузке тех вещей в Гамбурге в корабль и выгрузке из корабля и за доставление в Академию всего 3203 руб.» (октябрь 1796 г.).

Деньги из комнатной суммы за скульптуры переводились в Европу через придворных банкиров: «Сутерланду 20 579 руб. за выписанную им из Рима модель церкви Св. Петра 6901 руб., за взятые в Комнату статуи и бюсты – 13 678 руб.» (декабрь 1786 г.); «Купцу Сутерланду за купленные в Риме статуи 2443 руб.» (май 1785 г.).

Скульптуру везли купцы: «О заплате купцу Папанелопулу за мраморные вещи 4050 руб.» (сентябрь 1769 г.); «В таможню пошлин с вывезенной из Англии большой гранитовой чаши с подножием 60 руб.» (март 1774 г.); «По щету купца Штендера за привезенные ко Двору Нашему разные мраморные и других камней вещи – 111 356 руб. заплатить из Кабинета» (май 1785 г.)1.

Поставщиками выступали петербургские книгопродавцы и антиквары Кростерман и Вейтбрехт: «За эстампы, бюсты, статуи, вазы, барельефы и модель церкви Св. Петра и прочее: купцам Клостерману 4437 руб.» (декабрь 1786 г.); «За эстампы, бюсты, статуи, вазы, барельефы и модель церкви Св. Петра и прочее: книгопродавцу Вейтбрехту 990 руб.» (декабрь 1786 г.).

Значительные партии скульптуры ввезены в Россию через контакты графа Д.А. Голицына, И.И. Шувалова и И.И. Бецкого: «Действительному тайному советнику Шувалову насчет суммы за заказанные в Риме мраморные вещи 1000 руб.» (ноябрь 1777 г.); «Обер-камергеру Шувалову за статуи и бюсты в 24 444 руб. – 4440 руб.» (июнь 1785 г.)[585] [586]; «За провоз из Петербурга в Царское Село купленных у обер-камергера Шувалова мраморных статуй и бюстов 164 руб.» (июнь 1786 г.); «Действительному тайному советнику Бецкому вместо употребленных им в 1768 г. за провоз из Голландии и Франции и выгрузку мебелей, картин, Барелиевой скульптуры в мраморе и бронзе на почтовые и прочие расходы и за выписанные мячи и нарукавники с жестяными трубками[587] 918 руб.» (июнь 1769 г.); «Бецкому вместо заплаченных за выписанные из Италии два камина и за провоз оных 2973 руб.» (сентябрь 1785 г.).

Медальеры

Екатерина II финансировала развитие медальерного искусства, заложенное Петром I в России, развивая его. В ходе денежной реформы в 1724 г. в здании Берг-коллегии отчеканили первые серебряные рублевики с аббревиатурой «СПБ». В 1725 г. в Трубецком бастионе Петропавловской крепости началось строительство Монетного двора.

Наряду с чеканкой монет началось изготовление медалей, должных прославлять монарха и сохранять память об их деяниях. Памятные медали стали эффективным способом оповещения общества о важнейших событиях – военных победах и сменах правителей. Первой медалью, отчеканенной на Монетном дворе, стала медаль на смерть Петра I. При Екатерине II, следуя европейской традиции, медали начали включаться в декор ювелирных изделий, что выводило их на уровень мемориальных памятников.

Подарочные коллекции памятных медалей стали частью стандартного дипломатического подарочного набора: «В Монетный департамент за сделанные четырех коллекций разных медалей 550 руб.» (март 1770 г.); «За вырезание в Москве на медных досках двух сосудов с надписью 250 руб.» (февраль 1776 г.); «В Санкт-Петербургский Монетный двор за две золотые медали… на случай восшествия Нашего на Всероссийский престол… 43 руб.» (февраль 1787 г.); «Об отпуске на Монетный двор из нерчинского золота и серебра потребного количества на дело медалей 100 золотых и 500 серебряных» (март 1787 г.).

В конце 1780-х гг. Екатерина II начала проявлять интерес к коллекционированию медалей. Летом 1788 г. она писала Б.Н. Юсупову, что наряду с «камейной болезнью», «к этой мании присоединилась еще другая: Мы открыли обширное собрание медалей от 14 до 15 тысяч медалей, которые лежали, не знаю на каком-то чердаке»[588]. Однако это не приняло такой острой формы, как собирание камей.

Музыка и театр

Придворная певческая капелла

Императорская придворная певческая капелла на момент начала царствования Екатерины II являлась одной из старейших придворных структур, отсчитывавших свою историю со времен великого князя Ивана III, когда в 1479 г. учредили хор государевых певчих дьяков. При Петре I в 1701 г. хор обрел статус Придворного, при Екатерине II статус хора поднимается до именования Императорского.

Главная задача Императорской придворной певческой капеллы – хоровое сопровождение церковных служб в высочайшем присутствии. Надо сказать, что российские монархи с большим вниманием относились к придворному хору, который являлся важной частью, как православной жизни, так и развлекательной того времени.

Первоначально в хоре пели только мужчины, но с середины XVII в. в составе хора появились мальчики: «Певчих привозили ко двору в основном из Малороссии (из “Украйны”). Помимо музыкально-вокальных навыков многие из них могли иметь еще и некоторый опыт “школьных” спектаклей или хотя бы единичных представлений. Так, в документах об отборе певчих специально оговаривается, что “особливо надобно смотреть в школах и при церквах”. Особенно активизировался поиск “самых лучших певчих” в 1734 и 1735 г., то есть в момент постановки “русских” комедий при дворе, для которых они были “надобны”»[589].

В 1738 г., по указу императрицы Анны Иоанновны, для нужд Придворного хора открыли специальную школу в городе Глухове. Штатное расписание включало: 17 учеников, регента и двух преподавателей-инструменталистов. В 1740 году по ее же указу введено обучение малолетних певчих партесному пению и игре на оркестровых инструментах – гуслях, бандурах и скрипках.

Заметной страницей в истории придворного хора стала служба в нем казака

Алексея Розума – будущего фаворита императрицы Елизаветы Петровны – графа Алексея Григорьевича Разумовского. Обладал прекрасным голосом, в детстве пел в церковном клиросе. В 1731 г. полковник Вишневский, проезжая через родное село Разумовского, обратил внимание на красивого певчего с прекрасным голосом и взял юношу с собой в Петербург. После того, как Разумовский потерял голос, Елизавета Петровна оставила его при хоре, переведя на должность бандуриста.

Кафтан мальчика-певчего Придворной певческой капеллы. Нач. XX в.

После переворота 1741 г. А.Г. Разумовский фактически стал куратором придворных певчих, которые в силу этого находились в привилегированном положении. Да и сама Елизавета Петровна «после коронации посещала (правда, “инкогнито”) их вечеринки и свадьбы и “присматривалась их забаве и танцам”. По замечанию Екатерины (бывшей тогда великой княгиней), при дворе “вошло в моду все малороссийское”; и, действительно, придворные певчие в царствование Елизаветы были поставлены в наиболее благоприятные условия, и для них открылись новые возможности для творчества»[590].

Активное привлечение певчих к различным дворцовым мероприятиям потребовало увеличения состава хора. Юных певчих привозили либо из Глуховской школы, либо после прослушивания в храмах. В 1743 г. в состав придворного хора входило 37 певчих, в 1748 г. – 57, в 1752 г. хор укомплектован 48 взрослыми и 52 малолетними певчими. Подчеркнем, что малолетних певчих, как правило, было больше, чем больших певчих. В 1763 г. в составе Императорской придворной певческой капеллы насчитывалось 96 человек, которым в год выплачивалось 5979 руб. В 1764 г. число певчих несколько сократилось – до 72 человека (40 взрослых, 31 малолетних певчих и 1 уставщик). Это связано с общим обновлением состава, как капеллы, так и театрально-балетных трупп в начале царствования Екатерины II.

Куртка (чекмень) мальчика-певчего Придворной певческой капеллы.

1910 г.

С учетом особого положения капеллы – некоторые суммы, кроме положенных штатных, отпускались из собственных денег российских монархов на обустройство юных певчих. Первый такой счет датируется февралем 1763 г., когда «Полковнику и уставщику Марку Полторацкому, отправленному в г. Чернигов для выбору и привозу ко двору певчих», выдали деньги – 48 руб. на прогон семи подвод «с обратом». Судя по счетам, М. Полторацкого сопровождал в поездке на Украину «уволенный от двора певчий Федор Селитников», которому из комнатной суммы Екатерины II выплатили «в награждение 100 руб. да прогонов до Глухова на 2 подводы 4 руб. Итого 104 руб.» – это ежегодный процесс ротации, когда из Украины в Петербург везли юных певчих, а обратно из Петербурга, «уволенных от двора певчих», или подросших мальчиков, у которых ломался голос.

Марк Федорович Полторацкий (1729-1795) родился на Украине. Его отец – казак, который принял сан священника. Поэтому, когда сын подрос, его определили в «латинскую школу» Чернигова, в которой он проучился четыре года, потом короткая учеба в Киево-Могилянской академии. Марк Полторацкий, у которого был прекрасный голос, пел тогда в академическом хоре. В 1744 г. М.Ф. Полторацкого услышал А.Г. Разумовский, который сопровождал императрицу Елизавету Петровну в ее поездке по Украине.

Костюм певчего Придворной певческой капеллы. Нач. XX в.

И история повторилась, правда на другом уровне, поскольку А.Г. Разумовский вызвал в 1745 г. М.Ф. Полторацкого в Петербург, определив его певчим в придворный хор при императорском дворце. Как это ни удивительно, вскоре его 16-летнего образованного юношу назначили «уставщиком[591]» придворного хора. В 1750 г.

Полторацкого зачислили в итальянскую оперную труппу, со сценическим итальянизированным псевдонимом «Марко Портурацкий». В 1753 г. он уже регент Придворной певческой капеллы, в обязанность которого входили ежегодные поездки на Украину с задачей отбирать мальчиков с «ангельскими голосами». Во время этих поездок М. Полторацкий посещал церковные, монастырские, школьные, армейские хоры в малороссийских полках. Перспективных мальчиков записывали в реестр. Так, в реестр «малых певчих» осенью 1760 г. записали 9-летнего Дмитрия Бортнянского, сына казака Глуховской сотни Нежинского полка. В 1754 г. 25-летний М. Полторацкий уже полковник, в 1763 г. – дворянин и директор Певческой придворной капеллы.

Как следует из записей в камер-фурьерском журнале, М.Ф. Поторацкий входил в императорский круг общения и не единожды приглашался на императорские обеды. Например, 4 мая 1785 г. в Царском Селе состоялся обед «на 37 кувертах», на который «сверх свиты» пригласили 12 человек. В списке под № 12 значился «Марко Федорович Полторацкий», «при столе играла духовая музыка»[592]. Позже его пригласили на обеды 8, 11, 14, 15 и 17 мая.

Левицкий Д.Г. Портрет М. Ф. Полторацкого. 1780 г.

Все весну и лето 1763 г. шел отбор юных певчих на Украине. Кроме М. Полторацкого, «в малую Россию для выбору ко Двору Нашему малых певчих» отправили придворного певчего Романа Богдановича, которому «на прогоны от Москвы до Киева» выплатили из средств императрицы 17 руб. (июнь 1763 г.). Территория, которую надо было охватить – большая, поэтому на Украину от придворного хора отправляли двух специалистов.

В мае 1763 г. «полковник и уставщик» М. Полторацкий отобрал кандидатов: «…на содержание и отправление ко Двору Нашему выбранных им в Малой России четырех девиц к певческой музыке», было потрачено 473 руб. Всех отобранных сначала на подводах перевозили в Москву, а затем в Петербург: «Лейб-гвардии Измайловского полку каптенармусу.., отправленному из Москвы в С.-Петербург с придворными певчими», выделили 1140 руб. (май 1763 г.). Еще раз отметим, что по дворцовой традиции все расходы по комплектованию придворного хора и содержанию «малых певчих» шли из комнатной суммы Екатерины II.

Так повторялось из года в год. Как следует из архивных документов, в мае 1774 г. полковник М. Полторацкий привез в Петербург «12 малых певчих». В декабре 1780 г. певчему Садичевскому «в место издержанных им выданных прогонов при отдании его в малолетство для набора певчих» выплатили 175 руб. В июле 1796 г. в «Списке певчих ко Двору привезенных и вновь определенных в Капеллу» упоминаются четыре мальчика-дисканта[593] и шесть альтов[594] в возрасте от 6 до 8 лет.

В 1790-х гг. Полторацкий в силу преклонного возраста на Украину уже не ездил. Вместо него отбором певчих занимался отставной уставщик Максим Канцевич. Он опекал певческий класс Харьковского казенного училища, открытого в 1773 г., в котором подготовлялись в Императорскую капеллу 12 учеников. Из документов следует, что в феврале 1791 г. «…отставному придворному уставщику Канцевичу пожаловано за труды его в выборе для двора осьми малолетних певчих в Харьковской губернии и приведших сюда 200 руб.». В марте 1791 г. «…отставному придворному уставщику Канцевичу, привезшему ко Двору малолетних певчих, на обратный проезд в Харьков 89 руб.». В мае 1791 г.: «В здешнее казначейство для остаточных сумм вместо выданных Харьковскою казенною палатою… 7 чел. певчих…». В июне 1796 г.: «Прибывшему ко Двору Нашему из Харькова малолетним 10 певчим… и на обратный путь до Харькова прогонов каждому по 86 руб. Итого 1443 руб.».

В Петербурге маленьких певчих размещали в арендованных домах: «О счислении в расход переданных за нанятый дом у генерал-поручика Нарышкина для певчих – 124 руб.» (февраль 1764 г.). Позже «наемные для певчих покои» снимали «в доме вдовы генерал-полковника князя Мещерского» за 870 руб. в год, выплачиваемых двумя частями по 435 руб. (февраль 1766 г.)[595].

Поскольку певчих в придворном хоре было довольно много, то для них снимали несколько домов. Эти дома либо ремонтировались – в ноябре 1767 г. полковнику М. Полторацкому на ремонт помещений «казенного Монетного дому, где живут придворные певчие» выплатили 78 руб., либо в домах проводилась глобальная уборка. В сентябре 1768 г. для трех певчих «за чищение в наемном доме нечистоты» выплатили 140 руб.

Весной 1771 г. со съемным жильем для певчих решили покончить. И у архитектора Кнобеля для придворных певчих купили каменный дом за 20 387 руб., кроме этого, полковнику М. Полторацкому «на содержание в том доме чистоты и починок на год» отпускалось по 100 руб.; в августе этого же года для певчих построили баню (600 руб.). К декабрю 1771 г. отремонтировали дом княгини Мещерской, «в коем жили придворные малые певчие» (229 руб.).

Привозимым с Украины в Петербург певчим выплачивались «подъемные» на обустройство в большом городе. Деньги на руки мальчикам не выдавались, но М. Полторацкий тратил эти деньги в соответствии с возрастом певчих. Об этом свидетельствует документ «…о снабжение принятых ко Двору Нашему певчих денежных нормах» на май 1796 г. Так, «пяти большим» певчим, следовало «каждому по 100 руб. Итого 500 руб.», далее «10 малолетним каждому по 50 руб. Итого 500 руб.».

Хотя случались и варианты, например, в марте 1768 г. «вновь принятым двум придворным молодым певчим» выплатили 42 руб., т. е. 21 руб. В июле 1779 г. М. Полторацкому «на снабжение привезенных в певчие мальчиков» выдали 500 руб. В декабре 1780 г. 400 руб.: «На снабжение певчих вновь ко Двору привезенных». В июне 1784 г. 600 руб.: «12 придворным малолетним певчим вновь привезенным». В июле 1796 г. «Привезенным ко Двору Нашему малолетним певчим на заведение их каждому по 50 руб., а всем 500 руб.».

Отдельно певчим выплачивались деньги на платье. Например, в июне 1763 г. фабриканту Мамонову предписывалось «за взятые у него в 1758 г. в Камер-цалмейстерскую контору на дело придворным певчим платья золотые и серебряные пуговицы к выданным ему 311 руб. до остальных 89 руб.». В апреле 1783 г. в Камер-цалмейстерскую контору «на платье придворным певчим и помощникам» выплатили из средств императрицы 9873 руб. (с учетом «золотых и серебряных пуговиц» платье придворных певчих достаточно дорогое). Исходя из того, что в декабре 1780 г. «На платье вновь привезенным восьми певчим ко Двору» выделили 1081 руб., следовательно, на одного певчего приходилось порядка 135 руб.[596] Осенью 1784 г. певчим вновь обновили их «служебное» платье. Всего «за архиерейские одежды, в придворные церкви, ризницы и малолетним певчим платье» выделили 7599 руб. (октябрь 4000 руб. + ноябрь 3599 руб.).

Поскольку приехавшие с Украины дети оказывались в непривычном для них климате, с учетом их профессии, певчих старались беречь от простудных сезонных болячек. По давней дворцовой традиции, императрица за свои деньги «строила» им шубы на волчьем меху. В ноябре 1770 г. «полковнику Полторацкому на дело новоприобретенным из Малороссии 14 малолетним певчим шуб, постель и прочего» выдали 860 руб.

В архивных делах сохранились записи об оплате «строительства» волчьих шуб, которые по нормам того времени носились три года. Стоимость шубы на волчьем меху зависела от возраста певчего. Для взрослых певчих и псаломщиков такая шуба обходилась в 50 руб., для маленьких – в 21 руб. Суммы выходили весьма приличные. Например, в октябре 1790 г. на шубы потрачено: «Придворным певчим: трем большим, каждому по 50 руб. Итого 150 руб.; восьми малолетним каждому по 21 руб. 49 коп. Итого 171 руб.; находящимся при Мраморном дворце двум псаломщикам по 50 руб.».

Изредка в денежных документах встречаются упоминания фамилий певчих. Так, в октябре 1781 г. упоминается взрослый певчий Кормилев, в апреле 1785 г.: «Придворному псаломщику Суворову на дело шубы 50 руб.»; в декабре 1789 г.: «Придворному псаломщику Жданову на дело шубы впредь на три года 50 руб.». Говоря об этих многочисленных выплатах, необходимо иметь в виду, что все певчие получали жалованье в 100 руб. в год.

Ежегодно привозимые в Петербург маленькие певчие – девочки и мальчики, должны были заместить тех мальчиков и девочек, чьи голоса с возрастом ломались. Некоторых таких певчих оставляли в Петербурге на разных придворных должностях (как это было с А.Г. Разумовским), часть отправляли домой. Желающих могли отправить на обучение различным творческим профессиям[597], музыке, художествам[598], танцам[599] и даже в Московский университет[600]. К детям относились бережно: их сопровождали на родину, их награждали (по 50 руб.), им оплачивали дорогу: «24 мая 1763 г. придворным певчим, которые за спадением с голосов к другим должностям назначены и отправленным в малую Россию… в награждение по 50 руб. каждому и на прогоны 918 руб.». Эта традиция сложилась еще в период 1730-1740-х гг. и при Екатерине II неукоснительно соблюдалась. Кроме этого, на певчих распространялись статьи указа Елизаветы Петровны «О неукреплении малороссиян в вечное холопство».

Возраст тоже определял размер выходного пособия. Маленьким выплачивали по 50 руб., уволенным взрослым певчим до 300 руб. Например, в ноябре 1770 г. «уволенным от Нашего Двора певчему в награждение» выдали 300 руб.

В июле 1771 г. полковнику Полторацкому «для раздачи уволенным от Двора певчим в награждение» выдали 450 руб. Если исходить из стандартной суммы в 50 руб. каждому, то в тот год «увольнялось» 9 чел. В августе 1772 г. 12 «отпущенным от Двора малолетним певчим в награждение» выдали по 50 руб., всего 600 руб. В августе 1773 г. императрица пожаловала «уволенному от двора певчему Сербиновскому 300 руб.»; в феврале 1777 г. «придворному певчему Протопопову, уволенному от службы, в награждение 200 руб.»; в сентябре 1785 г. «пожалованные при отправке придворному певчему Тодоровскому 300 руб.»; в июле 1778 г. 850 руб. «уволенным 17 придворным малым певчим». Иногда в документах упоминались фамилии. В январе 1783 г. 50 руб. уволенному «от двора малолетнему певчему Шебашеву».

К концу «службы» у многих малолетних певчих, живших на содержании Двора, накапливались приличные деньги. Эти деньги хранились у Действительного статского советника М. Полторацкого. В сентябре 1794 г. принимается решение о помещении накопленных денег в Государственный банк, под депозитный процент. На сентябрь 1794 г. у него хранилось 17 006 руб., «исключая следуемые назначаемым в выпуск 14 чел. по приложенному при сем списку, 6138 руб.». В указе предписывалось «для приумножения капитала процентами» отдать деньги «в Государственный заемный банк, дабы при выпуске их или по достижению совершенного возраста могли каждому из банка быть выданы принадлежащие им деньги с накопившимися процентами»[601]. Из приведенного списка придворным малолетним певчим, назначенным в выпуск 1795 г., для примера упомянем Николая Кудлая из набора 1782 г., которому к выплате полагалось 750 руб. Или Афанасия Джунковского из набора 1784 г., которому полагалось 550 руб.

Еще одно важное замечание: в Придворной капелле наряду с большим мужским хором имелся небольшой женских хор. Выше упоминалось, что в мае 1763 г. М. Полторацкий привез с Украины «ко Двору Нашему выбранных им в Малой России четырех девиц к певческой музыке». В документах встречаются и фамилии, например, в марте 1764 г. «бывшей при Дворе малороссийке Лествицкой на проезд ея в малую Россию и на пропитание» выдали 200 руб. Этих девочек, как и мальчиков, привлекали для участия в оперных постановках. Так, в мае 1774 г. гофмейстеру И.П. Елагину, который с 1766 по 1779 гг. являлся директором Императорских театров «для раздачи девицам, кои в опере пели», Екатерина II передала 500 руб. Вероятно, к числу певиц, работавших в женском хоре Придворной капеллы, относилась и «певица Семенова», которой в октябре 1787 г. Екатерина II передала «на приданое» 500 руб.

Кроме штатного обеспечения, певцы Придворной капеллы периодически получали личные «пожалования» от Екатерины II. Это могли быть как коллективные, так и индивидуальные пожалования. Дело в том, что с начала 1740-х гг., при императрице Елизавете Петровне, певчих Придворной капеллы стали подключать к оперным итальянским постановкам. Впервые это случилось в 1742 г., когда придворных церковных певчих ввели в два хора итальянской оперы «Климентина», поставленной по случаю коронации императрицы Елизаветы Петровны. В начале 1750-х гг., в день рождения Елизаветы

Петровны, хор придворных певчих выступал при дворе с исполнением итальянской музыки. В 1750-х гг. мальчиков Придворной капеллы начали привлекать к исполнению сольных партий в Придворном театре. Например, сам М.Ф. Полторацкий начинал свою карьеру как солист в итальянских и русских оперных спектаклях. Дмитрий Степанович Бортнянский, будучи малолетним певцом Придворной капеллы, исполнял соло в опере итальянского композитора Франческо Арайи.

Придворным певчим выплачивали дополнительные деньги за их прекрасное пение в храмах: «1747 января 22 — придворным певчим за поздравление и славление в праздники Рождества Христова и Святыя Пасхи 3000 руб.»[602]; «1761 год. Придворным певчим за славление 3000 руб.»[603].

Поскольку певчие активно работали, то дворцовые слушатели прекрасно знали самых талантливых из них. Имелись свои любимцы и у Екатерины II, и это ее сугубо личный выбор, поскольку деньги выплачивались из ее комнатной суммы. И гонорары подчас были очень значительными. Например, в феврале 1766 г. состоялось решение «О выдаче в награждение придворному певчему Карташевскому 300 руб.»; в мае 1771 г. «певчему Насонову 300 руб.»; в декабре 1772 г. «придворному певчему Головину» выплатили 200 руб.; в июне 1773 г. Екатерина II распорядилась выдать «придворному певчему Головину» 1000 руб.; в декабре 1773 г. «пятерым придворным певчим, кои играли оперу комик и их учителю 600руб.»; «…пожалованных певчему Левицкому 300 руб.» (октябрь 1780 г.).

Кирилл Иванович Гловачевский (Головачевский, 1735-1823). Заметим, что судьба придворного певчего оказалась причудливой, поскольку он совмещал талант певца и способности живописца. Родился в Черниговской губернии, в 1748 г. взят из Киевской духовной академии в Придворную капеллу. Вместе с ним в капелле пели украинские семилетние мальчики Антон Лосенко и Иван Саблуков – будущие выдающиеся российские художники. Более старшие, Лосенко и Саблуков, после «спадения в голосе» в 1753 г. перешли в Императорскую Академию художеств с разрешения императрицы Елизаветы Петровны: «Находящемуся в новоучрежденной Академии художеств из придворных певчих живописцу Кирилле Гловачевскому жалованья на пищу и наем квартиру за майскую и сентябрьскую треть 1762 г. и на свечи… 119 руб.». В июле 1779 г., по поручению Екатерины II, «придворному певчему Гловачевскому» выплатили 300руб.; в августе 1781г. «…пожаловано певчему Гловачевскому 750 руб.»

Певчие капеллы при императрице становятся основными исполнителями всей придворной музыкальной жизни, участвуя наряду с регулярным участием в церковных службах в Большом соборе Зимнего дворца, в операх в Эрмитажном театре[604]. В октябре 1780 г. певчему Левицкому императрица пожаловала 300 руб.

В январе 1786 г. «за представленные оперы, на оркестр капельмейстеру Сартию и придворным певчим при том употребленным» выплатили 1600 руб. В апреле 1786 г. «…придворным певчим, бывшим в хоре при представлении оперы Фидеи», императрица пожаловала 1000 руб.

Творческая карьера певчих Императорской придворной капеллы рано или поздно заканчивалась. Если певчий умирал, то вдовам выплачивалось пособие в размере годового жалованья певчего: в мае 1768 г. пожаловано «вдове придворного певчего Шпилевского с четырьмя детьми 300 руб.»; в январе 1770 г. императрица позволила производить вдове «придворного певчего Андреевского до тех пор, пока она вдовою будет по 100 руб.»; в январе 1771 г. Екатерина II из комнатной суммы выплатила «певческой вдове Андреевской на оплату долгов мужа 400 руб.»; «вдове певчего Половинкина 300 руб.» (октябрь 1781 г.); в ноябре 1785 г. через действительного статского советника М.Ф. Полторацкому передано «пожалованные детям придворного певчего Федорова 300 руб.»; в октябре 1786 г. «вдове певчего Карасевича 940 руб.»; в апреле 1788 г. на Пасху императрица пожаловала «вдовам придворных певцов и псаломщиков 450руб.»; в июне 1793 г. «…пожалованные двум вдовам умерших придворных певчих единовременно на снабжение их годовые оклады мужей их: Ильинской 608 руб. и Хорошкевичевской 522 руб.». Годовые оклады по штатному расписанию были разные, отсюда различия в выплаченных суммах.

Уволенным певчим выплачивалось выходное пособие в размере годового оклада по штатному расписанию. Так, в ноябре 1770 г. уволен «от службы придворный певчий Голеневский – в награждение 300 руб.».

Иван Кондратьевич Голеневский (1723-1786), это еще один украинский сладкоголосый мальчик. Учился в Киево-Могилянской академии, обладая прекрасным голосом, пел в академическом хоре. В ходе визита в 1744 г. императрицы Елизаветы Петровны в Киев граф А.Г. Разумовский проинспектировал хор академии и выписал И.К. Голеневского в Придворную капеллу, где он прослужил певчим 26 лет «в закоснении без всякого производства» со скромным жалованьем[605].

Голеневский известен как автор нескольких од, и основная тема творчества Голеневского – «благоденствующая Россия» – сложилась под сильным влиянием М.В. Ломоносова. Первая ода написана (в 1745 г.), остальные, за исключением оды А.Г. Разумовскому (1751 г.), посвящены царствующим особам: Елизавете Петровне (1751, 1754, 1762 гг.), Екатерине II (1762, 1772 гг.), великому князю Павлу Петровичу (1765 г.) и др. Именно он посвятил Екатерине II первую оду на коронационных торжествах в Москве, за что императрица из комнатной суммы в декабре 1762 г. выплатила ему «за поднесенную Нам оду 50 руб.».

После многочисленных прошений об отставке уволен со службы в 1770 г. в ранге прапорщика и определен в Псковскую губернскую канцелярию переводчиком с латинского и польского языков при жалованье в 350 руб. При этом певчий не был бедным человеком, в 1761 г. купил в Петербурге собственный деревянный на каменных погребах дом, а в 1765 г. прикупил два двора, находившиеся на современной Гагаринской улице.

Придворный театр

Императрица не раз говорила, что у нее нет ни слуха, ни голоса: «Ведь это зависит от организма, не правда ли? В моей организации есть недостатки. До смерти хотелось бы мне слушать и любить музыку, но что ни делаю – для меня это шум и больше ничего»[606]; «…Знаете ли, что опера Паизелло была прелестна? …я была вся слух в этой опере, несмотря на природную нечувствительность моего слухового органа к музыке; я ставлю Паизелло на ряду с Галуппи»[607]. Она не владела музыкальными инструментами, хотя в юности ее обучали пению и игре на клавесине. Отметим, что в Европе это обучение входило в процесс воспитания юных аристократок уровня семьи Софии Фредерики Ангальт-Цербстской.

При этом она прекрасно понимала, что музыка и театр есть неотъемлемая часть досуга аристократии. Поэтому, выйдя замуж, она в качестве слушателя принимала участие в музыкальных и театральных вечерах, в которых столь охотно участвовал ее супруг Петр III Федорович.

Став императрицей, она задействовала ресурсы Придворного театра Зимнего дворца, изначально находившегося в юго-западном ризалите дворца, а позже профинансировала строительство Эрмитажного театра за Зимней канавкой. На протяжении всего императорского периода своей жизни Екатерина Алексеевна тратила внушительные суммы из своих комнатных денег на музыкально-театральную придворную жизнь[608]. Она писала М. Гримму: «…Вы знаете, как я люблю театр, праздники и вязанье»[609]. В этом перечне любимых занятий театр все-таки на первом месте. Он успешно конкурировал с вязаньем.

Коронационные торжества. Поначалу, в период коронационных торжеств, императрица задействовала имеющиеся ресурсы и этой площадкой становится театр итальянца Локателли Джованни Батиста.

Локателли Джованни Батиста (1713-1785)[610], успешно работавший в России со времен Елизаветы Петровны. Поэтому первые «театральные счета» Екатерины II датируются декабрем 1762 г. Тогда «содержателю вольных опер Локателлию в награждение» выплатили 3000 руб. «за те месяцы, когда театр его взят был для представления придворной оперы»; «… выдать Дворцовой конторе на заплату старого театрального долга и на новые оперы 3000 руб.»[611].

С сентября 1762 г. по апрель 1763 г. на сцене театра Локателли выступали труппы Придворного театра: французский театр, немецкий театр, русский театр, итальянская опера, балет и придворный оркестр. Соответственно, в их репертуар входили итальянские оперы, французские комедии, интермедии и русские пьесы. Все они использовали площадку «театра Локателли у Красного пруда».

Сам Локателли в дни коронационных торжеств главным образом брал на себя устройство столь популярных тогда маскарадов, поскольку их посещала императрица, то действовали некие ограничения, так как на них допускались «обоего пола персоны по билетам от Придворной конторы». Как свидетельствует камер-фурьерский журнал за 1763 г., императрица, по крайней мере, дважды посещала эти публичные маскарады: «…в 9 часу изволила иметь выход к Лакателю в маскарад» (13 января 1763 г.); «…изволила иметь выход в Лакателевой маскарад» (11 апреля 1763 г.).

Маскарады продолжались «с 6 вечера до 6 утра». Поскольку маскарад – это коммерческое предприятие, то Придворная контора оплачивала билеты для своих гостей, фрейлин и камер-юнгфер: «За ложу в локатиллевском театре, взятую у него для принцессы Голштейнбейской, 150 руб.» (февраль 1763 г.); «Взнесенные в Комнату для отдачи вольных опер содержателю Локателлию за билеты для пропуска в маскарад 60 руб.» (апрель 1763 г.); «О записи в расход отпущенных в Придворную контору следующих к выдаче комической оперы содержателю Локателию за бывшие у него маскарады и за взятые для фрейлин и камер-юнгфер билеты 4972 руб.» (март 1764 г.).

Формат посещения маскарадов был разным, в том числе и на усмотрение гостей. В повестках, извещающих о театральных постановках, периодически оговаривалось, что «по окончании оной трагедии кто пожелает, те могут ехать к Локателлию в маскарад» (26 января 1763 г.).

В одном из счетов суммируются услуги Локателли за первую половину 1763 г.: «За бывшую в Москве 22 апреля 1763 г. в оперном его Локателлия доме публичный маскарад 1843 руб.; За взятые у него для входа в бывшем здесь в С.-Петербурге маскарады фрейлин и камер-юнгферам билеты 253 руб.; За бывший минувшего февраля 20 дня в Зимнем деревянном дворце под смотрением и содержанием его же Локателлия публичный маскарад 2876 руб. Всего 4972 руб.» (март 1764 г.).

В декабре 1762 г. через Придворную контору выплатили 3000 руб. за работу французских комедиантов в Москве в период коронационных торжеств, также оплатили все театральные «расходники»: «Полковнику Степану Рамбурху на заплату купцам за забранные бывшим итальянской алимпиаде и русской операм и трагедии на оперное и балетное платье разные товары и портным за работу 3000 руб.» (март 1763 г.); «Бецкому для раздачи, булгару за описание маскарада, мастеру за часы и т. д. 2700 руб.» (март 1763 г.).

В феврале 1763 г., когда двор императрицы уже собирался возвращаться в Петербург, императрица рассчиталась с накопившимися театральными долгами. На представленном ей списке она начертала резолюцию «Заплатить». Это было необходимо, поскольку московский театр Локателли[612] к этому времени фактически прекратил свою деятельность, и актеры еготруппы возвращались на родину: «На дорожную ему Буфон Мессиэри из России до Италии проезд против прочих итальянцев – 150 руб. Итого 386 руб.». Кроме того, руководителю итальянской труппы Буфон Мессиэри выплатили обещанные «ему на содержание экипажа и лошадей 300 руб.», также «Мессиери имеет долгу на Локателлий 479 руб. и просит же, чтоб оные из подлежащих ему Локателлию в выдачу за маскараду денег вычести и для его отъезду выдать».

План территории Головинского дворца в Москве

Далее предписывалось выплатить «пожалованные в награждение балетмейстеру Гильфердингу 1000 руб., да музыканту Спрингеру 500 руб. Итого 1500 руб.». Упомянем, что знаменитый немецкий балетмейстер Франц Гильфердинг[613]работал в Петербурге с 1758 по 1764 гг. балетмейстером придворной балетной труппы.

Ватто А. Актеры французского театра. 1711 г.

Театральные представления. Театральные труппы, собранные на коронацию, выступали в Москве на разных площадках и их график был очень насыщенным. Большая часть представлений ставилась на сцене Головинского дворца, или, как его именовали в повестках, «Оперном Ея Императорского Величества доме, что при Головинском дворце», отдельно стоящее здание на территории огромной усадьбы.

Периодически в повестке оговаривалось, что на представление «дозволено приезд иметь Генералитету, штаб-офицерам и состоящим в тех рангах чинам, а Гвардии и обер-офицерам с фамилиями. Пропуск чинен будет без билетов», а на некоторые из русских оперных трагедий дозволялось «приезд иметь в масках». Впрочем, бывали и более камерные постановки: например, опера могла прозвучать «в столовой комнате». В оперных постановках «на российском диалекте» самым активным образом участвовали «малые придворные певчие».

Завершила коронационные празднества «Опера на российском диалекте Цефал и Прокрис», прозвучавшая 27 апреля 1763 г. Если суммировать московские театральные постановки за начало 1763 г., картина будет следующей:

После возвращения императрицы из Москвы в Петербург театральный сезон возобновился только 21 августа 1763 г., когда высший свет пригласили «в Оперный дом, состоящий у Летнего Дворца, смотреть игранной Русской интермедии». Вплоть до переезда в каменный Зимний дворец в октябре 1763 г. спектакли шли в этом Оперном доме, «что у Летнего Дворца» на Фонтанке[614].

В середине сентября императрица повелела «отныне впредь во все пятничные дни быть в оперном Ея Императорского Величества, что у Летнего Дворца, театральным действиям». Обращает внимание, что значительная часть произведений представили «на российском диалекте», что для российского франкоговорящего двора было делом далеко не рядовым. Это вполне можно интерпретировать как часть нового «русского» сценария власти Екатерины II, это отмечают и современные исследователи: «Если в театральном Штате 1766 г., появившемся в первые годы екатерининского царствования, российский театр занимал последнее место (и по сумме финансовых вложений, и по уровню профессионализма), то в известном указе 1783 г. он фигурировал сразу за итальянскими певцами “для концертов… и для большой оперы”. Этот весьма значительный иерархический скачок стал результатом последовательно проводимой стратегии императрицы, связывавшей с русским музыкальным театром определенные культурно-политические планы. Вплоть до последнего года ее правления русская опера не сходила с придворной театральной сцены, успешно конкурируя с западноевропейскими образцами этого жанра»[615]:

14 октября 1763 г. императрица торжественно, под музыку придворных музыкантов, игравших «на трубах, с битьем в литавры», «отбыла из Летнего в Зимний каменный дом», где имелся Придворный театр. Однако пока императрица обживалась в новой резиденции, когда шли последние отделочные работы, спектакли продолжали идти в «Оперном Ея Императорского Величества доме, состоящем при старом Зимнем деревянном Дворце». Примечательно, что иногда спектакли отменялись по объективным причинам: «…сего числа в Оперном доме театрального представления, за болезнью некоторых действующих и танцовщиков, не будет» (17 октября 1763 г.):

Наконец, 13 декабря 1763 г. «в новопостроенном каменном Зимнем Дворце, в новом Оперном доме» впервые состоялся «Российский спектакль», на который предлагалось «съезжаться пополудни в 5-ть часов; а приезд иметь к подъезду, который от луга, что близ Адмиралтейства, и проходить направо, по имеющейся к Оперному дому лестнице». На следующий день, 14 декабря, спектакль повторился и императрица «изволила проходить в Оперный дом, смотреть игранного там на Российском диалекте спектакля».

Расположение Придворного театра прямо в резиденции – это в целом общеевропейский стандарт, поскольку позволяло проходить в театр прямо из личных «внутренних комнат» монарха. Сам Ф.-Б. Растрелли писал в проектных чертежах: «… театр с 4 ярусами лож, выполненными целиком в камне, внутренность этого театра весьма богато украшена скульптурой и живописью». В каменном Зимнем дворце Оперный дом занимал весь объем юго-западного ризалита Зимнего дворца. Схема театра стандартная – сцена, партер, четыре яруса лож, императорская ложа. Напротив сцены находилась царская ложа. Однако императрица предпочитала смотреть спектакли из боковой ложи, расположенной рядом со сценой. Зеркально располагалась ложа наследника – великого князя Павла Петровича. Театр был рассчитан на 500 посадочных мест. Этот театр начали разбирать в начале 1780-х гг. и в его объеме с 1784-1788 гг. началось устройство жилых покоев для внучек императрицы.

План второго этажа Зимнего дворца. Юго-западный ризалит – Придворный театр

Вскоре после начала работы театра выяснилось, что его вентиляция недостаточна. Недостаточным оказалось и отопление огромного объема театра, с учетом больших окон, «отчего происходит великая стужа», поэтому во время зимних спектаклей в зале появлялся «великий туман и темнота, которые никаким образом отнять невозможно». Поэтому окна в театре закрывались двойными войлоками, а «для свету» оставлялись «некоторые места, под которыми бы для свету войлоки подниматься могли»[616]. Возможно, именно эти недостатки подвигли императрицу принять решение о строительстве в 1780-х гг. нового Эрмитажного театра.

Постепенно формировалась правила посещения дворцового театра. После первых прогонов в новом «Оперном доме каменного Зимнего дворца», императрица 24 декабря 1763 г. «соизволила указать: во время театральных представлений в новом Оперном доме, который в Зимнем каменном Дворце, смотрителям помещаться по нижеописанному, а именно: в ложах, в нижнем, то есть в правом от партера, и во втором ярусах дамским персонам первых пяти классов; в третьем всему дворянству; в четвертом, то есть в самом верхнем, купечеству и прочим, кому вход иметь дозволено; а в партерах – всему Генералитету, и Гвардии офицерам и прочих полков штабам и штабским чинам, состоящим в тех же рангах; точию в партере между лавками дорог отнюдь не заставливать, чтоб проходить помешательства не было, да на театр отнюдь никому из смотрителей не входить, чтоб в перемене декорации и в прочем помешательства не чинили». То есть, с одной стороны, распределение мест носило жесткий иерархический характер, а с другой – в Придворный театр на четвертый ярус получили доступ не только купечество, но и «прочие».

В 1764 г. повесткой объявили, что «в Придворный Оперный дом для смотрения спектаклей приезд имеют, чтоб для смотрения оных никто с собою малолетних не привозили; а если кто в Оперный дом с собою имеет малолетнего привезет, то тот и сам для смотрения впущен не будет».

Спектакли продолжались довольно долго. Судя по повесткам, гостям предлагалось «съезжаться пополудни в 5-ть часов», а заканчивалось действо «пополудни в 10-м часу».

Придворный оркестр. В резиденции периодически проходили салонные концерты, где солировали придворные «камер-музыканты». При этом в их обязанности входило и обеспечение музыкального фона различных дворцовых мероприятий, как правило, трапез («В продолжении стола играна была Итальянская инструментальная и вокальная музыка») и куртагов («В продолжении оного [куртага] играна была Итальянская инструментальная и вокальная музыка»). Иногда итальянскую музыку сменяли национальные мотивы: «…придворные певчие играли на инструментальной музыке… В продолжение стола придворные валторнисты играли на валторнах».

Любительские спектакли и музыкальные экзерсисы. Ко второй половине XVIII в. владение музыкальными инструментами и основами танца стало почти обязательным элементом образовательного процесса как девушек-аристократок, так и юношей. Поэтому любительские музыкальные спектакли были довольно обычным делом в Зимнем дворце. Императрица с удовольствием присутствовала на таких вечерах: «…изволила проходить в зал, смотреть игранной придворными кавалерами, фрейлинами и другими знатными персонами, на Российском диалекте, трагедию, балета и нах-комедии[617]».

Например, Яков Штелин упоминает о «необыкновенном балете, исполненном на масляную неделю 1763 г. в Москве, при дворе, на отлично выстроенной сцене большого зала». Он отмечает участие в балетной постановке «русских дам и кавалеров двора», подчеркивая, что «главными участниками этого фигурационного балета были бесспорно превосходные танцорки и сильнейшие танцоры из дам и кавалеров двора, которые могли бы с честью выступать в лучшем балетном составе, что засвидетельствовали также итальянские и французские балетные танцоры». Штелин называет их имена: «юная графиня Сивере – старшая дочь обер-гофмаршала, исполнявшая в балете роль богини Весны, жена обер-егермейстера Мария Павловна Нарышкина, исполнявшая роль первой пастушки, графиня Строгонова – единственная дочь государственного канцлера Воронцова, исполнявшая роль второй пастушки, и камергер граф Бутурлин, исполнявший роль первого аркадского пастушка»[618].

Екатерина II приходила и на генеральные прогоны готовящихся спектаклей, которые отчасти напоминали сегодняшние капустники, где все всех знали и легко прощали огрехи на любительской сцене: «из внутренних покоев изволила проходить в зал, смотреть пробы Французской комедии, игранной кавалерами и знатными девицами» (27.01.1763):

Императрица любила легкие французские музыкальные комедии, «оперы-комик» и некоторые из них принимала близко к сердцу Так, посол Франции барон де Корберон упоминал в дневнике, что в ходе просмотра осенью 1777 г. в маленьком Эрмитажном театре комедии «Случайный доктор» (Луи де Буасси) императрица ушла прямо в ходе действа, обронив: «Эта вещь глупа, скучна!» Корберон предполагал, что 48-летнюю императрицу задела фраза: «Что женщина в тридцать лет может быть влюбленною, пусть! Но в шестьдесят! Это нетерпимо!»[619]

С учетом интереса императрицы жанр музыкальной комедии стал развиваться и на русском языке. В понедельник

27 августа 1772 г. в Царском Селе «придворные певцы» впервые представили музыкальную комедию «на российском диалекте» – «Анюту» М.И. Попова. Либретто оперы сразу же опубликовали за счет Кабинета Е.И.В. в количестве 1200 экземпляров. В Камер-фурьерском журнале этому событию посвящена краткая запись: «…соизволили следовать для смотрения представленной на театре Российскими актерами комедии».

Следует подчеркнуть, что эти многочисленные профессиональные и любительские театральные постановки были довольно дорогим делом. С одной стороны, они финансировались из средств соответствующих придворных установлений, т. е. использовались казенные средства, отпускаемые на содержание Императорского двора. С другой стороны, этих средств всегда недостаточно, и императрица периодически отпускала необходимые деньги из комнатной суммы. Например, императрица вложила средства в подготовку «трагедии и оперы» «Алцесты» в 1764 г.: «Придворного театра портным Женарю и Рену за употребленные в 1764 г. и в 1765 г. их материи на платья для кавалерских трагедий и оперы Алцесты 532 руб.» (октябрь 1767 г.).

Императрица была прямо заинтересована в успехе этой постановки, поскольку в ней участвовал 10-летний наследник. В Камер-фурьерском журнале за 1764 г. упоминается, что наследник дважды участвовал в «генеральной пробе» «Альцесты»[620]: «…вечеру Его Высочество изволил, покоями, проходить в Оперный дом, смотреть генеральную пробу игранной кавалерами, и фрейлинами и прочими персонами трагедии и быть Высочайшею своею Особою при балете в действии» (2 февраля 1764 г.); «…в вечеру Его Высочество изволил проходить, покоями, в Оперный дом на вторительную пробу игранной кавалерами, фрейлинами и другими знатными персонами на Российском диалекте трагедии и быть Высочайшею своею Особою в действии балета» (4 февраля 1764 г.).

Наконец, 6 февраля 1764 г. императрица «в вечеру, покоями, изволила проходить в Оперный дом, смотреть игранной кавалерами, и фрейлинами и другими знатными персонами на Российском диалекте трагедии; в действии же балета Высочайшею Особою изволил быть Его Высочество Государь Цесаревич и Великий Князь Павел Петрович». Яков Штелин упоминал, что в заключительной части «появился в сопровождении двух амуров бог-Гименей, сочетавший браком нимфу и пастуха. В роли Гименея выступал Его Императорское Высочество великий князь Павел Петрович, обученный балетмейстером Гильфердингом и танцевавший так прелестно, с такой уверенностью и искусством, что вызвал долго не смолкавшие всеобщие аплодисменты, из-за которых почти не было слышно оркестра, кстати сказать, состоявшего большею частью из дворян-дилетантов»[621]. 14 февраля игранную знатными персонами трагедию на Российском диалекте повторили при этом вновь, «в действии же балета изволил быть Его Высочество». 21 февраля театральное действо повторили в третий раз: «…изволили проходить в Оперный дом, смотреть игранной придворными певчими трагедию “Альцесты”, на которой бывшие персоны находились в маскарадном платье».

И в последующие годы в дворцовых концертах принимали участие и самые близкие к императрице люди. Например, фаворит императрицы Платон Зубов играл на скрипке вместе с великим князем Александром, а на его «ужинах» с избранными гостями «обыкновенно исполнялась самая превосходная музыка»[622].

Музыкальные инструменты. Как правило, они появлялись на достаточно обширной императорской половине, располагавшейся на втором этаже дворца в юго-восточном ризалите и, в первую очередь, это фортепиано: «Советнику Пекену за фортепиано 450 руб.» (май 1777 г.); «иностранцу Киршнину за фортепиано 650 руб.» (декабрь 1782 г.); «инструментальному мастеру Киршнину за настройку фортепианов и прочих музыкальных инструментов» (август 1786 г.); «клавикортному мастеру Габрану за фортепиано 610 руб.» (апрель 1779 г.); «англичанину Рейту за купленное в Комнату Нашу фортепиано 600 руб.» (октябрь 1793 г.); «художнику Габраму за сделанные им фортепиано, что подле мраморной галереи поставлены 2500 руб.» (апрель 1796 г.); «заплачено из Кабинета купцу Фавриеру за купленные в Царское Село для Их Императорских Высочеств великих княжон 4 фортепиано 2400 руб.» (май 1796 г.); «англичанину Фавриару за купленные у него в комнаты Их Императорских Высочеств великих княжон два фортепиано 100 р.»[623].

Органы: «Придворному музыканту Ферштеру за исправление им в 1763 г. казенных арганов и зделание в них новых труб 174 руб.» (январь 1767 г.); «купцу Сейлеру за взятые у него в Комнату Вашего Величества органы 600 руб.» (январь 1788 г.); «купцу Сейлеру за взятые у него два органа 600 руб.» (июнь 1788 г.). Периодически в резиденцию приглашался настройщик музыкальных инструментов: «О выдаче инструментальному мастеру Вилдт 200 руб.» (март 1765 г.).

Клавесины и скрипки: «Пожаловано коллежскому советнику художнику Габрану за сделанные им и отданные в Эрмитаж клавесины 600 руб.» (сентябрь 1794 г.); «высочайше повелено заплатить из Кабинета капельмейстеру Сарти за два английские клавесины, купленные для Их ИВ ВК Александры Павловны и Марии Павловны 1650 руб.» (с. 104). При этом в дворцовых кладовых хранились музыкальные инструменты из коллекции Петра III. По свидетельству Я. Штелина, у Петра III «скопились истинные сокровища из дорогостоящих старых кремонских скрипок Амати»[624] и другие музыкальные редкости – китайская фарфоровая флейта или флейта из янтаря. Через два для после переворота, 30 июня 1762 г., Екатерина II в «Рескрипте к В. Суворову о посылке в Ораниенбаум к императору Петру III доктора, служителей и пр.» упоминает среди прочего: «…велите им брать с собою скрыпицу бывшего государя, его мопсиньку собеку»[625].

Клавикорды[626]: «Музыканту Бахману за клавикорды 450 руб.» (февраль 1786 г.); «Капельмейстеру Сарти за купленные клавикорды 600 р.»[627].

Иногда императрица Екатерина II в знак своего благоволения и признания заслуг дарила европейским гастролерам музыкальные инструменты. Так, два фортепиано подарили известным неаполитанским композиторам Джованни Паизиелло и Доменико Чимарозе, которые жили и работали в Санкт-Петербурге по личному приглашению Екатерины II.

Управленческие структуры Придворного театра. Придворный театр всегда был очень дорогой структурой. Все попытки как-то ограничить его финансирование определенной суммой, как правило, заканчивались крахом. Во многом это связано с особым положением Придворного театра, который являлся важным элементом репрезентации Императорского двора.

В 1762 г. Екатерина II унаследовала от Елизаветы Петровны уже сложившиеся профессиональные балетные, музыкальные и театральные труппы. Многие из членов трупп – весьма дорогие европейские профессионалы. Например, в 1743 г. «на жалованье итальянской компании» выплатили 25 675 руб., «французским комедиантам» – 20 000 руб.[628] В 1761 г. в Придворную контору на содержание «итальянской компании» и русских танцовщиков выплатили 56 259 руб. «Французская компания» обошлась в 19 999 руб.[629]

И.П. Елагин

П.В. Мятлев

Естественно, что важную роль в организации театральной жизни Императорского двора играли управленческие структуры, которые организовывали весьма многогранную жизнь Императорских театров. В их состав к 1762 г. входили: Французский придворный театр (1743 г.), сформированный Русский «для представления трагедий и комедий театр» (1756 г.), французская опера (1764 г.), придворный балет.

С 1756 по 1761 гг. Императорскими театрами, находившимися в ведении Придворной Е.И.В. Конторы, управлял А.П. Сумароков, которого позднейшие исследователи назвали «отцом русского театра», создателем его национального репертуара. С 1761 по 1766 г. театрами занимались различные чиновники Придворной конторы.

При Екатерине II Императорскими театрами последовательно управляли: И.П. Елагин (13 октября 1766 г. – 2 мая 1779 г.); В.И. Бибиков (21 мая 1779 г. – 13 июля 1783 г.); П.В. Мятлев (1783 г. – 14 февраля 1786 г.); С.Ф. Стрекалов (1786 г. – 3 марта 1789 г.); П.А. Соймонов (1789 г. – 12 февраля 1791г.); А.В. Храповицкий (1789-1791 гг.); Н.Б. Юсупов (1791 г. – 4 февраля 1799 г.).

Осенью 1766 г. императрица одобрила проект театральной реформы[630], подготовленный Иваном Елагиным, в результате чего образовалось новое структурное подразделение – Театральное управление (Дирекция над спектаклями), которому подчинялись все Императорские театры. В результате реформы все труппы Придворного театра были финансово обеспечены.

Н.Б. Юсупов

Основа предполагаемого финансового благополучия – новый штат «к театрам и к камер и к бальной музыке принадлежащим людям», составленный главой Дирекции над спектаклями Иваном Елагиным. В этот штат вошли: 1. Итальянская опера и камер-музыка; 2. Балет; 3. Бальная музыка; 4. Французский театр; 5. Российский театр; 6. Принадлежащие к театру люди и мастеровые; также основана театральная школа и установлены пенсии артистам. Все это великолепие должно было уместиться в 138 410 руб. ежегодно: «Об отпуске Соляной конторе на содержание Придворных театров камер и Бальной музыка ежегодно по 138 410 руб.» (октябрь 1766 г.); «На содержание Италианского, Французского и Русского театра камер и бальной музыки 138 410 руб.; На зделание для служителей карет 1500 руб., да на зделание потребных для спектаклей пяти карет 1500 руб.» (октябрь 1766 г.).

Тем не менее И.П. Елагину, который управлял Императорскими театрами с 13 октября 1766 по 2 мая 1779 г., приходилось решать многие проблемы, что выливалось в постоянное заимствование денег из комнатной суммы императрицы. Внушительная ежегодная сумма в 138 410 руб. не покрывала всех непредвиденных театральных обстоятельств, а проблемы самые разные: от повышения жалованья служителям («О додавании театральным служителям жалованья против нового штата по 2463 руб.» (январь 1767 г.), до покрытия экстренных трат, которые И.П. Елагин производил в силу срочности издержек не только из театрального бюджета, но и из собственного кармана («О возвращении к Действительному статскому советнику Елагину вместо издержанных на оперу 8254 руб.» (март 1766 г.); «О заплате в 1772 г. в два срока в Дворцовую канцелярию вместо употребленных из той канцелярии тайным советником Елагиным 100 000 руб.» (август 1771 г.); «Об отпуске тайному советнику Елагину 15 600 руб.» (январь 1772 г.); «Тайному советнику Елагину за купленные материалы к русским новым комедиям и за написание оных комедей 1269 руб.» (сентябрь 1772 г.).

От решения квартирных вопросов подчиненных («О выдаче на наем квартир бальным и камер-музыкантам так же одной комедиантке с двумя дочерями 3000 руб.» (март 1767 г.); «Тайному советнику Елагину для найма квартир театральным служителям на первый случай 3000 руб.» (апрель 1770 г.); «Тайному советнику Елагину на наем квартиры для театральных служителей 3000 руб.» (ноябрь 1770 г.) до срочных ремонтов театров («О возвращении из Кабинета в театральную сумму вместо употребленных на переделывание Московского оперного дома 4848 руб.» (июль 1767 г.).

Отметим и то, что, решая экстренные финансовые проблемы Императорских театров, императрица традиционно брала на себя оплату театральных лож, которые абонировались для фрейлин и свиты: «Действительному статскому советнику Елагину на Русский Театр за пропуск фрейлин и свиты нашей 3000 руб., да на платье двум танцовщицам 400 руб. Итого 3400 руб.» (март 1767 г.).

Императрица периодически поощряла Ивана Елагина крупными выплатами: «Тайному советнику Елагину на достройку дома 15 000 руб.» (февраль 1772 г.); «Об отпуске гофмейстеру Елагину 40 000 руб.» (июнь 1777 г.). Но при этом она оставалась недовольна постоянным удорожанием содержания Императорских театров, пытаясь время от времени установить для них предельную сумму: «Об отпуске на содержание Придворных театров и музык суммы 160 810 руб. в каждой половине года по 80 405 руб. в первых месяцах каждого полугода 16 080 руб.» (январь 1780 г.). Кроме этого, на отношениях Екатерины II и И.П. Елагина негативно сказались его увлечение масонством, к чему императрица относилась с большим скепсисом.

Спустя годы, в 1783-1786 гг., Дирекция над спектаклями оставалась исполнительным органом и подчинялась коллегиальному органу – Комитету для управления зрелищами и музыкой (А.В. Олсуфьев, П.И. Мелессино, П.А. Соймонов, Н.А. Голицын, А.И. Дивов, П.В. Мятлев), при этом во главе каждой из трупп стоял инспектор.

В 1783 г. при очередном реформировании Придворного театра, прежде всего, речь шла о замораживании постоянно растущих расходах на Придворный театр. 12 июля 1783 г. императрица подписала в Царском Селе обширный документ (44 пункта): «Об отпуске ежегодно в январе и в мае месяцах на содержание всех зрелищ и музык для двора Ея Императорского Величества и для публики по 174 000 руб.».

Эти «зрелища и музыки», как и ранее, включали: «Итальянскую оперу (серьезную); Итальянскую оперу (комик); Французскую комедию и Российский театр». Все труппы насчитывали около 300 человек – от признанных звезд до «комиссионера для приискивания в чужих краях надобных музыкантов», рабочих сцены, воинской команды, художников-декораторов[631].

В документе подчеркивалось, что на содержание театров «определена немалая сумма, но оная ежегодно дополняема была платежом из Кабинета Нашего, по причине неисправного многими получения жалованья, сверх того во всех почти зрелищах не смотря на столь знатное для них иждивение видимы были недостатки. Таковые обстоятельства побудили Нас для поправления всего того и для приведения в порядок зделать новые распоряжения, кои здесь следуют: для управления различными зрелищами и музыкой со всеми потребными людьми составить особый Комитет или собрание под председательством Вашим; На содержание… из Кабинета ежегодно по 174 000руб. в два срока; из сей суммы иметь содержаны быть: певцы итальянские для концертов при Дворе Нашем и для большой оперы; театр Российский; опера комическая итальянская; театр французский; театр немецкий; балеты; оркестр как для концертов при Дворе, так и для всех означенных зрелищ достаточный и наконец все вообще для того потребные люди и вещи; К каждому театру определяется по одному инспектору или надзирателю; …над оркестром – старшему капельмейстеру; над танцовщиками и фигурантами – балетмейстеру; Под ведением Комитета и директора – казначей и при нем бухгалтер, расходчики, покупщики, смотрители гардероба и магазейна и прочие в штат назначаемые служители; Буде последует от Нас повеление о принятии какого-либо певца, или актера или музыканта или танцовщика в службу в таком случае оного тотчас на ваканцию помещать, но ежели сумма штатная вся в расход; то испрашивать докладом от Комитета суммы на таковой сверх штатных расходов. Таким же образом поступать и в случае повеления о прибавке оклада» (июль 1783 г.).

В ходе этих пертурбаций, естественно, задевалось чьи-то творческие и личные амбиции и кадровый состав менялся. Например, при всей любви императрицы к композитору и мастеру комической оперы капельмейстеру Джованни Паизиелло (1741-1816), уехавшему в 1784 г. из России, Екатерина II в одном из писем довольно отстраненно констатировала: «Паизелло покидает нас: он поссорился с новой дирекцией, или она с ним»[632].

Тогда же оплатили накопившиеся долги: «Об отпуске в Комитет для управления зрелищами и музыкой на заплату долгов по старой дирекции накопившихся заимообразно 136 838 руб., чтобы все прошлые долги совершенно очищены были» (сентябрь 1783 г.); «В Дирекцию над зрелищами и музыкою… жалованья на 1787 г. 94 000 руб., да на оный год на первый случай заимообразно, положенной суммы на 1788 год 174 000 руб. Итого 268 000 руб.» (январь 1787 г.).

Тем не менее долги продолжали накапливаться, хотя императрица периодически за счет средств Кабинета Е.И.В. их закрывала. В 1785 г. И.И. Безбородко писал П.И. Мелиссино, что императрица «с крайним неудовольствием уведомилась» о состоянии дел в Придворном театре, а особенно о «вечной теме» театральных долгов[633].

После ряда январских представлений 1786 г., на которых Екатерина II присутствовала в новом Эрмитажном театре, она в очередной раз вмешивается лично «на уровне документа», подписав 10 января 1786 г. «Опробованные артикулы, что наблюдать и исполнять в Придворном театре»: «Ея Императорское Величество указать изволила в Придворном театре наблюдать и исполнять нижеследующее: 1. Чтоб передовые плошки были из белого воску, каждая о четырех светильнях, по сделанному образцу; Задние плошки и между кулис из желтого воску с шестью светильнями, по образцу же; Для упреждения опасности от пожара, свечи белого воску должны быть короче обыкновенных, но светильня оных толще; по образцу; Для перемены декораций и освещения театра приставить людей, испытанных в сем деле, дабы незнающие употребления машин не подвергли себя опасности жизни, а театр пожару; Машинисты и плотники, определенные к сему театру, так же и к Царскосельскому и Петергофскому, независимы были от прочих городских театров; Плотников при сем театре употреблять не более 24 чел., но их машинист выбрать должен; Машинисту при сем театре быть Дампьери; Определенные к театру работники должны быть послушны живописцам театральным и архитектору»[634].

Екатерина II постоянно пыталась решить кадровую проблему, связанную с поиском куратора Императорских театров от Кабинета Е.И.В. это не всегда удавалось. Так, она поручила курировать театр своему статс-секретарю С.Ф. Стрекалову (1728-1805), который также занимал должность управляющего Кабинетом Е.И.В. в 1784-1792-х гг.

В августе 1788 г. императрица вновь возвратилась к теме долгов по Императорскому театру и приказала подать ведомость[635]. Через несколько дней С.Ф. Стрекалов «подал записку о театральном долге, простирающимся до 440 900 руб.», после чего императрица «осердились» и приказала рассмотреть ведомость А.М. Храповицкому. На следующий день А.М. Храповицкий составил указ «по долгам театральным», в результате она собиралась освободить Стрекалова от смотрения за театральными делами. Причем императрица заметила, что «Он ленивец, довольно мучилась с ним»[636]. Тем не менее в октябре 1788 г. эта история еще продолжалась. Как писал А.М. Храповицкий: «Приказано последний раз спросить у Стрекалова, когда подаст театральные счеты? Он болен… Сидя дома, пьет. Намерены расстаться с ним»[637].

В феврале 1789 г. Екатерина II писала: «Долго (ли) быть подобной срамоте, что театральные люди не заплачены осмой месяц! Я думаю, расстаться с господином Стрекаловым вовсе, чтоб лишиться сего беспокойства, при всех прочих хлопотах. Прошу о сем наведаться подробно»[638]. Через несколько дней было принято окончательное решение: «Изготовьте увольнение Стрекалова от кабинета ради восстановления кредита и запрещение Карадикину, чтоб неокладных выдач не производил отнюдь без моего собственного подписания, и прикажите, чтоб он ко мне принес сам счеты долгам и по числам, которые старые, чтоб я могла видеть, как их платить»[639].

В результате, в 1789 г. кураторами Императорских театров, с задачей рассчитаться с театральными долгами, назначили П.А. Соймонова и А.В. Храповицкого. Однако долги перед различными поставщиками продолжали бесконечно тянуться, и уже в сентябре 1792 г., при новом кураторе князе Юсупове, после его доклада императрица распорядилась: «…первое: должные театром разным купцам и мастеровым 54 963 руб. и следующие служителям 81 552 руб., итого 136 516 руб. заплатить в Дирекцию в течение трех лет, второе: по приложенному списку пансионы бывшим при театре чинам и служителям пожалованные и составляющие в год 22 283 руб. производить им с первого дня октября сего 1792 г. из Кабинета по истечении каждой трети года. Третье: по другому списку служащим при театре по контрактам доводящуюся сумму 27 022 руб. отпустить во время назначенных в списке лет. Четвертое: затем с первого дня наступающего октября отпускать в Театральную дирекцию из определенной на оную годовой суммы 174 000 руб., помесячно по 14 500 руб.».

В результате за счет дополнительных средств Кабинета Е.И.В. с долгами постепенно начали рассчитываться: «Торговке Михайловой в число прежнего долгу по Театральной дирекции за забранные в нее в ту дирекцию ленты, запонки, кружева и нитки, по двум ее счетам 219 руб.» (октябрь 1792 г.); «Санкт-Петербургским купцам в число прежнего по Театральной дирекции долгу: Иоану Клевцову в 1370 руб. к выданным 685 руб. до остальных 685 руб.; Леонтию Погодину по доверенности купца Келли, в 1978 руб. к выданным 978 руб. до остальных 1000 руб.; Ивану Телепневу 1440 руб.» (январь 1793 г.); «Купцу Сыренкову должных ему по Театральной дирекции, 18 676 руб. к выданным 7676 руб. еще 1000 руб.» (апрель 1793 г.).

Обновление состава придворных театральных трупп. Из-за реформ Придворного театра в 1766 и 1783 гг. довольно часто по этому вопросу выходили на императрицу. Заметим, что лично императрица не часто вмешивалась в формирование кадрового состава трупп Императорских театров. Но такие эпизоды случались. В одной из записок на имя князя Б.Н. Юсупова она писала: «Представляется лицо, полезное для Итальянской оперы. Во-первых, оно приятной наружности и голос его обширен в объеме. Он кажется очень силен в знании музыки. Он поет с неокончаемыми вариациями. Иногда можно почесть их за пение птиц. От трех до четырех тысяч рублей могли бы усвоить навсегда для Итальянской оперы господина Виндфанга, иначе называемого синьором Финт-Фант»[640].

В обычном порядке за комплектование театральных трупп отвечал директор, решения которого утверждали члены театрального комитета. В регламентирующих документах указывалось, что «выписывание певцов и прочих» директор может делать только «с согласия комитета».

Обновление балетных, музыкальных и театральных трупп началось в 1763 г. – после ввода нового «Оперного дома» в Зимнем дворце. Всем увольняемым выплачивали полностью жалованье и оплачивали дорогу на их родину.

Например, из Придворного оркестра уволили для возвращения «в отечество свое камер-музыканты Доменик и Джузеппе Даллолии в рассуждении долговременной их при Дворе Нашем службы… каждому по 1600 руб. 24 декабря 1763 г.» (ноябрь 1763 г.); «О заплате в Придворную контору для выдачи камер-музыкантам Доменико и Джузеппо Дологлио на дорожный проезд и за издержки 1399 руб.» (март 1764 г.). Отметим, что Джузеппе Далольо из Падуи – один из виртуозов игры на виолончели, а его брат Доменико (1700-1764)[641] почти 30 лет прослуживший при Российском императорском дворе (с 1735 г.), – превосходный скрипач и композитор.

За ними последовали и другие музыканты: «Уволенному от Двора Нашего италианской компании музыканту Морелли на дорожный проезд 150 руб. Всего 1079 руб.» (декабрь 1763 г.); «Бывшему при Италианской компании тенористу Сандоли на дорожной до отечества его проезд 200 руб.» (июль 1766 г.).

В 1764 г. начали обновлять балетную труппу – уволена «первая танцовщица Сантини Убри с мужем[642] и семья «танцевальщиков Тордо»[643]. Но буквально через два года балерине Убри возобновили контракт на должность «первой танцевальщицы»: «В Придворную контору для перевода в Париж к посланнику князю Голицыну вместо выданных от него принятой в здешнюю службу танцевальщице Убри 2000 ливров на 400 руб.» (июль 1766 г.). Жалованье установили в 3055 руб. в год (считая дрова). В результате контракт еще несколько раз возобновлялся[644] и ее уволили из придворной балетной труппы только в 1783 г. с пенсией в 1000 руб. Увольняли и других танцовщиков[645]. Впрочем, некоторым из них подбирали работу по их специальности: «О жалованье танцовщику при публичном театре Иосифу Ганзалесу, определенному для смотрения за театром в Эрмитаже 500 руб.» (сентябрь 1786 г.).

В то же время продлили контракт «демикарактерной» танцевальщице Фузи, служившей с 1750 г., с жалованьем 1750 руб. в год (с дровами): «О заплате в Придворную контору для перевода в Гданьск вместо выданных там танцевальщице Фузии[646] и театральному портному 60 червонных – 138 руб.» (октябрь 1764 г.), ее уволили по истечении контракта в 1768 г.

Весной 1765 г. одновременно выдали деньги «уволенным от службы от Двора Нашего италианцам на дорожный до Италии проезд, а именно: марта 4 – Буфам Пиетро Компаси и брату его Фердинанду с женою – 700 руб.; марта 10 – кастрату Милино – 200 руб. и музыканту Каландра 150 руб.; марта 24 – танцевальщику Надею 120 руб.» (апрель 1765 г.).

Был и обратный поток. В апреле 1765 г. «для принятых в службу нашу вновь музыкантов Шатти и Марциал на дорожный их в Россию из Венеции проезд 300 руб.; да музыканту Грандилию 100 руб.; музыканту Каландра за наем им квартиры за три года 360 руб.».

Одновременно обновлялся технический персонал: от копировальщиков нот[647], до театральных машинистов[648]. Говоря о театральных машинистах, следует иметь в виду, что в XVIII в. при постановках активно использовались различные механизмы[649] и сложные декорации.

В Россию на службу к Екатерине II охотно ехали представители различных творческих специальностей, которым трудно было пробиться на перенасыщенном европейском рынке. Тем более им довольно щедро оплачивали дорогу и давали хорошее жалованье: «О заплате в Придворную контору для перевода в Италию вместо выданных там певице Колонн 300 червонных банкирам Грегорию и Какоту – 763 руб.» (апрель 1764 г.); «О заплате в Придворную контору для пересылки в Венецию на выдачу принятому в службу капельмейстеру Буранелло 1500 руб.» (октябрь 1764 г.); «В Придворную контору на дорожный сюда из Италии проезд принятых в службу тенора Сандали и контрабасиста Бианио 400 руб.» (ноябрь 1765 г.); «В Придворную контору для перевода в Венецию на дорожный проезд выписанным сюда двум скрипачам 800 руб.» (апрель 1766 г.); «В Придворную контору для переводу в Вену к посланнику князю Голицыну выданные им на дорожный проезд выписанному сюда балетмейстеру Андролини 200 червонных – 490 руб.» (апрель 1766 г.).

Заметим, что это «творческое хозяйство», взваленное на Ивана Елагина, по определению очень сложное и потому, что творческий «серпентарий» находился буквально на глазах императрицы, и потому, что очень затратный, начиная от ремонтов зданий, строительства декораций и костюмов, до материальных амбиций «звезд».

В результате среди прочего появляются следующие документы: «Именной список кому из вольных служителей контрактами должно сверх штата получать жалованья и до которого времени: Скрипачу Шкапти положено 700 руб., с дровами 900 руб., по 1 апреля 1769 г. дополнительно 200 руб.; Танцовщику Демикараше – 1500 руб.; 2300 руб. по 1 марта 1770 г. дополнительно 800 руб.; Первой танцовщице Сантинше Убри: 2000 руб.; 3050 руб. по 22 апреля 1769 г. дополнительно 1050 руб.; Танцовщице Демикар Фузии 1500 руб.; 1750 руб. по 1 марта 1768 г. дополнительно 250 руб.; Контрабасу Бианиу 400 руб., дополнительно 700 руб.» (декабрь 1767 г.).

В 1792 г. в связи с очередной попыткой закрыть долги по Театральной дирекции составили «Список служащих при театре по контрактам, которым полагается производить жалованье из Кабинета, считая с 1 октября 1792 г. в течение контрактных лет, как ниже следует»:

Одновременно составили список увольняемых артистов, танцоров и музыкантов с предполагаемой выплатой им пенсии. При этом некоторым из них размер пенсии установила сама императрица: «Российского театра актеру Ивану Соколову и музыканту Риту сверх пожалованной им от Нас пенсии всемилостивейше повелеваем производить ежегодно Соколову по 500 руб., а Риту по 350 руб., начиная с 1 октября сего 1792 года» (октябрь 1792 г.).

Некоторым музыкантам, по воле императрицы, выплачивалась повышенная пенсия «по смерть его». Например, увольняемому альтисту Андрею Манштейну предполагалось выплачивать пенсию в 250 руб. Однако императрица собственноручно пишет записку: «Степан Федорович. Уволенному от службы придворному музыканту Манштейну, сверх положенной ему по Театральной дирекции пенсии, повелеваем производить из Кабинета по 400 руб. на год по смерть его» (ноябрь 1792 г.).

Европейские гастролеры довольно дорого обходились Кабинету Е.И.В., которых в 1770-х гг. приглашали на зимний театральный сезон: «Об отпуске к тайному советнику Елагину на выписание французской оперы комик 22 400 руб.» (февраль 1773 г.). Поскольку Екатерина II любила французские комедии, то контракт подписывался со всей труппой на стандартные три года с возможным его продлением. Стоило это недешево, особенно на фоне бесконечной борьбы с театральными долгами: «Об отпуске на французскую оперу комик в три года на каждый по 22 400 руб., а на оба 44 800 руб.» (январь 1774 г.); «Об отпуске на оперу-комик повсегодно по-прежнему впредь до указу на что отпускалось на год по 22 400 руб.» (октябрь 1775 г.); «Пожалованных: содержателю италианской оперы Буффье 1000 руб.» (октябрь 1778 г.).

В результате график театральных выступлений на различных площадках Петербурга был очень плотным:

Таким образом, можно констатировать, что на первую половину 1764 г. главной придворной театральной площадкой являлся Оперный дом в каменном Зимнем дворце. Самый напряженный график традиционно приходился на сезон зимних балов до начала Великого поста. После Великого поста театральные представления возобновлялись, когда Императорский двор возвращался из пригородных резиденций в Петербург. В пригородных резиденциях в указанный период театральных представлений не было. После поста самым востребованным жанром оставались комедии, к постановке которых привлекалась как французская, так и русская труппа, как правило, комедии шли в сопровождении балета. Изредка на придворной сцене блистали любители.

На эти театральные действа накладывались публичные маскарады, проходившие в Зимнем дворце. Кроме этого, императрица посещала маскарады сановников:

Командировки за границу являлись важной частью жизни талантливых русских певцов, музыкантов, танцовщиков и актеров Придворных театров, чьи поездки оплачивались императрицей из ее комнатной суммы.

Одним из первых в октябре 1764 г. командировали за границу Т.С. Бубликова (1748-1815), выпускника придворной танцевальной школы, восходящую звезду русского балета. Цель поездки в именном указе обозначена «для лучшего танцеванию обучения», для чего «его съезду выдано 150 руб.; а в бытность его в тех чужих краях и для обратного съезда производить ему, к препровождаемому ныне жалованью, к 300 руб., по 200 руб. в год». Я. Штелин писал о нем, как о «необычайно талантливом воспитаннике прежнего балетмейстера Гильфердинга, с которым он уехал из Петербурга в Вену и, состоя при нем, танцевал там в течение двух лет в оперных балетах»[650].

Затем в Париж командировали сподвижника Федора Волкова, его ярославского земляка, актера И.А. Дмитриевского (1736-1821), состоявшего в действительной службе с 1756 г.: «Отправленному во Францию актеру Дмитриевскому на проезд его 400 червонных, да в прибавку к получаемому им жалованью 500 руб.» (сентябрь 1765 г.); «Действительному статскому советнику Елагину для отдачи на проезд посланному отсюда в Париж актеру Дмитриевскому 400 новых червонных – 980 руб.» (август 1767 г.). Одна из задач, поставленных перед Дмитриевским – предварительный отбор кандидатов, которых предполагалось пригласить в Россию во французскую придворную труппу. Во время командировки Дмитриевский, кроме Франции, посетил Лондон, города Голландии и Германии.

В 1765 г. в Вену на два года отправлен Н.Г. Поморский (1747-1804), служивший на должности камер-музыканта («скрипач первого оркестра») с 1763 г. За границу поехал вместе со своим учителем, венским композитором и скрипачом Иозефом Старцером (1727-1787), которому оплатили кураторство над учеником: «…капель и концерт-мейстеру Старцеру 400 руб., да Старцеру в награждение 1000 руб. и обучающемуся у него Старцера ученику Поморскому, который с ним Старцером отпущается в чужие края на два года, на дорожный проезд 100 руб.» (апрель 1765 г.); «А за обучение и содержание помянутого ученика Поморского для переводу к нему Старцеру отпускать в два года в каждой по 500 руб.» (июнь 1765 г.).

Затем в Италию для завершения музыкального образования отправили бывшего певчего Придворного театра М.С. Березовского, ученика Цоппиуса. О Березовском упоминается в камер-фурьерском журнале за 22 августа 1766 г., именно как о музыканте: «А пополудни в обыкновенное время изволила выходить в Янтарную комнату и забавляться в карты; и в то время, для пробы, придворными певчими петь был концерт, сочиненный музыкантом Березовским». Поэтому у императрицы были все основания распорядиться: «Тайному советнику Елагину для отдачи отправляющемуся в Италию музыканту Березовскому 100 иностранных червонных – 260 руб.» (июнь 1768 г.). Практику Березовский проходил в Болонской филармонической академии, одном из наиболее значимых музыкальных центров Европы с 1769 по 1773 гг. По возвращении он продолжил службу уже в качестве композитора (1774-1777 гг.).

И.А. Дмитриевский

Одной из самых успешных стала командировка Д.С. Бортнянского (1751-1825). Инициатором поездки 17-летнего Бортнянского стал его учитель в 1765-1768 гг. – Б. Галуппи. Так, Бортнянский в 1769 г. оказался в Венеции: «О произвождении певчему Бортнянскому, находящемуся в Венеции для обучения музыки, в год по 200 червонных» (май 1770 г.). Примечательно, что за молодым музыкантом присматривал маркиз Маруций, один из комиссионеров Екатерины II. После возвращения в Россию[651] Бортнянского определили на должность капельмейстера «при церковной музыке» с жалованьем в 1000 руб. в год: «Капельмейстеру церковной музыки Бортнянскому жалованья 1000 руб., на квартиру и экипаж 500 руб., всего 1500 руб.» (январь 1780 г.).

В итоге карьера Д.С. Бортнянского развивалась более чем успешно. Он получал личные пожалования от императрицы: «Пожалованных капельмейстеру при церковной музыке Бортнянскому 300 руб.» (январь 1780 г.). Императрица отблагодарила учителя Бортнянского Б. Галуппи: «1000 цехинов… Пожалованных Галупию за обучение композитора Бартнянского 2920 руб.» (январь 1780 г.). Композитору значительно увеличили жалованье: «О прибавке церковной музыки капельмейстеру Барятинскому на квартиру и экипаж в год по 500 руб.» (март 1781 г.).

Бельский М.И. Портрет Д.С. Бортнянского. 1788 г.

Императрица всячески приветствовала стремление «к повышению квалификации», отправляя таланты в дорогостоящие заграничные командировки и поощряя подобное «на рабочем месте»: «Василий Степанович^1, певчему Степану Давыдову, упражняющемуся в музыкальных сочинениях под руководством капельмейстера Сартия, повелеваем производить из Кабинета на содержание его 500 руб. в год, начиная с 1 января 1795 г.».[652] [653]

Театральные пенсии. Прежде чем мы перейдем к пенсионному обеспечению артистов Императорского театра, два слова о их жалованье. В письмах императрицы не раз проскальзывала мысль о том, что «творец должен быть голодным». Вероятно, здесь присутствовало не только немецкое умение считать деньги, но и некий жизненный опыт, когда она писала, что «нет ничего хуже, как артисты на жалованье». И далее, обсуждая творчество скульптора Ф.Ф. Щедрина, она упоминает: «Да благословит Господь способности г. Щедрина и оградит его от всякой пенсии, которая отнимает талант у артиста»[654].

И тем не менее важной частью театральной реформы была возможность выслужить артистическую пенсию. Это было важно, как для русских, так и для европейских звезд. Поначалу решение по этим делам, по представлению И. Елагина, принимала лично императрица: «О произвождении бывшему при дворе капельмейстеру Орае[655] пансиону на год по 600 талеров немецких по смерть его с 1762 г.» (март 1765 г.); «О произвождении лютинисту Белоградскому^1 по смерть его жалованья по 1000 руб., да на квартиру и экипаж по 500 руб. – 1500 руб.» (январь 1767 г.); «О произвождении пенсии вдове бывшего при театре первого оркестра альтиста Антона Тица[656] [657], которую муж ея получал с 1792 г. по 418 руб.» (сентябрь 1796 г.).

Такие пенсии «по смерть его» редкость, как правило, вдовам или уволенным выплачивали годовой оклад: «Вдове придворного музыканта Филаревича 300 руб.» (октябрь 1774 г.); «Пожаловано вдове певчего Беляковского 300 руб.» (февраль 1777 г.); «Пожалованных уволенному от службы музыканту Золотареву 300 руб.» (март 1777 г.); «Вдове певчего Половинкина 300 руб.» (октябрь 1781 г.).

Как вариант, иногда служащим выдавались деньги в долг или монетизировали квартирные деньги: «Выдать директору немецкой комедии Иоганну Фридриху Нейгоф заимообразно 1500 руб.» (август 1763 г.); «Бывшему придворному камер-музыканту Мавси вместо квартирных денег 500 руб.» (май 1772 г.).

В 1792 г. в связи с очередной попыткой закрыть долги по Театральной дирекции составлен «Список пансионеров, полагаемых на Кабинетское содержание с 1 сентября текущего 1792 г.»[658]:

Отметим, что самую высокую пенсию назначили ярославцу актеру И. Дмитриевскому (2000 руб.) и танцовщику Т. Бубликову (1500 руб.). Такие пенсии «по смерть» вполне сопоставимы с пенсиями заслуженных генералов.

В последующие годы, изустными указами императрицы список театральных пенсионеров время от времени пополнялся: «Находившейся 25 лет при Российском придворном Нашем театре актрисе Прасковье Сафоновой, ныне по прошению ее за болезнью уволенной – пенсия по смерть ея 700 руб. в год»[659]; «Пожаловано из комнатной суммы танцовщику Берилову 300 руб., танцовщице Соколовой 300 руб.».[660]

Театральные площадки Петербурга. При Екатерине II в Петербурге ввели в строй несколько театральных площадок. Это были строения разного масштаба, поскольку предполагалось, что «кроме придворных зрелищ, давать для публики оные за деньги на Городских театрах». К таковым отнесен Большой каменный театр в Петербурге, построенный по проекту А. Ринальди. Строительство началось еще в 1775 г., и до 1783 г. им руководил военный инженер М.А. Денев. На его строительство из средств Кабинета Е.И.В. выделили крупную сумму: «Об отпуске Действительному тайному советнику Деденеву[661] на строение публичного театра 23 092 руб.; городских ворот и моста 16 428 руб.» (февраль 1777 г.).

Второй новой городской театральной площадкой стал «деревянный театр на Царицыном лугу», называемый Малым, а также Вольным Российским театром (театр Карла Книпера). В этих театральных зданиях происходили «городские», а иногда и придворные спектакли, на которые зрителей пускали «безденежно» по специальным билетам от Придворной конторы.

Актерами Вольного Российского театра были ученики Воспитательного дома. Дело в том, что сирот, призреваемым в Воспитательных домах Москвы и Петербурга, обучали разным профессиям, которые могли прокормить их впоследствии. В числе прочего обучали и профессии актера. Лекарь Воспитательного дома Карл Книппер, опираясь на этих воспитанников решил устроить общедоступный городской театр. В результате несколько десятков воспитанников и воспитанниц Воспитательного дома составили театральную труппу. Судя по всему, императрица, внимательно следившая за деятельностью Воспитательного дома, поддержала эту идею, профинансировав строительство деревянного здания театра «на Царицыном лугу»: «О заплате в здешний Воспитательный дом, за театр, построенный вновь на Царицыном лугу 25 000 руб.» (июль 1783 г.). Судя по записям камер-фурьерского журнала, она несколько раз посещала этот театр.

Попутно упомянем, что к придворным театральным постановкам привлекались кадеты Сухопутного шляхетского корпуса: «В Сухопутный кадетский корпус, за предоставленные оперы и балеты, в Эрмитаж 2867 руб.» (февраль 1779 г.).

Безусловно, главной театральной площадкой придворного Петербурга оставался Оперный дом в Зимнем дворце, где шла насыщенная музыкально-театральная жизнь:

Но наряду с Оперным домом в юго-западном ризалите Зимнего дворца, дополняя его, шли театральные постановки на небольшой площадке в Малом Эрмитаже, где для избранной публики действовала малая театральная сцена («Маленький театр»), на которой шли камерные спектакли, к которым все оформлялось как «к большим», включая декорации: «Театральному живописцу Францискинию за декорации маленького театра в Эрмитаже 660 руб.» (март 1777 г.).

Это была небольшая сцена «для своих», ограниченного круга лиц, которые разделяли досуг императрицы. На этой сцене, судя по фиксациям в камер-фурьерском журнале, по «эрмитажным четвергам» шли преимущественно легкие французские комедии. Эта театральная сцена была частью приватного досуга императрицы, где она отдыхала от бесконечных дел императорского уровня. В первой половине 1777 г., когда эта площадка только начала работать, на ней шли следующие спектакли:

В сентябре 1783 г. Екатерина II приняла решение о строительстве нового Придворного театра на месте Лейб-кампанского корпуса по проекту Джакомо Кваренги. Здание нового Эрмитажного театра возводили за счет средств Кабинета Е.И.В., но при этом императрица периодически переводила некоторые суммы из своего кошелька на различные срочные нужды, возникавшие в процессе строительства театра: «В Комитет на декорации в строящемся при Эрмитаже новом театре на первый случай 3000 руб.» (апрель 1784 г.); «В Комитет управляющий зрелищами и музыкой на декорации в строящемся при Эрмитаже новом театре, к выданным 3000 руб. – 2000 руб.» (июль 1784 г.).

Продольный разрез Эрмитажного театра

Кольман К. Вид Эрмитажного театра и арки через Зимнюю канавку. 1820-е гг.

Первый спектакль, судя по записям в Камер-фурьерском журнале, состоялся 22 ноября 1785 г.: «В 5-м часу вечера, Ея Императорское Величество, обще с Их Императорскими Высочествами из Эрмитажа изволила шествовать в новопостроенный при Эрмитаже театр, пригласи в оный господина посла Графа Кобенцеля… по Высочайшем прибытии в театр, представлена была комическая русская опера “Мельник”[662], без балета».

Дмитриев-Оренбургский Н.А. Театр в Эрмитаже при Екатерине II. Гравюра. Вт. пол. XIX в.

Поскольку первый спектакль состоялся еще до окончательной отделки театра, императрица профинансировала окончание отделочных работ: «За столярные поделки в Эрмитажном театре 255 руб.» (декабрь 1786 г.), но несмотря на это театральная жизнь в новом помещении началась насыщенно: «…в первый сезон 1785-1786 гг. был дан 21 спектакль, в сезоны 1788— 1791 гг. – 69, 51 и 55, а затем их число уменьшилось до 15-20»[663].

Граф В. Эстергази рассказывал об одном из таких спектаклей: «Мы вошли в великолепный театральный зал; императрица заняла стул во втором ряду, пригласила сесть возле себя графа Кобенцеля, а по другую сторону меня. Старший внук ее сел впереди. Зубов возле меня, а граф Брюс возле Кобенцеля. Дамы поместились в первом ряду, а остальное общество, где кому вздумалось. Пустых мест было достаточно. Пока шла первая пьеса (без пения и музыки) императрица то и дело заговаривала то с тем, то с другим»[664].

Эрмитажный театр требовал устойчивого финансирования, он менялся, подстраиваясь и под требования театральных постановок, и под различные пожелания императрицы. Все это выливалось в очередные счета из комнатной суммы: «Архитектору Гваренгию для заплаты разным людям за пристройки и издержки по театру в Эрмитаже 2966 руб.» (апрель 1790 г.).

Китайский театр в Царском Селе. Традиционно театральные труппы сопровождали Императорский двор при выезде в пригородные резиденции. Выступления трупп проходили либо в залах резиденции, либо для них строились специальные здания, например в 1749-1751 гг. «Каменное зало» (Концертный зал) в Ораниенбауме для молодого двора.

Фасад Китайского театра

При Екатерине II в пригородных резиденциях построили несколько новых площадок, в том числе в Царском Селе, – Китайский театр (Каменная опера, арх. А. Ринальди, 1778-1779 гг.): «Для строения в Царском Селе театра 25 023 руб.» (февраль 1778 г.); «Генерал-майору Кашкину для убору Царскосельского театра 6000 руб.» (февраль 1779 г.); «В Царское Село на украшение тамошнего театра 4000 руб.» (апрель 1779 г.); «Генерал-майору Кашкину за украшение Царскосельского театра 4892 руб., да одному живописцу 200 руб.» (июль 1779 г.).

В стилистике самого театра и его интерьеров прослеживается увлечения императрицей стилем шинуазри, или «китайщиной». Оформлением театра занимался известный «интерьерный дизайнер» того времени Гемпель: «Асессору Гемпель за вещи, взятые на убор покоев в Царскосельском театре 960 руб.» (июнь 1779 г.).

К этому времени театральные постановки шли непосредственно в Царскосельском дворце, когда императрица «со всеми персонами изволила следовать через зал в театр и смотреть представление французской комедии с балетом» (3 июня 1779 г.); «В 6 часов по полудни, Ея Императорское Величество и Их Императорские Высочества со всеми персонами изволили прибыть в театр и смотреть представление Французской комедии без балета» (11 июня 1779 г.).

Наконец, в четверг 13 июня 1779 г., Китайский театр торжественно открыли оперой композитора Д. Паизелло «Дмитрий Артаксеркс». В Камер-фурьерском журнале зафиксировано: «По полудни, в 4 часа, приезд имели из Санкт-Петербурга в Село Сарское, знатный обоего пола персоны, господа чужестранные Министры, також знатное шляхетство и собирались в новопостроенный в верхнем саду Оперной дом, и вход имели в тамошний театр по билетам». Императрица с внуками «изволили с находящимися в свите обоего пола персонами, следовать в Оперной дом, где по Высочайшем прибытии, представлена была вновь сочиненная италианская опера, называется “Димитрий”. В продолжении театрального представления в средней парадной ложе присутствовать изволил Его Императорское Высочество великий князь Александр Павлович».

Через несколько дней, в воскресенье 16 июня, оперу «Дмитрий Артаксеркс» в Китайском театре повторили, 16 августа 1779 г. исполнена опера композитора Д. Паизелло опера «Идол китайский». Спектакли продолжались летом 1780 и 1781 гг.

Кроме Китайского театра, в 1780-х гг. Дж. Кваренги построил на острове в Екатерининском парке Концертный зал «для музыки с двумя кабинетами и открытым храмом, посвященным богине Церере»: «Крестьянину Пелевину за сделанные им в Царскосельском саду в музыкальном зале и других местах разные работы, в 27 108 руб., к выданным 9282 руб. еще 2000 руб.» (январь 1793 г.); «Подрядчику Пелевину за сделанные им в Царскосельском саду в музыкальном храме и других местах разные работы, в 27 108 руб. к выданным 30 282 руб. еще 1000 руб.» (апрель 1793 г.).

Театральные издания. Императрица не только любила искусство, но как творческий человек сама занималась сочинительством. Из-под ее пера вышли либретто, комедийные пьесы, притчи, драматические и прозаические произведения[665].

Портрет Я. Шумского. 1769 г.

При этом непосредственное участие императрицы в реализации ее сценических замыслов выходило за традиционные рамки автора литературного текста. Она распределяла музыкальный материал в представлении, указывая последовательность, характер и продолжительность номеров, являлась автором сценографических ремарок, участвовала в выборе композиторов и оценивала качество их музыки, влияла на постановочный и репетиционный процесс, финансировала издание готовых произведений.

Действительно, императрица оплачивала издание в типографии Императорской Академии наук собственных произведений. Например: «В Академию наук за напечатание двух опер под заглавием Олега и храброго витязя Ахридеича[666]25 руб. и 65 руб.» (сентябрь 1787 г.). Эта опера прошла 22 октября 1790 г. в Эрмитажном театре «с величайшим успехом и была приурочена к визиту австрийского посла Эстергази в качестве политического намека. Либретто написала сама императрица, музыку – К. Каноббио, Д. Сарти и В. Пашкевич». Эту пьесу отпечатали за счет императрицы внушительным тиражом: «На приготовление пьесы под названием начальное управление Олега к отпущенным в 1789 г. 5000 руб., до остальных 4000 руб.» (август 1790 г.). «За 25 экземпляров оперы под заглавием Расстроенное семейство[667] 25 руб.» (декабрь 1788 г.). Кроме этого, сохранилось несколько записок, в которых театральные произведения не указаны: «В распоряжение генерал-майора Саймонова и Действительного статского советника Храповицкого на приготовление повеленной от Нас театральной пьесы в число потребной на то суммы 2000 руб.» (ноябрь 1789 г.)[668].

Кроме Императорской Академии наук, императрица печатала «на свои» деньги в типографии Горного училища: «В типографию Горного училища за напечатание на французском языке разных пьес 967 руб.» (октябрь 1789 г.); «В типографию Горного училища за напечатание комической оперы под заглавием Февей и к ней кот и за вырезание к оной медных досок и употребленную на то медь 2.476 руб.» (октябрь 1789 г.); «В типографию Горного училища за напечатание пьес первой изображение Фелицы и другой оды торжествующая Россия 152 руб.» (ноябрь 1789 г.).

Работая над своими пьесами, императрица время от времени вносила в них те или иные правки: «В 4-м действии[669] есть малое прибавление, которое я б желала, чтоб актеры выучили, как скорее, так и лучше» (январь 1788 г.)[670]; «Пожалуй, прикажи переписать, и когда переписано будет, то отдайте актерам, чтоб выучили, буде можно, к Александрову дню, чтоб surprise-ю играть у гр. Мамонова в комнатах[671]. Буде же могут выучить, то лучше отдать самому Александру Матвеевичу» (август 1788 г.)[672]; «Скажите Дмитриевскому и Крутитскому, чтоб во втором действии не примечали слова Потачкина, а говорили между собою, как будто их тут нету» (сентябрь 1789 г.)[673].

Когда на сцене Императорского театра ставились пьесы, написанные Екатериной II, то она лично (иногда вместе с А.М. Храповицким) назначала «актеров для пьесы» (12 апреля 1788 г.)[674].

Репертуарная политика. Как главный заказчик и «продюсер» императрица периодически вмешивалась в определение репертуарной политики своего театра. Это происходило на разных уровнях. Например, по случаю траура могли отменить запланированное представление оперы-комик. Или в суете коронационных торжеств 1762 г. выдать ценные указания: «1. Название пролога Непостижимость судьбы слишком метафизиковато. 2. Россия, быв посвящена крещением тому слишком тысячу лет назад, не может в восемнадцатом веке приносить, и то еще в доме ея благочестивые Императрицы, жертвы богам Римской республики, которых она не знала, быв погружена в идолопоклонничество»[675].

С удовольствием занимаясь театром, императрица весьма ревниво относилась к малейшим посягательствам на вмешательство даже ближайших соратников в репертуарную политику. В июне 1787 г. она писала: «С крайним удивлением услышала я, вышедши из-за стола, что Вы положили с М.Н. Кречетниковым сегодня еще быть комедии. Подобное положение, не доложась мне, не подобает делать; понеже о том, что мне угодно или не угодно, никто знать не может; а я в опекунстве ни чьем быть не желаю»[676].

Спустя годы, когда от руководства Императорским театром в 1779 г. отстранили И. Елагина и назначили на его место Бибикова, ему запретили «сочинять или представлять галиматью в форме программы для балетов, опер, комедий или прологов, запрещено, кроме того, употреблять аллегорию и заставлять танцевать гнилую горячку, запрещено зажигать ночники вместо солнца, также давать по нескольку раз публике то, что ей нравится, хотя бы дело шло о возлюбленной г. директора»[677].

Екатерина II с удовольствием, считая это отдыхом, писала театральные пьесы, которые ставились в Императорских театрах. Автор пьесы при этом не указывался, но придворная публика, конечно, все знала. Иногда даже с излишком, поскольку приписывала императрице и те пьесы, которые она не писала.

В своих письмах к Гримму императрица не раз касалась этого своего увлечения: «Я написала десять комедий, пишу одиннадцатую, но это не называется работать…»[678]. Если ее пьеса пользовалась успехом, императрица с удовольствием это отмечала, причем с указанием на материальную сторону успеха: «… публика бегает их смотреть, а дирекция получила на них в эту зиму от десяти до двенадцати тысяч чистого барыша…».[679]

Награждения. Традиция награждений «с царского плеча» при императрице продолжалась в полной мере. Поэтому в счетах по комнатной сумме осталось множество упоминаний об эмоциональных впечатлениях Екатерины II, выливавшихся в денежные награждения.

Они могли быть индивидуально-адресными: «Камер-музыканту Пашкевичу 25 руб.» (декабрь 1786 г.); «Пожалованных немецкому комедианту Фиала 100 червонных – 280 руб.» (октябрь 1781 г.); «Пожалованные камер-музыканту Хандожину 500 руб.» (февраль 1785 г.); «Сказывали, что довольны пьесою и актерами, коим пожаловано 2000 р.; со мною входили в подробности и хвалили Шушерина» (30 декабря 1787 г.); «Разговор о пьесе. Дмитриевскому дана табакерка с червонными» (8 января 1788 г.); «Пожалованные музыканту Прачу за сочинение музыки 200 руб.» (октябрь 1789 г.); «Пожалованные актеру Черникову[680] 200 червонных на 670 руб.» (февраль 1790 г.); «Пожалованные музыканту Прачу за сочинение музыки 300 руб.» (июль 1790 г.).

Упоминавшийся В.А. Пашкевич (1742-1797) – композитор, скрипач, дирижер, служивший с 1763 г. в оркестре бальной музыки. «Камер-музыкант Хандожин» являлся основоположником русской скрипичной школы. Имя И.Е. Хандошкина (1747-1804) внесено в музыкальные энциклопедии. И. Прач (1750-е—1818) – чех, с 1770-хгг. преподавал в Петербурге. Императрица дважды пожаловала его деньгами за издание сборника русских народных песен в обработке для голоса и фортепиано. Яков Емельянович Шушерин (1753-1813) приглашен на сцену Императорского театра в 1787 г. За блестящее участие в премьере комедии «Расстроенная игра» 29 декабря 1787 г., написанной Екатериной II, в числе других пожалован деньгами и похвалой императрицы.

Среди индивидуальных денежных пожалований встречаются имена известных артистов того времени. Например, имя актера-танцовщика Т.С. Бубликова[681], которому в мае 1783 г. императрица пожаловала 1000 руб.[682] Такую же сумму в январе 1796 г. выплатили певице Анжолини, певшей перед императрицей на концерте в Эрмитаже[683].

Отметим, что пожалованные суммы выплачивались – от десятков до тысяч рублей: «Капельмейстеру Галуппи 1000 руб.» (февраль 1766 г.); «О записи в расход выданным музыканту Гаю в награждение 1000 руб.» (март 1765 г.); «Французскому комедианту Кошуа 2000 руб.» (январь 1774 г.); «Капельмейстеру Паизиелло за списание разных опер 1000 руб.» (апрель 1782 г.); «Пожалованные капельмейстеру Сартию 1000 червонных – 3400 руб.» (ноябрь 1790 г.).

Напомним, что императрице очень нравились веселые оперы Паизиелло: «Когда я выхожу с его представления, голова моя полна музыки. Я узнаю, и даже сама напеваю его арии»[684]. Поэтому не только маэстро, но и его жена довольно часто награждались лично императрицей: «Это доставило госпоже Паизелло бриллиантовый цветок, а ему табакерку»[685].

В некоторых документах звучит яркое «от Нас»: «Обер-гофмаршалу графу Сиверс для отдачи капельмейстеру Манфредини пожалованные ему от Нас 1000 руб.» (январь 1766 г.); «Пожалованные от Нас актрисе Бомонше 500 руб.» (январь 1767 г.).

Впрочем, все эти награждения деньгами или табакерками могли состояться только по воле императрицы, и об этом упоминается в некоторых сопроводительных записках: «Тайному советнику Елагину из Кабинета для подарка семерым актерам 2100 руб.» (январь 1772 г.). Денежные пожалования часто бывали коллективными: «Елагину для отдачи шести музыкантам, пожалованным от Нас на платье, каждому по 100 руб. Итого 600 руб.» (апрель 1768 г.); «О выдаче придворным музыкантам пяти человекам 500 руб.» (апрель 1769 г.); «Иван Перфильевич, вчерашним семерым актерам подарите от меня каждому по триста рублей за то, что столь хорошо играли: ведь я французам подарила же; а деньги возьмите из Кабинета»[686]; «Музыкантам и театральным служителям 1339 руб.» (январь 1785 г.); «Музыкантам, игравшим в концерте и после оного употребленным для бала 2000 руб.» (октябрь 1796 г.).

Иногда после удачного выступления императрица могла наградить деньгами всю труппу: «О заплате в английскую комедию 1000 руб.» (сентябрь 1770 г.); «Английским комедиантам 1000 руб.» (февраль 1771 г.); «Пожаловано немецким комедиантам 1000 руб.» (октябрь 1778 г.); «Актерам и актрисам, игравшим русскую оперу-комик також авторам драмы и музыки 2500 руб.» (декабрь 1779 г.); «Пожалованных российским комедиантам 1000 руб.» (июнь 1781г.); «Пожалованные российским придворным актерам 2300 руб.» (декабрь 1787 г.).

Бывали коллективные награждения памятными табакерками: «Тайному советнику Елагину для заплаты за табакерки, пожалованные спектакальным чинам, 1200 руб.» (декабрь 1772 г.). Награждались артисты перстнями с драгоценными камнями. Причем в документах обязательно указывалась стоимость наградного перстня: «Пожалованы в разное время перстни: певице Сапорити в 1400 руб., певцу Тестори в 925 руб., капельмейстеру Сарти в 675 руб., певцу Моретти в 550 руб., певцу Жермолио в 525 руб.» (сентябрь 1796 г.).

Бывали денежные награждения «по совокупности заслуг»: «Танцевальщику Фабиани с женой за долговременную с женою его при Дворе Нашем службу в награждение 1000 руб., да за наем в бытность их в Москве квартире 160 руб.» (апрель 1764 г.).

Удивительно, что среди «пожалованных» оказался «цыганин Григорьев». Говоря об этом, следует иметь в виду, что возникновение первого цыганского хора в Москве относится к последней трети XVIII в. По легенде, этих цыган привез граф А. Орлов-Чесменский в 1774 г. из Валахии и, видимо, благодаря ему цыганский хор услышала Екатерина II, после чего пожаловала «цыганину Григорьеву 100 руб.» (ноябрь 1784 г.).

Глава 3

Штрихи повседневной жизни

Работа и развлечения

Загородное лето, лето на даче – это, наверное, то, что с нетерпением ждут, после зимне-осенних холодов и слякоти. Тем более в Петербурге. Как писал классик: «…Но наше северное лето, ⁄ Карикатура южных зим, ⁄ Мелькнет и нет: известно это, ⁄ Хоть мы признаться не хотим…».

Летом у Екатерины II появлялось чуть больше времени на досуг и различные летние развлечения, в том числе и на воздухе. И она старалась эти возможности реализовывать не только для прогулок по аллеям дворцовых парков, но и для активного отдыха. При этом бесконечную «императорскую работу» никто не отменял.

Рабочий день императрицы

Жизнь не состоит из одной работы. Но для первого лица Империи даже отдых сопрягался с работой, поскольку такое понятие, как приватность, для них оставалась мечтой. Во время второй войны с турками Екатерина II в письме к Гримму констатировала: «Я с некоторых пор работаю как лошадь и мне мало моих четырех секретарей: я вынуждена увеличить их число»[687].

Она впервые на императорском уровне ввела некий рабочий график, к которому за многие годы привыкли ее соратники.

По утрам ежедневно принимала статс-секретарей, «для вице-канцлера, губернатора, губернского прокурора Петербургской губернии – суббота; генерал-прокурора – понедельник и четверг; среда – для синодального обер-прокурора и генерал-рекетмейстера; четверток – для главнокомандующего в Санкт-Петербурге». Однако высшие чиновники, в случае необходимости, «могли и в другие дни приезжать и по оным докладывать»[688].

Тем не менее, Екатерина II находила время и для отдыха, который она, опять-таки сопрягала с делами, именуя Российскую империю «маленьким хозяйством»: «Ведь надо же иметь какой-нибудь порядок в маленьком своем хозяйстве!»[689] Императрица на интуитивном уровне боролась с «синдромом капитана», выстраивая свой рабочий день и неоднократно описывая его своим корреспондентам.

В начале своей «императорской карьеры» в частном письме (9 сентября 1767 г.) она следующим образом описывала свой распорядок дня: «…встаю я в шесть часов и до восьми с половиной читаю или пишу совершенно одна в моем кабинете. Около девяти являются мои секретари и я остаюсь с ними до одиннадцати. Потом я одеваюсь и в это время болтаю с теми, которые в моей комнате. Мой туалет не всегда продолжается с час. Затем я перехожу в приемную; обедаю между часом и двумя. После обеда шью и заставляю читать себе книгу до четырех часов, когда приходят те, которые не могли говорить со мною о делах утром, и я остаюсь с ними до шести, после чего выхожу или гулять, или играть, или болтать, или в спектакль. Ужинаю между девятью, десятью часами. После ужина отправляюсь спать»[690].

Этот распорядок дня, с незначительными изменениями, сохранялся и позже. В письме к М. Гримму в 1780 г.: «От 6-ти часов утра до 7-и законодательство, потом до 11-ти текущие дела. В 11 появляются Александр и Константин. За полчаса до обеда и полчаса после обеда мы пишем для упомянутых господ азбуки, сказки, повести; потом два часа полного отдыха и потом полтора часа, чтоб царапать письма и проч., после чего упомянутые господа приходят шуметь до восьми. Потом приходит кто хочет, до десяти»[691]. И затем добавляла: «Привычка сделала с Ннами то, что мы отдыхаем только когда голова уже окончательно на подушке, и тут еще во сне приходит нам на мысль все, что надо было бы сказать, написать или сделать».

К 1785 г. режим рабочего дня императрицы, по большому счету, остался без изменений: «…я ежедневно встаю утром в шесть часов, пью чашку кофе, а потом бегу в Эрмитаж и там от 6-ти до 9-ти верчу и переворачиваю винегрет, который называю извлечениями. Затем является фактомум (Безбородко) и все фактотумы; в одиннадцать я возвращаюсь в свои комнаты одеваться и играть с толпою своих внучков и внучек; одевшись, иду обедать в Эрмитаж. После обеда я опять ухожу в свои покои, а оттуда опять в Эрмитаж, где прежде всего кормлю орехами беленькую векшу, которую сама приручила; потом играю несколько партий в бильярд. Затем я иду рассматривать свои резные камни или какие-нибудь эстампы, или брожу среди картин; после чаю делаю визит прелестной своей обезьянке, которую никогда не могу видеть без смеху, до того она забавна. В четыре я возвращаюсь в свои комнаты, до шести читаю и пишу, в шесть выхожу для приемов, с которыми теперь помирилась; в восемь я поднимаюсь на свои антресоли, куда собирается ко мне более избранное общество, в одиннадцать ложусь спать»[692]. Это, конечно, некий облегченный вариант рабочего дня императрицы, описанный для европейской публики.

В 1796 г. алгоритм рабочего дня 65-летней императрицы в целом сохранялся. Как вспоминал ее статс-секретарь А.М. Грибовский: «…в обыкновенные дни, Государыня в Зимнем дворце вставала в 7 часов; до 9 занималась в зеркальном кабинете, по большей части сочинением устава для Сената; в 10-м часу выходила в спальню и садилась на стул (а не в креслах), обитый белым штофом, пред выгибным столиком, к коему приставляем был еще другой таковой же, обращенный выгибом в противную сторону, для докладчика; и перед ним стул. В сие время дожидались в уборной все имевшие дела для доклада; а дежурный камердинер… стоял у двери спальни; по звонку колокольчика он входил в спальню, и получал приказание позвать прежде всех обер-полицмейстера. За ним входили, по призыву, и с докладами все прочие. Вошедший поклонялся по обыкновению, целовал руку, и, когда угодно ей это было, и если имел дела для доклада, то по данному знаку, садился за столик против Государыни, и докладывал.

Автограф Екатерины II

Одевшись, до обеда Государыня занималась чтением книг или слепками камеев, которые иногда дарила. В два часа садилась за стол; после обеда приходило время чтения иностранной почты, в те дни, когда она приходила, а в другие или чтением какого-либо сочинения, до законодательства относящегося, или помянутыми слепками камеев. В Царском Селе, в долгие летние дни иногда немного спала. В шесть часов начиналось вечернее собрание в ее покоях или в театре, в Эрмитаже; в десятом часу все разъезжались и в одиннадцать часов Императрица почивала»[693].

Со временем, при всей природной общительности, императрица начинает избегать публичности: «Я не думаю праздновать двадцатилетие моего царствования более, чем какой-либо другой год: праздники мне в тягость, если они не происходят по какому-нибудь особенно выдающемуся случаю, и я вовсе не люблю себя праздновать»[694]. При этом в качестве надежного релакса выступает обычное вязание: «Я вяжу себе оборки; это можно, потому что позволяет думать о другом и успокаивает»[695].

Придворные развлечения

Важнейшая составляющая придворной жизни – праздники и развлечения. Перечень их разнообразен, о них много написано, но за каждым из этих мероприятий стояли соответствующие придворные хозяйственные структуры, которые должны были обеспечить четкость и безукоризненность в проведении мероприятий в присутствии высочайших персон. Кроме того, эти развлечения, как правило, стоили значительных средств. Внешней, парадной, видимой стороне придворных развлечений по большей части и посвящены исторические опусы. Вместе с тем, через денежные счета по комнатной сумме императрицы проходило именно то, что составляло движущий механизм этих парадных действ.

Игра в мяч. Екатерина II любила свое Царское Село. Она любила видеть вокруг себя молодые лица, любила движение. Поэтому появление павильонов для «мячинной игры» при Екатерине II, с одной стороны – дань популярнейшей европейской придворной игре в мяч, а с другой стороны, отвечало жизненным вкусам самой императрицы.

Наличие залов «для мячинной игры» – некий европейский дворцовый стандарт, поэтому такие же обширные здания появились и при Российском Императорском дворе. В России игра в мяч стала популярной среди аристократической молодежи при Екатерине II. Судя по всему, эта игра больше напоминала современный бадминтон, чем большой теннис, и именовалась «игрой в воланы».

В литературе упоминается, что площадка для «Же де Пом» имелась при Зимнем дворце (восточнее Малого Эрмитажа) в конце 1760-х гг. Сам зал находился на втором этаже – над Манежем, выстроенном по проекту архитектора Ю.М. Фельтена в 1766 г.[696], такой зал оформили и в Мраморном дворце.

В конце 1760-х гг. обширное каменное здание «для игры в мяч» построили в Царском Селе на месте нынешней Камероновой галереи. В литературе указывается 1769 г. как дата сооружения павильона: «На плане показан третий форс Катальной горы, построенный в 1765 г. В то же время на нем еще нет здания “для игры в мяч” (jeu de pomme), сооруженного в 1769 г. в саду, где ныне находится Камеронова галерея»[697]. Также под 1770 г. упоминается: «Одновременно предполагается разобрать каменную ограду, отделяющую Большой пруд от Старого сада на отрезке между Гротом и Жедепомом, и вместо нее пасада березки “в одну линию”. Терраса перед Гротом также подлежала разборке»[698].

Дата завершения строительства каменного павильона для «мячинной игры» – строительный сезон 1769 г. К весне 1770 г. завершалась отделка здания. В архивном документе от 16 февраля 1770 г. указывается: «По письмам действительного тайного советника Бецкого. 16 февраля 1770 г. В Контору строения Села Царского на расплату за забранные к строению в том Селе каменного для игры же депома материалы, за постройку оного и на окончание крашением и прочим, к прежде отпущенным вдобавок четыре тысячи четыреста рублев 4400 руб.».

Когда построили здание, для организации «процесса» потребовался профессиональный тренер, и в Россию пригласили французского тренера, которому выплачивалось жалованье из комнатной суммы Екатерины II.

Текст парижского контракта с дю Плесси пересказан в прошении от 30 декабря 1772 г., где указывается, что «Господин Корбин дю Плесси имеет честь представить Вашему Высокопревосходительству, что по приказанию Ввашему приехал, из Парижа в Санкт-Петербург, снабжен будучи договором нотариусами засвидетельствованными, которой Главнейше состоит в том, что 1-е плачено ему будет в каждой год по 1500 французских ливров, 2-е, что жить будет в палате для мячиковой игры устроенной, 3-е, что получит 600 ливров за провоз, 4-е и что он, наконец, воспользоваться имеет всеми прибытками от мячиковой игры получить могущими»[699].

Видимо, французский тренер Корбейн дю Плесси прибыл в Петербург после открытия навигации 1771 г. Столкнувшись с реалиями, он понял, что сумма жалованья, прописанная в контракте его не устраивает. Дело в том, что он, видимо, рассчитывал получать дополнительные деньги за частную тренерскую работу: «Господин дю плеси, разсуждая, что договор сделанной в Париже, поставлен по обыкновенному мячиковых игр употреблению, причем прибыль бывает немалая и знатнее еще даваемого жалованья, не преминул так же вписать в контракт свой и сей главнейший пункт; чего, однако же, по свойству игры, к которой определен, лишаясь, ибо сия игра единственно назначена для употребления и увеселения двора, почему во все не может надеяться получить тот прибыток, который имеет он уповать. Чрез что по прибытии ево сюда весьма удаленным себя видит от надеившейся благополучной участи, а потому самому никак не может содержать себя малым ему определенным жалованьем, которое получает без прибавки»[700].

Однако с частной практикой, видимо, не сложилось. Поэтому 30 декабря 1772 г. он обращается с прошением на имя И.И. Бецкого («Его высокопревосходительству Господину Бецкому действительному тайному советнику, Действительному камергеру, Президенту Императорской Академии художеств орденов Святого Андрея, Святого Александра Невского и Святыя Анны Кавалеру и пр.»[701]) с просьбой увеличить ему жалованье до 1000 руб. в год с прибавлением денег на дрова и квартиру.

При этом он готов взять на себя дополнительные обязательства: обучить игре в мяч двух учеников, всюду следовать за Императорским двором и преподавать в Сухопутном шляхетском корпусе: «При таковых обстоятельствах, проситель совершенно будучи уверен о справедливости Вашего Высокопревосходительства берет смелость представить Покорнейше, чтоб Ваше Высокопревосходительство, как первой ево договор не может иметь всей своей силы, соизволили оной во все уничтожа зделать с ним вновь другой, начиная с 1 января будущего 1773 года, которым он господин Корбин дю Плеси обязался бы 1-е, взяв по своему выбору двух учеников, обучать их мячинному искуству, не отвечая однако ж за успех их по тому, что все зависит от большего или меншаго прилежания вкуса, и сложения тех учеников, при чем обещевает обучать их как честной человек, и по возможности сколько от него зависит будет к тем старание; 2-е обязывается он следовать за двором во все оного из сей столицы отбытии, при чем иметь безденежной проезд; 3-е обещевает и обязывается он ходить и в Кадетский Корпус, завсегда, когда туда призван будет, где как в разсуждении учения, так и эксерции господ воспитанников поступать станет по предписанию начальников сего места.

И за все вышеописанное ежегодно получать бы ему по 1000 руб. и на основании прежнего договора квартиру и дрова оные тысячу рублей платить, как обычайно по третям, сверх того назначить, что коль по прошествии сего контракта, которой продолжаться имеет с ряду шесть лет. Служба оного Господина Корбин дю Плеси не будет более благоугодна или нужна, то дано быть ему иметь на обратной во Францию проезд 200.

Таким образом просителева участь будет непременною, а все ево желания исполнятся и ему не останется более как начальникам своим подавать знаки ревности и показать Вашему Высокопревосходительству вся обширность благодарности ево, за благодеяния коими ево наградить удостоить. В Санкт-Петербурге. Декабря 30 дня 1772. Корбин дю Плеси»[702].

Судя по тому, что на прошении резолюция императрицы, – «Платить» появилась только 3 июня 1773 г. И.И. Бецкой (или Екатерина II) не торопилась удовлетворять просьбу француза, и он отработал два весенне-летних сезона на условиях парижского контракта. После резолюции императрицы новое жалованье дю Плесси начали выплачивать, как он и просил, с 1 января 1773 г.

После этого ситуация стабилизировалась, Корбин дю Плесси обучал «мячинной игре» придворных кавалеров и кадет Сухопутного корпуса. Императрица с удовольствием не только наблюдала за игрой своих молодых придворных, но и сама принимала в ней участие.

Насколько 44-летняя Екатерина II была лично вовлечена в «мячинную игру»? Как следует из камер-фурьерского журнала за апрель 1773 г., во второй половине дня императрица неоднократно «забавлялась в мячики»: «Ея Императорское Величество из внутренних апартаментов вышла в галлерею и там несколько времени забавлялась в мячики» (12 апреля); «Ея Величество и Его Высочество, с фрейлинами и кавалерами соизволили при быть в галлерею и забавляться в мячики» (17 апреля); «соизволили с фрейлинами и кавалерами для гуляния проходить в сад и к горам; по возвращении в покои, в галлереи несколько времени забавляться изволили в мячики» (18 апреля); «соизволили прибыть в галлерею и с фрейлинами и кавалерами забавляться в мячики» (20 апреля); «в галлереи несколько времени забавляться соизволили в мячики» (23 апреля); «по возвращении в покои, в галлереи несколько времени забавлялася в мячики» (27 апреля); «соизволили выйти в галлерею и забавляться с кавалерами несколько времени в мячики» (28 апреля); «забавлялась с кавалерами в мячики» (29 апреля)[703].

Когда шестилетний контракт закончился, дю Плесси 19 апреля 1779 г. написал новое прошение, с просьбой продлить его контракт: «Я нижеподписавшийся Корбейн дю плесси, мячинной игры мастер при Российском Императорском дворе, обязуюсь чрез нее обучать двух учеников во всем том, что до мячинной игры принадлежит, то есть: маршировать игру, делать мячики и ракеты, словом все, что до сей игры касается, и не далее трех лет их обучать буду, считая от 1 числа января месяца, нынешнего года, ежели же паче каких еще два ученика тому не будут способны или охоты иметь не будут, то чтоб мне на место их других потребовать дозволено было. Писано в Петербурге, апреля 19 числа. 1779 года. Корбейн дю Плесси»[704].

Перевод прошения дю Плесси оставляет впечатление некой формальности. Видимо, всех все устраивало и новый

контракт продлили на три года до 1782 г. Судя по тому, что в октябре 1782 г. в документах по комнатной сумме императрицы появилась строка: «О произвождении жалованья Дюплесси против заключенного с ним в 1773 году контракта, по которому получал на год по 1000 руб.»[705], контракт продлили еще на очередные три года. Следовательно, французский тренер «мячинной игры», приехавший в Россию весной 1771 г., проработал при Императорском дворе до 1785 г.

Что касается Сухопутного шляхетского корпуса, то французская игра в мяч стала там обязательным элементом учебного процесса. Громадное здание для игры в мяч построили на Васильевском острове в 1771-1773 гг. (по другим источникам – в 1778-1782 гг. На мемориальной доске указана дата 1793 г.). Разработку проекта здания связывают с именами А.Ф. Кокоринова или Ж.-Б. Валлен-Деламота. «В Царствование Императрицы Екатерины II… построены… здание называемое Jeu de раите. По сему плану предполагалось построить здание для помещения всего Кадетского корпуса; но как исполнение оказалось неудобным, то постройка была оставлена и дом остался неоконченным»[706]. Судя по всему, позже здание использовалось для занятий кадетами гимнастикой: «Перед глазами нашими возвышалось огромное здание (Jeu de pomme), где в присутствии графа Ангальта, кадеты упражнялись в гимнастике»[707]. Это здание сохранилось и в настоящее время является одним из старейших корпусов Санкт-Петербургского университета и старейшим в России крытым спортивным сооружением.

Маскарады. Одна из популярных придворных забав – это маскарад. Так, в 1722 г. после заключения Нейштадского мира Петр I устроил в Москве «в четверг на сырной недели» маскарад. Их расцвет, как форма придворных развлечений пришлась на правление Елизаветы Петровны, а Екатерина II не только продолжила традицию, но и внесла свой вклад в организацию этих пышных действ.

Первым «екатерининским маскарадом» стал трехдневный городской маскарад «Торжествующая Минерва», проведенный на Масленицу 1763 г. в Москве. В качестве сценаристов выступали талантливые А.П. Сумароков, М.М. Херасков и Ф.Г. Волков. Как упоминается в литературе, сумма затрат на проведение маскарада составила 51 951 руб. Поскольку этот маскарад был публичным, то в его сценарии присутствовал некий внешний посыл. Как писал английский посол Гаррис: «Три дня по приказу Ее Величества разгуливали артисты и шуты в различных масках, изображавшие различные пороки – казнокрадство, взяточничество и чиновничью волокиту».

Все посещения маскарадов императрицей фиксировались в камер-фурьерском журнале. Судя по этим записям, с января 1763 г. продолжилась череда маскарадов, проводимых в домах московских сановников: 2 января – маскарад у графа П.Б. Шереметьева; 7 января императрица «имела выход на маскарад в маскарадном платье в доме графа И.Г. Чернышова». В этот же день разослали повестки о публичном маскараде, который провели 9 января «для всего дворянства». При этом оповещалось, что вплоть до Великого поста: «маскарадам при дворе быть в каждой неделе, даже до сырной неделе по четвергам». 13 января императрица «в 9 часу изволила иметь выход к Лакателю в маскарад». 16 января «начался в галерее и в зале публичный маскарад, для которого впускаемы были обоего пола персоны по билетам от Придворной конторы», маскарад продолжался «с 6 вечера до 6 утра». 17 января императрица отправилась «на маскарад, в дом к Его Сиятельству Графу Ивану Илларионовичу Воронцову». 18 января состоялся «выход на маскарад к Его Сиятельству Шталмейстеру Князю Сергею Васильевичу Гагарину». 21 января «выход в дом к Его Сиятельству Графу Петру Борисовичу Шереметеву на маскарад». 23 января вновь «начался публичный маскарад». 25 января придворные приглашались «по окончании оной трагедии кто пожелает, те могут ехать к Локателлию в маскарад». 30 января императрица с придворными «изволила иметь выход в барже, поставленной на полозках, в числе 10-ти персон, а прочие кавалеры, дамы, фрейлины ехали в разных фигурных санях» для того, чтобы «смотреть следующего по улицам публичного маскарада». Таким образом, только за январь 1763 г. императрица приняла участие в 10 маскарадах различного формата.

Сценарий и толкование маскарада «Торжествующая Минерва»

В феврале 1763 г. маскарады продолжились, 1 февраля императрица вновь «в барже, поставленной на полозках… изволила прогуливаться в барже по улицам и проезжать в село Покровское на горы… на маскарад». При этом в повестке указывалось, что в публичном маскараде следует быть в масках и в маскарадном платье, но «не моложе 15 лет». В этот же день состоялся детский маскарад, в котором приняли участие «сыновья и дочери малолетние от 8 до 12 лет».

После завершения Великого поста маскарады возобновились. Первый из них провели 11 апреля, когда императрица «изволила иметь выход в Лакателевой маскарад[708]», эта «маскарадная практика» примерно в таком же ритме продолжилась и в последующие годы.

Хотя значительные деньги на приготовление маскарадных костюмов тратили сами дворяне, но и императрица периодически вкладывала деньги из комнатной суммы. Например, в феврале 1764 г. императрица распорядилась «Шталмейстеру Нарышкину для делания к сырной неделе маскараднова платья отпустить 1000 руб.»; «О заплате машинисту Бригонци за забранные у него шталмейстером Нарышкиным разные материалы к делу к сырной неделе маскарадного платья и за работу 693 руб.» (май 1764 г.).

В 1765 г. в записках учителя великого князя Павла Петровича упоминается, что «масляную неделю» при Императорском дворе в первые четыре дня праздничной недели в Придворном театре давали спектакли, а на пятый «повестка была, чтоб в комедию съезжаться в маскарадном платье и оттуда, кто изволит, ехать в маскарад к Локателию, в старой деревянной дворец. Оному маскараду положено продолжаться от сего вечера до воскресенья до утра».

Примечательно, что это свободное посещение маскарадов у Локателлия оплачено из комнатной суммы императрицы: «В Придворную контору для Локателлия за бывший у него в нынешнем году на сырной неделе маскарады 2000 руб.» (апреле 1765 г.). В тех же записках упоминается, что императрица приехала на маскарад в «мужском домино кофейнаго цвета и ходила под руку с Гр. Гр. Орловым и фрейлиною Анною Вас. Паниной. Государыня два раза кланялась Порошину и, наконец, подозвав его к себе, более получаса с ним шутила, не показывая вида, кто она».

Позже, когда императрица обжилась в Зимнем дворце, в традицию входят публичные дворцовые маскарады, на которые приглашались не только дворяне, но и «знатное купечество». Как правило, в Зимнем дворце устраивалось четыре-пять маскарадов, масштабное действо, продолжавшееся с вечера до четырех часов утра. Для участия в таком маскараде требовалось получить билет в Придворной конторе. Поскольку билеты при входе изымались, то придворные службы вели статистику:

На этих публичных маскарадах императрица обязательно присутствовала, но без маскарадного платья и не участвовала в общем веселье, как правило, играя в карты в углу зала за отдельным столиком.

Впрочем, публичные маскарады «для всего дворянства и Российскаго и чужестранного купечества с фамилиями» устраивались в Зимнем дворце в продолжение года. Например, такой маскарад состоялся в Зимнем дворце 1 декабря 1777 г. В приглашении оговаривалось, что «против прежде бывших при Дворе таковых же маскарадов и со всеми теми ж запрещениями в неимении сабель, кинжалов и прочего оружия». На этот маскарад императрица прибыла «в маскарадном платье».

В маскарадном платье императрица ходила в резиденции своих сановников, с удовольствием развлекаясь «среди своих»: «Ея Императорское Величество в маскарадном платье, с дежурными фрейлинами и кавалерами, изволила иметь выход в дом, к Его Светлости Князю Григорию Григорьевичу Орлову… на маскарад», где, кроме этого, посмеялась на премьере французской комедии (14 января 1777 г.). Далее: 17 февраля – императрица с 19 до 22 ч. провела время на маскараде у И.Г. Чернышова, 22 февраля 1777 г. танцевала «в маскарадном платье в доме Его Высокопревосходительства господина обер-шталмейстера и кавалера Льва Александровича Нарышкина, с дежурными фрейлинами и кавалерами», 25 февраля маскарад повторился у А.Л. Нарышкина и императрица вновь на нем присутствовала.

Заметим, что эти придворные забавы, включая маскарады, далеко не дешевы. Вообще придворная жизнь всегда была очень дорогой, буквально разоряя вполне состоятельные дворянские семейства. Поэтому часть расходов, включая обеспечение бесплатного посещения придворными маскарадов, брала на себя императрица: «Лейб-гвардии Семеновского полку порутчику Немцову для заплаты купцу Кружевникову за забранные у него в Комнату на маскарадное платье товары и мастеровым за шитье оных 466 руб.» (февраль 1766 г.); «Локателлию из числа суммы за бывшие у него вольные маскарады для расплаты за напитки и прочие и за фрейлинские билеты 1349 руб.» (апрель 1766 г.).

Любопытно, что все эти забавы молодых, вполне счастливых лет, императрица хранила в своей памяти. Так, ее статс-секретарь А.В. Храповицкий записал в дневнике 25 октября 1792 г. (императрице тогда шел 64-й год), что она, разговаривая с ним, вспоминая 1766 г., упомянула, что на масляной неделе была в доме Убри «у Пассека, Петра Богдановича, знает столовую с пятью окошками, и тогда Строганов проехал в маскерадном платье и курьер был одет Арлекином. С удовольствием повторила, как всё это ещё помнится». И такие праздники, с непременными маскарадами, повторялись из года в год, с соответствующими тратами из комнатной суммы: «Локателию за бывший у него на сырной сего 1769 г. неделе маскараде 1500 руб.» (май 1769 г.).

Иногда гуляния принимали совсем уж разгульный характер. Когда в декабре 1777 г. у императрицы родился долгожданный внук, это стало поводом для такого широкого празднества, названного впоследствии «бриллиантовой Масленицей» 1778 г. Английский посол сообщал: «Императрице угодно было устроить в течение Масленицы праздник, который своим великолепием и изяществом превзошеёл все, что можно придумать в этом роде. За ужином десерт подавался на драгоценных блюдах, сверкавших каменьями на сумму до двух миллионов фунтов стерлингов». После трапезы играли в карты, и победителю в игре императрица дарила бриллиант. По словам англичанина, за один вечер императрица раздарила своим приближенным 150 драгоценных камней.

Когда в 1775 г. в Москве придворные структуры готовились к празднованиям по случаю одержанной победы в войне с турками, императрица отвергла подготовленный сценарий. В очередной раз она проявила свои творческие способности, сломав шаблоны и предложив организовать настоящий «перфоманс». В письме к Гримму она с удовольствием описывала эту историю: «Я в одно прекрасное утро призвала своего архитектора г. Баженова и сказала ему: “Друг мой, в трех верстах от города есть луг; вообразите себе, что этот луг Черное море, что из города доходят до него двумя путями; ну так один из этих путей будет Дон, а другой Днепр… Вы обрисуете песком Крымский полуостров, там поставите Керчь и Еникале, две бальные залы; налево от Дона Вы расположите буфет с вином и мясом для народа; против Крыма Вы зажжете иллюминацию, чтоб представить радость обеих империй о заключении мира”»[709].

Фейерверки. Традиция устройства фейерверков, буквально расцветшая при Петре I, вполне сохранилась ко времени Екатерины II. На эту забаву тратились громадные деньги, и яркое зрелище стало неотъемлемой частью государственных праздников, особенно пышных коронационных торжеств. Фейерверки – сложное и, подчас, многочасовое действо, и люди тогда воспринимали их совсем по-другому, поскольку то время было довольно бедно на эффектные масштабные зрелища. Впрочем, и сегодня фейерверки собирают десятки тысяч зрителей.

Так, в сентябре 1762 г., во время коронации Екатерины II, большой фейерверк в Москве являл «тихие искусством сделанные потешные огни… два удивлению достойные сильные кашкады (каскады), которые огненную реку на подобие воды столбом в верх поднимают и… огненный ручей составляют», представлены «вымышленные машины… в огненных колесах», пущено более тысячи ракет.

Фейерверки готовили артиллеристы лаборатории при Главной артиллерии, именуемые фейерверк-мейстерами: И. Сарти[710], М. Немов, П.И. Мелиссино[711]. Немалые расходы по устройству фейерверков брала на себя императрица: «О выдаче фейерверк-мейстеру Сартии 1000 руб.» (январь 1764 г.). Отметим, что она оплачивала не только материалы, необходимые для подготовки фейерверка, но и работу нижних чинов и его организаторов.

Виноградов Е.Г. Изображение фейерверка для высочайшей коронации Ее Императорского Величества Екатерины Алексеевны Самодержицы Всероссийской в Москве. Сентябрь, 1762 г.

Греков А.А. Изображение фейерверка с девизом «Минервин остров» в Санкт-Петербурге на Неве 28 июня 1763 г. По рис. Ф. Градицци. 1763 г.

Во время Русско-турецкой войны (1768-1774 гг.), в связи с громкими победами русского оружия и значительными датами в императорской семье, фейерверки устраивались практически ежегодно. Фейерверк в пяти отделениях зажгли в Петербурге перед Зимним дворцом 26 ноября 1770 г.: «Об отсылке в артиллерию за сделанные фейерверки 4885 руб.» (январь 1771 г.); «Адам Васильевич. Отошлите из Кабинета в артиллерию 4885 рублей 57 копеек за деланные в прошлом году фейерверки. Екатерина».

Так, в 1772 г. в Царском Селе устроили роскошный фейерверк («страшная огнедышащая гора, с текущею в нее огненной рекою»), обошедшийся императрице в 10 000 руб.: «Об отпуске в артиллерию на приготовление фейерверка 10 000 руб.» (июнь 1772 г.).

Большие семейные торжества, также сопровождались роскошными фейерверками. Когда в 1773 г. женился наследник Павел Петрович – 11 октября состоялся «Фейерверк по случаю бракосочетания Великого Князя Павла Петровича с Натальей Алексеевной». Судя по счетам комнатной суммы, он обошелся в 6000 руб.: «Об отпуске в артиллерию на фейерверк 6000 руб.» (сентябрь 1773 г.).

После завершения войны турками (1774 г.) провели традиционный «победный фейерверк»: «Об отпуске: в артиллерию на фейерверк 8000 руб.» (май 1774 г.). Но потребовалось время для подготовки празднования победы в Москве. Поэтому только в 1775 г. «на Ходынке в Москве по случаю заключенного с Турцией мира дано огненное представление – в его первом действии была представлена “Спокойная Россия” во втором – “Обеспокоенная Россия” в третьем – “Торжествующая Россия” и, наконец, в четвертом – “Утешная Россия”». Затем выстроили «великолепный и разновидный павильон», составленный из 42 тысяч ракет. Этот фейерверк изобрел обер-фейерверкер Мартынов, а исполнил его помощник Немов.

В последующие годы о фейерверках не забывали: «Об отпуске в артиллерию на дело фейерверка 10 000 руб.» (январь 1778 г.).

Примечательно, что императрица лично просматривала эскизы особо важных для нее фейерверков. Хозяйственник П.И. Турчанинов сообщал управляющему Конторою строений И.Ф. Фермору, что императрица, «опробовав поднесенные от вас рисунки иллюминациям, будущим во время брачного торжества»[712], их одобрила. Речь шла о фейерверках, связанных с женитьбой внука императрицы – Константина Павловича в феврале 1796 г.

Последний в своей жизни фейерверк, сожженный 3 сентября 1796 г., императрица оплатила в октябре 1796 г.: «Артиллерийским нижним чинам, трудившимся в делании фейерверка, сожженного 3 сентября 1200 руб.» (октябрь 1796 г.).

Шкалик для иллюминации

Шкалик и плошка. Текст XIX в.

Иллюминации. В отличие от эмоционально насыщенных, динамических фейерверков, иллюминации носили статичный, декоративный характер. По большей части они устраивались в парках пригородных резиденций, когда одновременно загорались огни в тысячах цветных стеклянных шкаликах, размещенных на деревьях.

Такие иллюминации устраивались и в зимние, и в летние месяцы в Петергофе: «За иллюминацию в Петергофе в 1778 г. 3871 руб.» (март 1779 г.); «За иллюминацию 1779 г. в Петергофе 5502 руб.» (май 1780 г.); «За бывшие в 1780 г. в Петергофе иллюминации 13 764 руб.» (апрель 1781 г.); «За петергофскую 1782 г. иллюминацию 2763 руб.» (февраль 1783 г.); «За бывшую в Петергофе прошедшим летом иллюминацию 8500 руб.» (январь 1787 г.).

При подготовке иллюминации задействовались сотни служителей, поскольку требовалось одновременно зажечь светильники в тысячах цветных шкаликов. Этим служителям императрица периодически выплачивала «премиальные»: «В Контору домов и садов для раздачи бывшим при поставлении в Петергофе иллюминации мастерам и прочим работным людям в награждение 1310 руб.» (июль 1772 г.); «Бывшим при исправлении петергофской иллюминации 1000 руб.» (июль 1777 г.).

Отдельно оплачивались материалы и работы: «За материалы и работы для иллюминации бывшей в Петергофе в 1785 г. 12 634 руб.» (апрель 1786 г.); «Об отпуске в Контору строения домов и садов на наем работников и на разные материалы для приготовляемой в Петергофе иллюминации 10 000 руб.» (май 1791 г.).

Иллюминации устраивались и в Петербурге, в том числе в Летнем саду. Она дополнялась традиционными фонтанами с красным и белым вином, с жареными быками перед Зимним дворцом: «Инженер генерал-майору Либгарту за сделанную в Летнем саду иллюминацию и за поставленные пред Зимним дворцом в сентябре фонтаны и быки в 10 130 руб., к выданным 5000 руб. до остальные 5130 руб.» (сентябрь 1793 г.[713].Петербург украшали иллюминацией и к Рождеству, и к Новому году. В Камер-фурьерском журнале зафиксировано, что 1 января 1777 г. «С вечера до полуночи Санкт-Петербургская и Адмиралтейская крепости, и в городе дома были иллюминованы».

Последние иллюминированные праздники, оплаченные императрицей, пришлись на свадьбу ее внука великого князя Константина Павловича. Схема праздника уже устоялась: перед Зимним дворцом установили фонтаны с красным и белым вином и на постаменте уложили жареных быков. Для иллюминации, устраиваемой перед Зимним, и Мраморными дворцами, использовали деревянные щиты, сколоченные ранее: «На строение и починки инженер-генерал-майору Либгарду на заготовление иллюминации щитов и прочего к бракосочетанию Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича и на сделание пред Зимним дворцом фонтанов, бистерков бассейного здания и места для быков в 8800 руб. – 5000 руб.» (февраль 1796 г.)[714]. Свадьба сопровождалась пышным фейерверком: «В Канцелярию Главной артиллерии и фортификации на делаемый фейерверк 10 000 руб.» (февраль 1796 г.).

В конце правления Екатерина, после смерти Потемкина, вернула в казну Таврический дворец и провела необходимый ремонт, позже там стали устраивать пышные иллюминации, последняя состоялась в 1796 г.: «Генерал-майору Липгарту на сделание иллюминации 5600 руб.» (сентябрь 1796 г.); «Архитектору Волкову для выдачи охтинским и прочим рабочим, употребленным для зажжения иллюминации в Таврическом дворце по 1 руб. на человека, всего 300 руб.» (октябрь 1796 г.). Карусели. Традиция конных каруселей пришла в Россию из Европы. Екатерининское царствование оставило память о нескольких таких каруселях, которые стали событием не только отечественного, но и европейского масштаба. Одна из таких каруселей – ее празднество в 1766 г. В память об этом остались картины, отчеканенные медали и жетоны («С Алфеевых на Невские берега»), она детально описана, поэтому обратимся к денежным документам по комнатной сумме императрицы.

Первый платеж на оформление карусели прошел в марте 1765 г., когда «директору карусели» обер-шталмейстеру князю Репнину передали 15 000 руб. «на карусель»1, в июне 1765 г. последовал второй платеж в 10 000 руб.[715] [716]. Все приготовления закончили в срок, однако карусель не состоялась, поскольку, как упоминал в мемуарах Д. Казанова, «За весь 1765 год в России не выдалось ни одного погожего дня». Карусель перенесли, и она состоялась летом 1766 г.

Эриксен В. Портрет графа А.Г. Орлова на карусели 1766 г. у Зимнего дворца

В 1766 г., после успешного двукратного проведения карусели, императрица всю вторую половину года оплачивала из комнатной суммы разнообразные работы по ее проведению: «О заплате по каруселю купцам и мастеровым 26 673 руб.» (август 1766 г.); «О выдаче кузнечного дела мастеру Сталмее-ру недоплаченных по каруселю 3965 руб.» (сентябрь 1766 г.); «О заплате за каруселю за разные работы и за разные присутственные места 2699 руб.» (октябрь 1766 г.).

В одном из счетов перечисляются ключевые лица, связанные с организацией карусели, которым выплатили солидные «премиальные»: «Пожалованные от Нас бывшим при устроении карусели артиллерии полковнику Мелисину 2000 руб.; порутчику Мамаеву 200 руб.; подпоручику Кацареву 150 руб.; архитектору Ринальди 1000 руб.; Академии художников адъюнкту Козлову 500 руб.; камер-музыканту Шпрингеру 500 руб.; живописцу Гандинию 500 руб., а всем 4850 руб.» (октябрь 1766 г.).

Наградили деньгами и нижних чинов, охранявших более года подготовленные в 1765 г. декорации: «Бывшим на карауле при карусельной вещах Черниговского пехотного полка сержанту Федорову и восьми человекам солдатам порционных с 8 мая 1765 по 20 число октября 1766 г. – 199 руб.» (ноябрь 1766 г.); «В главную полицию на переноску бывшего карусельного амфитеатра 2900 руб.» (февраль 1767 г.); «О выдаче недоплаченных денег разным людям за работы по каруселе 2790 руб.» (март 1767 г.).

Карты. Игра в карты – традиционная форма камерного досуга. За стол к императрице садились по ее приглашению, что являлось совершенно отчетливым знаком вхождения в близкий круг или проявлением царской милости. Перечень карточных игр довольно широк, но императрица больше любила игру берланд[717] и макао. В Камер-фурьерском журнале за 1785 г. упоминается, что «Их Императорские Высочества изволили забавляться в берланд с принцессою Вюртембергскою»[718].

Мейер Х. Стол игровой. 1780-е гг.

Набор для игры в карты

Игра в карты императора Иосифа, Екатерины II и султана Ахмета

На стол выкладывалась новая колода карт, которую приобретали у поставщиков: «Маклеру Барцу за английские игорные карты 146 руб.» (декабрь 1786 г.). Играли «на интерес». В воспоминаниях упоминается, что по молодым годам императрица любила посидеть за карточным столом, иногда выигрывая, иногда делая долги. Со временем денежный азарт сменил азарт политический, поскольку за карточным столом подчас разыгрывались сложные политические партии. Это была площадка не только для светских, но и политических дискуссий.

В Камер-фурьерских журналах пунктуально, год за годом, фиксируются карточные забавы императрицы. В Царском Селе императрица предпочитала использовать для карточной игры Янтарную комнату: «… изволила прибыть в Янтарную комнату, где изволила с кавалерами и дамами забавляться в карты, потом возвратиться в Свои апартаменты» (23 января 1764 г.); «…в вечеру изволила выходить в Янтарную комнату, с кавалерами и дамами изволила забавляться в карты» (24 января 1764 г.); «…в Янтарной комнате с кавалерами и дамами изволила забавляться в карты» (7 мая 1764 г.).

Повсеместное увлечение картами аристократии становилось предметом интерьерных идей (специальные столы для игры в карты), политических карикатур, представлявших европейскую дипломатию в виде карточной партии.

Иногда в Царскосельском дворце играли в Китайской комнате: «…прогуливаться в саду; по прибытии, в Китайской комнате изволила с кавалерами и с дамами забавляться в карты» (11 мая 1764 г.). Часто игра в карты шла с музыкальным сопровождением: «…изволила прибыть в Янтарную комнату.., карты… в продолжении чего придворные играли на инструментальной музыке» (4 мая 1764 г.).

Блюдо с изображением мужчины, играющего в карты. ИФЗ. 1885 г.

Силуэт. Игра в карты. Россия.

Нач.ХХв.

Розетка фигурная с изображением игральной карты: валет треф

За свой карточный стол императрица усаживала дипломатов, в непринужденной неофициальной атмосфере обсуждая различные политические вопросы: «…соизволила с иностранными Министрами, и здешними Российскими кавалерами и с дамами забавляться в карты» (14 марта 1764 г.).

В Зимнем дворце в 1764 г., когда дворец еще обживался, в карты играли в биллиардной: «пополудни в 5-м часу изволила входить в Биллиардную комнату и с кавалерами забавляться в карты» (1 марта 1764 г.); «пополудни в обыкновенное время изволила выходить в Биллиардную комнату и с кавалерами забавляться в карты» (12 марта 1764 г.); «пополудни в 5-м часу изволила выходить в Биллиардную комнату и с кавалерами и дамами изволила забавляться в карты» (13 апреля 1764 г.). Иногда императрица совмещала игру в карты и в бильярд: «… выходить в Биллиардную комнату и с кавалерами забавляться в карты и в биллиард» (31 марта 1764 г.).

Позже в Зимнем дворце в карты играли в Бриллиантовой комнате императрицы. Играли, конечно, «на интерес», т. е. на деньги. Хотя императрица была азартна и всю жизнь охотно играла в карты на деньги, но со временем эта игра стала поводом для того, чтобы приватно переговорить с разными сановниками или материально поддержать кого-либо из них.

Иногда, по случаю важных событий, игра шла на бриллианты. Это, конечно, запоминалось участниками и становилось одним из штрихов этого события. Например, такая игра состоялась в Эрмитаже 13 февраля 1778 г. «на празднике Азора», данного в честь рождения первого внука – Александра. Тогда гостям раздали «афиши» от имени «Азора, африканского дворянина, который «как представитель страны золота, серебра и драгоценных камней и чудовищ не мог выбрать минуты более благоприятной для своего праздника, как такое время, как земля, небо, воды и всякого рода твари призваны ознаменовать блестящую эпоху».

Сама императрица описала этот праздник в своем письме к барону Ф.М. Гримму (14 февраля 1778 г.): «Три больших стола были приготовлены для игры в макао, на каждом располагалась шкатулка с бриллиантами. Приглашенные заняли места за игровыми столами. “Наша любимая игра” – говорили мужчины. “Нет ничего более забавного, чем игра в бриллианты; она похожа на сказку «Тысяча и одна ночь»!”, – восклицали женщины. Игра продолжалась в течение полутора часов».

Судя по всему, увлечение картами императрица пронесла через всю жизнь и играла, где считала нужным. В карты играли по четвергам в Эрмитаже: «По прибытии в Эрмитаж, начались разные увеселительные игры… играли в карты» (7 января 1777 г.). В карты играли на дворцовых концертах: «В продолжении концерта Ея Величество изволила играть в карты» (11 января 1777 г.). Часто играла в карты в совершенно феерической атмосфере Бриллиантовой комнаты, где, кроме различных драгоценностей, в витрине были выставлены коронационные атрибуты: «…в комнату, где вещи бриллиантовые, и играть в карты» (28 января 1777 г.). Играла во время дворцовых спектаклей: «…в ложе играла в карты» и на публичных маскарадах.

У императрицы имелись и постоянные партнеры. Она часто играла с «князем Александром Михайловичем Голицыным и князем Александром Алексеевичем Вяземским», камергером А.Ю. Нелединским. В Камер-фурьерском журнале упоминается, что за императорским столом, как правило, играли в макао.

Иногда партнеры были не постоянные: «…изволили играть в карты с разными знатными особами попеременно». К ним относились и послы иностранных держав: «…играть в карты, к чему приглашены были: Герцогиня Курляндская, Французский и Цесарский Министры и приехавший из Польши князь Понятовский, в комнату, где корона и брильянтовые вещи, которые и показываемы были».

Говоря о карточной игре в стенах императорских резиденций, следует иметь в виду, что Екатерина II в начале 1760-х гг. подписала целую серию законов, прямо запрещавших азартные игры, и связано это с тем, что после отъезда из Москвы в мае 1763 г. Императорского двора там началась буквально эпидемия карточных игр на крупные суммы. 7 июня 1763 г. она писала графу П.С. Салтыкову: «…доходить до меня неприятные из Москвы слухи о начавшейся по отъезде моем разорительной карточной игре… такие неумеренные игры ни к чему более не служат, только к действительному разорению старых дворянских фамилий и к обогащению деревнями фабрикантов», и предписывала «ни в какие большие разорительные игры не играли»[719]. В июле 1763 г. распоряжение оформили законодательно: «О неигрании никому в большие азартные игры»[720]; «О запрещении карточной игры»[721]. Позже приняли целую серию подобных указов[722], но эти законы не распространялись на императорские резиденции.

Бильярд. Что касается бильярда, то в Зимнем дворце уже в 1764 г. существовала бильярдная комната, использовавшаяся не только для игры в карты, но и по прямому назначению. Отметим, что в России в бильярд аристократы, мужчины и женщины, играли со времен Петра I. Разыгрывали преимущественно в трехшаровую карамбольную партию[723] и русский карамболь в пять шаров.

Екатерина II с юных лет с азартом играла в бильярд на деньги. Петр III также любил эту игру. В 1748 г. за 1500 руб. он купил большой бильярдный стол работы английского мастера Р. Кларка («аглицкой билиарт»). После постройки Китайского дворца в Ораниенбауме стол установили в Большом Китайском кабинете.

В результате во времена Екатерины II бильярдные комнаты «опционно» входили в перечень дворцовых залов. Бильярдный зал Зимнего дворца для свиты императрицы фактически являлся неким дворцовым клубом, где охотно сплетничали, обменивались информацией, флиртовали. Кроме этого, за игрой, дамы могли продемонстрировать себя с самых выгодных ракурсов.

Буальи Л.-Л. Игра в бильярд. 1807 г.

Подчеркнем также, что игры в резиденции по большей части шли на интерес, т. е. на деньги. Статс-секретарь А.М. Грибовский упоминает, что «иногда сделавши промах на билиарде, давала мне выиграть у себя рублей двенадцать»[724].

В Камер-фурьерском журнале много раз упоминается об этой игре: «В Эрмитаже изволили Ея Величество и Их Высочества играть в биллиард» (13 марта 1777 г.); «Продолжение было в Эрмитаже до 9-го часа, играя в биллиард» (14 марта 1777 г.). Особенно часто в бильярд играли во время Великого поста, когда все остальные развлечения прекращались. Упоминается, что императрица часто: «изволили с кавалерами играть на бильярде в алагер[725]».

Играла императрица в бильярд и со своими меняющимися фаворитами. В Камер-фурьерском журнале за 2 мая 1788 г. записано: «Изволила выход иметь в собрание и в бриллиантовой комнате благоволила несколько времени играть на биллиарде с господином генерал-майором Дмириевым-Мамонтовым, а потом, тут же, изволила сесть играть в карты». Играли в карамболь, в Камер-фурьерских журналах упоминалось: «П. Зубов в вечоровое время играл с императрицей в тот же карамболь на биллиарде».

Шахматы бытовали как интеллектуальное развлечение еще при Дворе великих князей Московских. Любил играть в шахматы – тавлеи, – первый царь Московского царства Иван IV Васильевич. Любила играть в шахматы и Екатерина II.

До настоящего времени в Государственном Эрмитаже хранится несколько комплектов шахмат, которыми, возможно, играла императрица. Ей как умной женщине и политику с громадным опытом эта игра, безусловно, близка. Об этом свидетельствуют записи Камер-фурьерских журналов. В понедельник 20 июня 1771 г. в Петергофе: «… из своих апартаментов соизволила выйти в залу и с кавалерами забавляться в шахматы»; 22 июня 1771 г. «по возвращении в Монплезир, несколько времени в зале с кавалерами соизволила забавляться в шахматы, потом возвратиться во внутренние Свои комнаты».

1 января 1777 г. «изволила в аудиенц-камере сесть и играть в шахматы с Его Светлостью Князем Григорием Григорьевичем Орловым и Князем Николаем Васильевичем Репниным и Князем Александром Алексеевичем Вяземским», т. е., речь идет о нескольких последовательных партиях. Кроме упомянутых, среди постоянных партнеров играли с императрицей камергеры князя Николай Васильевич Несвицкий, Иван Васильевич Несвицкий, Александр Юрьевич Нелединский, графы Иван Григорьевич Чернышев, Дмитрий Васильевич Волков, Андрей Петрович Шувалов, князь Федор Сергеевич Барятинский.

Как правило, несколько партий игралось в «кавалерской комнате» перед обедом и несколько вечером: «…изволила выйти в кавалерскую комнату и села играть в шахматы»; «В 1 часу изволила играть с Его Сиятельством Князем Григорием Григорьевичем Орловым в шахматы, в кавалерской комнате». Иногда игра шла в тронном зале. Самым частым партнером был: «…изволила играть в шахматы с Его Сиятельством Князем Александром Михайловичем Голицыным в тронной комнате».

Внуки Александр и Константин также обучались игре в шахматы и шашки. Когда в 1796 г. Константин Павлович женился, то среди многих вещей в Мраморном дворце в описи значилась «Одна доска шашечная двойная, оплетенная сверху сафьяном алым, а внутри пергаментом с золотыми насечеными дорожками за 15 руб.» (март 1796 г.).

Придворные балы. Периодически в Зимнем дворце танцевали. Обязательно на Новый год, начиная серию больших зимних балов: «на бал знатные обоего пола персоны, чужестранные Министры и прочее дворянство, и собирались в галерею» (1 января 1777 г.).

Танцевали по четвергам в Эрмитаже, после очередной французской комедии: «По Высочайшем прибытии в Эрмитаж представлена была французская комедия, после оной был бал» (26 января 1777 г.); «шествовать в Эрмитаж, куда приглашены были все госпожи Фрейлины и знатный Генералитет… представлена была, на сделанном небольшом театре, французская комедия… после ужина продолжался бал»; «французская комедия, после оной был бал, а потом и ужин».

Изредка, перед Великим постом, императрица могла выехать на бал к своим сановникам: «…в дежурной карете изволила иметь выход к Его Высокопревосходительству господину обер-шталмейстеру Л.А. Нурышкину.., где был бал».

Зимние и летние катальные горы. В молодые годы императрица не упускала случая прокатиться зимой с горки. Этой зимней забаве она предавалась в пригородных резиденциях: «кавалеры, дамы и Фрейлины были на сделанных там горах и с гор катались, а Ея Величество изволила смотреть из комнат» (10 января 1764 г., Красное Село); «изволила выход иметь на горы» (24 января 1764 г., Царское Село).

Катание на горках летом – особый экстрим и главными летними объектами для катания – это катальные горы в Ораниенбауме и Царском Селе: «…изволила с некоторыми Двора Своего персонами ходить на сделанные в оном Селе Царском горы, а оттуда изволила проходить в сад» (9 мая 1764 г.).

Аткинсон Д. Катальные горы зимой

Но катальные летние горы имелись и в других, менее известных местах. Например, такие горы для летнего катания построили летом 1794 г. на Горбылевской даче[726]: «На построение противу Таврического дворца катальной горы 3505 руб.»[727].

Как следует из описания, датированного апрелем 1796 г., генерал-поручик П.И. Турчанинов к лету должен обеспечить строительство «на Горбылевской даче катальных для лета гор с двумя при них домами, каждый в два этажа: первое, на построение одной летней катальной горы и на переделку у Зимней горы раската в 8000 руб.; второе, на сделание восьми механических колясок в 1080 руб.; третье, на починку разных повреждений на Горбылевской даче по причине отделки горы зимою в 1049 руб., и четвертое, за произведенные к Нашему присутствию и во время оного работы в Таврическом дворце и на помянутой даче в 1808 руб. Итого 11 937 руб. к отпущенным 4000 руб. до остальных 7937 руб.» (апрель 1796 г.).

Павильон «Большая горка»., Царское Село. Эскиз Растрелли

Катальная горка. Ораниенбаум. Реконструкция

Театр и цирк. Придворный театр при императрице работал с максимальной нагрузкой, поскольку, следуя дворцовым стандартам, она его регулярно посещала. Но, кроме этого, в счетах по комнатной сумме встречаются упоминания о посещении императрицей вольных театров. Причем это оплачивалось с учетом сопровождавших ее фрейлин: «Немецкого театра содержатель Шкадорию за присутствие наше и за бытность фрейлин при его спектаклях и за шитье на актрисе Российского театра платья 900 руб.» (сентябрь 1766 г.). Периодически императрица «премировала» понравившейся ей артистов: «Об отсылке английским комедиантам 300 руб.» (январь 1772 г.). В том числе и циркачей: «Итальянским балансерам 500 руб.» (ноябрь 1773 г.).

Тележка для катальной горки. Реконструкция

Оружие и охота. Императрица любила охоту. В молодые годы она азартно стреляла не только в Царскосельском Зверинце, но и на настоящих охотах. Став императрицей, когда на нее обрушилось множество дел, бывая в пригородных резиденциях, Екатерин II старалась периодически брать в руки ружье: «После стола, в придворном штате, изволила иметь выход с егерною охотою в поле, откуда изволила возвратиться пополудни в 8-м часов» (6 мая 1764 г.); «После стола изволила иметь выход с егерною охотою в поле, откуда изволила возвратиться пополудни в 9-м часу» (8 мая 1764 г.); «в 6-м часу изволила из Села Царского отбыть и до села Красного изволила быть в егерской охоте; В село ж Красное прибыть соизволила того ж числа, пополудни в 10 часу» (13 мая 1764 г.).

Оружейные мастера. Одним из признаков родовитой аристократии, что в Европе, что в России – эта возможность участвовать в охотах, держа в руках дорогое оружие. Екатерина II, в молодые годы, была самой активной участницей охотничьих забав. С возрастом и по мере увеличения объема дел эта забава отошла на второй план, но коллекционное оружие лучших российских оружейников императрица регулярно приобретала, в том числе для статусных подарков. Среди счетов по комнатной сумме такие «оружейные счета» встречаются довольно часто.

Став императрицей и вернувшись в Петербург из Москвы после коронационных торжеств, императрица в июле 1763 г. купила у ружейного мастера, «живущего в Ораниенбауме Иоганна Генриха Шумана», охотничье ружье за 100 руб. В январе 1771 г. имя ружейного мастера Шумана упоминается при покупке на 60 руб.

Одними из самых известных оружейников времен Елизаветы Петровны и Екатерины II были оружейные мастера Пермяки: отец – Иван Пермяк, и сын – Гаврила Пермяк. Императрица приобретала эксклюзивное оружие в основном у отца – Ивана Пермяка. В счетах по комнатной сумме Екатерины II не единожды упоминается «ружейный мастер Пермяк»: «О заплате ружейному мастеру Пермяку за взятые бывшим императором ружейные стволы и фузеи 400 руб.» (апрель 1764 г.); «Действительному тайному советнику Теплову для отдачи пожалованных ружейному мастеру Пермяку за поднесенные им работы его ружья 500 руб.» (декабрь 1765 г.)[728].

О биографии старшего Пермяка известно ничтожно мало. Например, мы знаем, что Екатерина II в 1768 г. подарила англичанину барону Димсдейлу, в числе множества дорогих подарков, и оружейный гарнитур работы Ивана Пермяка: ружье, штуцер, «плоское ружье» (вероятно, ружье с овальным каналом ствола) и пару пистолетов, хранившийся ранее в императорской коллекции оружия – Рюст-Камере[729].

Поскольку в 1780 г. смотрителем Рюст-Камеры вместо Ивана Пермяка назначили петербургского оружейника Иоганна Иоахима Греке, исследователи предполагают, что к тому времени Иван Пермяк скончался. Однако в счетах императрицы имя Пермяка упоминается и в первой половине 1780-х гг.: «Ружейным мастерам Пермякову и Адолфу, за сделанные для Его Императорского Высочества великого князя Александра Павловича ружья и пистолеты, каждому по 500 руб.» (апрель 1781 г.); «Ружейным мастерам Грейку и Пермяку за ружья 700 руб.» (июль 1783 г.). Вероятно, и этот счет имеет отношение к младшему Пермяку: «Двум оружейникам за разные орудия 2000 руб.» (январь 1782 г.). Вполне возможно, что это уже Гаврила Пермяк, который работал в качестве оружейного мастера при обер-егермейстерской канцелярии с 1775 г.

Счета за оружие, изготовленное петербургским оружейником Иоганном Иоахимом Греке, встречаются в 1780-х гг.: «ружейному мастеру Греку за ружья 1000 руб.» (сентябрь 1786 г.); «Ружейному мастеру Греест за ружье и пару пистолетов его работы 1000 руб.» (сентябрь 1786 г.).

Много оружия для Императорского двора традиционно покупалось у тульских мастеров. При этом в счетах по комнатной сумме императрица оплачивает в основном различные «стальные вещи», которые шли, как на обустройство императорских резиденций, так и на личную половину императрицы: «Тульским оружейникам в задаток за решетку в Царскосельский дворец 500 руб.» (январь 1782 г.); «Тульским оружейникам за шандалы 280 руб.» (февраль 1782 г.); «Тульскому оружейнику Гнидину за сделанную в Царскосельский дворец железную решетку 2000 руб.»[730] (декабрь 1782 г.); «Ружейному мастеру Колесникову за поднесенные стальные три столика 1000 руб.» (июнь 1785 г.); «Тульскому оружейному мастеру за поднесенный стальной столик с прибором 1000 руб.» (октябрь 1785 г.). Примечателен счет: «Тульскому оружейнику Самарину за столик и машину для мотания шелку 520 руб.» (октябрь 1786 г.). Вероятно, эта машина была приобретена на деньги императрицы для шелковой фабрики в г. Софии.

Тульские оружейники, в числе прочего, выполняли заказы императрицы, оплаченные ей из комнатных денег. Вероятно, эти заказы носили характер дипломатических подарков. Так, в октябре 1775 г. в Оружейную канцелярию отправили 1257 руб. «за зделанные на тульских оружейных заводах по Азиатскому обычаю ружья, пистолеты, сабли и кинжалы».

Императрица из комнатной суммы оплачивала срочные армейские заказы, которые были жизненно важны для воюющей армии. Например, в мае 1777 г. императрица приказала выплатить «в Тульскую оружейную канцелярию за казацкие пики 547 руб.». В июле 1778 г. она оплатила прогон в 26 руб. «при отвозе от Калуги до Тулы 30 000 руб. на дело ружей».

В 1787 г. Екатерина II, проезжая через Тулу, не обошла своими милостями оружейников Тульского завода. К февралю 1788 г. относится ее изустный указ, в котором упоминается, что «Во время нашего последнего путешествия на счет Кабинета, на выдачи пожалований от Нас, …тако ж нижним чинам воинских команд в Туле находящимся и другим людям Тульского оружейного завода, чиновникам и оружейникам и на театр 11 733 руб. <…> …за поднесенный от общества оружейников туалет 19 236 руб., итого 30 969 руб.».

Тульских купцов императрица щедро награждала, еще до своего визита в Тулу, в январе 1786 г., она пожаловала тульских купцов Солодовникова и Вяземского шпагами «с серебряными вызолоченными эфесами» стоимостью 60 руб. каждая.

В последующие годы «тульские счета» продолжали встречаться в ее изустных указах: «Тульскому оружейнику Пушкину за поднесенные 9 ружей 800 руб.» (май 1789 г.); «Тульскому кузнецу Самарину за стальной туалет 2000 руб.» (май 1789 г.); «Тульским оружейникам в награждение трудов их по нынешнему военному времени, понесенных для вящего к оным прошения 3000 руб.» (июль 1790 г.); «Жене тульского мастера Фомина за взятые у нея три стальные эфеса 300 руб.» (июнь 1793 г.); «Тульским мастерам за взятый у них разные стальные вещи 665 руб.» (июль 1793 г.); «Тульскому оружейнику Клюеву за купленные у него и из магазина Конторы строения домов и садов отпущенные в Таврический дворец к окнам шпингалеты – 500 руб., да за приделки к оным в ту Контору 33 руб. Итого 533 руб.» (ноябрь 1793 г.); «Тульским оружейникам: Доброхотову за туалет стальной с прибором 500 руб.» (июнь 1796 г.); «Лялину за люстру и туалет такие же 800 руб.» (июнь 1796 г.).

Егермейстеры-хозяйственники. Отвечал за императорскую охоту обер-егермейстер. На этой должности служили разные сановники, но по денежным делам к императрице ближе всего егермейстер Вилим Романович Польман[731]. Он остался в истории Царского Села и Гатчины, как один из тех, кто превратил эти пригороды в роскошные резиденции. Через его руки проходили огромные деньги, в том числе и из комнатной суммы императрицы. Конечно, основные деньги шли из государственного Казначейства и из средств Кабинета Е.И.В., но и затраты из комнатной суммы были значительными. Например, из комнатной суммы с марта по сентябрь 1766 г. через Польмана прошло 46 786 руб. Впрочем, Польману выделяли деньги и по его должности егермейстера: «Об отпуске к егермейстеру Польману на починку охотничьих ружей 3000 руб.» (июнь 1769 г.). Как хозяйственник он занимался всем, в том числе и обустройством пригородных императорских садов: «Егермейстеру Польману вместо употребленных на Пулковский сад 1126 руб.» (май 1778 г.).

После удачной охоты императрица могла пожаловать кого-либо из профессиональных охотников, обеспечивших эту «удачу». Поскольку многие из них служили при Дворе многие годы, то некоторых из служащих императорской охоты Екатерина II знала лично, выплачивая им пенсии или пособие из комнатной суммы: «О произвождении ежегодно по смерть биксеншпансеру Сиверсу по 100 руб.» (январь 1771 г.); «О произвождении биксеншпаннеру Шульцу пенсии 300 руб.» (август 1786 г.); «Пожалованные придворному егерю Пахомову на снабжение его с семейством 40 руб.» (март 1791 г.).

Страусы и голуби. Екатерина II любила животных, и животные любили ее. Поэтому в Зимнем дворце и в загородных резиденциях императрицы всегда жили кошки, собаки и птицы. Об этом часто упоминают мемуаристы.

Животными и птицами занимались специалисты Обер-егермейстерского ведомства, которые содержали и ухаживали за живностью. На комнатные деньги также содержались «живые подарки» Екатерине II. В записях по комнатной сумме таких «животных» упоминаний очень немного, поскольку такие животные и птицы появлялись, как правило, в виде подарков.

Диковинных животных приходилось покупать и за довольно большие деньги, например, львы: «Флота капитану Борисову для отдачи греку Николае Алегриано за льва 1000 руб.» (сентябрь 1766 г.).

У императрицы были собаки и не только левретки: «Балтазару Гасу за ошейник золотой 270 руб.» (декабрь 1765 г.).

Имелись «собственные кошки», которых ей дарили близкие люди: «…не забудьте в этом каталоге некоего ангорского кота, подаренного мне князем Потемкиным, в благодарность за севрский сервиз. Это изо всех котов – кот, веселый, умный, вовсе не упрямый и именно такой, как Вам хочется, то есть с бархатными лапками»[732].

Большие деньги императрица тратила на приобретение породистых лошадей, которые предполагалось либо дарить, либо использовать как производителей. Особенно ценились испанские скакуны: «Об отпуске к вице-канцлеру князю Голицыну переводу за покупных в Гишпании лошадей денег» (сентябрь 1765 г.); «Берлинского банкира Швенгера сыну в место забранных в Берлин здешним министром князем Долгоруковым на провод сюда Гишпанских лошадей 4692 руб.» (март 1766 г.).

Иногда породистые лошади использовались в качестве дипломатических подарков: «О записи в расход выданных действительному Тайному Советнику Никите Ивановичу Панину для отправления в Швецию лошадей 1000 руб.» (май 1764 г.).

Периодически приобретался породистый скот: «Действительному тайному советнику Никите Ивановичу Панину для отдачи голстинскому офицеру за привоз голстинских овец 50 руб.» (август 1764 г.).

Императрица всю жизнь любила птиц. В письме к Гримму в 1785 г. она упоминает: «А Ваша покорная слуга покамест бегает по Эрмитажу, осматривает картины, играет со своей обезьяной, любуется на своих голубей, своих попугаев, своих американских пташек голубого, красного и желтого цвета…»[733]. Она покупала даже картины из птичьих перьев: «За присланную из Стралзунда картину из цветных птичьих перьев 1600 руб.» (апрель 1771 г.). Екатерина II могла пообещать редких птичек своему фавориту: «Птичек заморских наипаче inseparabele пара в клетке и колибри и иных всякого сорта по несколько пар прикажите купить и пустить в Эрмитаж, а inseparabele беречь для Алек. Матв. Мамонова, которому еще зимою я обещала»[734].

Она всячески заботилась о своих птицах и обустраивала их: «Охтинским плотникам за сделанный при Эрмитаже на садик две голубятни 190 руб.» (май 1788 г.). Этот садик находился на висячей прогулочной крыше Малого Эрмитажа. Со временем в Царском Селе у императрицы появилась свой птичник, служителям которой она приплачивала из своего кошелька: «Служителям в Царском Селе имеющих смотрение за птицами 600 руб.» (август 1786 г.); «Находящимся в Царском Селе птичникам 100 руб.» (август 1790 г.).

У императрицы имелись люди, которые отвечали за птичник императрицы. Во-первых, это чины императорской охоты, которые специализировались на охоте и содержании птиц – так называемые птичники (там была масса специализаций). Так, после коронационных торжеств в июне 1763 г. в Петербург отправлен «Птичный подмастерье Сергей Добрынский с птицами», которому выплатили «прогонов 57 руб.»[735]. Кадровый состав птичников мог пополняться даже из музыкальных учеников: «Музыкальный ученик Василий Коновалов определен по высочайшему повелению в Эрмитаж к смотрению за птицами, с жалованьем 50 р. в год»[736].

Умелых птичников, которые добивались увеличения поголовья редких птиц жаловала из своей комнатной суммы: «Выдано из комнатной суммы птичнику за две пары павлинов в Царскосельский сад 300 руб.»[737].

Европейские корреспонденты императрицы покупали для нее не только библиотеки, камеи, скульптуру и живопись, но и редких птиц. В марте 1765 г. к российскому послу во Франции князю Голицыну передали 24 000 французских ливров, из которых на приобретение «птиц и страусов», за которые «бывшему цесарской службы корнету Шротту» передали 933 руб. Кроме этого, «Корнету Карлу де Шроту, который выводил сюда афганских зверей и птиц в награждение 300 руб.» (май 1765 г.).

Иногда в этом качестве выступали придворные банкиры, через которых в Европу, нужным люди переводились деньги: «Гоф-банкиру Гомму за выписанные для Комнаты Нашей 14 попугаев с клетками 509 руб.» (ноябрь 1766 г.); «Сутерланду за купленные для Эрмитажа разные птицы 226 фунтов стерлингов – 1455 руб.» (ноябрь 1787 г.).

Иногда птиц доверяли везти подданным империи, возвращавшимся на родину: «Присланному из Англии с фазанами церковнику Базилевичу» выплатили 77 руб. (ноябрь 1778 г.).

С 1777 г. в «птичьих счетах» начинает встречаться имя графа Якова Александровича Брюса (1730-1791), который женился в 1751 г. на Прасковье Александровне Румянцевой («Брюсша»), близкой ко двору императрицы. Их дочь, – Екатерина Яковлевна, стала фрейлиной при дворе. Видимо, как человек близкий к императрице, он взял на себя труд быть посредником в приобретении редких птиц, радовавших Екатерину II: «Генералу графу Брюсу для перевода в Голландию за американских гусей 206 руб.» (июнь 1777 г.); «За присланных из Голландии гусей 25 руб.» (ноябрь 1778 г.); «Генерал-аншефу графу Брюсу за купленные им для Эрмитажа американские птички 500 руб.» (июль 1787 г.).

Со временем появились купцы-поставщики, которые, среди прочего, специализировались на поставках к Императорскому двору птиц: «Вместо заплаченных купцу Бруксу за американские и другие птицы 253 фунтов стерлингов – 1478 руб.» (июнь 1785 г.); «Высочайше повелено заплатить из Кабинета англичанину Бруксу за купленные у него для Эрмитажа и Царскосельских прудов птицы вместо 280-ти гиней, по курсу российскими деньгами 2940 руб.» (июль 1793 г.)[738].

Иногда англичанин Брукс привозил в России и редких животных наряду с птицами: «Выдано из комнатной суммы англичанину Бруксу, за купленных в Царское Село двух маленьких обезьян, да за две пары – одну смеющихся и другую лающих уток, 30 гиней – 187 руб.»[739].

В конце 1770-х гг. на Дудергофских высотах, кроме Царскосельского птичника: «Генерал-майору Кашкину за строение, сделанное на Дудоровой горе для фазанов, 410 руб.» (август 1778 г.); «Генерал-майору Кашкину на строения для фазанов 600 руб.» (октябрь 1781 г.).

Императрица, которая нюхала табак. Екатерина II считала себя продолжательницей дел Петра Великого. В том числе и в сфере, связанной с табаком. От законодательных актов до личных пристрастий.

Екатерина II, взошедшая на трон в результате переворота 28 июня 1762 г., обозначила свое отношение к табачному бизнесу уже 31 июля 1762 г., т. е. через месяц после переворота! Тогда издали сенатский указ «О разных постановлениях касательно торговли», одном из пунктов которого восстанавливалась «вольная торговля» табаком. В указе констатировалось, что табачный откуп, данный «покойному генералу-фельдмаршалу Графу Шувалову и его наследникам» в 1759 г. Отменяется, и звучало это очень благородно: «…чтоб не один, но все общество тем торгом пользовалось, уничтожить, и как внутри здешняго Государства табаком торговать, так и за море, и за границы отпускать позволить всем невозбранно»[740]. При этом «чтоб получаемые с того табачного откупа сумма по 70 000 рублей в год вовсе не пропала», предписывалось «брать при отпуске за море и за границы с каждого пуда по 20 копеек», но внутри страны торговля табаком не облагалась налогами!

11 февраля 1763 г. усовершенствованием развития табачной промышленности поручили заняться ближайшему сподвижнику императрицы – действительному статскому советнику Григорию Николаевичу Теплову (1720-1770), назначенного главным правителем всех табачных плантаций в России, под непосредственным надзором самой императрицы[741].

В документе констатируется, что «не всякой народ Бог благословил землями плодородными», но политика откупа привела к падению производства табака, что «едва не до крайняго истребления, и та плантация в Малороссии пришла». Поэтому «для лучшего споспешения в деле, Мы ему, Теплову, препоручили главное сего дела правление и повелели особливым нашим указом быть сим плантациям и всему его промыслу табачному в нашем собственном ведении и протекции».

Тогда же, 11 сентября 1763 г., императрица утвердила «Проект о учреждении в Российском Государстве плантации табачной». «Плантации» предполагалось засевать пятью сортами табака: виргинского, амерсфорского, мерилэндского, тютюн и бакун. Свою штаб-квартиру Теплов устроил в г. Ромне. Там всем малороссам предлагалось получать «семена Американския[742]безденежно», к которой прилагалась обширная бесплатная инструкция, прописывавшая «как табак собирать, вялить, вязать в папуши и сохранять». Эти решения фактически дали новый импульс развитию табачной промышленности в России.

В 1772 г. Екатерина II утвердила доклад Комиссии о коммерции, подготовленный Тепловым «о взимании пошлины с табаку Бразильскаго рульнаго, привозимого из Португалии». Ранее этот табак завозился в Россию «в малом количестве, крошенный в фунтах для курения, и на ряду шел с канастером»[743]. Когда в 1787 г. между Россией и Португалией заключили договор «О взаимной дружбе и торговле», то в ст. VIII упоминалось о 50 % снижении пошлин на товары, ввозимые из Португалии, где, в числе прочего, упоминалось о ввозе не только «Бразильскаго молотаго табаку», но и табака в «в рулях и листах»[744].

С другой стороны, Россия, расширяясь при Екатерине II, начала вывозить табак на новые территории. Например, в феврале 1774 г., императрица наложила резолюцию «быть посему» на доклад Сената «О невзимании пошлин при Охотском порте с погружаемых на партикулярныя суда товаров; о позволении вывозить от онаго порта промышленикам Российский табак безпошлинно, и о взимании пошлин с товаров, вывозимых с новонайденных островов, по Сибирскому тарифу»[745]. Этот табак везли на Камчатку и «на новонайденные острова».

В 1778 г. императрица одобрила решение о беспошлинной продаже за границу табака, «разведеннаго от семян Американских», и минимальной пошлиной «простаго табаку»[746]. При этом в портах появились чиновники, должные выбраковывать некачественный табак, предназначенный на экспорт. Как указывалось в специальной инструкции: «Должность браковщика состоит в точнейшем наблюдении, чтоб при браке гнилое, зеленое и прелое от здорового отделено было, и чтоб негодного скрытно между добрым товаром вывозимо не было, для установления и утверждения доверия к здешнему табаку».

Таким образом, «табачные указы», одобренные Екатериной II, не только положили начало развитию табачной промышленности в России, от производства до реализации, но и создали прецедент табачному экспорту. Кроме этого, торговля табаком с Португалией, способствовала развитию двусторонних связей. При этом сила инерции такова, что в народе табак продолжали рассматривать и как лекарственное средство. Например, в «Кратком наставлении, выбранном из лучших авторов, с некоторыми физическими примечаниями о воспитании детей от рождения до юношества», составленном реформатором системы образования и директором Кадетского корпуса И.И. Бецким в 1766 г. и адресованном молодежи, в отдельном параграфе «О табаке» упоминалось:, что «Табак хорошо употреблять вместо лекарства, и не делать к нему привычки. Оно повреждает память; однако можно позволить оный употреблять, но с умеренностью людям сложения флегматического, и тем, которые подвержены разным головным простудам»[747]. Но были и личные пристрастия, связанные с табаком. Прежде всего, надо сказать о красивой легенде, переходящей из издания в издание. Легенда гласит о том, что именно императрица – первая женщина в России, закурившая сигару. Ей же приписывают идею перевязывать сигару тонкой тесьмой, чтобы пальцы не пропитывались крепким табачным запахом и на них не оставались следы табака. Якобы со временем «тонкая тесьма» на сигарах превратилась в бумажный ободок с фирменным знаком производителя. Еще раз отметим, что это не более, чем симпатичная легенда, поскольку ни архивных, ни мемуарных свидетельств «сигарных увлечений» императрицы до нас не дошло.

Табакерка с портретами Петра I и Екатерины II. Париж. 1798 г.

Табакерка с видом Чесменской колонны в Царском Селе. 1795 г.

Табакерка с выложенной драгоценными камнями (бриллианты и рубины) китайской пагоды.

Германия. Сер. XVIII в.

Табакерка с портретом императрицы Екатерины II. Кон. XVIII в.

Известны и другие «табачные легенды», связанные с именем Екатерины II. Так, по одной из них, Екатерина II, садясь после кофе за государственные дела, ставила перед собою табакерку с изображением Петра Великого. Статс-секретарь императрицы А.М. Грибовский вспоминал, что, глядя на табакерку, она говорила: «Это для того, чтобы мне спрашивать себя каждую минуту: что бы он приказал, что бы запретил, что бы сделал, будучи на моем месте?»[748]. Впрочем, подобная табакерка имеется.

Что известно наверняка. Во-первых, то, что Екатерина II с юных лет нюхала табак. Для того времени такая привычка была самым обычным делом. Необычным было то, что страстный курильщик Петр III не разрешал супруге этого делать. М.И. Пыляев упоминал: «Императрица очень любила нюхать табак, но никогда не носила с собой табакерки; последние, впрочем, у ней лежали на всех столах и окнах в ее кабинете. Привычка не носить с собой табакерки произошла у нее оттого, что Петр III не позволял ей нюхать табак; но страсть у Екатерины к табаку была настолько сильна, что она не могла долго обходиться без нюханья, и при жизни Петра III всегда просила князя Голицына садиться за обедом возле нее и тихонько под столом угощать ее табаком. Раз император заметил это и очень рассердился на Голицына, сделав ему серьезный выговор». Трудно сказать, с чем связан подобный запрет. Вполне возможно, что Петр III, зная о пристрастии своей супруги к нюхательному табаку, просто хотел по мелочи досадить ей. Вероятно, дело в непростых межличностных отношениях супругов.

Во-вторых, Екатерина II не только сама увлекалась коллекционированием табакерок, но и превратила их в некий личный подарок, которым она награждала самых разных людей. В 1772 г. будущий фаворит А.С. Васильчиков бывал в караулах в Царском Селе, где обратил на себя внимание императрицы, которая подарила ему золотую табакерку «за содержание караулов». В 1777 г. Екатерина II, наблюдавшая за перевозкой мраморной колонны с балкона дворца в Царском Селе, выдала мастеровым 800 руб., а руководителю работ советнику Самичеву – золотую табакерку с бриллиантами. В 1779 г. ювелир И.-Г. Шарф исполнил заказанную императрицей золотую табакерку стоимостью 2750 руб. с китайскими мотивами, названную «Китайской табакеркой»; в 1782 г. императрица выбрала и отправила драгоценную табакерку матушке А.М. Мамонтова.

Что касается коллекционирования, то оно прямо выросло из страсти к нюханью табака. В покоях Екатерины II на каждом столе находились разнообразные, содержащие ароматный порошок драгоценные коробочки. Они должны плотно закрываться, однако открываться легко, без всяких усилий. Позже из этого многообразия табакерок сложилась коллекция. Причем, увлечение императрицы к коллекционированию табакерок сначала подхватили сановники, а затем распространилось по всей Империи. Например, в коллекции Александра Борисовича Куракина имелось более 150 табакерок. У московской барыни Е.П. Глебовой-Стрешневой (ум. 1837) – до 300 табакерок, и треть из них золотые.

Говоря о формировании коллекции табакерок, следует иметь в виду ее прикладное значение. Дело в том, что в XVIII в. табакерка являлась непременным аксессуаром костюма, составной частью ювелирного гарнитура. А это уже весьма тонкие материи, связанные с подбором оформления и материала табакерки к тому или иному платью.

В-третьих, императрица предпочитала нюхать крепкий «рульный» табак, выращиваемый для нее в любимой загородной резиденции – Царском Селе. Утверждают, что императрица предпочитала так называемый «розовый табак», представлявший собой причудливую смесь из царскосельского табака, осиновой золы, эликсира соснового масла и розовой воды.

Об этом «авторском» варианте нюхательного табака сохранились эпистолярные свидетельства. В июле 1795 г. императрица отправила графу Алексею Орлову табакерку с изображением Чесменской колонны: «…посылаю Вам табакерку; вся цена ее состоит в изображении того памятника, который славу Вашу и знаменитые отечеству заслуги Ваши свидетельствуют». А ниже приписала: «Я бы в табакерку насыпала табак, растущий в моем саду, иного ныне не нюхаю, но опасалась, что дорогою засохнет»[749]. Через месяц, отвечая Орлову, который попросил у императрицы царскосельского табаку, ответила,: «что табакерка мною к Вам посланная вас обрадовала, таво мне и хотелось… Желаемого табаку, вырощенного в моем саду, банку посылаю»[750].

В-четвертых, императрица, как ключевая фигура придворных церемоний и просто умная женщина, учитывала даже самые незначительные последствия своего увлечения нюхательным табаком. Поскольку в ходе придворных ритуалов она подавала для поцелуя правую руку, то табак брала только левой рукой, поскольку на пальцах сохранялись табачные пятна и запах. М.И. Пыляев упоминал, что она «нюхала же его всегда левой рукой на том основании, что правую руку давала целовать верноподданным». Кстати говоря, некоторые дамы для того, чтобы избежать табачных пятен и запаха пользовались маленькой ложечкой, которая прилагалась к табакерке.

В-пятых, в Екатерининском дворце Царского Села (в Зубовском флигеле) личный кабинет императрицы официально именовался «Синим кабинетом», но чаще использовалось именование «Табакерка»[751], за его уют и камерность (чуть больше 10 кв. м) и располагалась близ спальни императрицы. Стены и потолки ее были облицованы полированным цветным стеклом, молочно-белым и синим, изготовленным на Петербургском Стеклянном заводе, через который просвечивала парча; украшены золоченой бронзой. Это помещение Екатерина II сама назвала «Табакеркой» – не только за небольшие размеры, но и за изысканность художественной отделки, превращавшей комнату в настоящую драгоценность.

Токайские вина

Ко второй половине XVIII в. хозяйственные структуры Императорского двора связывали устоявшиеся отношения с европейскими поставщиками. Одним из таких направлений – поставки токайских вин к Российскому императорскому двору. Эти вина стали неотъемлемой частью царских парадных и повседневных трапез. Поэтому при Екатерине II использовались сложившиеся традиции по поставке этих вин.

Период действия русской фактории в Токае до начала правления Екатерины II, довольно подробно описан[752]. Тема, связанная с историей токайских вин и их завоза в Россию, периодически встречаются в туристических проспектах[753], в книгах, посвященных истории виноделия[754], в книгах по кулинарии[755], в научной и учебной литературе[756].

Если коротко изложить описанное в литературе, то начать следует со Смутного времени, когда в 1606 г. токайское вино (привезли 30 бочек) пили в Кремле на свадьбе Лжедмитрия с Мариной Мнишек[757]. Вероятно, вино периодически и позже поступало в Россию на столы московской аристократии.

При Петре I сделаны первые попытки оптовых закупок токайского вина. Поводом стали дипломатические контакты России с представителями трансильванского князя Ференца II Ракоци в сентябре 1707 г. (Варшава) при обсуждении вариантов союза против шведов[758]. По преданию, дипломат Ференц Ракоци тогда передал представителям Петра! некоторое количество токайского вина в качестве дипломатического подарка. Венгерский посол Ш. Недецки сообщал Ф. Ракоци: «Царь принял винную эссенцию любезно, дважды упоминал здесь, а еще раз в Варшаве»[759].1711 г. датируется высказывание Петра I о токайском вине: «До сих пор никто и ничто не могло свалить меня с ног, но вчера ночью надо мною одержало победу токайское вино»[760].

В мемуарных свидетельствах не раз отмечалось, что Петр I предпочитал именно токайское вино. Представитель Ф. Ракоци при дворе Петра I писал своему сюзерену: «С уверенностью пишу Вашему Величеству, что бочка венгерского вина значит для высочайшего царя больше любого драгоценного подарка»[761].

В 1714 г. Петр I отправил в Венгрию капитана Параскевича и офицера Корсакова с задачей купить 300 бочек с вином. Вместо денег их снабдили мехами, которые они должны продать до винной сделки: «В 1714 году, апреля 17-го, отправлен был в Венгры для покупки во дворец вин Гречанин капитан Параскева и с ним лейб-гвардии унтер-офицер Ермолай Корсаков»[762]. В предписании («пасе») предписывается: «…посланы в Венгры, для покупки про Наш обиход 300 бочек вина венгерского; с которыми послано нашей казны, сибирскими товарами, на 10 000 Рублев… Как туда, с сибирскими товарами едущих, так и назад с венгерским вином возвращающихся везде свободно и без задержания пропускать повелели, за что мы, в таких же случаях, каждым областям взаимно воздать обещаем»[763].

Затем, в 1716 г., с такой же задачей из Петербурга в Токай отправили Савву Григорьева. Офицеров сопровождали воинские команды для охраны винного обоза. Отметим, что в экспедиции 1714 г. участвовал Федор Вишневский, который впоследствии стал главным торговым агентов Российского Императорского двора в Токае. Его имя упоминается в документах Придворной конторы, которая отправляла подполковника Федора Вишневского в 1729 г. «в Венгрию, к Токайским горам»[764].

Анна Иоанновна пьяных не жаловала, и ее двор в целом был трезвым, но токайское вино на столах присутствовало. В 1733 г. ее решением создана Русская комиссия по закупке вин в Токае, подчиненная Придворной конторе. Комиссию возглавил Федор Степанович Вишневский. Задачей комиссии стала ежегодная закупка (11-15 тыс. литров) токайского вина и его транспортировка через Украину в Петербург. Русская комиссия по закупке вин в Токае стала первым торговым представительством России в Венгрии.

В результате в Токае образовалась русская колония (30-40 чел.), в память о которой до 1896 г. одна из главных улиц в Токае именовалась Русской улицей (Орос утца). Члены комиссии постоянно проживали в Токае. По преданию, умерших русских хоронили внутри церковной ограды греко-католической церкви Святого Николая.

Объемы закупок токайского вина российскими представителями были столь значительными, что это вызвало некую напряженность в отношениях с Венским двором. Возможно, это повлекло приостановление работы Токайской комиссии при правительнице Анне Леопольдовне в конце 1740 г., поэтому вплоть до 1745 г. токайские вина доставляли в Петербург частные предприниматели[765].

Императрица Елизавета Петровна, весьма ценившая токайские вина, весной 1745 г. возобновила деятельность Токайской комиссии («для покупки вина венгерского на употребление в доме нашем»), которую вплоть до своей смерти в 1749 г. возглавлял генерал-майор Федор Степанович Вишневский[766].

Елизавета Петровна прекрасно знала и ценила Ф.С. Вишневского, и деятельность Токайской комиссии определялась не только указом от 6 апреля 1745 г.[767], но и личной перепиской. Например, в указе упоминается, чтобы закупаемые вина «были на Наш вкус потребные; а какие на Наш вкус потребны, то Вы знаете»[768]. В письме от 8 ноября 1745 г. императрица писала: «А ежели возможно, хотя три антала[769] на почте прислать», поскольку «сделалась нужда» и «нигде сыскать невозможно, а я обойтиться без оного не могу, что и Вы известны»[770]. Из текстов писем императрицы совершенно очевидно, что она прекрасно разбиралась, как во вкусах вин, так и в их конъюнктуре. Кроме этого, зная предпочтения Елизаветы Петровны, токайское вино использовалось в качестве дипломатического личного подарка. Так, австрийская императрица Мария в 1746 г. отправила Елизавете 600 бутылок токайского вина редкого сорта[771].

Примечательно, что Елизавета Петровна в 1745 г. отдельным пунктом предписывала включить в состав миссии сына Ф.С. Вишневского – Новотроицкого драгунского полка поручика Гаврилу Федоровича Вишневского[772], рассматривая его как «кадровый резерв».

В результате комиссия ежегодно закупала 50 000-60 000 литров токайских вин «из первых рук». Согласно штатному расписанию в состав комиссии входили 35 человек, кроме обслуживающего персонала: 15 драгун или рейтар для охраны во главе с вахмистром; 2-3 фельдъегеря; 2 писаря; врач, священник, дьякон. Деятельность комиссии проходила в конфликтах с венгерскими властями, поскольку аренда виноградников, споры о налогах, вызывали недовольство властей.

После смерти в 1749 г. генерал-майора Ф.С. Вишневского Токайскую комиссию возглавил его сын – полковник Г.Ф. Вишневский, остававшийся на этом посту до 1752 г. Затем Токайскую комиссию возглавил кабинет-курьер Николай Жолобов. В октябре 1757 г. в качестве помощника Н. Жолобова в Токай отправили кабинет-курьера Антона Рарога, который и возглавил Токайскую комиссию, при Екатерине II дослужившись до чина премьер-майора.

Петр III, ориентировавшийся на Пруссию, в начале 1762 г. разорвал союз с Австрией. В результате работу Токайской комиссии свернули, а ее руководителя Н. Жолобова в июле 1762 г. выслали из Венгрии.

После дворцового переворота 1762 г. уже императрица Екатерина II начала восстанавливать работу Токайской комиссии, в 1763 г. ее работу возглавил премъер-майор Антон Петрович Рарога (1728-1775). Отметим, что работа Токайской комиссии в Венгрии была не легкая, поскольку осложнялась бесконечными судебными делами, связанными с закладами, арендой и пр. Но все годы царствования Екатерины II поток в Россию закупаемых токайских вин не прекращался.

Приводимые далее архивные документы почерпнуты из изустных указов Екатерины II, которая оплачивала поставки токайских вин из своей комнатной суммы. Первый «винный счет» ее царствования датируется февралем 1763 г., когда кабинет-курьер Антон Рарог доставил в Петербург очередную партию «присланных из Токая венгерских вин». Из текста документа следует, что кабинет-курьер Антон Рарог возглавлял в Токае миссию, в состав которой входили офицеры и солдаты, которые сопровождали партии закупленных вин. При этом указывается, что А. Рарог не получал «в бытность в Токае жалованья за два года и две трети и не взачет против прочих его брат и полугодового жалованья 739 руб. да приехавшему с ним в конвое капралу драгуну и солдату за сентябрь прошлого 1762 г. треть жалованья кормовых и не взачет полугодового», – выплачено 789 руб.

В июне 1763 г. императрица перевела в Придворную контору 500 руб. «для перевода в Париж на дачу принятым в службу Нашу винодельцам двум человекам». Вероятно, предполагалось использовать французских специалистов в Токае на арендованных участках виноградников. К осени 1763 г. в Петербург из Венгрии, видимо, доставили первую партию токайских вин и в сентябре «на Стеклянном заводе за взятые в Комнату большую бутыль и за 31 графин для проб венгерских вин» уплачено 7 руб. 57 коп. В октябре 1763 г. императрица выплатила 68 руб.: «Бывшим в Венгрии при комиссии покупки венгерских вин каптенармусу, драгунам и солдатам на дело верхнего мундира», и, наконец, в ноябре 1763 г.: «секунд-майору Рарогу, отправленному в Венгрию в город Токай для покупки и отправления ко Двору Нашему токайских вин на место премьер-майора Жолобова, на расходы по оной комиссии и от Киева до Токая на проезд с командою иностранных червонных 1750, в том числе <…> жалованья ему Рарогу и при нем унтер-офицеру и двум солдатам за сентябрь 763 г. и за январскую треть 1764 г. <…> …солдатам за верхний мундир 516 руб. Всего 4679 руб.». 1763 г. оказался крайне насыщенным по проведенным из комнатной суммы счетам. Конечно, Екатерина II, к этому времени, прожившая в России почти два десятка лет, прекрасно знала и вкус токайских вин и, вероятно, осведомлена о проблемах, с которыми сталкивались руководители Токайской комиссии.

Кубок с изображением двуглавого орла, портретом императрицы Екатерины II и вензелем «ЕА». Стекляный завод

Кубок с портретом Екатерины II, с крышкой. 1762-1765 гг.

Кубки и штоф с изображением двуглавого орла и вензеля Екатерины II

Стопа с крышкой с изображением митрополита и других духовных лиц. Потемкинский стекляный завод. 1760-1780 гг.

Стопа-обманка с мухами

Конечно, ассортимент напитков для Императорского двора был очень широк. В качестве примера приведем архивный документ, связанный с поставками вин на коронационные торжества осенью 1762 г. Так, в марте 1764 г. купцу Цигенбрику выплатили за поставленное в бочках вино: «…рейнвейн одинарный (27 бочек); мушкатель (18 бочек); красное хорошее (22 бочки); красное среднее (88 бочек); вино белое (106 бочек); вино белое старое французское (1 бочка). Всего 262 бочки».

Бутылочное вино: «…шампанское (1696 бутылок); бургундское (4221 бутылка); пиво английское (7015 бутылок); эрмитаж 36 (бутылок); мадера (11 бутылок); малага (6 бутылок); монте-полишан (62 бутылки); серапусьер белый (43 бутылки); серапусьер красный (44 бутылки); ама-флорентину (48 бутылок); цианто (47 бутылок); мушкатель саракуер (62 бутылки); цыпрусу (50 бутылок); мушкат флотрентину (85 бутылок); флорентину белого (129 бутылок); флорентину красного (92 бутылки); мушкат санпларану (109 бутылок); рейншт блихеру (50 бутылок); тентинеллы (79 склянок); люнет (66 склянок); санпларану (124 склянки); араку (237 бутылок); линер разных сортов (136 склянок); рейнвейн приборный (230 бутылок). Итого 11 684 бутылок и склянок». Таким образом, на коронации осенью 1762 г. токайское вино в этом обширном перечне не представлено. Поставки токайского вина к Императорскому двору возобновились только осенью 1763 г.

В последующие годы, как правило, в изустных указах Екатерины II «токайские счета» за вино встречаются один-два раза в год. 25 августа 1764 г.: «…поручику Андрею Соловьеву порционных денег, недоданных в бытность при венгерской комиссии в городе Токае» выплатили 51 руб. В апреле 1766 г. из комнатной суммы перевели в Придворную контору «для перевода в Венгрию на покупку и отправление сюда венгерских вин и находящемуся там майору с командой на жалованье 3600 руб.»; в октябре 1766 г.: «Английским купцам Рейгелю и Бурнет за взятый у них вексель и отданный в Придворную контору для переводу в Токай к секунд-майору Рарогу на покупку и отправление венгерских вин и ему Рарогу с командою на жалованье на 2000 иностранных червонных на 4900 руб.». В июле 1767 г. «В Придворную контору на покупку в Токае и отправление сюда венгерских вин, и на жалованье находящимся при той комиссии 4000 руб., да в место издержанных из Киевской губернской канцелярии за провоз сюда покупных в 1766 г. и в нынешнем 1767 г. вин и на платеж за оные пошлин и на обратное от сюда отправление команды 4032 руб.». Таким образом, Токайская комиссия под командой Антона Рарога, несмотря на периодически возникающие проблемы, устойчиво осуществляла закупку и транспортировку токайских вин к Императорскому двору.

При случае Токайская комиссия, осуществляя плановые закупки: «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин 1500 руб.» (май 1768 г.) периодически приобретала и винные коллекции. Например, в мае 1768 г. в Коллегию иностранных дел переведены «для заплаты за купленные в Дрездене венгерские вина 4076 руб. из погреба графов Брилев».

В феврале 1769 г. все вновь вошло в накатанную колею: «В Придворную контору для перевода в Токай на покупку и отправление ко Двору венгерских вин и на жалованье находящемуся там майору Рарогу с командою – 2000 руб.»; в сентябре 1769 г.: «В Придворную контору для перевода в Токай на покупку и отправление венгерских вин и на жалованье находящейся там команде 3000 руб.». В июне 1770 г.: «В Придворную контору для передачи в Токай к майору Ророгу, находящемуся для покупки венгерских вин, на жалованье и прочие расходы 2000». В феврале 1771 г.: «На покупку венгерских вин и прочие расходы 3000 руб. в Токай майору Рарогу на жалованье на покупку венгерских вин и на прочие расходы». В январе 1772 г.: «В Придворную контору майору Рарогу на жалованье и на покупку венгерских вин и прочие расходы 4000 руб.»; в ноябре 1772 г.: «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин 3000 руб.».

Но закупки вин не означали, что при Императорском дворе не пили водку. Конечно, пили: «Купцу Бернардии за водку 3700 руб.» (октябрь 1772 г.).

Как правило, сумма, переводимая в Токайскую комиссию, не превышала 2000-5000 руб. в год. Связано это с тем, что «Указом о винокурении» от 9 августа 1765 г. вино дозволялось «курить всем дворянам и их фамилиям, а прочим никому». Этот указ серьезно снизил интерес русского дворянства к дорогим токайским винам, поэтому расходы на Токайскую комиссию снижаются до 2000-5000 руб. в год.

Вместе с тем, в отдельные года, когда в Зимнем дворце происходили значимые события, закупки токайских вин увеличивались. Например, в сентябре 1773 г. наследник Павел Петрович женился. В июне 1773 г. на свадьбу отпущено в Придворную контору «для перевода в Токай на покупку венгерских вин 5000 руб.»; в сентябре 1773 г. «В Придворную контору для перевода в Токай на покупку венгерских вин к прежним 5000 еще 3000» руб.; и в октябре 1773 г. «В Придворную контору для перевода в Токай на покупку Венгерских вин 3000 руб.». Таким образом, в 1773 г. на покупку токайских вин из комнатной суммы Екатерины II потратили 11 000 руб.

Следует подчеркнуть, что, кроме денег шедших, собственно, на приобретение вин, значительные средства тратились на их транспортировку и выплату пошлин. Так, в июне 1774 г. «В Санкт-Петербургскую таможню пошлин за венгерские вина, привезенные из Токая», выплатили огромную сумму в 19 145 руб. Кроме этого, «За наем для тех вин извозщиков в Придворную контору 1959 руб.».

Периодически глава Токайской комиссии А.П. Рарог лично сопровождал в Петербург закупленные вина. Например, в сентябре 1774 г. выплатили 6151 руб. «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин и отправление майора Рарога с командою». В октябре 1775 г. «В Придворную контору на покупку в Токае и отправление ко двору венгерских вин и на жалованье находящейся там команде 7000».

В октябре 1775 г., после смерти главы Токайской комиссии премьер-майора Антона Петровича Рарога, руководство принял его заместитель капитан Савва Горев. В последующие годы, суммы, отпускаемые на приобретение токайских вин, оставались на прежнем уровне. Так, в июне 1776 г. «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин» было перечислено 7000 руб. В январе 1777 г. «В Придворную контору на покупку в Токае и отправление сюда венгерских вин и на жалованье находящейся там команде на 1777 г.» перечислили 7000 руб.

В сентябре 1776 г. Русский Императорский двор праздновал женитьбу наследника Павла Петровича. Поэтому в марте 1777 г. «за винные фонтаны» (вряд ли в винных фонтанах било токайское вино) выплатили 2810 руб. В сентябре 1777 г. «В Придворную контору для перевода в Токай на покупку там и отправление сюда венгерских вин и на жалованье команде к отпущенным 7000 руб. еще 3000 руб.».

В последующие годы суммы, затрачиваемые на покупку токайских вин, стабилизировались на уровне 9000-10 000 руб. Хотя в это время при Русском Императорском дворе начинают набирать популярность французские вина.

В январе 1778 г. «На покупку в Токае и отправление ко двору венгерских вин» выплатили 10 000 руб. В январе 1779 г. «В Придворную контору для передачи в Токай на покупку и отправление ко Двору венгерских вин и на жалованье находящейся там команде 10 00 руб.»; в декабре 1779 г. «за привезенные ко Двору в 1779 г. венгерские вина» выплатили 9000 руб. В мае 1780 г. «В Придворную контору на покупку в Токае и отправление ко Двору венгерских вин» потратили 10 000 руб. В январе 1781 г. «В Придворную контору для перевода в Токай на венгерские вина и на жалованье тамошней команды 10 000 руб.». В январе 1782 г. «В Придворную контору на покупку и отправление венгерских вин 13 000 руб.».

Как правило, ежегодная оплата токайских вин проходила через Придворную контору одной суммой. В 1783 г. отпущенные 13 000 руб. разделили на два платежа. В январе 1783 г. «отпущенных в Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин и на жалованье находящейся там команде на сей

1783 г. в 13 000 руб.» первым платежом отпущено 7000 руб., в феврале 1783 г. «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин в 13 000 руб.» состоялся второй платеж в 6000 руб., это было вызвано трудностями платежеспособности хозяйственных структур Императорского двора. Так, в октябре 1783 г. в документах, наряду с обычной информацией «Об отпуске в Придворную контору на …венгерские вина на счет будущего 1784 г. 3000 руб.» указывалось, что «к приходящему

1784 г. потребно ныне без продолжения времени перевесть в Токай денежную казну, но перевесть оной ныне неисчего», поэтому предлагалось «выдать серебряною монетою 3000 руб. в прием комиссара Василья Венеаминова».

Эти 3000 руб. в феврале 1784 г. дополнили вторым платежом: «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин и другие там расходы в 13 000 руб., к выданным в декабре 1783 г. 3000 руб. еще – 10 000 руб.». В январе 1785 г. в Токае вновь закупили вин на 13 000 руб.: «В Придворную контору на покупку в Токае и отправление сюда венгерских вин и на другие там расходы 13 000 руб.».

О нараставших финансовых проблемах Российского Императорского двора свидетельствует (л. 301): «Ведомость сколько Придворной конторе следует заплатить долгов по недостатку отпускаемой на содержание Двора Вашего Императорского Величества суммы по умножению расходов при Дворе и по возвышению цен разным купцам и для заготовления впредь покупкою», составленная в декабре 1785 г. Среди прочего в Ведомости перечислены и алкогольные долги: «За вины и пиво аглинское – 60 000 руб.»; «За хрустальную посуду, делаемую на Санкт-Петербургских заводах по высочайшему Вашего Императорского Величества повелению – 9000 руб.»; «За покупные во Гданьске водки – 8000 руб.»; «За французскую водку и виноградные вина для переводу в Бурдо – 7000 руб.». Общая сумма долгов составила 353 000 руб.

Но на токайские вина, вплоть до конца царствования Екатерины II ежегодно отпускалось по 13 000 руб.: в январе 1786 г. «В Придворную контору на покупку в Токае венгерских вин 13 000 руб.»; в ноябре 1788 г. «В Придворную контору на покупку Токая и отправленные сюда венгерских вин 13 000 к отпущенным в январе 6500 руб. еще 6500 руб.».

После смерти Екатерины II в ноябре 1796 г. и восшествия на престол императора Павла I, работа Токайской комиссии начинает сворачиваться. Наконец, 26 января 1798 г. указом Павла I работа Токайской комиссии, образованной при Анне Иоанновне в 1733 г., прекращена. В 1799 г. сотрудники Токайской комиссии покинули Венгрию.

В 2013 г. в память 280-летия образования Токайской комиссии в Токае открыли мемориальную доску. Ныне в Токае в одном из зданий, принадлежавших русской торговой миссии, работает «винный подвал Елизаветы», по-венгерски – Эржебетпинце. В 2017 г. находящийся на русской улице в Токае храм Святителя Николая передан Русской православной церкви.

Рыба, икра, фрукты, кофе и специи

При Зимнем дворце действовало несколько кухонь, которые готовили блюда для придворнослужителей, придворных (гофмаршальский стол) и для особ императорской фамилии. Для больших придворных приемов задействовались мощности главной кухни Зимнего дворца. Имелся в Зимнем дворце и свой винный погреб. Отвечали за ассортимент и качество блюд наемные метрдотели. Отметим, что личный состав кухни императрицы числился в ее ближайшем окружении, которому она выплачивала «праздничные» к Рождеству и Пасхе.

На дворцовые кухни выделялись огромные средства, поскольку в главной Императорской резиденции проживали сотни людей. Вместе с тем Екатерина II оплачивала из комнатной суммы некоторые продукты. Отчасти траты по этим позициям носили традиционный характер.

Мемуаристы единодушно утверждают, что в еде Екатерина II была воздержанна. Об этом вспоминают по-разному, но один из них, вспоминая 65-летнюю Екатерину II пишет: «Ежедневный обед Государыни не более часа продолжался. В пище она была крайне воздержанна: никогда не завтракала, и за обедом не более как от трех или четырех блюд умеренно кушала; из вин же одну рюмку рейнвейну или венгерского вина пила, и никогда не ужинала; через что до 65 лет, несмотря на трудолюбивый образ жизни, была довольно здорова и бодра»1.

Рыба и икра. Рыба – значимая часть русской кухни, в том числе и императорской. Обилие постов, больших и малых, требовали замены мясной кухни – рыбной. Традиционное обилие рыбы в Московском царстве позволяло выбирать самые деликатесные их виды. Естественно, Императорскую кухню обслуживали проверенные десятилетиями поставщики.

Исторически сложилось, что рыба шла к Императорскому двору, как с Севера, так и с Юга. С Юга – это низовья Волги. В феврале 1763 г., когда царский двор завершал коронационные празднества в Москве, из комнатной суммы выплатили 251 руб. за рыбу и икру, доставленные в Москву из Царицына. Везли из Царицына в Москву икру и рыбу солдаты «тамошнего баталиона», которых обеспечивали прогонами и кормовыми. Оттуда же доставили «для розрядки комнатного полпива аглицкие бутылки и бархатные пробки»[773] [774]. С Севера из Архангельска везли деликатесные сорта селедки, от «поставщицы Архангелогородских столовых припасов Авдотьи Кировой». В марте 1764 г. «поставщицу» пожаловали «в вечное и потомственное владение… всего домового и прочего строения на собственной ея земле казенным иждивении построенного и починков от Кабинета исправленного». Обеспечением поставок рыбы занимался и губернатор Архангельска. Как указывается в документе, в сентябре 1766 г. «сержанту Корюкину», доставившему сельдей от архангелогородского губернатора Голицына, выплатили 50 руб.

Во время поездок императрицы по стране ей довольно часто подносили деликатесную рыбу, за которую она щедро жаловала: «Крестьянину Никите Федорову за поднесенные стерляди 500 руб.» (ноябрь 1792 г.); «Пожалованные Рыбаку Ильинскому 300 руб.» (ноябрь 1792 г.); «Пожалованные рыбакам за поднесенные в Таврическом дворце стерляди 200 руб.» (октябрь 1792 г.).

Фрукты и овощи. При загородных Императорских резиденциях традиционно разбивали огороды и ставили теплицы, обеспечивавшие круглогодично Императорский двор свежими овощами и фруктами. Вместе с тем бытовала не менее традиционная практика подношений, в том числе овощей и фруктов во время путешествий императрицы по России. Все эти подношения оплачивались из собственной суммы императрицы: «…крестьянину Степану Ильину за поднесенные яблоки, апельсины и лимоны 100 руб.» (апрель 1763 г.); «…московскому купцу Акиму Анкудинову за поднесенные Нам огурцы свежие, спаржу и виноград 200руб.» (июнь 1763 г.); «…купцу Екиму Анкудинову и крестьянину Никите Герасимову за поднесенные ими в Царском Селе фрукты каждому по 100 руб.» (ноябрь 1763 г.).

С низовьев Волги в Петербург везли арбузы. Отметим, что тогда это было диковиной, поскольку в Россию арбузы вплоть до второй половины XVII в. привозили из-за границы. Первые арбузы посеяли по указу царя Алексея Михайловича. В XVII в. из арбузов готовили весьма причудливые блюда: арбуз резали тонкими дольками, их клали в соду, потом варили патоку с перцем и пряностями. При Петре I арбузы подавали вымоченными в сахарном сиропе.

При Екатерине II арбузы к Императорскому двору в Петербург везли специальные команды из нижних чинов во главе с офицером. Для того времени это дорогая диковинная ягода, и Екатерина II делилась ею со своими немецкими родственниками: «Посыльному в Берлин с арбузами порутчику и кабинет-курьеру Гуляеву на прогоны 1097 руб.» (сентябрь 1763 г.); «Находящимся при Кабинете Нашем сержанту Золотареву и солдату Додонову посланным в Берлин с арбузами в награждение: сержанту 100 руб., солдату 15 руб.» (декабрь 1763 г.). Также с юга везли для царских оранжерей и плодовые деревья: «Капитану Шаталову, привезшему сюда из Астрахани деревья гранатовые на прогоны 200 руб.» (октябрь 1793 г.).

Чайник. Золото. Германия. 1736-1740 гг.

Кроме арбузов из Астрахани, и, вообще, с юга России везли к Императорскому столу дыни. О том, что южные дыни подавались осенью 1768 г. к императорскому столу, упоминает барон Димсдейл. На его приватной встрече с Екатериной II, Павлом Петровичем и Н. Паниным английского врача впечатлили «дыни из Астрахани и английские ананасы, и один выращенный в России, маленький, но очень вкусный»[775]. А в 1786 г. императрица благодарила невестку – великую княгиню Марию Федоровну «за присланные мне дыни»[776].

Из Астрахани в Петербург везли тогда еще редкие сухофрукты, из которых тогда стали делать «французские компоты». Настолько редкие, что 23 февраля 1777 г. князь Г.А. Потемкин представил такого купца императрице в Зимнем дворце: «…представлены были Его Светлостью Князем Григорием Александровичем Потемкиным… три Астраханские купца с разными сухими фруктами и с несколькими полотняными, шитыми шелком венками и один ковром, коих Ея Величество изволила жаловать к руке» (23 февраля 1777 г.).

Кофе и шоколад, чай и специи. Императрица очень любила кофе, и изредка покупала его «на свои», выплачивая значительные суммы: «Купцу Шедель за кофий 905 руб.» (январь 1779 г.). Как вспоминают мемуаристы, утром она «пила одну чашку кофею без сливок»[777].

Еще чаще она покупала китайский чай: «…купцу Будалеву за чай 560 руб.» (март 1780 г.); «…купцу Будалеву за чай 360 руб.» (апрель 1782 г.); «…выданных купцу Ильину за зеленый чай жулан[778] 300 руб.» (январь 1783 г.).

Кофейник с крышкой. Германия.

Аусбург. XVIII в.

Коробка для чая. Англия.

1757 г.

Чай на деньги императрицы покупался и для подарков: «Гофмаршалу князю Голицыну для заплаты за купленный в некоторую посылку чай и прочее 236 руб.» (сентябрь 1772 г.). При переговорах с османским и крымским султанами, китайский чай обязательно включался в перечень дипломатических подарков: «За купленные здесь и в Москве и отправленные в Крым в подарки парчи и прочие шелковые материи, также чай (два пуда черного и зеленого), ревень (пуд) и на прогоны. Всего 8485 руб.» (октябрь 1777 г.).

Периодически на крупные суммы покупались восточные специи, именовавшиеся в документах китайскими: «Поручику Волкову за китайские специи 2000 руб.» (январь 1782 г.).

Привозили в Зимний дворец и шоколад: «Купцу Вейнахту за взятый у него в 1788 г. и в нынешнем году шоколад 355 руб.» (октябрь 1789 г.). Это было редкое и дорогое угощение, которое употребляли тогда исключительно в горячем виде[779]. Упомянутый счет свидетельствует, что Екатерина II ввела моду на этот экзотический напиток, известный в Европе более 100 лет.

Заключение

Денежные счета, даже превращенные в некий текст – это нелегкое чтение. С другой стороны, это немые документальные свидетельства бесчисленных дел императрицы Екатерины II на протяжении 34 лет ее царствования, которые мы вспоминаем с благодарностью. И они очень разные – от финансирования закупок для Эрмитажа до приобретения «для Комнаты» личных вещей, и дел этих было столько, что они не вместились в предлагаемую вам для чтения книгу.

Поэтому во втором томе «Кошелек императрицы» предполагается поговорить о финансировании из комнатной суммы Екатерины II армейских и флотских проектов, дипломатических акций, проектов усовершенствования государственной системы, включая благотворительность и формирование фундамента пенсионной системы.

Императрица тратила огромные средства на свое образование и строительство, приобретала у петербургских ювелиров бесчисленные табакерки… Можно перечислять многие ее дела, которые в огромном количестве остались храниться в виде денежных счетов в Российском архиве…

Приложение

Скульптурная коллекция А.Д. Ланского, выкупленная Екатериной II

Примечания

1

О соляном сборе впервые упоминается в документах Сената за 1728 г.

2

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. СПб., 1911. С. 338; Указ 27 февраля 1750 г.: «Кабинет пользуется уже не всею прибылью от продажи соли, но лишь частью ея, определенною в 1 миллион руб.; остальная же прибыльные деньги, выручавшиеся сверх миллиона, подлежали отсылке в комиссариат “для замены в подушный оклад”». В 1758-1759 гг. доход от продажи соли вырастет до 2 млн в год; из них, однако, в комнатную сумму по-прежнему отчисляется только 1 млн руб.

3

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. С. 345.

4

Седов П.В. Ближние люди царя Федора Алексеевича // Петербургский исторический журнал. 2021. № 1. С. 7, 8.

5

Олсуфьев Адам Васильевич (1721-1784) – действительный тайный советник, сенатор, статс-секретарь Екатерины II (наряду с И.П. Елагиным и Н.Г. Тепловым), до 1784 г. ведавший ее комнатной суммой.

6

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву. 1762-1783. М., 1863. С. 82-83.

7

Речь идет о А.А. Вяземском (1727-1793) – генерал-прокуроре Сената, контролировавшем расходование казенных средств.

8

ГротЯ.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879. С. 325, 326.

9

Камер-фурьерский журнал 1795 года. Приложение II. СПб., 1894. С. 258.

10

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. С. 357.

11

Сб. РИО. Т. 9. СПб., 1872. С. 137.

12

Екатерина II о первых годах ее царствования. 20 сентября 1769 г. // Сборник Русского исторического общества. Т. 10. СПб., 1872. С. 380.

13

Рассказ императрицы Екатерины II о первых пяти годах ее царствования // Русский архив. 1865. С. 472.

14

На январь 1725 г. (смерть Петра I) доходы казны составляли порядка 7,4 млн руб. в год. На конец 1796 г. (смерть Екатерины II) налоговые поступления в казну составляли 46,2 млн руб. в год. Почти 85 % этого прироста пришлись на правление Екатерины II.

15

По подсчетам специалистов только за разбитые в первые дни после переворота кабаки казна выплатила откупщикам 77 133 руб. А сам процесс разбития кабаков описан в ряде мемуаров, например придворного бриллиантщика И. Позье. См.: Курукин И. Эпоха дворцовых бурь. Очерки политической истории послепетровской России (1725-1762 гг.). Рязань, 2003. С. 414.

16

С 1752 по 1762 г. строительством порта Рогервик руководил Абрам Петрович Ганнибал. В 1762 г. руководителем работ Екатерина II назначила генерал-фельдмаршала Миниха, выслав его из Петербурга.

17

То ли сын истопника, то ли внебрачный сын Феофана Прокоповича.

18

Теплое ГН. Письма Г.Н. Теплова/ сообщ. С.М. Соловьевым// Русский архив. 1869. Вып. 2. Стб. 216-220.

19

«О выдаче действительному статскому советнику Теплову на расходы канцелярские 500 руб.» (июнь 1764 г.).

20

Гендриков Иван Симонович (1719-1778) – генерал-аншеф, племянник императрицы Екатерины I. В 1764 г. уволен от службы с пожалованием 30 000 руб. на уплату долгов.

21

Герман Карл фон Кайзерлинг (1697-1764) – курляндский дипломат на русской службе, действительный тайный советник (1746 г.). Советник Екатерины II по внешнеполитическим вопросам.

22

Позже в различных исследованиях эти документы воспроизводились, например, в монографии Е.П. Карновича «Замечательные богатства частных лиц в России» (СПб., 1885. С. 251-252).

23

Подробный анализ наград см.: Билъбасов В.А. История Екатерины II. Берлин, 1900. Т. 2. Приложение. С. 504-522.

24

Сб. РИО. Т. 9. С. 108.

25

Сб. РИО. Т. 9. С. 108.

26

Билъбасов В.А. История Екатерины II. С. 504.

27

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. С. 357.

28

Palmer Е. Peter III. Der Prinz von Holsten. Erfurt, 2005. S. 71-72,114.

29

Записки придворного брильянтщика Позье о пребывании его в России // Русская старина. СПб., 1870. Т. 1. С. 112.

30

Сб. РИО. Т. 9. С. 141.

31

Сб. РИО. Т. 9. С. 143.

32

Сб. РИО. Т. 9. С. 198.

33

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву. 1762-1783. С. 15.

34

Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 115.

35

Курукин И. Эпоха дворцовых бурь. Очерки политической истории послепетровской России (1725-1762 гг.). С. 416.

36

Евреинов Петр Герасимович (1720-1787): лакей (с 1739 г.), камер-лакей (с 1750 г.), камердинер Голштинской службы (с 20.09.1754 г.), бригадир, гардеробмейстер, возведен в потомственное дворянство высочайшим указом Петра III (20.01.1762 г.). Погребен в с. Трясово Новгородского уезда Новгородской губернии.

37

Сб. РИО. Т. 9. С. 150.

38

Сб. РИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 353.

39

Сб. РИО. Т. 9. С. 125.

40

Твердышев Яков Борисович (1693-1783) – симбирский купец, совладелец (совместно с братом) горных заводов на Урале.

41

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. С. 338.

42

Альбертина-Фредерика (1682-1755) – принцесса Баден-Дурлахская, вдова герцога Гольштейн-Готторпского и Ольденбургского Христиана-Августа (1673-1726).

43

Фредерик-Август (1711-1785) – принц Гольштейн-Готторпский, родной брат кронпринца Швеции Адольфа-Фридриха (1710-1771) и принцессы Ангальт-Цербстской Иоганны Елизаветы (1712-1760). В ноябре 1745 г. великий князь Петр Федорович назначил его штатгальтетом герцогства Гольштейн-Готторпского.

44

URL: https://www.vostlit.info.

45

Ольденбургский Петер Фридрих Людвиг (1755-1829).

46

«Обер-гофмаршалу князю Голицыну за наемный дом для принца Гессен-Дармштадтского 700 руб.» (апрель 1774 г.).

47

«О произвождении принцу Петру Гольштейн-Готторпскому прежнего пенсиона на год по 10 000 руб.» (ноябрь 1774 г.).

48

«Графу Н.И. Панину для перевода к голыптинскому советнику Румору 2000 руб.» (март 1776 г.).

49

Последнее графство было подарено императрицей двоюродному дяде императрицы Фридриху Августу Ольденбургскому.

50

«О записи в расход пожалованных принцу Ангальт-Кётенскому 15 000 руб.» (февраль 1764 г.).

51

Андрей Романович (Отто Генрих) фон Ливен (?-1781).

52

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. С. 338.

53

«Об отпуске в диспозицию генерал-полицмейстера за взятую из полицейских магазинов и отправленную в Ангальт-Цербстские области рожь 30 400 руб.» (июнь 1772 г.).

54

«Фредерикс вместо заплаченных в Берлине на оплату долгов принцессы Вюртембергской 17 892 руб.» (апрель 1773 г.).

55

«Об отпуске в подарок к ланд-графине Гессен-Дармштадтской с двумя дочерями и находящимся при них свите 244 000 руб.» (октябрь 1773 г.).

56

«Об отпуске на содержание стола и дома для принцев Гольштейн-Готторпских по 30 руб. на день» (октябрь 1773 г.).

57

«О произвождении бригадиру принцу Гессен-Дармштадтскому по 2000 руб.» (октябрь 1773 г.).

58

«Обер-шталмейстеру Нарышкину на платеж за поставленных на станции лошадей для отъезда Ея Светлости ланд графини Гессен-Дармштадтской прогонов и простойных 5379 руб.» (октябрь 1773 г.); «На платеж за поставленных на станциях лошадей для объезда ланд-

59

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. С. 330.

60

Записка барона Димсдейля о пребывании его в России // Сб. РИО. Т. 2. СПб., 1868. С. 320.

61

Сб. РИО. Т. 13. С. 406.

62

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. М., 1847. С. 39.

63

Зимин И. Заработать на локонах// Санкт-Петербургские ведомости. 2016. 01.04. № 056 (5673).

64

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 35.

65

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 46.

66

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. СПб., 1874. С. 5.

67

Там же. С. 20.

68

Там же. С. 85.

69

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 409.

70

Камер-фурьерский журнал 1796 года. Приложение II. СПб., 1896. С. 54.

71

Пушкарев И.В. История Императорской российской гвардии. Ч. 1. СПб., 1844. С. 15.

72

Блонды – кружево из шелка-сырца золотистого цвета, а также белого или черного цвета. В XVIII в. блонды наряду с женщинами носили и мужчины в качестве жабо, манжет, галстуков, отделки рубашек.

73

Агеева О.Г. Императорский двор России эпохи Павла I. М., 2018. С. 118.

74

Камер-фурьерский журнал 1793 года. Приложение. СПб., 1892. С. 16.

75

Кружевной платок или кружевная белая или черная накидка, покрывающая голову и верхнюю часть фигуры, дополнение национального женского костюма Испании. Мантилья крепится к прическе при помощи гребня.

76

В этом счете упоминаются знаменитые алансонские кружева (Франция), изготовлявшиеся на королевской мануфактуре. Эти кружева были популярны среди европейской аристократии со второй половины XVII в. как маркер принадлежности к высшей аристократии.

77

Фламандские кружева, производившиеся из бледно-розовых льняных нитей в Брабанте, Брюсселе и Брюгге, славились своей необыкновенной тонкостью и изяществом.

78

Об этих традициях и практиках имеется множество работ: Русское художественное шитье XIV – начала XVIII веков. Каталог выставки. М., 1989; Круглова А.Р. Золотошвейное рукоделие великокняжеских и царских мастерских XV-XVI веков. СПб., 2011.

79

Маясова Н.А. Древнерусское искусство. Золотое шитье // Искусство женского рода. Женщины-художницы в России XV-XX веков. М., 2002.

80

Возможно, золотошвейный мастер Франц Молнер был наследником владельца золотых и серебряных дел фабрики саксонца Иоганна Томаса Меллера (Миллера, Моллера), умершего в конце 1740-х гг., при фабрике которого работали русские мастера: бахромщики, позументщики, пуговичники и башмачники.

81

Селадоновый – светло-зеленый.

82

На одном из стеклярусных полотен имеется помета – CheLeFFt.

83

Стеклярус изготовлен в Усть-Рудице на мозаичной фабрике, основанной М.В. Ломоносовым.

84

Бить – это тонкая плоская металлическая лента, которая имеет гладкую или текстурированную поверхность.

85

«На заплату золотошвеям за производимую для Двора работу, в 9000 руб. – 6000 руб.» (январь 1793 г.); «Генерал-майору Попову на заплату золотошвеям за производимую для Двора работу в 9000 руб. к выданным 6000 руб. еще 1500 руб.» (февраль 1793 г.); «Генерал-майору Попову на заплату золотошвей за производимую для Двора работу в 9000 руб. к отпущенным 7000 руб. еще 1500 руб.» (март 1793 г.); «Генерал-майору Попову для платежа золотошвейкам за вышиваемые золотом обои, в число следующей суммы, сверх прежде отпущенных 9000 руб. ныне еще в 9000 руб. – 3000 руб.» (апрель 1793 г.); «Генерал-майору Попову для платежа золотошвейкам, за вышиваемые золотом обои, в число следующей суммы, сверх прежде отпущенных 9000 руб. еще в 9000 руб., к выданным 3000 руб. – 4000 руб.» (май 1793 г.); «Генерал-майору Попову для платежа золотошвейкам за вышиваемые золотом обои, в число следующей суммы сверх прежде отпущенных 9000 руб. еще в 9000 руб. к выданным 7000 руб. до остальных 2000 руб.» (июнь 1793 г.).

86

«За сделанные в Мраморную галерею на трон кресла; резчику Телесфору Боновере за резьбу оных из дерева 450 руб.; золотарю Зафту за вызолочение их 500 руб.; золотошвее Шпергин за вышивание орла 300 руб.; купцу Погребову за тафту и атлас 84 руб.; на фабрику Роговикову за кисти золотые бахрому кайму… 587руб.» (февраль 1796 г.).

87

Камер-фурьерский журнал 1794 года. Приложение II. СПб., 1793. С. 109.

88

Позумент – золотая, серебряная или мишурная (медная, оловянная) тесьма.

89

Агеева О.Г. Императорский двор России эпохи Павла I. С. 118.

90

Далее: «Находящейся в Петербурге при придворных белошвеях мадам Кожин на заплату за наемный для тех белошвеек дом 300 руб.» (май 1767 г.); «Мадам Кожин для житья ея и белошвей наемные покои 300 руб.» (сентябрь 1768 руб.); «За наемные покои, в которых мадам Кожин с придворными белошвеями жила с 11 октября 1768 г. по перевод ея в Шепелевский дом мая 11 число, в договорную годовую цену в 300 руб. по расчету – 175 руб.» (июнь 1769 г.).

91

Далее-. «Десяти придворным белошвейкам и прачкам – 1250 руб.» (октябрь 1769 г.); «Придворным белошвее и прачке при замужестве в награждение 270 руб.» (январь 1770 г.); «В награждение белошвее Куприяновой 150 руб.» (январь 1771 г.); «Белошвее Куличкиной 150 руб.» (февраль 1773 г.); «Придворной белошвее Тугариной» (февраль 1774 г.); «Придворной белошвейке Алексеевой к замужеству 150 руб.» (июль 1774 г.); «Придворной белошвее Ильиной при замужестве в награждение 250 руб.» (декабрь 1774 г.). «Находящимся при Дворе Нашем девицам при выходе в замужество на приданое белошвейкам: Марине Красновой 520 руб.; Марье Волковой 200 руб.; Анисье Степановой 200 руб.; Прасковье Макаровой 120 руб.» (март 1796 г.).

92

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 111.

93

URL: www.livemaster.ru.

94

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 311.

95

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 111.

96

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. С. 346.

97

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 191.

98

Ясак – натуральный налог с народов Сибири и Севера, собиравшийся главным образом пушниной.

99

Павлов П.Н. Пушной промысел в Сибири в XVII в. Красноярск, 1972. С. 76-77.

100

Шапиро Б., Лапин Д. Россия в шубе. Русский мех: история, национальная идентичность и культурный статус. М., 2023.

101

Сб. РИО. Т. 9. С. 12.

102

Сб. РИО. Т. 2. СПб., 1868. С. 295.

103

Сегюр Л.-Ф. «Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II».

104

Камер-фурьерский журнал 1794 года. С. 130.

105

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 23.

106

Кузьмин Сергей Матвеевич (1723-1788) – действительный статский советник, статс-секретарь.

107

Заводовский Петр Васильевич (1739-1812) – фаворит императрицы в 1775-1777 гг.

108

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 102.

109

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. М., 1872. С. 24.

110

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 63.

111

Савельев И.В. Государственное регулирование процесса освоения Русской Америки во второй половине XVIII в. URL: https://www. booksite.ru.

112

РГАДА. Ф. 24. Он. 1. Д. 50. О представлении Императрице соболей солдата Хорошева с императорских островов. 1766 г.

113

Петров А.Ю. Специфика финансово-хозяйственной деятельности русских торгово-промысловых компаний на северо-западе Америки во второй половине XVIII в. URL: https://www. booksite.ru.

114

Дуров В. «За полезные обществу труды» // Вокруг света. 1986. Сент.

115

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 237.

116

В Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) в Фонде Сибирского приказа хранится множество дел, связанных с продажей казенных мехов в Москве. Например: РГАДА. Ф. 24. On. 1. Д. 18. Указы и другие бумаги, вступавшие в экспедицию, о продаже в Москве Казенных мехов. 1764-1785; Там же. 1. Д. 19. Переписка Экспедиции Кабинета о продаже в Москве казенных сибирских мехов. 1763-1785; Там же. Д. 23. Приходо-расходные книги денег и сибирских казенных мехов по Московской Экспедиции Кабинета. 1764-1785; Там же. Д. 24. Дела и книги, производившиеся по Экспедиции о сибирских казенных мехах. 1764-1786; Там же. Д. 27. Переписка по Сибирскому приказу о мехах, ясашной подати мягкой рухлядью и пр. производившим в Императорском Кабинете. 1740-1764.

117

Там же. Д. 50. Дело об отправке из Экспедиции по продаже казенной мягкой рухляди в Петербург мехов для отделки кабинета Екатерины II. 1773.

118

Размеры зверька колеблются от 15 до 35 см.

119

Большой отложной меховой воротник.

120

Еще: «За выделку из сырья разной казенной мягкой рухляди, также и на платеж вольным скорнякам и мастерам за выщипку из соболей седины, за шитье мехов и на другие для того покупки 500 руб.» (октябрь 1789 г.); «Выданные разным вольным людям за выделку казенной мягкой рухляди и за шитье из оной мехов, выщипку из соболей седины и за разные при том работы, произведенные в 1790 г. и в 1791 г., 952 руб.» (июль 1793 г.); «На покупку потребных на высылку из сырья казенной мягкой рухляди, разных нужных материалов и на платеж вольным скорняков, за выделку зверей и мастерицам за выщипку из соболей седины, и за шитье разных мехов заработанных денег ныне на первой случай 500 руб.» (август 1793 г.).

121

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 529.

122

Муртаза-Кули-хан (1750/1755-1798/1800) – иранский принц, брат шаха Ага Мухаммеда, ставленник Российской империи, жил в Петербурге.

123

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву. 1762-1783. С. 63.

124

Себаг-Монтефиоре С. Екатерина Великая и Потемкин: императорская история любви.

125

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 10.

126

Дикий – светло-серый с желтоватым оттенком, цвет небеленого холста.

127

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 47.

128

Парча – плотная узорчатая шелковая ткань, вытканная золотыми и серебряными нитями.

129

Гродетур (фр. Gros de Tours) – очень плотная тяжелая одноцветная, темных оттенков шелковая материя, которую впервые стали выделывать во Франции в г. Туре.

130

Чистый коричневый цвет.

131

Тафта – шелковая или хлопковая плотная глянцевая ткань.

132

Штоф – тяжелая шелковая или шерстяная ткань с тканым рисунком.

133

Брокатель (фр. brocatelle – ткать золотом). Полушелковая материя с большими цветами.

134

«О заплате фабриканту Лазареву за штоф 1421 руб.» (февраль 1769 г.). В ведомости указывается, что штоф изготовлен «ко двору

135

См. подробнее: Коршунова Т.Т. Костюм в России XVIII – начала XX веков из собрания Государственного Эрмитажа. Л., 1979.

136

Канель – плотная шелковая ткань с выделкой в виде широких полос.

137

Это «разное шитье» за 1764 г. включало: «За полдюжины – ордена Св. Александра Невского кавалерских звезд по 6 руб. – 36 руб.; за дюжину Св. Андрея кавалерских звезд каждая по 6 руб. – 72 руб.; за две пары лацканов, шитых золотом по шелковой зеленой материи на кавалерскую пару, 60 руб.; флотский мундир, шитый золотом по зеленой шелковой материи, 400 руб.; шитье золотое к флотскому мундиру по зеленой шелковой материи рукавов в перемену прежних 20 руб.; шесть звезд ордена Св. Апостола Андрея Первозванного по 6 руб. – 36 руб.; шесть звезд таких же по 6 руб. – 36 руб.; 162 орла и с карунками шитые золотыми блестками и серебряной масифью – 810 руб.; шесть звезд Св. Апостола Андрея Первозванного по 6 руб. – 36 руб.; шитье золотое алагрек блестками по борту и с петлями 300 руб.; за шитье алагрек золотыми блестками на венгерскую шапку по пунцовому бархату 30 руб.; на оную шапку алагрек золотая кисть 3 руб.; шесть больших петлиц, шитых золотыми блестками с красным и белым шелком, 18 руб.; кавалерская лента ордена Св. Екатерины 2 руб.; три ленты того же ордена 6 руб.; шесть звезд ордена Св. Андрея Первозванного 36 руб. Итого 1901 руб.».

138

До нас дошли следующие полные комплекты мундирных платьев Екатерины II: 1. По форме лейб-гвардии Преображенского полка (1763 г.); 2. По форме Кавалергардии (1766 г.); лейб-гвардии Конного полка (несколько экземпляров 1773, 1770-х, 1776, 1770-1780 гг.); 3. По форме армейской (1772, 1784 гг.) пехоты; 4. По форме гвардейской пехоты – лейб-гвардии Измайловского полка (1766 г.); 5. По форме лейб-гвардии Семеновского полка (1770-1780-е гг.); 5. По форме Преображенского полка (1782 г.); 6. По форме Морского флота (1796 г.).

139

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 227.

140

См. также в трудах Р.М. Кирсановой, Н.И. Тарасовой, Т.Т. Коршуновой, Л.О. Зайонц, Н.М. Вершининой, С.А. Амелёхиной.

141

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1773 года. СПб., б. д. С. 779.

142

Митина Е.И. «Русское платье» на императорской свадьбе: визуализация этничности в матримониальной политике во второй половине XVIII – первой половине XIX вв. // Вестник Омского ун-та. Серия «Исторические науки». 2022. Т. 9. № 2 (34). С. 40.

143

Там же.

144

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1775 года. СПб., С. 555.

145

Там же. С. 647.

146

Там же. С. 652.

147

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. СПб., С. 402.

148

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1788 года. СПб., 1887. С. 383.

149

Там же. С. 386.

150

Бордэриу К. Платье императрицы. Екатерина II и европейский костюм в Российской империи. М., 2016. С. 39.

151

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1793 года. СПб., 1892. С. 340.

152

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1793 года. СПб., 1892. С. 343.

153

Митина Е.И. «Русское платье» на императорской свадьбе: визуализация этничности в матримониальной политике во второй половине XVIII – первой половине XIX в. С. 41.

154

Амелёхина С.А. Культурно-историческая эволюция формы и символики церемониальных костюмов при Российском императорском дворе XVIII-XIX вв.: дисс. … на соиск. уч. ст. к.и.н. М., 2003. С. 161.

155

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 21. № 15.556. Именной, объявленный Обер-гофмейстрине. Об уборе дам, имеющих приезд ко двору. 23 октября 1782 г.

156

Там же.

157

В 1830-х гг. Николай I, регламентируя стандарты женского придворного платья, также жестко прописал ширину золотого шитья на придворных платьях.

158

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 21. № 15.556. Именной, объявленный Обер-гофмейстрине. Об уборе дам, имеющих приезд ко двору. 23 октября 1782 г.

159

Там же.

160

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 21. № 15.557. Именной, объявленный Управляющему Санкт-Петербургскою Губернию генерал-майору Потапову генерал-прокурором. О дозволении дворянству обоего пола носить платье таких цветов, которые каждой губернии присвоены. 24 октября 1782 г.

161

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 3.

162

От фр. roberonde – «круглое платье».

163

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 22. № 15.975. Именной, данный Сенату. О мундирах для дворян и Губернских чиновников. 9 апреля 1784 г.

164

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 22. № 15.994. Именной, данный Генерал-губернаторам. О введении в наместничествах положенных цветов платья и о ободрении купцов к покупке, продаже и разведению внутренних российских изделий преимущественно противу иноземных. 6 мая 1784 г.

165

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 409.

166

О роде князей Юсуповых, собрание жизнеописаний их, грамот и писем к ним российских государей, с XVI до половины XIX веков, и других фамильных бумаг, с присовокуплением поколенной росписи предков князей Юсуповых с XVI века. Ч. 2. СПб., 1867. С. 246.

167

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 76.

168

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3908. Декабрь 1793 г.

169

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. СПб., 1893. С. 146.

170

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 99.

171

Там же. С. 101.

172

Цит. по: Сапори М. Роза Бертен кутюрье Марии Антуанетты. М.,2018: «Ее Императорского Величества Екатерины, вдовствующей великой герцогини, матери всех россиян».

173

Серо-голубой, сизый (как цвета голубя).

174

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3875. Июнь 1764 г.

175

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 97.

176

Сб. РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 20.

177

Сб. РИО. Т. 15. СПб., 1875. С. 103.

178

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 109.

179

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 133.

180

Сб. РИО. Т. 7. С. 280.

181

Дом Штегельмана (наб. Мойки, 50) принадлежал придворному поставщику тканей Г.Х. Штегельману. Построен по проекту арх. Ф.Б. Растрелли (1750-1753 гг.). В 1764 г. выкуплен в казну, перестроен, а затем передан в пользование графу Г.Г. Орлову.

182

Ухналев А.Е. Неизвестные постройки Антонио Ринальди в Санкт-Петербурге и Гатчине // Архитектурное наследство. Вып. 48. М., 2008. С. 193-205.

183

«О возврате в Главную дворцовую канцелярию вместо выданных из той канцелярии заимообразно генерал-поручику Бецкому на перестройку Стегелманского дому 15 000 руб.» (апрель 1765 г.).

184

Далее: «На исправление Штигельманского дома 1500 руб.» (март 1774 г.); «За пристройки так называемых в Штегельмановом доме 5164 руб.» (март 1779 г.).

185

В основу портрета положен погрудный этюд с оригинала П. Ротари, который не сохранился.

186

В марте 1772 г. проходил мирный конгресс в Фокшанах.

187

Сб. РИО. Т. 13. С. 271-272.

188

«Лейб-гвардии Преображенского полка премьер-майору графу Алексею Григорьевичу Орлову на известное ему употребление 500 руб.» (май 1763 г.); «Алексею Орлову 8000 руб.» (май 1763 г.); «… графу Алексею Орлову 15 000 руб. в три срока как вам способнее. 10 октября 1763 г.» (октябрь 1763 г.); «…графу Алексею Григорьевичу Орлову на известное ему употребление 1000 руб.» (декабрь 1763 г.).

189

«Об отпуске к графу Алексею Григорьевичу Орлову ежегодно в августе месяце для известной ему выдачи по 2100 руб.» (август 1766 г.); «Об отпуске графу Алексею Григорьевичу Орлову на известные ему расходы 6000 руб.» (октябрь 1767 г.).

190

Имение в Московской губернии в Подольском уезде.

191

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 83.

192

Там же. С. 84.

193

В числе прочего императрица пожаловала графу за победу в Чесменской битве имение Хреновое в Бобровском уезде Воронежской губернии, где впоследствии был создан знаменитый конный завод.

194

«Об отсылке графу Алексею Григорьевичу Орлову для раздачи офицерам ему известным 4000 руб.» (февраль 1771 г.); «Об отсылке к графу Алексею Григорьевичу Орлову 6000 руб.» (октябрь 1773 г.).

195

«Живописцу Евреинову за миниатюрный Наш портрет, вставленный в табакерку, отданную графу Алексею Григорьевичу Орлову 60 руб.» (март 1774 г.).

196

«Генералу графу Орлову-Чесменскому вместо серебряного сервиза в 67 955руб. – 15 000руб.» (май 1776г.); «…графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому вместо серебряного сервиза в 67 955 руб. – 27 000 руб.» (июнь 1776 г.); «…генералу графу Орлову-Чесменскому вместо сервиза в 67 955 руб. – 25 955 руб.» (сентябрь 1776 г.).

197

«Часовщику Шилинскому для отделки князю Орлову часов 1000 руб.» (июнь 1779 г.).

198

«Ассигнованных в Москву в выдачу Его Сиятельству Графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому в начало 1789 г. 25 000 руб.» (октябрь 1788 г.); «Об отпуске графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому на известное употребление 2000 руб.» (июль 1791 г.).

199

«О записи в расход выданных графу Федору Григорьевичу Орлову на известное ему употребление 2000 руб.» (май 1764 г.); «… графу Федору Григорьевичу Орлову 1000 руб.» (март 1766 г.).

200

«Графу Федору Григорьевичу Орлову за серьги 7500 руб.» (февраль 1776 г.).

201

«Генералу графу Федору Орлову за бриллиантовые пуговицы, кисточки и петлицы в 58 698 руб. – 18 698 руб.» (ноябрь 1785 г.); «…генералу графу Орлову за купленные бриллиантовые пуговицы, кисточки и петлицы из 58 698 руб. к выданным 18 698 руб. еще 10 000 руб.» (январь 1786 г.); «…генералу графу Орлову за купленные бриллиантовые пуговицы, кисточки и петлицы в 56 698 руб., к выданным 28 608 руб. еще 10 000 руб.» (февраль 1786 г.).

202

«В Придворную Конюшенную часть за оплату за купленную у генерал-адъютанта графа Орлова карету 3700 руб.» (декабрь 1787 г.).

203

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 256.

204

Сб. РИО. Т. 9. С. 108.

205

Далее-. «Об отсылке к графу Ивану Григорьевичу Орлову 300 червонных, которых послано на 750 руб.» (август 1769 г.); «О возвращении графу И.Г. Орлову вместо издержанных им собственных 500 руб.» (ноябрь 1769 г.); «Об отсылке к графу И.Г. Орлову 1000 червонных, из которых отдано на 2500 руб.» (сентябрь 1770 г.); «…графу И.Г. Орлову 3500 руб. и 500 иностранных червонных… всего на 4750 руб.» (сентябрь 1770 г.); «…графу И.Г. Орлову для отдачи инженер-полковнику Неелову 550 руб.» (сентябрь 1770 г.).

206

Далее-. «Графу И.Г. Орлову для отдачи Нашебургского полку майору Баратову 500руб.» (октябрь 1770г.); «…графу Ивану Григорьевичу Орлову 200 червонных на 500 руб.» (январь 1771 г.); «…графу Ивану Григорьевичу Орлову на некоторое употребление 250 червонных на 662 руб.» (июнь 1771 г.); «…графу Ивану Григорьевичу Орлову 400 червонных на 1060 руб.» (февраль 1772 г.); «Об отсылке князю Орлову 300 червонных, коих выдано на 765 руб.» (май 1777 г.).

207

Далее-. «Выданных графу Ивану Григорьевичу Орлову на отправление в чужие края курьеров 400 червонных» (январь 1772 г.); «…Фредериксу за взятый у него графом Иваном Григорьевичем Орловым вексель 2500 руб.» (июнь 1772 г.); «Об отсылке к графу Ивану Григорьевичу Орлову для заплаты придворному банкиру Фредериксу – вместо взятых у него на курьерские посылки червонных 3058 руб.» (январь 1773 г.); «…банкиру Фредериксу вместо взятых от него графом Иваном Григорьевичем Орловым на отправление в Архипелаг курьера 250 червонных – 670 руб.» (март 1773 г.).

208

Далее: «Графу Ивану Григорьевичу Орлову на известное ему употребление 1000 руб.» (август 1772 г.); «Об отсылке к графу И.Г. Орлову на известное ему употребление 5950 руб.» (октябрь 1772 г.); «…на повеленное употребление генералу графу Орлову 1000 руб.» (август 1784 г.).

209

Далее: «О выдаче камер-юнкеру графу Орлову 1000 руб.» (январь 1769 г.); «…камер-юнкеру графу Орлову 2000 руб.» (май 1769 г.); «…камер-юнкеру графу Владимиру Григорьевичу Орлову на повеленное ему употребление – 600руб.» (июнь 1769 г.); «…камер-юнкеру графу Орлову на повеленное употребление 680 руб.» (ноябрь 1769 г.); «Об отсылке к графу Володимеру Григорьевичу Орлову 1000 руб.» (февраль 1770г.); «…камер-юнкеру графу Орлову 3464руб.» (март 1770 г.); «Об отсылке к графу Влодимеру Григорьевичу Орлову 1350 руб.» (октябрь 1770 г.); «Об отсылке к графу Владимиру Григорьевичу Орлову на повеленное употребление 1000 руб.» (январь 1771 г.).

210

«О заплате графу Владимиру Григорьевичу Орлову 1850 руб.» (декабрь 1773 г.).

211

«Об отпуске к Григорию Никитичу Орлову в Москве 2000 руб., да в Петербурге 1000руб. Итого 3000руб.» (январь 1768г.); «… пожаловано гоф-маршалу Орлову для раздачи в селе Всесвятском находящимся при доме грузинского царевича Георгия служителям 1000 руб.» (январь 1775 г.).

212

Сборник Императорского Русского исторического общества: в 28 т. Т. 1. СПб., 1880. С. 296.

213

«Скульптору Рашетту за окончание мавзолея покойного генерал-поручика Ланского 1500 руб.» (ноябрь 1787 г.); «…скульптору Рошетту употребленные на доставление им зделанный мавзолей для покойного генерал-поручика Ланского 87 руб.» (май 1788 г.).

214

Камер-фурьерский журнал 1784 года. Приложение II. СПб., 1884. С. 65.

215

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 94.

216

Там же. С. 95.

217

Василий Семенович Васильчиков – камер-юнкер, брат фаворита, камергера А.С. Васильчикова.

218

Сб. РИО.Т. 13. С. 360.

219

В литературе упоминается, что А.С. Васильчикову (1746-1804) императрица подарила 100 000 руб., драгоценностей на 50 000 руб., 7000 крепостных. При удалении от двора ему положили пенсию в 20 000 руб.

220

В письме фон Визина к Обрескову (20 марта 1774 г.): «Здесь у двора примечательно только то, что г. камергер Васильчиков выслан из дворца, а генерал-поручик Потемкин пожалован генерал-адъютантом и в Преображенский полк подполковником». См.: Русский архив. 1865. С. 987. Сочинения фон-Визина. СПб., 1866. С. 276.

221

Дом Глазова около Зимнего дворца продан Васильчиковым в казну за 100 000 руб.

222

Черновой рескрипт, писанный рукою И. Елагина, на имя А.С. Васильчикова об оказанных ему милостях // Сб. РИО. Т. 13. С. 398.

223

«На канцелярию Военной коллегии президента князя Потемкина 5000 руб.» (февраль 1784 г.); «Военной коллегии президенту князю Потемкину для раздачи в награждение крымским чиновникам и депутатам 1900 руб.» (март 1784 г.).

224

Сборник Императорского Русского исторического общества. С. 296.

225

Камер-фурьерский журнал 1789 года. Приложение II. СПб., 1888. С. 35.

226

Камер-фурьерский журнал 1792 года. Приложение II. СПб., 1892. С. 79.

227

Александру Матвеевичу Дмитриеву-Мамонову. См.: Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 65.

228

См.: Там же. С. 79.

229

В феврале 1793 г. она передала 2000 червонных (на 6600 руб.) «генерал-адъютанту графу Зубову для известного Нам употребления». В марте 1793 г. граф Зубов получил «на известное Нам употребление 200 червонных на 680 руб.». В июне 1793 г.: «Генерал-адъютанту графу Зубову на известное Нам употребление 2000 руб.». В 1793 г.: «Употребленные от Комнаты Нашей в Царском Селе в июле: генерал-адъютанту графу Зубову на известное Нам употребление, по первому повелению 1100 руб., по-другому – 2000 руб. Итого 3100 руб.».

230

Курукин И.В. «Известная должность»: жизнь и «служба» фаворита при дворе Екатерины II в конце XVIII в. // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2020. № 10. С. 58.

231

Там же. С. 46.

232

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 23. № 17.397. О переименовании местечек Литовской Губернии Кобрина и Шавеля уездными городами. 10 октября 1795 г.

233

Приложения к камер-фурьерскому журналу 1796 года. СПб., 1897. С. 34.

234

Курукин И.В. «Известная должность»: жизнь и «служба» фаворита при дворе Екатерины II в конце XVIII в. // Вестник РГГУ Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2020. № 10. С. 46.

235

Далее: «Генерал-фельдцейхмейстеру князю Зубову на выдачу определенным к войскам в Персию отряженным штаб-лекарям Беренсу и Тернбергу и лекарям: Древису и Артхову на обзаведение экипажем и на проезд каждому по 400 руб., а всем 1600 руб.» (июнь 1796 г.); «…полковнику Мансурову, приехавшему от генерал-поручика графа Зубова с донесением о взятии города Дербента 500 червонных – 1560 руб.» (июнь 1796 г.); «…за провоз в Царское Село и за укупорку 20 000 руб. серебряною монетою, доставленных в армию к генерал-поручику графу Зубову на раздачу пожалованных по 1 руб. на человека нижним чинам и рядовым, бывшим при взятии г. Дербента 13 руб.» (июнь 1796 г.).

236

Курукин И.В. «Щедроподательная матерь»: Императорский двор XVIII в. как распределитель милостей и материальной помощи // Вестник РГГУ Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2022. № 9. С. 42.

237

Агеева О.Г. Императорский двор России. 1700-1796. М., 2008. С. 172-173.

238

Первое назначение М.Я. Строгонова, 1724 г.

239

Первое назначение В.М. Арсеньева, 1727 г.

240

Первое назначение Трот фон Трейден, 1730 г.

241

Первое назначение в 1744 г.

242

Первое назначение А.И. Бестужева-Рюмина, 1748 г.

243

Камер-фурьерский журнал 1783 года. С. 54-55.

244

Камер-фурьерский журнал 1785 года. С. 10.

245

Письмо Екатерины II к госпоже Бельке с просьбою приискать надзирательницу для фрейлин при дворе. 19 ноября 1765 г. // Сб. РИО. Т. 10. С. 47, 48.

246

Письмо Екатерины II к госпоже Бельке по поводу надзирательницы для фрейлин. 12 марта 1766 г. // Там же. С. 70.

247

Письмо Екатерины II к госпоже Бельке о надзирательнице для фрейлин. 30 апреля 1766 г. // Там же. С. 73.

248

«О выдаче Статскому советнику Малтицу на оплату долгов его 1000 руб.» (ноябрь 1765 г.); «Пожалованных баронессы Мальтиц дочери на приданое 3000 руб.» (январь 1783 г.).

249

«О выдаче камер-фрейлине Энгельгардовой 20 000 руб.» (июнь 1781 г.).

250

Камер-фурьерский журнал 1784 года. С. 61.

251

«За купленный… Нашему генерал-майору Безбородко для фрейлины Анны Протасовой в С.-Петербурге дом каменный подлежащие деньги 15 500 руб. серебряной монетою на платеж по пошлине 930 руб., да на прочие расходы 70 руб. <…> …отпущенные из Кабинета к генерал-майору Безбородко» (май 1783 г.).

252

Записки графини В.Н. Головиной // Исторический вестник. 1899. № 2. (Электронная версия.)

253

«Камер-фрейлине Протасовой на платеж учителям за одну дочь генерал-майора и Калужского губернатора Протасова, взятую ко Двору Анну Протасову за январскую треть 550 руб. – 183 руб. да и впредь производить на каждой год по 550 руб.» (май 1785 г.); «…камер-фрейлине Протасовой 2000 руб.» (сентябрь 1786 г.).

254

Камер-фурьерский журнал 1784 года.

255

Камер-фурьерский журнал 1788 года.

256

Подобные вспомоществования со стороны императрицы случались и раньше: «Выданные Тепловым слепой фрейлине Венидегеровой на белье 500 руб.» (октябрь 1763 г.).

257

Сб. РИО. Т. 9. С. 121.

258

Чоглокова Екатерина Николаевна (1746-1796) – фрейлина, жена генерал-поручика Н.И. Рославлева.

259

Гендрикова Варвара (1747-1817) – жена сенатора Алексея Богдановича Челищева.

260

Гендрикова Екатерина (?—1814) – с 1764 г. жена графа Матвея Федоровича Апраксина.

261

Чоглокова Елизавета (1748-1771) – фрейлина, жена гвардии капитан-поручика С.А. Раевского.

262

Далее: «О числении в расход, выданных фрейлине Стаксельберг 12 000 руб.» (август 1768 г.); «О выдаче фрейлине Олсуфьевой 12 000 руб.» (август 1768 г.); «О выдаче фрейлине княжне Трубецкой на приданое 12 000 руб.» (июль 1769 г.); «О выдаче фрейлине Зиновьевой на приданое 12 000 руб.» (июль 1771 г.); «О выдаче фрейлине графине Наталье Разумовской в приданое против прочих фрейлин 12 000 руб.» (август 1772 г.); «О выдаче фрейлине графине Разумовской на приданое против сестры ее графини Натальи, коей выдано 12 000 руб.» (март 1773 г.); «О выдаче фрейлине Штакельберг в приданое противу прочих, коей выдано 12 000 руб.» (сентябрь 1773 г.); «О выдаче фрейлине княжне Щербатовой в приданое 12 000 руб.» (март 1775 г.); «О выдаче фрейлине княжне Мещерской на приданое 12 000 руб.» (июнь 1775 г.); «О выдаче фрейлине княжне Белосельской в приданое 12 000 руб.» (май 1777 г.); «О выдаче фрейлине княжне Друцкой-Соколинской 12 000 руб.» (август 1778 г.); «О выдаче на приданое фрейлинам: Бибиковой 12 000 руб. и Энгельгартовой 12 000 руб.» (ноябрь 1778 г.); «О выдаче фрейлине Надежде Энгельгартовой 12 000 руб.» (ноябрь 1779 г.); «О выдаче фрейлине Авдотье Ланской на приданое 12 000 руб.» (февраль 1781 г.); «Пожалованных фрейлине Сенявиной 12 000 руб.» (май 1781 г.); «Пожалованных фрейлине Ланской 12 000 руб.» (июль 1781 г.); «Пожалованных фрейлине Наталье Нарышкиной 12 000 руб.» (июль 1781г.); «Фрейлине Ланской на приданое 12 000 руб.» (сентябрь 1781 г.); «Фрейлине Озеровой 12 000 руб.» (июль 1783 г.); «Пожалованных фрейлине Нарышкиной 12 000 руб.» (октябрь 1784 г.); «Пожалованные фрейлине Закревской в приданое 12 000 руб.» (май 1785 г.); «Пожалованные фрейлине княжне Трубецкой на приданое 12 000 руб.» (октябрь 1785 г.); «Фрейлине княжне Барятинской в приданое 12 000 руб.» (март 1786 г.); «Фрейлине Пассековой 12 000 руб.» (август 1786 г.); «Фрейлине Энгельгардовой 12 000 руб.» (сентябрь 1786 г.); «О приданом фрейлине графине Матюшкиной 12 000 руб.» (октябрь 1787 г.); «Пожаловано фрейлине Шуваловой в приданое 12 000 руб.» (февраль 1788 г.).

263

Далее: «На погребение фрейлины Нарышкиной 873 руб.» (сентябрь 1783 г.); «…в Придворную контору на погребение фрейлины Голицыной и девицы Быковской 1372 руб.» (апрель 1784 г.).

264

Далее: «Обер-гофмейстрине Мальтиц в число 1000 руб., которая обыкновенно жалуется ей к празднику Св. Пасхи – 500 руб.» (декабрь 1775 г.); «Пожаловано 17 фрейлинам по 400 руб. Всего 6800 руб.; гоф-мейстрине Мальтиц 1000 руб.» (март 1778 г.); «15 фрейлинам каждой по 400 руб. Всего 6000 руб.» (март 1779 г.); «Пожалованные к празднику Святые Пасхи… двенадцати фрейлинам по 400 руб.» (март 1788 г.). На Рождество: «Шестнадцати фрейлинам, гоф-мейстрине Мальтиц и двум девицам Энгельгартовой и Левшиной 7600 руб.» (декабрь 1777 г.).

265

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1793 года. Приложение. СПб., 1892. С. 10.

266

Александра Петровна.

267

Екатерина Петровна.

268

Глафира Ивановна.

269

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1776 года. СПб., 1880. С. 564.

270

Камер-фурьерский журнал 1783 года. С. 56.

271

Camera – комната; Mädchen – девушка; Kammermädchen.

272

«Камер-юнгфере Белоградской пожалованных 420 руб. вместо кровати с убором и постели – 420 руб.» (апрель 1768 г.); «Камер-юнгфере Брайтовой 1500 руб.» (май 1777 г.); «Пожалованные комнаты Ея Императорского Высочества великой княжны камер-юнгфере Брюховой 1500 руб.» (май 1781 г.); «Комнаты Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича камер-юнгфере Зверевой на приданое 1500 руб.» (март 1784 г.).

273

Камер-медхен к свадьбе выплачивали 1350 руб.: «Пожалованные Нашей Камер-Метхене Лукиной для замужества на приданое 1350 руб.» (октябрь 1792 г.).

274

«На погребение тела умершей камер-юнгферы Масловой 300 руб.» (октябрь 1764 г.).

275

«На погребение тела камер-юнгферы Шаргородской 3000 руб.» (март 1765 г.).

276

Перекусихин Василий Саввич (1724-1788) – тайный советник.

277

«Пожалованные для замужества находившейся у комнатного белья девиц Гольм 240 руб.» (август 1792 г.).

278

«Камер-медхен Анне Васильевой 1350 руб.» (сентябрь 1774 г.); «…камер-медхен Петровой 1350 руб.» (май 1777 г.); «…камер-медхен Курочкиной 1350руб.» (июль 1782г.); «…пожалованные камер-медхен Петровой при замужестве 1500 руб.» (октябрь 1785 г.).

279

«Высочайше пожалован камердинер Кутайсов в Камер-гоф-фурьеры» (7 ноября 1796 г.); «Высочайше пожалован камердинер Иван Кутайсов в рассуждении долговременной и усердной его службы в гардеробмейстеры пятого класса с жалованьем по 1500 руб. на год из Придворной конторы» (8 ноября 1796 г.) и далее вплоть до звезды Св. Андрея Первозванного.

280

Баранов П. Опись высочайших повелений, хранящихся в С.-Петербургском Сенатском архиве за XVIII век. Т. III. 1740-1762. СПб., 1878. № 9670.

281

Kammerfurier, чин 6-го класса по «Табели о рангах» (1842 г.).

282

«Пожалованный вдове камер-фурьера Медынцова, годовой мужа ее оклад 850 руб.» (декабрь 1792 г.).

283

«На погребение тела умершего камер-фурьера Медынцова 300 руб.» (декабрь 1792 г.).

284

«Милостивый Государь Степан Федорович. За оставшихся после умершего камер-фурьера Мединцова двух сыновей Николая и Александра, отданных на воспитание в училище Горного корпуса, Ея Императорское Величество всемилостивейше повелеть изволила производить в платеж ежегодно из Кабинета по двести рублей за каждого до окончания их наук в том корпусе» (декабрь 1792 г.).

285

Строительство в 1774-1777 гг., название бытует с 1780 г. – 10-летней годовщины победы в Чесменском сражении.

286

Далее: «О выдаче к празднику Св. Пасхи фрейлинам и прочим придворным служителям 13 650 руб.» (март 1773 г.); «На Пасху 12 фрейлинам по 400 руб. – 4800 руб. и придворным служителям 6200 руб.» (март 1774 г.); «К Пасхе фрейлинам 14, придворным служителям, карлицам и прочим» (март 1775 г.); «К Пасхе от фрейлин до прочих придворных служителей 16 390 руб.» (март 1776 г.).

287

Далее: «О выдаче разным придворным служителям пожалованных к празднику Св. Пасхи 2800 руб.» (апрель 1769 г.); «О выдаче придворным служителям и служительницам к празднику Св. Пасхи денег, которых по трем реестрам выдано 7230 руб.» (март 1770 г.).

288

Камердинеры (от нем.) – это буквально «комнатные слуги», в обязанность которых входило смотрение за гардеробом хозяина и поддержание чистоты в его комнатах.

289

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 34.

290

Церемониальный камер-фурьерский журнал 1770 года. СПб., б. д. С. 213.

291

«Камердинеру Нашему Медведеву 500 руб.» (февраль 1774 г.);«… камердинеру Медведеву заплату за изъятие к погребению покойной великой княгини товары в 21 027 руб. – 11 027 руб.» (май 1776 г.); «… камердинеру Медведеву на заплату за взятые на погребение великой княгини Наталии Алексеевны товары в 21 027 руб. – 10 000 руб.» (июль 1776 г.).

292

Сахаров Александр Игнатьевич (1732-1799) – действительный статский советник, в 1759 г. – камердинер Императорского двора, в 1766 г. – полковник в отставке, в 1791-1792 гг. – уездный предводитель дворянства, владелец с. Алексеевское Лаишевского уезда Казанской губернии.

293

«О выдаче Ея Императорского Величества камердинеру Сахарову на известное ему употребление 1000 руб.» (февраль 1765 г.); «О выдаче камердинеру Сахарову 3000 руб.» (март 1766 г.); «Об отдаче камердинеру Сахарову и о записи оных в расход 10 000 руб.» (апрель 1768 г.).

294

Смирнитский Савва Федорович (1741-1787) – в 1781 г. подпоручик Выборгского полка, с 1783 г. – камердинер Екатерины II, служил при Эрмитаже Е.И.В.

295

«Камердинеру Смирницкому за купленный дом 12 000 руб.» (октябрь 1786 г.).

296

Недвижимость камердинера А.И. Сахарова в Тульской губ., Ефремовского уезда: села – Стретенское (783 души м. п. и 636 душ ж. п., мучная мельница, четыре господских дома деревянных с плодовыми садами), Михайловское (господский дом деревянный с двумя плодовыми садами, кирпичный завод, мучная мельница), Никольская Ендовка (полсела, дом господский деревянный с двумя плодовыми садами), сельца – Прудки (дом господский деревянный), Любашевка Нижняя (дом господский деревянный), Любашевка Верхняя, деревня Озерки (постоялые дворы). В Казанской губернии камердинер А.И. Сахаров владел: в Казани – одноэтажный каменный дом, два одноэтажных деревянных флигеля; в Лаишевском уезде – с. Алексеевское (929 душ м. п. и 1035 душ ж. п.); село Лебяжье (518 душ м. п. и 601 душа ж. п.); село Чирпы (90 душ м. п. и 97 душ ж. п.); село Змиево Городище (95 душ м. п. и 123 души ж. п.); Чистопольский уезд: село Новоспасское (67 душ м. п. и 72 души ж. п.); Спасский уезд – село Юрткули (105 душ м. п. и 120 душ ж. п.); Казанский уезд – деревня Кульсеитово (14 душ м. п. и 16 душ ж. п.). Выборгская губерния Копорский уезд (9 душ м. п. и 11 душ ж. п.).

297

«О выдаче камердинеру Златницкому 3000 руб.» (апрель 1766 г.); «О выдаче камердинеру Козлову 2000 руб.» (март 1773 г.); «О пожалованных Ея Величества камердинеру Козлову 500 руб.» (июль 1774 г.); «…пожалованы: камердинеру Норбеху 200 руб.» (ноябрь 1777 г.); «О выдаче камердинерам Чернову, Вяземскому и Михайлову 3000 руб.» (февраль 1781г.); «…пожалованных камердинерам: Бразинскому, Чернову, и Тюльпину, каждому по 3000 руб. Итого 9000 руб.» (сентябрь 1784 г.).

298

«Находящимся при Комнате и при Эрмитаже камер-лакеям, лакеям в награждение 940 руб.» (март 1773 г.).

299

Камер-лакеи (от фр.) — фактически выполняли те же обязанности, но были и нюансы.

300

«Пожалованы камер-лакею Мокринскому 100 руб.» (ноябрь 1777 г.); «…пожалованных придворному лакею Волкову 1000 руб.» (ноябрь 1773 г.); «…камер-лакею Долгополову 200руб.» (октябрь 1786 г.); «…придворному лакею Назарову на свадьбу 200 руб.» (июль 1786 г.).

301

«Об отпуске в общество мещанских девушек на содержание трех дочерей камер-лакея Сергея Алексеева на каждую по 100 руб. – 300 руб.» (январь 1784 г.).

302

«Пожалованных вдове камер-лакея Волкова 200 руб.» (декабрь 1773 г.); «…дочери камер-лакея Воинова 300руб.» (сентябрь 1774г.); «…вдове камер-лакея Волкова 100 руб.» (июль 1778 г.).

303

«Взносимые в Кабинет от генерал-майора Ковалева медною монетою 4000 руб. <…> …жалуем гоф-фурьеру Его Императорского Высочества цесаревича Павла Петровича Ивану Хрисанфову и сестре его по челобитью» (октябрь 1763 г.).

304

«Придворному камер-лакею Петру Игнатову, отправленному при гардеробе Его Императорского Высочества от Москвы до Санкт-Петербурга, 496 руб.» (май 1763 г.).

305

«О выдаче Его Императорского Высочества камердинеру Степану Андрееву по увольнении от должности в награждение 2000 руб.» (январь 1774 г.); «О выдаче Его Императорского Высочества камердинеру Дмитрию Исмайлову при увольнении в награждение 2000 руб.» (сентябрь 1774 г.); «О выдаче Его Императорского Высочества камердинеру Рубину при увольнении пожалованных 2000 руб.» (ноябрь 1774 г.).

306

«О заплате бывшим в службе при Его Высочестве камердинерам Шуфу 1060 руб.; Лафлеву 125 руб.; учителю французу Мишлету 150 руб.» (май 1776 г.); «О выдаче бывшим при Его Императорском Высочестве камердинерам: Тешу 2000 руб.; Соколову 1000 руб.; в должности камердинера Лафлеву 1000 руб.» (октябрь 1776 г.).

307

Ведьмин О.П. Закулисные персонажи Екатерины II – Одар и В. Шкурин в трагедии Петра III // Вестник КемГУ 2013. № 4. Т. 1. С. 22.

308

Майков П. Заметка о семействе Шкуриных// Русская старина. 1897. Т. 88. № 11. С. 421.

309

Иванов О.А. Загадки русской истории: восемнадцатый век ⁄ Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. М., 2000. С. 45.

310

Журналы камер-фурьерские, 1762 года. Б. м. Б. г. С. 40, 45.

311

О пожаловании бригадира Василия Шкурина в камергеры. 28 июня 1763 г. // Сб. РИО. Т. 7. С. 301.

312

Майков П. Заметка о семействе Шкуриных. С. 421.

313

Указ Екатерины II о пожаловании В. Шкурину и его жене 1000 с лишком душ крестьян. 26 августа 1762 г. // Сб. РИО. Т. 7. С. 133.

314

Журналы камер-фурьерские, 1764 года. СПб., 6. д. С. 133.

315

Бумаги Екатерины II с 1744 до 1765 гг. // Сб. РИО. Т. 7. С. 133.

316

Камер-фурьерский журнал 1789 года. С. 42.

317

Камер-фурьерский журнал 1796 года. С. 36.

318

«Камер-пажам барону Мальтицу и Богданову, выпущенным в гвардию обер-офицерами каждому по 500 руб., обоим 1000 руб.» (апрель 1774 г.); «…пожалованные выпущенным камер-пажам в поручики гвардии Игельстрому и Балашову по 500 руб. каждому, а обоим 1000 руб.» (январь 1791 г.).

319

Камер-фурьерский журнал 1795 года. С. 197.

320

«Об отпуске в гимназию ежегодно за отданных в науку арапа де ла Гваделупа и Семена Александрова сына Великого по 150 руб., да камердинера Мосиринского дочь по 160 руб. Итого на 610 руб.» (март 1780 г.).

321

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 49.

322

Камер-фурьерский церемониальный журнал за 1778 год. СПб., 1882. С. 102-103.

323

Камер-фурьерский журнал 1786 года. Приложение II. СПб., 1886. С. 72.

324

Арапчонка Алмаза приняли на дворцовую службу в 1786 г. РГИА. Ф. 469. Оп. 4. Д. 52. 1786 // Об определении вновь ко двору араба Яну и арапченка Алмаза.

325

«О произвождении учителю Броуну, у которого находится в обучении Михайла Захарьев и два арапчонка, Крестиан и Мустафа, жалованья в год по 300 руб.» (октябрь 1771 г.).

326

«Ея Императорское Величество изволила указать Карлу Августу Геннеману, принятому сего февраля 14 дня в рисовальные учителя к находящемуся при дворе из турков Михаилу Захарьеву, да к двум арапчикам Крестьяну и Мустафе с того числа производить жалованье по 12 руб. на месяц» (апрель 1772 г.).

327

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. С. 403.

328

«Арапу Али на свадьбу 200 руб.» (май 1786 г.).

329

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 76.

330

Н.В. Шкурина, А.А. Полянская, А.Л. Нарышкина, Варвара Петровна Протасова, Вера Петровна Протасова, графиня А.А. Шувалова, графиня В.С. Потоцкая, Е.О. Хорватова, княжна Ж.А. Четвертинская, графиня Е.П. Скавронская, графиня Е.И. Салтыкова, Е.П. Квашнина-Самарина, княжна X. Радзивилл.

331

А.П. Протасова, княжна Е.К. Гика, княжна С.К. Гика.

332

А.К. Скороходова, М.С. Перекусихина, М.С. Алексеевна, А.А. Полекучи, Н.Е. Зверева, П.Е. Зверева, М.С. Гучи.

333

П.Г. Яковлева (200 руб.), Е.А. Барл (100 руб.).

334

М. Родионова, Н. Ляпина, А. Лукина, Е. Воинова, А. Дашкевичева, М. Смирницкая, М. Данилова.

335

А. Волкодав, А. Мокринский.

336

И. Медведев, М. Каугерт, И. Тихонов, П. Кеслин, И. Егоров, В. Кошечкин, Р. Соколов.

337

И. Померанцев, А. Шмаков, Е. Кирьяков, Я. Граве, Н. Родионов, М. Ляпунов, И. Крашенинников, Я.Ф. Василеус,Г. Дудин, И. Сельвино, И. Товаров, А. Губнер.

338

В. Гридякин (200 руб.), С. Крылов (150 руб.). Остальные по 100 руб.: М. Медведев, И. Иванов, С. Курочкин, Г. Николаев, А. Шмаков, П. Герасимов.

339

О. Моисеев (200 руб.), А. Брызгалов (150 руб.). По 100 руб.: Г.Г. Гольст, Х.Ф. Рихтер, К. Погдапулов, И. Долгополов, Л. Иванов, М. Ландер, С. Дмитриев.

340

По 150 руб.: М. Соколов и М. Северинов. По 100 руб.: А. Владыкин, X. Меер, И. Козмин, И. Скачков, С. Чигирин, М. Соловьев, М. Бахирев, Г. Васильевский, А. Линдер.

341

К. Неустроев (200 руб.), по 150 руб.: В. Пташкин, Г. Попов, Г. Иванов, зильбервартер К. Куличкин 200 руб.

342

По 150 руб.: И. Родионов, И. Иванов, Д. Куряткинов.

343

По 200 руб.: Иоган Клочш, Иоган Бертен.

344

И. Назаров, Я. Ушаков, Я. Дружинин.

345

И. Лукин, Д. Сар а джин.

346

В. Голенищев-Кутузов (200 руб.); помощник Герасимов (150 руб.).

347

Коллежский асессор А. Дружинин (150 руб.).

348

А. Шехмаметьев (150 руб.).

349

Секретарь П. Юкарев (100 руб.) и коллежский асессор А. Лужков (200 руб.).

350

«О заплате умершего гоф-фактора Штегелмана прикащику Флею за взятые в Комнату товары в разные сроки 44 135 руб.» (февраль 1764 г.).

351

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 54.

352

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 41.

353

Лебедев С.К. Купцы-банкиры в России XVIII в. // Торговля, купечество и таможенное дело. С. 216.

354

Выяснилось, что большая часть растраченных денег пошла на выдачи ссуд особам, приближенным к императрице: наследнику престола Павлу Петровичу, Демидовым, князю Потемкину. Эти особы не считали себя должными и не имели обыкновения отдавать долги.

355

О коммерческих контактах И. Вейнахта пишет в диссертации «Творчество Филиппа де Лассаля и русско-лионские связи в области торговли художественными тканями во второй половине XVIII века» (2003 г.) Т.Н. Лехович.

356

«О выдаче купцу Вейнахту за обои 7268 руб.» (август 1768 г.); «…купцу Вейнахту за обои, принятые Камер-цалмейстером Морсочниковым 9505руб.» (июль 1769г.); «…купцу Вейнахту за обои 13 686 руб.» (август 1772 г.).

357

Гроденапль (фр. Gros de Naples – «шелк из Неаполя») – плотная гладкокрашеная шелковая ткань.

358

Гродетур (фр. Gros de Tours – «шелк из Тура) – плотная, немнущаяся шелковая ткань.

359

Камлот (от фр. Camelot – «ткань из шерсти ангорской козы») – шерстяная, полушерстяная и хлопчатобумажная ткань обычно темного цвета.

360

Атлас – плотная шелковая или полушелковая ткань атласного переплетения с гладкой блестящей лицевой поверхностью.

361

Тафта (от перс. Taftah – «скрученый, свитый, сотканный») – плотная тонкая глянцевая ткань из туго скрученных нитей шелка, хлопка.

362

Большая часть из них приходится на 1760-е гг.

363

Брокатель – шелковая ткань с примесью другого волокнистого материала, использовавшаяся для обивки мебели и стен.

364

«О заплате мадам Билдиот за подсвешники 6000 руб.» (октябрь 1766 г.).

365

Мухин А.Б. Савва Яковлев – купец, промышленник, предприниматель // Вестник СПбГУ Сер. 8. 2005. Вып. 4. С. 154.

366

Мухин А.Б. Савва Яковлев – купец, промышленник, предприниматель. С. 156.

367

ПСЗРИ. 1-е изд. Т. 17. № 12.794. 2 декабря 1767 г. // Об отдаче питейных сборов в С.-Петербурге и Москве на откуп Обер-Директору Семену Роговикову с товарищами с 1767 г.

368

Мухин А.Б. Савва Яковлев – купец, промышленник, предприниматель. С. 157.

369

«О заплате купцу Михайле Евреинову за товары для Комнаты взятые 333 руб.» (ноябрь 1764 г.).

370

Тафта – плотная тонкая глянцевая ткань полотняного переплетения из туго скрученных нитей шелка или хлопка. Применялась как для пошива нарядной и вечерней одежды, так и для декорирования помещений и обивки мебели. Известна в России с XIV в.

371

29 июля. За купленный в Лондоне и сюда доставленный Гершелев телескоп с провозами и пошлиной уплачено всего 763 руб. // Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 203; «Тайному советнику князю Юсупову на заплату за купленный им для Нас в Лондоне Герцделев телескоп к прежде отпущенным 350 ф. ст. еще за 250 ф. ст. по курсу 1.931 руб.» (июнь 1796 г.).

372

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 19.

373

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 28.

374

Зимин И. Библиотеки Зимнего дворца: книги, библиотекари, императорские семьи (1762-1917). URL: https://cyberleninka.ru.

375

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 75.

376

Зайцева И.И. Царскосельская библиотека Екатерины IE URL: https://tzar.ru.

377

Сб. РИО. Т. 9. С. 128.

378

Кросс А.Г. Василий Петров в Англии (1772-1774). URL: http://lib. pushkinskij dom.ru.

379

«Переплетчику Зенебушу за переплет книг в красный сафьян 204 руб.» (февраль 1796 г.).

380

«Деньги переплетчику Миллеру за переплет для Комнаты книг 36 руб.» (декабрь 1763 г.); «Переплетчику Томасу за переплет 98 книг, именуемых “Повивальная бабка” и именных за подписанием нашим 1762, 1763, и 1764 гг. указов 71руб.» (март 1765 г.); «Переплетчику Ридигеру за сделанную в Комнату Ея Величества дорожную сумку на письма в серебряной оправе 58 руб.» (декабрь 1775 г.); «Переплетчику Мейеру за бумагу на печатанье Татищевой истории 4-й книги 1050 руб.» (ноябрь 1783 г.); «Переплетчику Фоссонию за переплет разных книг 255 руб.» (октябрь 1789 г.); «Переплетчику Бейеру за переплет для Комнаты книжек 28 руб.» (апрель 1790 г.); «Переплетчику Брункову за переплетенные и поднесенные Нам 30 книг Российской истории 63 руб.» (апрель 1793 г.).

381

«Февей» – опера В. Пашкевича по либретто Екатерины II. Первые исполнения оперы в Эрмитажном театре состоялись в апреле 1786 г.

382

Член Таможенной комиссии с 1764 г., директор таможенных сборов страны с 1774 г.

383

Далее: «Графу Миниху за выписанные для Комнаты книги 361 руб.» (декабрь 1767 г.); «Графу Миниху для заплаты в Академию наук за взятые в Комнату французские книги 594 руб., да за переплет комнатных книг 104 руб. Итого 699 руб.» (март 1768 г.); «Об отсылке к графу Миниху за книги 1246 руб.» (июль 1768 г.); «О заплате графу Миниху за книги 1571 руб.» (декабрь 1768 г.); «Графу Миниху на заплату за купленные книги и эстампы 515 руб.» (июль 1772 г.); «Генерал-фельдмаршалу князю Голицыну для отдачи Действительному тайному советнику графу Миниху за выписанный дикционер 684 руб., на заплату за два ящика на книги и портрет 76 руб. Всего 760 руб.» (август 1775 г.).

384

«Камердинеру Смирницкому для заплаты за прежде купленные в придворную Российскую библиотеку книги 495 руб. да на покупку оных впредь 500 руб. Итого 995 руб.» (август 1785 г.); «Нашему камердинеру Медкову на покупку в библиотеку вновь книг и на заплату за купленные в прошлых 1786 и 1787 гг. 600 руб.» (август 1788 г.); «Нашему камердинеру Медкову на заплату за купленные российские книги и покупку таковых же вновь выходящих 500 руб.»; «Камердинеру Мыткову на покупку в библиотеку нашу книг 600 руб.» (март 1790 г.); «Камердинеру Матвееву на покупку книг в библиотеку Нашу 600 руб.» (апрель 1793 г.).

385

Памятные записки А.В. Храповицкого, статс-секретаря Императрицы Екатерины Второй. М., 1990. С. 7.

386

«Храповицкому за книги, за сделанный сундучок с разными инструментами 88 руб.» (август 1787 г.); «Храповицкому для заплаты за купленные в Комнату Нашу книги 877 руб.» (январь 1788 г.).

387

Фафурин Г.А. К истории академической книжной торговли в России в эпоху Екатерины II: деятельность Иоганна Вейтбрехта в Санкт-Петербурге. СПб., 2010.

388

1775 г. – 33 руб.; 1776 г. – 2000 руб.; 1777 г. – 2969 руб.; 1778 г. – 7468 руб.; 1779 г. – 18 351 руб.; 1780 г. – 2787 руб.; 1781 г. – 14 032 руб.; 1782 г. – 15 888 руб.; 1783 г. – 16 496 руб.; 1784 г. – 10 560 руб.; 1785 г. – 23 745 руб.; 1786 г. – 9655 руб.; 1787 г. – 17 305 руб.; 1788 г. – 2811 руб.; 1789 г. – 86 руб.; 1790 г. – 2159 руб.; 1791 г. – 5175 руб.; 1793 г. – 2889 руб.; 1796 г. – 298 руб.

389

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 226.

390

1781г. – 1518 руб.; 1783 г. – 4947 руб.; 1784 г. – 29 879 руб.; 1785 г. – 20 544 руб.; 1786 г. – 5928 руб.; 1787 г. – 2590 руб.; 1788 г. – 4123 руб.; 1790 г. – 5827 руб.; 1796 г. – 621 руб.

391

«Риттер Торнтон и Кели»; «Купец Анмонт»; «Купец Мишель»; «Купец Канавах»; «книгопродавец Миллер»; «Джон Гей»: «Купцы Гей и Стендер»; «книгопродавцы Гею и Миллер»; «Купец Лидере»; «Купцы Томсен и Петерс»; «Купец Ливио»; «Иностранец Элтц»; «Италианец Воган»; «Книгопродавец Клостерман»; «Италианец Бетолло» и др.

392

Акимова А.А. Дидро. М., 1963. С. 386.

393

Соколов М.В. Дени Дидро как художник – идеи проекты и произведения // Иностранные матера в Академии художеств. Вып. II: Сб. статей. М., 2011. С. 8-28.

394

14 октября, 23 октября, 29 октября, 2 ноября, 5 ноября и т. д.

395

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1773 года. С. 807.

396

Вольтер и Екатерина II. СПб., 1882. URL: https://runivers.ru.

397

Прощание Дидро с императрицей Екатериной II. [Рассказ в письме к жене от 9 апреля 1774 г.] // Исторический вестник. 1880. Т. 3. № 10. С. 412.

398

Периодически некоторые деньги переводились Вольтеру: «Фредериксу для перевода к Волтеру за присланные от него часы 283 руб.» (январь 1772 г.).

399

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 72.

400

«Волтерову секретарю Ваниеру по 1500 ливров французских по курсу 366 руб.» (декабрь 1779 г.).

401

Муж княгини Натальи Ивановны Щербатовой (1729-1799) историк М.М. Щербатов.

402

«За напечатние примечаний исторических изъяснений на королевское шведское объявление и за переплет оных 632 руб.» (декабрь 1788 г.); «За две географические карты, оплетенные тафтою для Комнаты Нашей купленные 21 руб.» (апрель 1789 г.).

403

«Инженерным офицерам за поднесение карты финляндским шхерам 600 руб.» (январь 1790 г.).

404

«Пожалованные подполковнику Шостаку, употребленному при сочинении карты губернии Екатеринославской 200 червонных на 660 руб.» (апрель 1793 г.); «За географические карты и книги, купленные и взнесенные в Комнату Нашу 259 руб.» (декабрь 1793 г.); «Переплетчику Мейеру за подклейку географических карт и за переплет книг для Комнаты Нашей в 1788 и 1789 гг. 101 руб.» (август 1789 г.).

405

«Типографщику Шнору за напечатание в его типографии некоторых повеленных пьес на российском, шведском и финском языках 477 руб.» (ноябрь 1789 г.).

406

Деденев Михаил Алексеевич (1720-1786) – русский военный инженер, гидротехник, действительный тайный советник, сенатор.

407

Вероятно, Morning Chronicle, английская утренняя газета, издававшаяся с 1769 г.

408

The London Chronicle – лондонская газета, издававшаяся с 1765 по 1823 гг., выходила три раза в неделю, содержала мировые и национальные новости, а также освещала художественные, литературные и театральные события в Лондоне.

409

Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. СПб., 1897. С. 107.

410

Далее: «Придворному псаломщику Томину за перевод священной истории Сульпиция Севера 500 руб.» (март 1784 г.); «Асессору Фишеру за перевод и переписку книги итальянской бухгалтерии 300 руб.» (апрель 1786 г.); «Пожалованных канцелярии советнику Татищеву за перевод книг с английского языка 1000 руб.» (январь 1790 г.); «В типографию Морского кадетского корпуса за напечатание в оной переведенные флота капитаном Шишковым книги: Вторую часть морского искусства 1177 руб. и трехъязычный словарь 525 руб.; итого 2103 руб.» (февраль 1796 г.).

411

Цидина Т.Д. СМИ в эпоху Екатерины II // Вестник Челябинской государственной академии культуры и искусства. 2007. № ЕС. 17.

412

Санин О.Г Архив Кабинета Петра I в XVIII-XIX веках. URL: https://cyberleninka.ru (дата обращения: 26.12.2023). С. 199.

413

«О бытии при архиве Государя Императора Петра Великого на место Действительного статского советника Петра Аксакова, асессору Евграфу Чемезову и о произвождении ему жалованья по окладу, которого положено 450 руб. и об употреблении потребных при оном архиве денег из комнатной суммы» (февраль 1765 г.).

414

«За переплет дел архива Государя Императора Петра Великого 200 руб.» (май 1769 г.); «За переплет в архив с делами Государя Императора Петра Великого разных писем 169 руб.» (август 1770 г.); «Переплетчику Томасу за переплет дел в архив с делами Государя Императора Петра Великого 204 руб.» (март 1772 г.); «Переплетчику Томасу за переплет в архиве книг 45 руб.» (ноябрь 1774 г.); «За переплет книг в архив с делами Государя Императора Петра Великого 182 руб.» (февраль 1778 г.); «Переплетчику Бейеру за переплет 25 книг в архив с делами Государя Императора Петра Великого разных писем с 1700 по

415

«Столяру Габельфельду за шкаф в архив Государя Императора Петра Великого 55 руб.» (декабрь 1771 г.); «Столяру Штейнит за шкаф в архиве с делами Петра Великого 75 руб.» (август 1777 г.); «Столяру Штенгу за шкаф, сделанный в архив 80 руб.» (декабрь 1778 г.); «Столярам за шкафы: Гутману в архив с делами Государя Императора Петра Великого 170 руб.» (декабрь 1784 г.).

416

«О взятии из книжной лавки печатных указов Государя Императора Петра Первого и прочих государей и по переплету о взносе в Комнату» (ноябрь 1769 г.).

417

Санин О.Г. Архив Кабинета Петра I в XVIII-XIX веках. С. 204. в России горнозаводского учебного заведения; от покровительства руководству Берг-коллегии до личных увлечений поделочными и драгоценными камнями. О некоторых из этих граней и пойдет речь.

418

Геммология (от лат. Gemma – «самоцвет, драгоценный камень») – наука о самоцветах, совокупность сведений о драгоценных и поделочных камнях, их декоративно-художественных достоинствах для ювелирного и камнерезного производства. Она изучает геологию месторождений и технологию обработки камней. URL: https:// ru.wiHpedia.org/wiki/Геммология (дата обращения: 10.05.2022).

419

Например, в 1761 г. фабрика получила заказ на изготовление мозаичного пола в Стеклярусном кабинете в Китайском дворце Ораниенбаума.

420

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 10.

421

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 171.

422

Там же. С. 180.

423

Там же.

424

Боровкова Н.В. Личная минералогическая коллекция императрицы Екатерины II в собрании Горного музея // Ювелирное искусство и материальная культура. Вып. 5. Изд. ГЭ. 2019. С. 70.

425

Боровкова Н.В. Личная минералогическая коллекция императрицы Екатерины II в собрании Горного музея // Ювелирное искусство и материальная культура. Вып. 5. Изд. ГЭ. 2019. С. 71.

426

«Столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему: шкафы в Минеральной Кабинет, ящики и комод, в 9364 руб. – 3000 руб.» (февраль 1793 г.); «Столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему шкафы, Минеральный Кабинет, ящики и комод в 9364 руб.; к выданным 3000 руб. еще 2364 руб.» (март 1793 г.); «Столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему шкафы, Минеральный Кабинет, ящики и комод… 1000 руб.» (апрель 1793 г.); «Столяру Мейеру за сделанные им по повелению Нашему шкафы и Минеральный Кабинет, ящики и комод в 9364 руб. к выданным 6364 руб. еще 3000 руб.» (май 1793 г.).

427

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 79.

428

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 260.

429

Камея (фр. Сашёе Camaieu; от греч. keimelion – «драгоценность») – резной камень, с изображением, выполненным в технике барельефа, как правило, на полудрагоценных камнях.

430

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 76.

431

Речь идет о генерал-прокуроре А.А. Вяземском, управлявшим государственными доходами.

432

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 324.

433

«Находящемуся в Риме корреспонденту советнику Ренфенштейну 500 червонных по курсу 1419 руб.» (декабрь 1779 г.).

434

Антик – произведение античной скульптуры, декоративно-прикладного искусства или его фрагмент в оригинале или в слепке.

435

Балаханова Ю.Б. Издание трудов И.И. Винкельмана в библиотеке русской императрицы Екатерины II. Хранители и читатели // Древность и классицизм: наследие Винкельмана в России. СПб., 2015. С. 97.

436

Дмитриева Е.Н. Дактилиотека – Studiensammlung эпохи классицизма. Т. 1: дисс. … на соиск. уч. ст. канд. искусствоведения. СПб., 2018. С. 57.

437

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву 1762-1783. С. 92.

438

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 279.

439

Сб. РИО. 1878. Т. 23. С. 89.

440

Там же. С. 91.

441

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 73.

442

Сервиз с камеями. История создания и бытования // Памятники культуры: новые открытия. Письменность, искусство, археология. Ежегодник, 1994. М., 1996. URL: https: drevlit.ru.

443

В сентябре 1781 г. – 1000 руб. («выписание двух коллекций разных камней») и в октябре – 2000 руб. («на счет двух собраний разных камней в 3000, к выданным 1000 до остальных 2000 руб.»).

444

Джованни Вольпато (1735-1803) – итальянский художник, рисовальщик, гравер, археолог и антиквар, коллекционер античного искусства.

445

Цит. по: Дмитриева Е.Н. Дактилиотека – Studiensammlung эпохи классицизма. С. 82.

446

Там же.

447

Гемма (от лат. Gemma – «глазок», почка на виноградной лозе) – в Античности геммами называли все драгоценные и полудрагоценные камни; со временем только те, которые отличаются твердостью, блеском и яркостью, насыщенностью окраски. Отсюда греческое слово «гемматион» (gemmation) – «драгоценность, украшение». Инталия (от итал. Intaglio – «резьба, гравировка») – разновидность геммы, с изображением, выполненным в технике углубленного рельефа на драгоценных, полудрагоценных камнях или на стекле.

448

Дмитриева Е.Н. Коллекция слепков с резных камней Екатерины II: царский досуг или способ публикаций? URL: http://www.arte-ducation.ru. (дата обращения: 12.01.2023).

449

Там же.

450

Там же.

451

Сб. РИО. Т. 23. СПб., 1879. С. 638.

452

Неверов О.Я. Античные камеи в собрании Эрмитажа. СПб., 1988. С. 5-7.

453

Императрица Екатерина II и собрание резных камней Эрмитажа: Сб. ⁄ Государственный Эрмитаж. Пг., 1920. С. 48.

454

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 17.

455

Семенова Т.Б. Петербургский мастер Христиан Мейер // «Мощно, велико ты было, столетье!». СПб., 2014. С. 243.

456

Цит. по: Дмитриева Е.Н. Дактилиотека – Studiensammlung эпохи классицизма. С. 64.

457

О роде князей Юсуповых, собрание жизнеописаний их, грамот и писем к ним российских государей, с XVI до половины XIX века, и других фамильных бумаг, с присовокуплением поколенной росписи предков князей Юсуповых с XVI века. С. 245.

458

Сб. РИО.Т. 15. С. 134.

459

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 83.

460

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 11.

461

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 21.

462

Там же. С. 30, 32.

463

Там же. С. 42.

464

Там же. С. 50.

465

Там же. С. 57.

466

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 67.

467

О роде князей Юсуповых, собрание жизнеописаний их, грамот и писем к ним российских государей, с XVI до половины XIX века, и других фамильных бумаг, с присовокуплением поколенной росписи предков князей Юсуповых с XVI века. С. 246.

468

Там же. С. 244.

469

Там же. С. 249.

470

Томас Дженкинс (ок. 1722-1798) – британский антиквар и живописец. Работал на антикварном рынке римской скульптуры и древностей для британской клиентуры // Воан Дж. Томас Дженкинс и его международная клиентура. Майнц, 1996.

471

Семенова Т.Б. Петербургский мастер Христиан Мейер. С. 244.

472

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 84.

473

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 108.

474

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 150.

475

Великая княжна Александра Павловна, выйдя замуж за австрийского эрцгерцога Иосифа Антона Габсбурга, увезла из России две минералогические коллекции. Большая – 541 экземпляров, малая – свыше 250 экземпляров. См.: Боровкова Н.Б. Личная минералогическая коллекция императрицы Екатерины II в собрании Горного музея. С. 69, 71.

476

Уханова И.Н. Резьба по кости в России XVIII-XIX веков. Л., 1981. С. 44-63.

477

Петр I отдавал должное живописи малых голландцев.

478

Письма Екатерины II к Адаму Васильевичу Олсуфьеву. 1762-1783. С. 53.

479

«Живописному мастеру Грооту вследствие заключенного с ним в 1748 г. контракту за употребленные им к казенным работам собственные краски и материалы производить из комнатной суммы против прежних лет по 100 руб. в год»; «Живописцу Грооту за употребленные им по контракту к казенным работам через семь лет, краски, материалы и прочее на каждый год по 100 рублев, итого 700 руб.» (декабрь 1769 г.); «О произвождении живописцу Грооту за употребленные к казенным работам мастерами в год по 100 руб.» (май 1770 г.); «Живописцу Грооту за употребленную им к казенным работам краски и материалы на январскую и майскую трети 66 руб.» (октябрь 1770 г.).

480

Далее: «Изустный записанный господином тайным советником Олсуфьевым о придаче находящемуся при живописце Грооте подмастерью Кронсову жалованья к 150 руб. по 100 рублев в год – 100 руб.» (февраль 1770 г.). В документе уточняется, что «при живописце Гроот для обучения находится с 1757 г. Мирон Кронсов, который по 1766 г. был учеником, а в том 1766 г. им Гроотом определен подмастерьем и жалованье ему производится из комнатной суммы по 150 руб. в год». Это связано с челобитной М. Кронсова, в которой он указывал, что «содержать себя не в состоянии» и просил для «поправления бедности прибавку».

481

Его кисти принадлежат портреты великого князя Павла Петровича, графа Панина, обер-гофмаршала графа Сиверса, графа Григория Орлова, вице-канцлера князя Голицына, барона Фитингофа, графа Миниха и т. д.

482

Далее: «О заплате живописцу Эриксену 5025 руб.» (октябрь 1764 г.); «Генерал-аншефу князю Василию Долгорукому за наем у него в Москве каменного дома для житья датского живописца Эриксена за половину года 390 руб.» (апрель 1763 г.); «Генерал-аншефу князю Долгорукому за нанятый у него каменный дом в Москве, в котором жил дацкий живописец Эриксен 165 руб. 30 коп.» (июнь 1763 г.).

483

Два огромных полотна (каждое почти 14 кв. м) написаны Эриксеном для Зимнего дворца в Петербурге, и для Тронного зала в Петергофе.

484

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 86.

485

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 19.

486

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 42.

487

Обстоятельное описание торжественных порядков благополучного вшествия в императорскую древнюю резиденцию, богоспасаемый град Москву, и освященнейшего коронования Ея Августвейшего Величества Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыни Императрицы Екатерины Второй, Самодержицы Всероссийской, матери и избавительницы отечества; еже происходило вшествие 13, коронование 22 сентября 1762 года. Б. м., 6. г. [1827-1830].

488

Стецкевич Е.С. Коронации российских императоров XVIII в. и их отражение в изобразительном искусстве // Управленческое консультирование. История и культура. 2013. № 12. С. 131.

489

Жданова А.Е. Жан-Луи Девельи (1730-1804?) – мигрирующий французский мастер в русском культурном пространстве XVIII в. // Вестник Московского ун-та. 2022. Сер. 8. История. № 4. С. 161.

490

Там же. С. 162.

491

Стецкевич КС. Коронации российских императоров XVIII в. и их отражение в изобразительном искусстве. С. 131.

492

«Коронование Екатерины II 22 сентября 1762 года».

493

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 81.

494

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 98.

495

Там же. С. 86.

496

«Живописцу Лампи определенный ему квартиру по 70 руб. в месяц за минувший январь и февраль 140 руб.» (март 1793 г.); «Живописцу Лампи определенных ему на квартиру по 70 руб. на март и апрель 140 руб.» (апрель 1793 г.); «Живописцу Лампи определенных ему ежемесячно на квартиру за май и июнь 140 руб.» (июнь 1793 г.).

497

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 87.

498

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 716.

499

Далее: «Живописцу Фанзелю за исправление при Зимнем Каменном дворце живописною работою галерей и кабинетных портретов – 210 руб.» (февраль 1769 г.); «Живописцу Фанцельту за исправление картин Брилевской галереи и за употребленный в том материал с января по сей июль 300 руб.» (июль 1769 г.); «Живописному мастеру Фанзелю за исправление при Зимнем Каменном дворце живописною работою галереи и кабинетных портретов и прочее 1769 г. 300 руб.» (март 1770 г.); «О произвождению живописцу Фанцелту жалованья и на квартиру на год по 600 руб.» (октябрь 1770 г.).

500

Далее: «Жалованье живописцу Мартинелли за три года и первая треть 4950 руб.» (июнь 1786 г.); «О жалованье живописцу Мартинелли с 1 мая 1786 г. на год по 1500 руб.» (июль 1786 г.).

501

Гауф (Гоф, Гоуф, Hauff) Иоганн (Иван Иванович) (1790-е гг.). Живописец. Преподаватель реставрации картин в Императорской Академии художеств в 1801 г.

502

«Рещику Шарлеманю и живописцу Мартинелли по счетам 1007 руб.» (май 1785 г.); «Живописцу Мартинелли на сделание 25 картин рам, выбранных из галереи Ея Величества в соборную Александро-Невского монастыря церковь в число потребной суммы 3000 руб.» (январь 1791 г.); «Живописцу Мартинелли для расплаты разным людям за поправку картин рам и позолоту оных за стеклянные футляры для малых статуй и за прочие к тому употребленные материалы в Таврический дворец и Шепелевской дом из Галереи принесенные, по его счетам в 5392 руб., ныне 3000 руб.» (февраль 1793 г.).

503

«Живописцу Мартинелли для расплаты разным людям за поправку картин, рам и позолоту оных, за стеклянные футляры для малых статуй и за прочие к тому употребления материалы в Таврическом дворце и Шепелевском доме из Галерей перенесенные по его счетам в 5392 руб. к выданным 3000 руб. еще 2392 руб.» (апрель 1793 г.); «Живописцу Мартинеллию по поданным от него счетам на заплату разным людям, в 8024 руб., ныне 2024 руб.» (декабрь 1793 г.).

504

«Придворному живописцу Ивану Реммерсу в награждение 500 руб.» (май 1763 г.).

505

«Живописцу Бутиллье 300 червонных – 750 руб.» (апрель 1770 г.).

506

«Живописцу Жироду за картину 1000 руб.» (сентябрь 1786 г.).

507

«Живописцу Биеллу, принятому в здешнюю службу, вместо употребленных при проезде сюда 350 руб.» (октябрь 1787 г.); «Жалованье рисовальщику Ивану Биелли в год 1000 руб.» (март 1788 г.).

508

«О жалованье живописцу дела Джакому по контракту в год 600 руб.» (октябрь 1788 г.).

509

«Живописцу Фердинанду Имейсу 1000 руб.» (август 1790 г.).

510

«О заплате Джаглио за картины 3800 руб.» (март 1773 г.).

511

«О заплате Салериани за рисунки 1000 руб.» (май 1776 г.). Собственноручная записка императрицы: «Адам Васильевич я купила рисунки Салавианова приказать за них заплатить тысячу рублей. Екатерина».

512

«Живописцу Фавеллию за писанный на кости Наш портрет 100 руб.» (май 1787 г.).

513

«Живописцу Верейну за миниатюрный портрет 60 руб.» (октябрь 1772 г.).

514

«Живописцу Келлерту за написанные им на кости семь портретов 700 руб.» (июль 1787 г.); «Живописцу Келлерту за написанные им по заказу Кабинета шесть миниатюрных Наших портретов, поставленных в табакерки за каждую по 150 руб., а за все 900 руб.» (ноябрь 1788 г.).

515

«Пожалованные живописцу Иорху за сделанную им миниатюрную штуку 300 руб.» (март 1785 г.); «Живописцам Иоху и Гейде за три миниатюрные штучки 1100 руб.» (июнь 1786 г.); «Живописцу Иоху за миниатюру 300 руб.» (март 1790 г.).

516

«Живописцу Гейде за скопирование миниатюрной картины 300 руб.» (сентябрь 1785 г.); «Живописцу Гейде за три живописные наши портрета 300 руб.» (июнь 1787 г.).

517

«Живописцу Пандоу за портрет 427 руб.» (сентябрь 1786 г.); «Живописцу Пандау за пять миниатюрных наших портретов по 75 руб. за каждый – 375 руб.» (ноябрь 1790 г.).

518

«Живописцу Кларфу за написанные им четыре миниатюры Наши портреты 600 руб.» (июнь 1788 г.).

519

«Живописцу Томасу Снегу за поднесенную Нам миниатюрную картину 500 руб.» (декабрь 1788 г.).

520

«Художнику Сорету за миниатюрные пять портретов 550 руб.» (апрель 1796 г.).

521

«Живописцу Колю за портрет Императора Иосифа в коронационном одеянии 150 руб.» (сентябрь 1787 г.).

522

«За высланный из Рима генерал-поручика Шувалова вексель 930 руб.» (июнь 1771 г.); «Английским купцам Торнтон за высланный из Италии генерал-адъютанта Шувалова вексель 2680 руб.» (июнь 1771 г.); «За высланный от генерала-порутчика Шувалова векселей 591 руб.» (август 1771 г.).

523

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 322.

524

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 13.

525

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 87.

526

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 249.

527

Гвидо Рени (1575-1642) – итальянский художник.

528

«Пожалованные подпоручику Панову за поднесенный Нам миниатюрный портрет 150 руб.» (август 1789 г.).

529

«Живописцу Веренку за два миниатюрные портрета Наши 120 руб.» (январь 1773 г.).

530

«Живописцу Яковлеву за рисунки мундирам 200 руб.» (апрель 1784 г.).

531

«Живописцу Тоннову за три картины 300 руб.» (декабрь 1776 г.); «Живописцу Тонному за картину, представляющую пожар деревни 250 руб.» (март 1783 г.).

532

«Живописцу Захарову, за скопирование картины и за московскую в 1775 г. поездку 2000 руб.» (сентябрь 1778 г.).

533

«Живописцу Волкову за написанную картину 500 руб.» (ноябрь 1787 г.).

534

«Живописцу Новоселову за написанный им миниатюрный Наш портрет 50 руб.» (май 1788 г.).

535

«Живописцу Якимовичу за скопированную им картину с оригинала Гвидорения 100 руб.» (апрель 1789 г.); «Живописцу Якимову за написанные им картины 200 руб.» (март 1791 г.); «Якимовичу за одну представляющую Диану и Ендимиона 150 руб.» (май 1796 г.).

536

«За три картины, скопированные для Шпалерной мануфактуры: Соловьеву за две представляющие Сусанну 250 руб.; царицу Клеопатру 150 руб. Итого 400 руб.» (май 1796 г.).

537

Далее: «Живописцам за скопированные картины Касовскому 600 руб.; Екимовичу 400 руб.» (сентябрь 1778 г.); «Живописцам за скопирование картин: Дрождину 1500 руб. за три для Эрмитажа; Косовскому 750 руб. за две для Шпалерной мануфактуры; Якимовичу 500 руб.; Соловьеву 200 руб.» (февраль 1780 г.); «Живописцам Акимову и Бельскому, академику Кнаппе и рещику Шарлеману для разных мелочных заплат 1624 руб.» (август 1781 г.); «Пожаловано живописцам за копии с картин для тканья на Шпалерной мануфактуре обоев: Соколову 1000 руб.; Акимову 1000 руб.; Якимовичу 600 руб.; Дрождину 2400 руб.» (январь 1784 г.); «Четверым живописцам за скопирование разных портретов и картин 2300 руб.» (январь 1785 г.); «Двум живописцам Бельскому и Алексееву за расцвечивание Санкт-Петербургских и Московских видов каждому по 200 руб. – 400 руб.» (июнь 1785 г.); «За картины и портреты: живописцу Бельскому 500 руб.; Щукину 140 руб. за поправку одного миниатюрного и за другой вновь сделанный портрет» (декабрь 1786 г.); «Четырем живописцам за скопированные разных картин 3600 руб.» (июнь 1788 г.); «Четырем живописцам за скопирование разных картин 3600 руб., к выданным 2000 руб.» (октябрь 1788 г.); «Двум живописцам за скопированные ими картины: Якимовичу 200 руб., Соловьеву 300 руб.» (февраль 1790 г.); «Живописцам за скопированные в Эрмитаже портреты и картины: Дрождину 1400 руб.; Камеженкову 750 руб.; Соколову 700 руб.; Якимовичу 300 руб.; Соловьеву 470 руб.» (сентябрь 1790 г.); «Двум живописцам за написанные ими портрета Их Императорских Высочеств Государя великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны каждому по 100 руб., а обоим 200 руб.» (январь 1791 г.); «Четырем живописцам за разные скопированные ими картины 1300 руб.» (апрель 1793 г.); «Живописцам: Василию Петрову за скопированное им изображением народов при реке Ниле обитающие 150 руб.; ему же Петрову за вид Крыма, писанный восковыми красками 200 руб.; Ивану Пустынину за скопированный Наш портрет в половину пропорции с оригинала Лампия 500 руб.; Василию Сергееву за вид внутренности Софийской местности 150 руб.» (февраль 1796 г.).

538

Заметим, что англичане зарабатывали не только на живописи. Например, серьезные деньги они зарабатывали, покупая демидовский металл на Урале. В контрактах 1760-1780-х гг. упоминаются имена скупщиков металла – Ричарда Ригель, Аткинса и Дюзбери. См.: Демкин А.В. Британское купечество в России XVIII в. ⁄ Российская акад, наук, Ин-т российской истории. М.: ИРИ, 1998.

539

Левинсон-Лессинг В.Ф. История картинной галереи Эрмитажа (1764-1917). Л., 1986. С. 260.

540

Переписка Н.И. Панина и А.М. Белосельского по поводу приобретения коллекции Брюля опубликована: СбРИО. СПб., 1876. Т. 17. С. 388-394.

541

Левинсон-Лессинг В.Ф. История картинной галереи Эрмитажа (1764-1917). Л., 1986. С. 261.

542

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3882. Л. 110. Реестр расходов по комнатной сумме за май 1768 г.

543

Там же. Л. 138. Реестр расходов по комнатной сумме за 1768 г.

544

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3882. Л. 139. Реестр расходов по комнатной сумме за 1768 г.

545

«За переведенный в Париж к князю Барятинскому 1384 ливра на портрет графини Д’Артуа 318 руб.» (октябрь 1778 г.).

546

Письмо Вольтеру. 1 сентября 1772 г. // Сб. РИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 267.

547

Зундская пошлина – пошлина, взимавшаяся Данией в XV-XIX вв. за проход иностранных судов через пролив Зунд.

548

Голицын Александр Михайлович (1718-1783) – князь, генерал-фельдмаршал, с 1775 по 1783 гг. – Главноуправляющий Санкт-Петербургом.

549

Левинсон-Лессинг В.Ф. История картинной галереи Эрмитажа (1764-1917). С. 267.

550

Записка Екатерины II к И. Елагину о картинах, приобретенных чрез маркиза Маруцци. 1767 г. // Сб. РИО. Т. 10. С. 183.

551

Там же. С. 255.

552

Далее: «О заплате за четыре картины 3000 руб.» (декабрь 1773 г.); «Фредериксу за три миниатюрных портрета 200 руб.» (июль 1775 г.); «Барону Фредериксу за привезенные из Амстердама пять ящиков с картинами 822 руб.» (февраль 1776 г.); «Барону Фредериксу за привоз из Гомбурга ящика с картиною 68 руб.» (август 1776 г.); «В Рим на 750 цехинов для заплаты за заказанные картины 1987 руб.» (январь 1777 г.); «Барону Фредериксу за картины 2000 руб.» (август 1778 г.); «Банкиру Фредериксу за картины 12 000 руб.» (май 1779 г.).

553

«За купленные у английского консула Ундея живописные картины, в число 12 000 руб. – 4000 руб.» (июнь 1769 г.); «За купленные у английского консула Ундея живописные картины в число 12 000 руб., к выданным июня 1 числа 4000 руб. – на второй срок – 4000 руб.» (сентябрь 1769 г.); «За купленные у английского консула Ундея картины в число 12 000 руб. к выданным 8000 руб., до остальные 4000 руб.» (декабрь 1769 г.).

554

Клостерман Герман Иоанн (1755-1839) – книготорговец, торговал и картинами в своей книжной лавке. Императрица консультировалась с ним по вопросам приобретения предметов древности и искусства, неоднократно посещала его магазин.

555

«Флота капитан-лейтенанту Писаро за картины в 8700 руб. – 5700 руб.» (январь 1783 г.).

556

Зейпель Иоганн Фридрих (lohann Friedrich Seupel) – художник, смотритель при Кунсткамере и Библиотеке Академии наук (1799-1800 гг.).

557

Бауэр Фридрих Вильгельм (1731-1783) – российский генерал-квартирмейстер, инженер-гидротехник, архитектор, картограф.

558

«Камердинеру Ключареву за картины, взятые в Эрмитаж 850 руб.» (апрель 1782 г.); «Камердинеру Ключареву за взятые в Эрмитаже 8020 руб.» (апрель 1782 г.); «Камердинеру Ключареву за картины, взятые в Эрмитаже в число 6710 руб. – 3.000 руб.» (январь 1783 г.); «Камердинеру Ключареву на заплату за взятые в Эрмитаже картины в 6710 руб. – 3710 руб.» (февраль 1783 г.); «Камердинеру Ключареву за купленные им две картины и два мраморных камина 925 руб.» (июль 1783 г.); «Камердинеру Ключареву за купленные в Эрмитаж 11 картин 1975 руб.» (декабрь 1783 г.).

559

Голицын Дмитрий Михайлович (1721-1793) – русский посол в Вене.

560

Далее: «Италианцу Роспини за эстампы 700 руб.» (сентябрь 1781 г.); «Италианцу Роспини за эстампы 1166 руб.» (февраль 1782 г.); «Итальянцу Роспини за эстампы 815 руб.» (май 1782 г.); «Роспини за эстампы 345 руб.» (июль 1782 г.); «Италианцу Роспини за эстампы 230 руб.» (март 1783 г.); «Итальянцу Роспини за камины 3000 руб.; эстампы 1593 руб.» (июнь 1783 г.); «Итальянцу Роспини за эстампы

561

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 88.

562

«Итальянцу Бетоло за эстампы 686 руб.» (сентябрь 1780 г.); «Итальянцу Бетоло за эстампы 1105 руб.» (октябрь 1780 г.); «Итальянцу Бетоло за эстампы 827 руб.» (ноябрь 1780 г.); «Итальянцу Бетоло за эстампы 581 руб.» (февраль 1781 г.); «Итальянцу Бетолли за эстампы 890 руб.» (сентябрь 1783 г.); «Итальянцу Бетолло за эстампы 161 руб.» (ноябрь 1783 г.); «Итальянцам за эстампы: Бетолли 1267 руб.» (декабрь 1783 г.); «За эстампы Бетолло 727 руб.» (март 1784 г.); «Итальянцу Бетоллу за эстампы 240 руб.» (октябрь 1785 г.); «Итальянцу Бетолло за эстамп 540 руб.» (август 1787 г.); «Итальянцу Бетолло за взятые у него книги и эстампы в 2305 руб.» (февраль 1788 г.).

563

«Иностранцу Вогану за эстампы 691руб.» (февраль 1784 г.); «Итальянцу Вогану за эстампы в 1091 руб. – 291 руб.» (июль 1784 г.); «Италианцу Вогану за эстампы в 1091 руб. – 400 руб.» (август 1784 г.); «За эстампы Вогану в 1091 руб. – 400 руб.» (сентябрь 1784 г.); «Иностранцу Вогану за эстампы 591 руб.» (август 1785 г.).

564

«Купцу Поше за эстампы 1810 руб.» (ноябрь 1768 г.); «Купцу Поше за эстампы и разные вещи 3255 руб.» (январь 1769 г.); «Купцу Дасеру за эстампы 748 руб.» (июль 1771 г.); «Нюренбержцу Тазеру за эстампы 36 руб.» (май 1780 г.); «Цесарцу Бертони за эстампы 364 руб.» (май 1780 г.); «Иностранцу Геарну за разные эстампы 294 руб.» (август 1785 г.); «Купцу Крампу за взятые в Комнату эстампы в 1333 руб., к выданным 500 руб. еще 833 руб.» (февраль 1787 г.).

565

«Бецкому для заплаты купцам за эстампы 795 руб.» (ноябрь 1769 г.); «Бецкому на заплату за камины и эстампы 1600 руб.» (март 1784 г.).

566

«Выданных купцам Миллеру и Швадит по векселю, выданному из Гамбурга от резидента Гросса вместо употребленных на покупку коллекции эстампов у наследников Голстинского тайного советника Бемголца 5490 руб.» (август 1772 г.).

567

«Банкиру Фредериксу по векселю из Англии на имя генерала майора Стрекалова 575 руб.», за выписанные эстампы 1188 руб. Итого 1763 руб. «в трех томах» (июль 1771 г.); «В контору барона Фредерикса за эстампы 313 руб.» (сентябрь 1779 г.).

568

«Вице-канцлеру князю Голицыну для заплаты за присланные из Лондона от князя Тюфякина эстампы 136 руб.» (апрель 1773 г.).

569

Уокер Джеймс (James Walker, 1748-1823) – английский гравер, создатель многих репродукционных гравюр по живописным оригиналам. В 1784 г. приехал в Россию, где проработал 18 лет в должности гравера Кабинета Е.И.В. Гравировал в «английской манере» по картинам из собрания Императорского Эрмитажа.

570

См. подробнее: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1782 года. Приложение II. СПб., 1882. С. 74; Сб. РИО. Т. 17. СПб., 1876.

571

Далее: «Профессору скульптуры Фалионету за три мраморные статуи 3092 руб.» (октябрь 1771 г.); «Профессору Фальконету за три портрета, зделанных его сыном 3000 руб.» (февраль 1776 г.); «Профессору Фальконету за две статуи и две картины 3036 руб.» (август 1778 г.).

572

Полковник Ласкари – грек, чиновник Конторы строений, ближайший подчиненный И.И. Бецкого, один из организаторов перевозки Гром-камня. Фальконе также покровительствовал Ласкари.

573

Далее: «На заплату литейщику Можаеву за отлитие оных 8000 руб.» (декабрь 1784 г.); «Скульптору Гордееву за смотрение и за образование тех же воском 2800 руб.» (декабрь 1784 г.); «Профессору Гордееву для мраморной работы ему порученной 242 руб.» (август 1785 г.); «В Академию художеств на отлитие трех медных колоссальных статуй: Флору, Клеопатру и Геркулеса и двух бюстов (стихии – Огонь и Вода) 29 998 руб. На Флору 23 пуда воску и 700 пудов меди и олова» (сентябрь 1786 г.); «Академии художеств литейщику Михайлову с трудившимися в отделке статуй Геркулеса Фарнезского 1000 руб.» (январь 1787 г.); «Купцу Гею за доставление к Герцогу Саксен-Готскому статуи Фарезианского Геркулеса 740 руб.» (декабрь 1787 г.); «Пожалованные литейщику Михайлову за вылитие и постановление в Царском Селе статуи Флоры 1000 руб.» (февраль 1788 г.); «За поднесенные Нам две гипсовые группы: профессору Гордееву 300 руб.; академику Прокофьеву 300 руб.» (июнь 1793 г.); «В Императорскую Академию художеств за сделанные для Царского Села две медные фигуры: Флоры и Меркурия в 2990 руб., к отпущенным 490 руб. до остальных 1500 руб.» (апрель 1796 г.).

574

Далее: «Академии художеств директору Фельтену на покупку меди и всего нужного к отлитию статуй и бюстов в 9500 руб., к выданным 3500 руб. еще 1500 руб.» (январь 1793 г.); «Академии художеств директору Фельтен на покупку меди и всего нужного к отлитию статуй и бюстов в 9500 руб., к выданным 5000 руб. еще 1500 руб.» (февраль 1793 г.); «Академии художеств директору Фельтену на покупку меди и всего нужного к отлитию статуй и бюстов… 1500 руб.» (март 1793 г.); «Академии художеств директору Фельтену на вылитие из меди для Царского Села одного большого антического ваза, из муз двух статуй и 12 бюстов, в 9500 руб., к выданным 8000 руб. еще 1500 руб.» (апрель 1793 г.); «В Императорскую Академию художеств за отлитие двух медных статуй и четырех голов в 6323 руб., ныне 3000 руб.» (июнь 1796 г.); «В Академию художеств за отлитие двух статуй и четыре голов в 6323 руб. к отпущенным 3000 руб. еще 3323 руб.» (октябрь 1796 г.).

575

Сб. РИО. Т. 15. СПб., 1875. С. 101.

576

Альбани Конченцио (1762-1818) – скульптор, уроженец Рима. В России с 1784 г. При оформлении Эрмитажного театра выполнил статуи Аполлона и муз, расположенных в нишах между колонн, а также размещенные над ними рельефные портреты театральных деятелей: Йомелли, Б. Галуппи, поэтов – Метастазио, Мольера, Расина, Вольтера, Сумарокова. В Царскосельском концертном зале в Скульптурном кабинете – четыре барельефа-аллегории – искусств, архитектуры, науки и античная статуя консула.

577

Иоганн (Иосиф) Готлиб Шварц (1736-1804) – скульптор, академик орнаментальной скульптуры Императорской Академии художеств (1785 г.). В Академии с осени 1770 г. как преподаватель скульптуры. Уволен до окончания срока контракта в 1774 г. Впоследствии занимался исполнением частных заказов.

578

Щедрин Феодосий Федорович (1751-1825) – скульптор, отец живописца Сильвестра Щедрина, академик (1794 г.), профессор (1795 г.), ректор скульптурного отделения Императорской Академии художеств (1818 г.).

579

Прокофьев Иван Прокофьевич (1758-1828) – выпускник Императорской Академии художеств, учился у Н-Ф. Жилле и Ф.Е Гордеева, стажировался в Париже (1764-1779 гг.), академик (1785 г.).

580

Мартос Иван Петрович (1754-1835) – в Императорской Академии художеств: воспитанник (1761 г.), студент (1764-1773 гг.), по получении золотой медали стажировался в Риме (1774-1779 гг.), преподаватель Академии, академик (1782 г.).

581

Далее: «Скульптору Шубину за четыре бюста 2000 руб.» (август 1778 г.); «Скульптору Шубину за бюст графа Румянцева-Задунайского 700 руб.» (декабрь 1778 г.); «Скульптору Шубину за бюст 600 руб.» (январь 1781 г.); «Скульптору Шубину за бюст 600 руб.» (январь 1782 г.); «Скульптору Шубину за четыре бюста 600 руб.» (декабрь 1782 г.); «Академику Шубину за бюст и медальон 1200 руб.» (май 1783 г.); «Скульптору Шубину за мраморный бюст 600 руб.» (март 1784 г.); «Скульптору Шубину за сделанный им медный бюст 1000 руб.» (август 1788 г.); «Скульптору Шубину за сделанный им мраморный Наш бюст 1000 руб.» (март 1790 г.); «Скульптору Шубину за барельеф Их Императорских Высочеств великих князей и великих княжон и за бюст адмирала Чичагова 1200 руб.» (март 1791 г.); «Скульптору Шубину, за лепление им с натуры трех моделей с двух персон, двух грудных. Иодного паленого, по счету его в 3000руб., к выданным 1000руб., еще 500 руб.», (ноябрь 1792 г.); «Скульптору Шубину за лепление им с натуры трех моделей с двух персон, двугрудных и одного поясного по счету его в 3000 руб., к выданным 1500 руб., до остальных 1500 руб.» (февраль 1793 г.).

582

«Скульптору Козловскому за мраморную статую в 10 000 руб. к выданным 3000 руб. еще 1500 руб.» (апрель 1785 г.); «Скульптору Козловскому за мраморную статую в 10 000 руб., к выданным 7000 руб. еще 1000 руб.» (февраль 1787 г.).

583

«Скульптору Ксаверию за сделанную им статую 1000 руб.» (апрель 1766 г.); «Скульптору Ксаверию за сделанный им барельеф 500 руб.» (декабрь 1774 г.).

584

«Рещику Миллеру за мраморные камины вазы и шандалы в 5588 руб. – 1588 руб.» (февраль 1785 г.).

585

«Купцу Кельлию за выписанную из Англии большую гранитную чашу с подножием 3720 руб.» (май 1774 г.); «Англичанину Бексу за статую 2000 руб.» (декабрь 1781 г.); «О заплате купцу Стендеру за колонны, вазы, статуи и бюсты 26 687 руб.» (сентябрь 1783 г.); «Майора Фалеева поверенному Лилару, за привезенные для двора на корабле его Фалеева мраморные статуи фрахтовых за привоз статуй 72 руб.» (декабрь 1784 г.).

586

Далее: «Обер-камергеру Шувалову за статуи и бюсты в 24 440 руб. к выданным 4440 руб. – еще 2000 руб.» (сентябрь 1785 г.).

587

Речь идет о «мячинной игре», в построенном каменном здании для игры в Царском Селе.

588

О роде князей Юсуповых, собрание жизнеописаний их, грамот и писем к ним российских государей, с XVI до половины XIX века, и других фамильных бумаг, с присовокуплением поколенной росписи предков князей Юсуповых с XVI века. С. 244.

589

Старикова Л.М. Театрально-зрелищная жизнь российских столиц в эпоху Анны Иоанновны // Вопросы театра. 2017. № 3-4. С. 212.

590

Старикова Л.М. О роли церковных придворных певчих в «русских комедиях» первой половины XVIII века // Русское музыкальное барокко: тенденции и перспективы исследования. М., 2016. С. 348-354.

591

Уставщик – административная должность равнозначная позднейшей директорской должности.

592

Камер-фурьерский журнал 1785 года. СПб., 1885. С. 247.

593

Дисканты: 1. Роман Ушаков, 8 лет, диаконовский сын; 2. Иван Списаревский, 7 лет, сын священника; 3. Василий Хоруженков, 8 лет, сын казенного обывателя; 4. Николай Беспалов, 6 лет, купеческий сын.

594

Альты: 5. Иван Безпалов, 7 лет, купеческий сын; 6. Гордей Скуратов, 7 лет, сын казенного обывателя; 7. Иван Якимов, 8 лет, купеческий сын; 8. Кондрат Дядиненко, 8 лет, сын казенного обывателя; 9. Степан Тимченко, 8 лет, из дворян; 10. Степан Павловский, 7 лет, сын священника.

595

«Вдове княгине Мещерской служителю Ананьеву за наемные для придворных певчих покои в 870 руб.» (февраль 1767 г.).

596

«На сделание 13 малолетним певчим платья 1700 руб.» (ноябрь 1784 г.).

597

«О пожаловании певчего Марценкевича в переводчики, о бытии ему при Действительном статском советнике Елагине и о получении жалованья из Кабинета» (июнь 1765 г.).

598

«Бывшим из придворных певчих в обучение живописного художества у живописца Аргунова с ныне находящимся в Академии художеств адъюнктами, Саблукову и Головаченскому на пищу, на платье, на наем квартиры и на… мая с 1 по пожалованье их в адъюнкты августа по 19 руб. (1762 г.) и сверх того, единственно за один год, 293 руб.» (март 1765 г.).

599

Один из лучших учеников Жана Батиста Ланде – будущий первый российский танцмейстер Андрей Нестеров поступил к нему из малолетних певчих.

600

«Пожалованные от Нас отправленным для обучения в Московский университет десяти придворным певчим и одному отпущенному от Двора по 50 руб. каждому, до Москвы прогонов – 541 руб.» (январь 1767 г.).

601

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 215.

602

200-летие Кабинета Его Императорского Величества. 1704-1904. СПб., 1911. С. 370.

603

Там же. С. 346.

604

Ильин В.П. Очерки русской хоровой культуры: вторая половина XVII – начало XX веков. СПб., 2007. С. 128.

605

Николаев С.И. Голеневский Иван Кондратьевич. URL: http://lib. pushkinskij dom.ru.

606

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 87.

607

Там же. С. 52.

608

См. подробнее: Семенова Ю. С. Музыкально-театральная деятельность Екатерины II: дисс. … канд. иск. Казань, 2011.

609

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 89.

610

Актер, певец, первый русский оперный и балетный антрепренер. С 1757 г. работал в России с труппой итальянских певцов и танцоров, которая ставила комические оперы, пасторали, балетные спектакли. В 1759 г. открыл в Москве Оперный дом у Красного пруда.

611

О деньгах Дворцовой конторе. 25 октября 1762 г. // Сб. РИО. Т. 9. С. 174.

612

После 1763 г. Локателли преподавал французский и итальянский языки в балетном училище. Судя по крупному пожалованию, его не забывали: «Италианцу Локателлию в число пожалованных 1000 руб. – 200 руб.» (май 1777 г.); «Италианцу Локателлию в число пожалованных 1000 руб. – 800 руб.» (май 1777 г.).

613

Хильфердинг Франц Антон Кристоф (1710-1768) – артист балета, балетмейстер, педагог. На русской сцене поставил «Возвращение весны, или Победа над Бореем» (1760 г., муз. И. Старцера); «Амур и Психея» (1762 г., Москва, коронация Екатерины II).

614

В северной части Царицына луга (Марсова поля) в 1750 г. по проекту Ф.-Б. Растрелли построили двухэтажное деревянное здание Оперного дома. Театральный зал включал два яруса театральных лож, императорскую ложу с тремя отделанными золотом креслами. Эта площадка прекратила работу в 1763 г. с открытием Оперного дома в каменном Зимнем дворце.

615

Семенова Ю. С. Музыкально-театральная деятельность Екатерины II.

616

Архив Дирекции Императорских театров. Вып. 1 (1746-1801). Отд. III. СПб., 1892. С. 367.

617

Небольшие пьесы, игравшиеся в заключение представления.

618

Штелин Я. Известия об искусстве танца и балетах России. URL: http:/⁄ www.balletmusic.ru.

619

Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. URL: https://drevlit.ru.

620

Раупах Герман Фридрих (1728-1778) – немецкий композитор, автор оперы «Альцеста» (либретто А.П. Сумарокова, премьера в Петергофе в 1758 г.), считается второй в истории оперой на русском языке (после оперы Ф. Арайи «Цефал и Прокрис»).

621

Штелин Я. Известия об искусстве танца и балетах России. URL: http:/⁄ www.balletmusic.ru.

622

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774-1796): Сб. РИО. СПб., 1878. Т. 23. С. 621-622; Бумаги князя Н.В. Репнина во время управления его Литвою: Сб. РИО. СПб., 1875. Т. 16. С. 295.

623

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 230.

624

Штелин Я. Музыка и балет в России XVIII века. СПб., 2002. С. 141, 193.

625

Бумаги Екатерины II с 1744 г. до 1765 г. Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 1-7.

626

Клавикорд – клавишный ударно-зажимной инструмент, один из предшественников фортепиано.

627

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 230.

628

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т.28.Т. 1.СП6., 1880. С. 338.

629

Там же. С. 346.

630

«Стат всем к театрам и к камер и к бальной музыки принадлежащим людям, також и сколько в год, и на что именно для спектаклей полагается суммы».

631

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1782 года. Приложение II. С. 53.

632

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 410.

633

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1785 года. Приложение II. С. 40.

634

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1786 года. Приложение II. С. 41.

635

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 127.

636

Там же. С. 132.

637

Там же. С. 173.

638

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 44.

639

Там же. С. 45.

640

О роде князей Юсуповых, собрание жизнеописаний их, грамот и писем к ним российских государей, с XVI до половины XIX века, и других фамильных бумаг, с присовокуплением поколенной росписи предков князей Юсуповых с XVI века. С. 252.

641

Умер в Нарве, на пути в Эстляндию.

642

«О заплате в Придворную контору на дачу уволенным из службы танцевальщику Убри 200 руб., жене его Сантини 300 руб. Итого 500 руб., на проезд – 500 руб.» (март 1764 г.).

643

«О заплате в оную же Контору на дачу уволенным танцевальщикам Тордо с женой и Коломбе за наем квартиры и подвод 1712 руб.» (март 1764 г.).

644

«Объявленной в письме тайного советника, сенатора и кавалера Елагина о продолжении контракта танцовщицы Убри по май 1780 г. и о произвождении ей по то время жалованья сверх штата из Соляной конторы на год по 1050руб. <…> …высочайшим Ея Императорского Величества указом повелено продолжить контракт» (январь 1773 г.).

645

«С 1768 сентября Елагину для уволенной от службы танцевальщице Приории 1000 руб.» (январь 1768 г.).

646

Вероятно, речь идет о венецианском балетмейстере Фузано и его жене Джинглии.

647

«О заплате в Придворную контору на выдачу уволенному от Двора Италианской компании копировальщика нот Петру Ламфану за наем в Москве и в Петербурге квартир и лошадей и на дорожный в отечество проезд 314 руб.» (май 1764 г.).

648

«Об отпуске в Придворную контору на заплату в Вене банкиру Риш вместо выданных им выписанному в здешнюю службу театральному машинисту Дюило 696 руб.» (март 1764 г.).

649

Например, машина для имитации шума морского прибоя. Между двумя слоями жесткой просмоленной ткани, натянутой на деревянный барабан, сыпали горох, песок, рис или мелкий гравий. Нужный звук достигался при вращении барабана: в зависимости от ритма и скорости вращения можно было получить и спокойный плеск волн, бурный шторм или звуки дождя.

650

Штелин Я. Известия об искусстве танца и балетах в России. URL: http://www.balletmusic.ru.

651

«В Контору купцов… вместо выданных в Венеции капельмейстеру Бортнянскому 150 цехинов» (апрель 1780 г.).

652

Попов Василий Степанович (1745-1822) – управляющий Кабинетом Е.И.В., на то время ведал расходами «по комнатной Ея Императорского Величества сумме».

653

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 163.

654

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 85.

655

Арайя Франческо (1709-1770) – итальянский композитор, много лет проработавший в России (1735-1738; 1744-1759; 1762 гг.). Автор первой поставленной в России оперы «Сила любви и ненависти» (1736 г., Петербург, итальянская оперная труппа).

656

Белоградский Тимофей (?-?) – украинский бандурист-виртуоз, певец и композитор. Пению учился у итальянских певцов. В 1739-1767 гг. – придворный музыкант в Петербурге.

657

Тиц Антон Фердинанд (Диц, 1742-1810) – скрипач придворного оркестра. В придворном оркестре с 1755 г. Обучал игре на скрипке будущего Александра I. Уволен от службы в 1792 г.

658

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1792 года. Приложение II. С. 83.

659

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 93.

660

Там же. С. 97.

661

М.А. Деденев – архитектор.

662

«Мельник, колдун, обманщик и сват» (муз. М.М. Соколова, либретто А.О. Аблесимова).

663

Савина Е.А. Дискурсивный анализ эрмитажных собраний Екатерины II // Гуманитарий: актуальные проблемы гуманитарной науки и образования. 2013. № 2 (22). С. 119.

664

Миллер К. Французская эмиграция и Россия в царствование Императрицы Екатерины второй. Paris, 1931. С. 149-150.

665

Вольное, но слабое переложение из Шекспира, комедия. Вот каково иметь корзину и белье. СПб., 1786; Выборные российские пословицы. СПб., 1790; Комедия Обманщик. СПб., 1785; Комедия Обольщенный. СПб., 1786; Комедия Шаман сибирский. СПб., 1786; Новогородский багатырь Боеслаевич опера комическая, составлена из сказки, песней руских и иных сочинений. СПб., 1786; Опера комическая Февей, составлена из слов сказки, песней руских и иных сочинений. СПб., 1786; Опера комическая Храброй и смелой витязь Ахридеич. СПб., 1787; Подражание Шекспиру, историческое представление без сохранения театральных обыкновенных правил, из Жизни Рюрика. СПб., 1786; Продолжение начального учения. СПб., 1783; Разговор и рассказы. СПб., 1782; Российская азбука для обучения юношества чтению, напечатанная для общественных школ по высочайшему повелению. СПб., 1782; Сказка о царевиче Февее. СПб., 1783; Сказка о царевиче Хлоре. СПб., 1783.

666

Начальное управление Олега, подражание Шекспиру без сохранения театральных обыкновенных правил. СПб., 1793.

667

Комедия. Расстроенная семья осторожками и подозрениями. СПб., 1788.

668

Далее: «В распоряжение генерал-майора Саймонова и Действительного статского советника Храповицкого на приготовление повеленной от Нас театральной пьесы в число потребной на то суммы к выданным 2000 руб. еще 3000 руб.» (декабрь 1789 г.); «Переплетчику Факонье за переплет книг Эрмитажного театра и Русской оперы 268 руб.» (январь 1790 г.); «Действительному статскому советнику Храповицкому для заплаты за напечатание и за переплет одной оперы с прочими издержками 83 руб.» (январь 1791 г.); «В Академию наук за напечатание лирической песни Россу по взятии Измаила 1000 экземпляров 99 руб.» (февраль 1791 г.); «Нотному копиисту Занини за скопирование опер 250 руб.» (май 1791 г.).

669

Комедия «Расстроенная семья» авторства Екатерины II.

670

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 22.

671

О французской комедии Екатерины II «Les voyages de m-e Bon-temps».

672

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 38.

673

Там же. С. 50.

674

Дневник А.В. Храповицкого. 1782-1793. С. 74.

675

Собственноручные замечания Екатерины, хранившиеся между письмами ея к И. Елагину, о непристойности представлений на придворной сцене жертвоприношений языческим богам и о трудностях аллегорических балетов // Сб. РИО. Т. 7. С. 156.

676

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А.В. Храповицкому: 1783-1793. С. 17-18.

677

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 88.

678

Там же. С. 385.

679

Там же.

680

Черников Василий Васильевич (1750-е—1790) – актер.

681

Бубликов Тимофей Семенович (Бубличенко, (1748—ок. 1815)) – танцовщик, балетный педагог и балетмейстер. Обучался в Придворной танцевальной школе Ж.-Б. Ланде. В придворной службе с 1764 г. с жалованьем в 300 руб. в год. С 1777 г. преподавал в Придворной танцевальной школе. Уволен в 1785 г. с пенсией в 1500 руб. С 1795 по 1799 гг. работал в крепостном театре графа Н.П. Шереметева в качестве педагога и балетмейстера.

682

«Пожалованные танцовщику Бубликову 1000 руб.» (май 1783 г.).

683

«Певице Анжолини, которая пела на концерте в присутствии Ея Величества в Эрмитаже 1000 руб.» (январь 1796 г.).

684

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 87.

685

Там же. С. 88.

686

Записка к И.П. Елагину о награждении актеров. 11 февраля 1772 г. // Сб. РИО. Т. 13. С. 220.

687

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 438.

688

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 42.

689

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 19.

690

Сб. РИО. Т. 10. С. 238.

691

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 245.

692

Там же. С. 265.

693

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 34.

694

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 244.

695

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879. С. 63.

696

URL: https://ru.wikipedia.org.

697

См.: Петров А.Н. Пушкин. Дворцы и парки. Л., 1964. URL: https:// landscape.totalarch.com.

698

Царскосельский хронос. 1770. История Царского Села. URL: https://docs.google.com.

699

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3894. Л. 115. Изустные указы Екатерины II за 1779 г.

700

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3894. Л. 115. Изустные указы Екатерины II за 1779 г.

701

Там же.

702

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3894. Л. 115. Изустные указы Екатерины II за 1779 г.

703

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1773 года. СПб. Б. д. С. 107, 120, 122, 125, 135, 147, 150, 154.

704

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3894. Л. 114. Изустные указы Екатерины II за 1779 г.

705

РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 3897. Октябрь. Изустные указы Екатерины II за 1782 г.

706

Висковатов А. Краткая история Первого Кадетского корпуса. СПб., 1832. С. 106.

707

Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из веденного, слышанного и испытанного в жизни. Ч. 1. СПб., 1846. С. 248.

708

Локателли, вернувшись после коронации в Петербург, пытался поправить свои дела устройством публичных маскарадов, которые он устраивал по четвергам в Деревянном Зимнем дворце. Впоследствии работал балетмейстером при Зимнем дворце, где ставил балеты, в том числе и своего сочинения. Под конец жизни Локателли работал учителем итальянского и французского языков в Петербургской театральной школе при Императорских театрах.

709

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 31-32.

710

И. Сарти, прославившийся фейерверком в Лондоне (1749 г.), был приглашен в Россию Шуваловым в 1755 г. При подготовке фейерверков он использовал механические устройства, позволявшие синхронизировать и согласовывать движение множества различных пиротехнических элементов. Им подготовлен «Альбом фейерверков, устраивавшихся в Москве и С.-Петербурге с 1745 по 1775 гг.», хранящийся в ГЭ.

711

Наймарк Е.А. К сочинению фейерверка и иллюминации для предбудущего торжества. URL: https://cyberleninka.ru. С. 202.

712

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 262.

713

Далее: «В Контору строения домов и садов за разные исправленные работы в Зимнем дворце и перед дворцом для фонтанов и быков, также и иллюминация после бывшего торжества на заключение с Швецию мира сверх отпущенного в 1790 г. 15 000 руб. дополнительно 999 руб.» (январь 1791 г.); «В Контору строения домов и садов за разные исправления работы в прошлом 1790 г. в Зимнем дворце и пред дворцом для фонтанов и быков, так же и на иллюминации по случаю бывшего торжества на заключение с Швецией мира в 18 999 руб. к отпущенным 16 999 руб. до остального 2000 руб.» (май 1791 г.); «Инженер генерал-майору Либгарту для назначенных в сентябре в Летнем саду иллюминации и для построения и установления пред Зимним дворцом фонтан и быков, в потребных по смете в 10 130 руб., ныне 5000 руб.» (август 1793 г.); «Генерал-майору Либгарту на постановление трона и столов в галерее, на поправку фонтанов на площади на приготовление прибавочной иллюминации в Летнем саду на постройку для оной сарая, в 6904 руб., ныне 1904 руб.» (октябрь 1793 г.).

714

Далее: «Инженер-генералу-майору Либгарту на заплату за заготовленные к бракосочетанию Его Императорского Высочества великого князя Константина Павловича иллюминационные щиты, как пред Зимним дворцом, так и перед Мраморным домом и за сделание пред Зимним дворцом фонтаны, систерны, бассейное здание и места для быков, в число 8800 руб. к отпущенным 5000 руб. еще 3800 руб.» (апрель 1796 г.).

715

«О записи в расход выданных обер-шталмейстеру князю Репнину на карусель 15 000 руб.» (март 1765 г.).

716

«О выдаче на принадлежащие на карусель расходы 10 000 руб.» (июнь 1765 г.)

717

Берлан – азартная карточная игра на три карты со ставкой в 3 руб.

718

Камер-фурьерский журнал 1785 года. ЦС. С. 254.

719

Письма императрицы Екатерины к разным государственным сановникам. СПб., 1863. С. 1.

720

ПСЗРИ. 1 изд. Т. 16. № 11877. 21 июля. 1762 г.

721

ПСЗРИ. 1 изд. Т. 16. № 12263. 14 октября 1763 г.

722

Далее: «О неигрании в запрещенные игры» (ПСЗРИ. 1 изд. Т. 17. № 12560. 30 января 1766 г.); «О подтверждении прежних законов, чтоб картежные долги уничтожать, и при живом отце неотделенным детям не верить» (ПСЗРИ. 1 изд. Т. 17. № 12593. 10 марта 1766); «О неплатеже долгов, учиненных по картежной игре» (ПСЗРИ. 1 изд. Т. 19. № 13677. 13 октября 1771).

723

Игра шла одним красным и двумя белыми шарами на бильярдном столе без луз. Сыграть карамболем означало набрать наибольшее число очков за счет ударов без промаха своим белым шаром в красный, а затем в белый шар противника.

724

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 24.

725

Алагер (от фр. alaguerre ) – «как на войне». Одна из разновидностей игры, получившей в XIX в. название «русский бильярд». Игра ведется двумя шарами разного цвета. Участвует неограниченное число игроков, но не меньше двух. Эта игра упоминается в журнале «Трутень» за 1770 г.: «…тут начали играть на бильярде алагер».

726

Ерохина И.П. Из истории создания Горбылевской дачи на Выборгской стороне в конце XVIII века // Кучумовские чтения. СПб.: ГМЗ Павловск, 1996.

727

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 100.

728

Далее: «Ружейному мастеру Пермяку за поднесенные Нам ружья 500 руб.» (январь 1771 г.); «Ружейному мастеру Пермяку за ружья 500 руб.» (февраль 1772 г.); «Ружейному мастеру Пермяку за ружья 2000 руб.» (июль 1777 г.).

729

Родионов Е.А. Петербургские оружейники Пермяковы и Гатчинский арсенал. URL: https://memo-randum.net/katalog.

730

Эта изумительная по красоте каминная решетка, изготовленная для Царскосельского дворца, собрана из множества деталей и элементов: из вороненой стали в сочетании с бронзой и позолотой, украшена тончайшей гравировкой. Решетку создал вместе с другими мастерами «оружейник, замочный мастер Степан Семенов сын Гнидин при Тульской фабрике».

731

Польман Вильгельм-Рейнгольд Романович (1727-1795) – егермейстер (с 1 января 1765 г.), генерал-поручик (с 21 апреля 1773 г.), действительный камергер, до 1778 г. руководил строительными работами в Царском Селе и Гатчине (руководил возведением Большого Гатчинского дворца). Занимался расселением в Петербурге переселенцев из Германии. После отставки в январе 1778 г. вернулся в Эстляндию.

732

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 757.

733

Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом. С. 264.

734

Письмо Я.А. Брюсу. 16 июня 1787 г. // Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 года. СПб., С. 30.

735

«Птичному подмастерью Сергею Добрынскому с птицами от Москвы до С.-Петербурга прогонов 57 руб.» (июнь 1763 г.).

736

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1789 года. Приложение II. С. 34.

737

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение II. С. 85.

738

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1793 года. Приложение II. С. 34.

739

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1794 года. Приложение. С. 84.

740

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 16. № 11630. 31 июля 1762 г.

741

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 16. № 11777. 14 марта 1763 г. О сеянии и размножении табаку в Малороссии и Великороссийских городах и о продаже онаго внутри и вне Государства. С приложением Высочайше утвержденнаго проэкта по сему предмету данных в следствии того Именных указов Сенату, Малороссийскому Гетману графу Разумовскому и Действительному статскому советнику Теплову.

742

Также упоминается о бесплатной раздаче семян «табака Амерсфоркого».

743

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 19. № 13860. 4 сентября 1772 г. О взимании пошлины с привозимого в Россию из Португалии Бразильскаго рульнаго табаку по 1 рублю 56 7_3 копеек с пуда.

744

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 22. № 16594. 2 декабря 1787 г. Договор, заключенный между Императрицею Всероссийскою и Королевою Португальскою – О взаимной дружбе и торговле.

745

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 19. № 14129. 24 февраля 1774 г.

746

ПСЗРИ. Изд. 1. Т. 20. № 14737. 25 апреля 1778 г. О взимании при выпуске за границу простого табаку пошлины по три копейки с пуда, и о выпуске табаку разведенного от семян Американских, без пошлин.

747

Цит. по: Бецкой И.И. Краткое наставление, выбранное из лучших авторов, с некоторыми физическими примечаниями о воспитании детей от рождения до юношества. М., 2012. С. 13.

748

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 20.

749

О пожаловании табакерки графу А.Г. Орлову. 19 июля // Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 193.

750

Там же. С. 204.

751

«Табакерка» погибла в годы Великой Отечественной войны.

752

См.: Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке (По документам Московского главного архива Министерства иностранных дел) // Русский вестник. 1875 (сентябрь).

753

Агеев К., Сартакова М. Венгрия: прогулки по Будапешту, крепости и дворцы, купальни и курорты, парки Марокко, токайские вина. М., 2011; Араньоши М., Маршевская С.А. Замки и крепости Венгрии: путешествие сквозь века. М., 2009.

754

Харашти Д. Токайские вина. М., 2006; Lazar IstvänKing of wines – wine of kings: The little book of Tokaji wines. Budapest. 1987; Баллас M.K. Историко-статистический очерк виноделия в России: (Кавказ и Крым). СПб., 1877; Алмаши К.К. Производство вин токайского типа. М., 1971; Гоголь-Яновский Г.И. Руководство по виноделию. М.; Л., 1932; Кеппен П.И. О виноделии и винной торговле в России. СПб., 1832; Альмединген А.Н. Иностранные вина и колониальные товары. СПб., 1896.

755

Савостьянов А.В. Маленькие истории великой кулинарии. Челябинск, 2004; Джонсон Хью. Про вино. М., 2020; Уварова Ю.Н. Застолье как искусство. Трапезы в России в XVIII – начале XX веков: меню, сервировка, этикет. М., 2022.

756

Лабенский П.С. Химические анализы вин, встречающихся в продаже в Петербурге и их подмеси: Дисс. на степ, д-ра мед. СПб., 1876; Алмаши К.К. Исследование химической природы букета и вкуса токайских вин: Дисс. …канд. техн, наук: 05.00.00. Ялта, 1964; Константинова Л.А. Наименования алкогольных напитков в русском языке XI-XX веков: Лингвоист. аспект: Дисс. …канд. филол. наук: 10.02.01. Тула, 1998; Косюра В. Т. Основы виноделия: учеб. пос. для студентов вузов, обучающихся по специальности 311200 «Технология производства и переработки с.-х. продукции». М., 2004; Донченко Л.В. Продукты питания в отечественной и зарубежной истории: учеб, пособие для специальностей 311200 «Технология производства и переработки с.-х. продукции». М., 2006.

757

Мольнар Л.В. Токайские вина на царском столе (данные о вывозе токайских вин в Россию в XVIII в.) // Освободительная война 1703— 1711 гг. в Венгрии и дипломатия Петра I. СПб., 2013. С. 148.

758

ГАРФ. Ф. 40. Оп. 1-3. Сношения России с Венгрией. В т. ч. о закупке венгерских вин 1714-1717 гг.

759

Мольнар Л.В. Токайские вина на царском столе… С. 149.

760

Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке… С. 179.

761

Мольнар Л.В. Токайские вина на царском столе… С. 76.

762

Свод петровских памятников России и Европы. URL: https:// petersmonuments.ru.

763

Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке… С. 179.

764

Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке… С. 179.

765

Мольнар Л.В. Токайские вина на царском столе… С. 150.

766

Вишневский Федор Степанович (1682-1749) – серб, уроженец Белграда, в России с 1700 г., участник Северной войны, капитан (1724 г.), генерал-майор. Глава Токайской комиссии с 1745 по 1749 гг.

767

Полный текст указа см.: Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке…

768

Письма императрицы Елизаветы Петровны к генерал-майору Вишневскому// Русский архив. № 2. 1870.

769

Антал – бочонок венгерского вина в 60 бутылок.

770

Рачинский Б. Русские комиссары в Токае в XVIII веке… С. 181.

771

Мольнар Л.В. Токайские вина на царском столе… С. 152.

772

Гавриил (Гаврила) Федорович Вишневский (1716-1752) – из сербского дворянского рода. С 1732 г. на русской службе, с 1740 г. в Малороссийском Переяславском полку. Поручик. С 1745 г. в составе Токайской комиссии. С 1749 по 1752 гг. возглавлял Токайскую комиссию.

773

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 48.

774

Корковые пробки изготавливают из обработанной коры пробкового дуба. Различают бархатные, полубархатные, средние и простые корковые пробки. Бархатные пробки готовят из лучших сортов пробковой коры: они не имеют пор и обладают хорошей эластичностью.

775

Записка барона Димсдейля о пребывании его в России // Сб. РИО. Т. 2. СПб., 1868. С. 298.

776

Сб. РИО. Т. 15. С. 25. 11 октября 1786 г.

777

Грибовский А.М. Записки о Екатерине Великой, состоявшего при ея особе статс-секретаря и кавалера. С. 39.

778

Сорт зеленого листового чая.

779

Твердый шоколад изобрели в 1828 г.

Content

Игорь Зимин
Екатерина II. Как пополнялись и тратились личные средства. Кошелек императрицы. Повседневная жизнь Российского императорского двора

Введение

Глава 1 Императрица Екатерина II

Начало…

Внешний облик Екатерины II в контексте ее сценария власти

Ближайшее окружение

Придворные поставщики

Глава 2 Увлечения императрицы

Книги и архивы

Геммологические увлечения

Формирование коллекции живописи

Музыка и театр

Глава 3 Штрихи повседневной жизни

Работа и развлечения

Токайские вина

Рыба, икра, фрукты, кофе и специи

Заключение

Приложение

Примечания