Журнал «Юность» № 10/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложи рисунок Арины Обух «Юность»

Поэзия

Дарья Князева

Окончила ВГУ, кандидат физико-математических наук, актриса «Театра равных». Финалист «Филатов Фест – 2021» публиковалась в «Литературной газете» и коллективных сборниках издательства «Перископ-Волга».

Живет в Воронеже.

Обнуляемся

Обнуляемся.

Серая морось пылит в окно.

Снега в этом году не допросишься у зимы.

Оттого на дворе небеленое полотно,

безузорные лужи глянцевы и темны…

но погодный режим не важен.

Обнуляемся.

Стрелка очертит финальный круг,

оглушают бокалы и очередь римских свеч.

Вдоль экранов остервенело поют и пьют —

пять минут, —

замирая, врастают в чужую речь,

отливая чернильным блеском зрачковых скважин.

Обнуляемся

рокотно под неизменный «Бом-м-м-м»…

Ворожит огонь, пузырьки поднимают взвесь.

Принимая время авансовым платежом,

уповаем на то, что запас на кредиты есть.

На неделю переходим на черепаший.

Обнуляемся.

Диво – уже удлинился день —

оползает сумрак раньше на сто секунд.

Открывая глаза в новорожденном январе,

с замиранием кроткие тихого чуда ждут.

Затухают помалу гирлянды многоэтажек.

Звездолет

февраля назойливые мухи

мельтешат в окружье фонаря

коченеют руки тонут звуки

расплетая гомон по ролям

нехотя вращается Земля

кажется совсем заледенела

и замедлив новый оборот

равнодушно в космосе плывет

распыляя споры взвеси белой

безымянный сонный звездолет

вихри галактической поземки

Млечный Путь растянут за рукав

пышный ворох невесомой крошки

вечность вырезает на трудах

и на хрупких слюдяных окошках

вьет миров спиральные узоры

незаметно катятся века

лед расколот прорубь глубока

в толще беспредельного пространства

если сквозь нее перенырнуть

отыскать другой Кисельный путь

с холодом возможно распрощаться

но ведет планету снежный дрейф

мы на ней посажены на клей

бегство непосильная затея

скроемся в квартирах щелкнем газ

перепало каждому из нас

жалкое наследство Прометея

а когда истает этот сон

мы опять окажемся вдвоем

и глаза отвыкшие от солнца

несинхронно станем протирать

и закрыв февральскую тетрадь

небо акварелью разойдется

Из снега в снег

Опадает с непирамидальных июньский снег,

облака, уходя с маршрута, съезжают в клин.

С еле слышным треском с внутричерепных глубин

проецируется на изнанку прикрытых век

воспоминаний порванный диафильм,

подсвеченный голубым.

Первый обрывок: разломы бетонных швов

шахматно делят расхоженный тротуар,

хмуры громады пятиэтажных домов,

слева на кофте хитрый зеленый кот,

с толстым хвостом,

в полосочку, как батон,

щурится сыто.

Вдали розовеет шар,

тучки на юбке ему отвечают в тон…

…Много ступенек, долгие этажи…

жирная бабочка возле звонка кружит…

Это где-то в молочном, трогательном году,

до пришествия ножек Буша и ГКЧП,

я за руку с мамой впервые в гости иду

и голову запрокидываю на ходу,

чтобы лучше запомнить душистый липовый цвет

и закатный свет.

Дальше быстрее, сорвались кадры в галоп:

солнце, застрявшее в клумбе среди космей,

классики, велосипеды, конфет кулек,

рации из спичечных коробков…

волосы с каждым июнем темней, длинней…

Тянутся башни всеведущих тополей,

тени роняют кудрявые на асфальт,

учат, что прожитого не должно быть жаль.

Собирая на скотч разномастные склейки дней,

я миную былое послойно – к витку виток,

разгорается лампы проекторной уголек,

но в короткие сумерки многого не успеть…

По спине пробегает предательский холодок,

а в груди комок.

…Раннее утро, прохладное, тишь и блажь,

ходят соседи, родня и полно чужих…

зеркало в трауре, зеркало – проводник…

Белые пятна, обрыв, перекос, монтаж…

К влажной обивке дивана прильнув щекой,

байковый бабушкин вдвое свернув халат,

я засыпаю теперь неизменно так —

мир невозвратно холодный передо мной.

По небрежным кварталам оград позади аллей

подойду к могилке, протру деревянный крест.

Две гвоздики, песок, белый пух, ни души окрест.

Это завтра, а нынче немножечко пожалей…

пожалей беспокойную голову.

Гаснет синь,

и смежает измор воспаленные своды век.

Принимаю сценарий, роптать зарекусь.

Аминь.

Под участливым взглядом взлохмаченных тополей

мы идем из июня в июнь, собирая свет.

Из снега в снег.

«Все качается, знаешь, от знамени до креста…»

Все качается, знаешь, от знамени до креста.

Все кончается даже у тех, кто живет до ста.

От сухого куста не останется и листа…

Растекаются лица, расползается пустота

ядовитым газом.

Превращаются планы в тонкий свечной дымок.

Ни терпенья, ни мужества не заготовить впрок —

пусть в конечном итоге каждый не одинок

оказался бы по желанию, если б смог,

узелок развязан.

И последний развязан, и прежние все узлы.

Расставания преждевременные тяжелы.

Но по пеплу мостов разбросанные угли

указуют отчетливо сухо – не сберегли.

Да и поздно плакать.

Между тем по проталинам бесится детвора,

утомительно неиссякаема и пестра,

посылает безоговорочное «ура»

в сердцевину седого облачного нутра,

в кучевую мякоть.

Посмотри на этих зверенышей, посмотри!

Не закрыто для них ни одной потайной двери,

их куда-то уносят июни и декабри,

чтоб в измотанных клонов по кальке перекроить

и огня не стало.

Где-то должен быть камень шлифованный, путевой,

у которого время натянуто тетивой,

чтоб в обратную сторону к станции нулевой,

заглушая считалкой густой энтропийный вой,

усвистать в начало.

Иван Волосюк

Родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтера. Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Участник ряда Форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, Фестивалей Фонда СЭИП на Украине и в Беларуси. Дипломант XVII Международного литературного Волошинского конкурса.

Живет в Подмосковье, работает в газете «Московский комсомолец».

«Когда уйду в зеленый сон…»

Когда уйду в зеленый сон,

врасту в него, как в лед,

ко мне небритый почтальон

письма не принесет.

Не привезут, чего пожрать,

в бесцветной тишине,

и даже родина и мать

забудут обо мне.

Я буду правильный, как ноль,

бессмертный, как вода,

мне никотин и алкоголь

не причинят вреда.

Я позабуду страх и боль,

но есть один прикол:

что человек не значит соль,

не означает – столб.

«Два негра играли Шопена…»

Два негра играли Шопена

и скрипку роняли всегда,

и в зеркале заднего вида

бесплатно сияла звезда.

Забыв Афродиту и пену,

и ад под названьем шеол,

хорошая девочка Лида

сменила гражданство и пол.

И вышел из облака Старец,

и лопнул в себе небосвод,

но кто-то сказал, что знаменья

бывают на стыке погод.

Мой мальчик, мой бедный скиталец,

земля твой последний приют,

ты сгорблен и глух от рожденья,

и ангелы мимо поют.

«Нельзя за пазухой держать…»

Нельзя за пазухой держать

змею, пластид, бутылку спирта,

мы здесь на стыке двух держав,

где воздух сдавленный и спитый.

Для нас вживую пел Кобзон,

его мы грели и кололи,

а Горловка до серых зон

была привеском трех колоний.

Но этот день неотдалим,

когда, заносчивый и трезвый,

с тобой останусь я один,

мой мертвый, мой бессмертный Дрезден.

«Кто умер для озера, рощи, костра…»

Кто умер для озера, рощи, костра,

для малознакомых дорог,

тем очи в финале закроет сестра,

ступив на стерильный порог.

Кто руки берег от любой ерунды

(помою и дело с концом),

тот дворников смог избежать и войны

с пропитым неженским лицом.

Такого несложно столетья потом

собрать из золы нежилой,

для этого он закрывался зонтом

от грязной воды дождевой.

Максим Шмырёв

Поэт, писатель, историк.

Окончил Литературный институт имени Горького, аспирантуру. Имеет ряд публикаций по истории и культуре периода Первой мировой войны, русской и зарубежной литературе.

Автор романов «Гавань», «Устье», «Ключ», сборника стихотворений «Сны Павла». Занимается архивными исследованиями по военной истории 1910–1940-х годов. В сфере интересов: европейская монархическая традиция, правые политические движения и искусство.

Про одинокого моряка

Спущен флаг Конфедерации,

И часовой ушел.

Индейцы дымят табаком в резервации.

И выходит на мол

Моряк, что пил полторы недели,

Забыл имена кораблей.

Смотрит куда-то, но видит лишь мели

В жизни пустой своей.

Видит он пляж опустевший, темный.

Некогда конквистадор

Шел по песку, и шумели волны;

Затем ирландский боксер

Кулаки омывал в прибое

(Мафия шла за ним).

Улицы, вывески, запах крови,

А далее – дым, лишь дым,

Дым в закусочных возле моря,

Где шумно – сидят, галдят,

Клерк пробегает мимо, и вскоре

Клерк попадает в ад.

В ад попадает его секретарша,

В ад попадает босс.

Мир больше не станет старше —

Словно дым папирос,

Что курят индейцы у древней секвойи, —

Мир растворился, ушел.

Только моряк сохранился в запое

И вышел один на мол.

Розовое и синее

Хочется думать о розовом,

О розовом, бледно-синем.

О солдатах, что оловом

Затвердели и ныне

На столе бытовуют,

Ждут победные горны.

Ласточки грозы чуют

И летают проворно

За окном – сущно малы,

Но небесно велики.

Проступают пожары —

То заревые лики:

Праведники, что грозно

Зрят, но милуют ныне

Мир – тот, что бледно-розов,

Бледно-розов и синий.

Шинель ноября

Ноябрь тебя прикроет шинелью —

Он добрый, но только игуменно-строгий.

И поведет тебя к новоселью

По мокрому снегу, раскисшей дороге.

Ты увидишь вдали полустанки,

Там нет поездов, поезда запоздали.

Справа и слева светлеют ушанки —

Нимбы солдат на иконах из стали.

Ноябрь – он хром, он ефрейтор на Шипке,

Идущий в метель, и вокруг все спокойно.

А горизонты порвались, как нитки,

Раненым больно – и больше не больно.

Сядет к костру, где поджарились рыбы,

Сядешь и ты – то привал, ненадолго,

Видя созвездья – огромные глыбы,

Айсберги звезд рядом с полюсом Бога.

Ясный день

Я вижу рыб, текущих в глубине —

Сё дали птиц, летящих между нами.

И тает грех, оставленный вовне,

И праведность – мосты между сердцами.

И где-то дождь, он плачет и поет,

И женщина, в одежде черно-белой,

Встречает славословием восход,

И в тишине закаты, между делом.

Все фабрики полны, но ждут солдат,

Которые за далью исчезают.

И слова нет, и немощен закат,

И в славе утра зори воскресают.

Но рыб и птиц неодолимый путь,

И этот дождь, что треплет старый ставень, —

Господь при них: и расточает жуть.

И ясен день, хоть горек и печален.

Стихи 2020–2021 годов

Семён Ромащенко

Родился в 2000 году в Томске. Учится в Литературном институте имени А. М. Горького. Занимается фотографией. Публиковался в «Литературной газете», на порталах «Полутона» и «Сигма».

Я слышу что хотят цветы

Цветы хотят на водопой

Они становятся слабей

Они шагают за тобой

И шепчут пей

и шепчут пей

Вы не земля и не семья

Но вместе сильные везде

Но я не мальчик для питья

Скажи воде

скажи воде

Cur Song

Чешуек огоньки горят в моей башке

когда я тявкаю в мешке нетвердым тявком

взрезаю пустоту незрячим томагавком

брыкаюсь и дразнюсь на древнем языке

Хозяин мой жесток он твердою походкой

идет бредет к реке а я в мешке верчусь

он мудр а я щенок и многому учусь

в густеющей воде под самой легкой лодкой

«Сердце, куда бы тебе спешить…»

Сердце, куда бы тебе спешить

И тебе все зримо

Разве кто укроется и сбежит

Из огня и дыма?

Вот и мы не прячемся, мы мишени

Не убоимся зла

Мы знаем сердце свое уже ли?

Ах, вот оно всё – зола

Конкурс современной поэзии

Номинация «Не спи, моя душа», журнал «Юность», Москва

Елена Кирсанова

г. Санкт-Петербург

Анапест

Мне бы пестовать этот анапест,

Воспевая асфальтовый снег

На проспектах, уложенных накрест,

По которым брожу в полусне,

В полуяви, по сумрачным, блеклым,

Динозавровым зимним стезям,

А в глазах обесцвеченных окон

Ледниковые блики скользят…

Крепкий наст прибивая ступнями,

Бормоча за строкою строку,

Все брожу, и живыми камнями,

Как лавиною по леднику,

На меня надвигаются люди

Неуклонной своей прямизной.

На своем безусловном маршруте

Я, по сути, – счастливый изгой:

Глядя в пепельно-бледные лица

Близоруких, друг к другу глухих,

Я о них начинаю молиться,

И молитва рождает стихи.

«Вирус запер людей в виртуальном мире…»

Вирус запер людей в виртуальном мире,

Под предлогом периода пандемии,

Беспредметна пейзажная летаргия

В городке с голосами рыб.

Выхожу из метро на пустынный Невский —

Стылый ветер, но воздух такой апрельский,

Что деревья редкие – деревенский

Демонстрируют архетип:

Черных веток своих растрепав волосья,

И отбросив трости, и стыд отбросив,

Зазывают в гнезда и просто в гости

Под откосы дворцовых скал.

А вороны белые, голубицы

Удивленно смотрят на полулица:

Это улица, циркус или больница?

Маски-шоу? Грошовый бал?

Вот курьеры меряют километры,

Городскую вызубрив геометрию, —

Племя новых сталкеров, но монетных, —

Что поделать – примета дней.

Время крестиком метит сердца и нравы,

Держит шаткое небо жираф поджарый —

Петропавловский шпиль великодержавный,

Да под Ангелом – мавзолей.

Да врачи, что белее своих халатов,

Что летят в ночи, латы их – крылаты,

Да заводы, фабрики, комбинаты —

В карантинных веригах, но…

Тротуар. Остановка. Скамья. Коляска.

Звезды глаз над тугим горизонтом маски…

Словно сплю, и мне страшная снится сказка

Из артхаусного кино.

«Уйти в свои снега, в свою безмолвность…»

И даны были каждому из них одежды белые…

Откр. 6:11

Уйти в свои снега, в свою безмолвность,

В бездонность мысли, в безнервозность дум.

Не в меланхолий тягостную томность,

А в белый, идеально-белый шум,

В котором звук печалится не плача,

В котором чей-то голос неземной

Меня качает трепетно и нянчит

Под белой-белой ласковой звездой.

В котором, словно в облаке волшебном,

Лечу надмирным призраком любви.

В котором свет и легкость совершенства

Мне дарит изнутри мой визави.

В котором безмятежность так безбрежна,

Что каждая душа передо мной —

Такой же свет; и белые одежды

Сияют на Земле и над Землей.

Земля

Вся плоть уходит в эту твердь —

Шарообразную могилу,

В которой тлен питает силу,

В жизнь превращающую смерть.

В нее спрессованы тела,

И все, что было рукотворным,

Вмуровано, пустило корни,

Корой застыло, и смола,

И нефтяная чернокровь,

И соль ее, и жирность сока —

Имеет смерть своим истоком,

Но служит жизни вновь и вновь.

Она и дерево, и плод;

Вертеп, насаженный на вертел,

В ней, круглом саркофаге смерти,

Исхода код – наоборот

Прописан клинописью звезд,

Упавших в свет ее холодный,

В ее полётно несвободный,

Все воскрешающий, погост.

Марина Новиковская

г. Михайловск Ставропольского края, Союз российских писателей

Ощущение

Еда не имеет вкуса,

Снам не хватает смысла.

Можно сказать – грустно

Плетью душа повисла.

Можно сказать – будни

Стали еще серее.

Улицами безлюдье

Чувствуется острее.

Тайну теряет слово

Голос – на тон тише.

Города средь пустого

Я становлюсь лишней.

Не бойся

Этой девочке миллиарды лет.

Не бойся сдаться ей, путник.

В ее памяти первый земной рассвет

И марсианское утро.

В ее прошлом горят города,

Стираются в пыль планеты.

Она существовала, когда

Еще ветром был ты…

Не бойся любить ее, старик.

Она знает все твои мысли.

И будет плакать, когда твой черед

Наступит уйти из жизни.

Не бойся смотреть в ее глаза.

Она любит тебя просто, нежно.

Для нее ты только слеза

В океане мертвой надежды.

И по-прежнему в прошлом горят города,

Поглощает их в бездну огонь и вода.

Дом остановившихся часов

Здесь сотни мыслей растворились в стенах,

Здесь тишина, понятная без слов.

Здесь жил кусочек маленькой вселенной,

Здесь дом остановившихся часов.

Кровать, трюмо, две тумбочки, гитара,

Хромой без ножки деревянный стул.

И смотрит человек седой устало

С картины, перечеркнутой крестом.

Здесь тысячи желаний не сбывались,

Здесь вдохновенья не умолкший зов.

Сюда зайдя, мгновения остались,

Здесь дом остановившихся часов.

Сломанная кукла

Свет фонаря в холодное окно.

Меня сломали. Старую игрушку.

Но выбросить забыли все равно,

На чердаке в пыли всегда темно,

И в мусоре теперь лежу послушно.

Скребутся мыши справа и в углу.

Скрипят леса над головой из ваты.

Я мыслю. Я жива. Но не могу

Уйти из куклы в платьице помятом.

Мне не узнать, какой приходит год.

И тот ли век, в котором я родилась.

Я стану мертвой, если дом умрет,

Ненужная где столько лет пылилась.

На чердаке, мурлыча, дремлет кот.

Случайный гость хозяйского покоя.

Затихнут мыши. Старый кот уйдет

Как будто в измерение другое.

Опять останусь рваная одна.

И буду ждать. Чего? Никто не знает.

Промчатся лето, осень и зима,

Опять наступит мокрая весна.

Игрушки слишком долго умирают.

Мария Васильева

г. Ярославль

«Как драже на матовом паркете…»

Как драже на матовом паркете,

Ночь просыпала неяркие огни.

Двое нас на голубой планете

В мягких складках белой простыни.

Мы с тобою проросли друг в друга,

Разглядев подсказки между строк.

Вырвал нас из замкнутого круга

Взглядов молчаливый диалог.

Пусть за окнами меняются сюжеты.

Тушит ночь неяркие огни.

Мы уснем на голубой планете

В мягких складках белой простыни.

«Сладким кубиком медленно в кофе твоем растворяется вечер…»

Сладким кубиком медленно в кофе твоем растворяется вечер.

Утекают минуты, как капли из ржавого крана.

В джунглях улиц тебя я случайно не встречу.

Но узнаю тебя в черно-белых героях экрана.

В жизнь мою ты внезапной ворвался метелью.

Никотином проник глубоко мне под тонкую кожу.

Хрупкой нитью дождя вышит города призрачный вечер.

Я опять узнаю тебя в спинах случайных прохожих.

Пусть все кажется сложным и вроде бы несколько странным.

Опускаются мыслей ладони на хрупкие плечи.

Но я верю, что как-нибудь утром туманным

Я тебя среди многих в толпе обязательно встречу.

Юлия Захарова

г. Ярославль

Ностальгия по московскому метро

Я вдыхала его всеми порами

В смеси сырости и земли.

За большими стальными заборами

Поезда по тоннелям шли.

Я врастала в него каждой клеткою,

Каждым вздохом жизни земной,

Так склоняется над таблеткою

Безнадежный, смертельно больной.

На холодных и грязных скамеечках

Притулились, как прежде, бомжи.

Снова стала молоденькой девочкой,

Только бровь так некстати дрожит.

Мне открыло билетиком в прошлое

Ледяное и злое нутро

Как родное, такое хорошее,

Позабытое будто, метро!

Счастье

Небо тучей накрыло. Застенчивый дождь

Не решается, медлит начаться.

Если спросишь меня: «Для чего ты живешь?»,

Я отвечу: «Живу я для счастья».

Начал капли воды дождь отчаянно лить —

Это праздник стихии вершится.

Только вот перестать бы застенчиво жить,

Но на это непросто решиться.

Утро

Утро, земля в снегу,

Лист за окном дрожит.

Больше я не могу

Молча на свете жить.

Утро, в снегу земля,

Клонит меня ко сну.

Может, спасаюсь зря,

Может, не зря тону.

Падают неспроста

Кролики из-под шляп,

Вечером изо рта

Я вынимаю кляп.

Утром ветра траву

Прячут под белый снег,

Я на земле живу

Как-то не так, как все.

Дядя

Он улыбался мальчугану,

Игрушки с пола брал, не глядя,

Немного озорной и странный

Усатый бородатый дядя.

А я стояла у порога,

Пока игра неспешно длилась,

За все благодарила Бога,

Без слов, но искренне, молилась.

К окну прошла почти неслышной

Походкой резкой, торопливой,

Была в квартире третьей лишней,

Но до безумия счастливой.

Толгский монастырь

Чайки резвятся, играя,

Чуть замедляет свой ход

Будто плывущий из рая

Белый большой теплоход.

Нас провожает спокойный

Сквозь расслабляющий сон

Тихий родной колокольный

Чуть замирающий звон.

Будто для сердца микстура,

Снова меня исцеля,

В небе белела фигура

Белого монастыря.

Полина Ивлева

г. Тюмень

Душа

Куда душа девается потом?

Где прячется? И под каким зонтом?

И почему не выскользнет на волю?

Где отбывает за провинность срок?

И теплится, как в печке уголек?

И сколько на нее свалилось боли?

Ее порыв был как источник чист,

И в толстом томе этот белый лист

Так ждал, чтоб, не испачкав, исписали.

По правде, по решенью, по судьбе.

Ей не хватало в этой пустоте,

Чтобы друг друга люди уважали.

Но кто-то, не умеющий писать,

Измял так грубо душу, как тетрадь,

Не пожалел и выкинул наружу.

Она лежит нагая у крыльца,

И, не имея кожи и лица,

Тихонько ждет того, кто очень нужен…

Птица

На моей невысокой крыше

Живет птица по кличке Выше.

Ее перья слегка атласны,

Ей мечты все мои подвластны.

Я кормлю птицу Выше волей,

Добавляя немного соли,

Как наестся – летит шальная,

Словно ищет ворота рая.

Я пою птицу Выше верой,

Она пьет и не знает меры,

Трель же птицы всегда чудесна,

Моей крыше давно известна.

Крыша знает, что жизнь без птицы

Полноценная не случится.

Заполняют пространство крыши

Птицы с кличкой призывной Выше.

«Черной ручкой писать по белому…»

Черной ручкой писать по белому,

Выводить из последних сил…

Я все сделаю, я все сделаю,

Что бы ты там ни попросил.

Холодает ночами. Простыни

Меня кутают, будто в снег.

Если б было все в жизни просто так,

Я б с тобой проживала век.

Иногда по судьбе назначенный

Просто сбился с пути в метель.

Я твоей теплотой охвачена,

Стерегу до утра постель.

Чертовщинки-слова выводятся,

Выливаются на листы.

Если люди и вправду сводятся —

Бог построит для нас мосты.

Проза

Анна Чухлебова

Писатель из Ростова-на-Дону. Дебютировала в 2020 году с подборной рассказов в Esquire. В 2021-м вошла в финал литературной премии «Лицей» со сборником «21 история о том, что умерли не все».

Как я побывал на своей могиле

Во мне живет душа маленькой девочки, убитой коровой. Помню свое двухлетнее тельце, южное жаркое лето смяло на полу ситцевое платьице. В трусишках, босая, по еще горячим от долгого дня порожкам, бегу во двор. Пишешь «бегу», на самом деле слово другое. В беге четкость, в движениях ребенка – расхлябанность кашки, несогласованность пюрешки, что-то от киселя. Хочешь мяч поймать – а он мимо рук, слишком быстрый, слишком круглый, а руки медленные, и все медленное. Бог с ним, недолго мне осталось бегать. Вперевалочку, слово, наверное, это. С кружкой, кружка у меня в ручках жестяная. С зайцем!

Отворяю калитку, проскальзываю в коровник, там тепло и знакомо. Корова – да как ее звали, Мура? – вернулась из стада, наелась травы, налилась выменем. Мама журит – да как меня звали, Маша? – из вымени журчит в ведро. Мать отворачивается, соседка, может, окликнула, петух кукарекнул, кот с бочка на бочок перекатился в сытости чердачка. Мама отворачивается, я подхожу к корове сзади. Последнее, что я слышу, – мычание и крик. Корова копытом в лоб.

Описания посмертия банальны. Я толком и не понял, что случилось, от суеты в коровнике ускользнул быстро. Двигался теперь легко, как скользкий. Веселился, хохотал, прошел сквозь стог сена, сквозь воду в речке. Скоро стемнело, вернулся. Лег к маме в кровать. А она – деревянная, только плачет. Деревья плачут? Березы весной, их слезы сладкие. Значит, мама – береза.

Кровать папы пустая. Старшей сестры тоже нет. Брат сидит на кушетке, держит голову руками. Кот на меня глядит, шипит, бросается. Брат поднимает взгляд и цыкает, кот не прекращает. Брат орет: «Брысь!», кот не уходит. Брат вышвыривает кота за шкирку, вот тебе раз, и никаких больше свидетелей.

На этом воспоминание обрывается, и в следующем кадре я четырехлетний мальчик Миша, отчаянно воюющий со шнурками. Миша я и сейчас, только постарше. А галиматья вся эта всплыла в отключке, в медитации. Однажды притащила на йогу подружка, потому что осознанность. А тут – это. Непереносимость лактозы у меня, оказывается, древняя, кармическая.

Я шучу, потому что я веселый, но на самом деле мне страшно. Подружка приходит в платьице бэби-долл, а я думаю, что у меня когда-то было похожее. Снимать платье с нее не хочется, ничего не хочется. Хочется к маме в кровать. Той маме, которая меня знать не знает, с которой не виделись лет пятьдесят. Должно быть, умерла уже. Так ведь и я умер, чем черт не шутит.

Я автомат для существования, кроме неприятной органики и углекислого газа, произвожу продукт, который поддерживает существование других. Усталой рукой вношу правки – доходы после нашего курса вырастут не на 30 процентов, а на 36,6. Я где-то читал, что люди отзывчивы к физиологически значимым цифрам. Замерим конверсию, тест. Я автомат для тестирования гипотез, я автомат для эффективности, я автомат с томатным соком, теплым, еще и густеет, бе.

Подружка снова тащит на йогу, и я иду, потому что я автомат для любви и потакания ей. Я особо не гнусь – не та конфигурация сборки, но в шавасане меня уносит дальше всех. В шавасане лето, и мне два года, и корова бьет меня копытом в лоб снова и снова, чтоб я проснулся, но я не просыпаюсь, и только удар длится вечность. Наверное, что-то пошло не так. Может, моя жизнь – это просто ад той маленькой девочки. Может, она была жутко злая. Может, я сам во всем виноват.

Я никогда не видел отца. Ни нынешнего, ни прошлого. Нынешняя мать мной гордится – а ну-ка, в Москве, а ну-ка, зарабатываю, а ну-ка, красавцем вырос. Подружка, правда, дура, но то ж не жена? Ты не женись, сынок, тридцать три – это ерунда. Обожди, обожги свое сердце любовью, когда ее встретишь. Так, конечно, не говорит, это я так пишу. Люблю, когда красиво, это все, что мне остается.

Одно из видений повело меня дальше. Я увидел свою мать пузатой, за стекло серванта воткнута моя фотокарточка, мать вяжет, мать пытается родить меня заново. Новая я была тоже девочка, долго же я там пробыл, раз это увидел, – девять месяцев на вынос, пара-другая на скорбь. Или раньше? Да не все ли равно, жадный, что ли. О, наткнулся на календарик на стене. Год 1968-й, а значит, я родился в 1965-м. Мог бы внуков нянчить. А сестрица сейчас чуть старше пятидесяти. Если ее в коровник в детстве не пускали. Бьет копытом в лоб, возвращаюсь. Мура, прекрати!

Понятия не имею, что делать. Рассказал подружке, она говорит, что за то меня и любит, за фантазию, за необычность. Я ее люблю за жопу, но и это уже все равно.

Я должен найти мать. Как искать то, что привиделось? Смотреть дальше, вглубь, в воду. К черту класс йоги, все сам могу. Собака мордой вверх, собака мордой вниз, кошка брюхом влево, шавасана. Мать пузатая, мать сидит, я в серванте, новая девочка в животе. Сделать усилие воли и выскользнуть из дому. Так, дорога, полный грузовик, везут зерно. За ним! Деревенская деревня вокруг, ребятишки, босяки, не случилось нам вместе играть. Бабка на лавке следит за мной взглядом – муть в глазах, она слепая. Дальше, вперед, за струйкой зерна, что сыпется из кузова. Вот, выезд. На табличке написано: «Бесстрашная».

Гугл говорит: «Станица в Отрадненском районе Краснодарского края». До ближайшей гостиницы ехать минут тридцать, от Москвы часов двадцать. В отпуск пустят через две недели. Набрешу всем про ретрит в горах.

Две недели жизни как в горячке. Подружка вздыхает и ждет, когда я уже вернусь. А я смогу вернуться не раньше, чем уеду. «Несносный, невыносимый, любимый», – сладко щебечет, заламывает крылья. Я не знаю, куда я и что я увижу, и взять тебя с собой не могу.

Думал гнать сутки не отрываясь. На деле часов через десять взвыл и ушел отдыхать в придорожный мотель. Там не спал, картонные стены, слышно и стон, и смех, по потолку всю ночь бегут фары. Белье грязное, даром что стираное. Стучалась женщина, соблазняла закрытую дверь, дышала, хрипела. Не открыл. Продрал глаза, выпил 3 в 1 – из фольгированного пакетика в пластиковый стакан, из стакана в мой бессонный рот. Хрустнул шеей, сел за руль, поехал.

По предгорью кружил пару лишних часов, табличка та же – не поменяли. Вышел, оставил машину, пошел пешком и тут понял, что никогда не видел дом. Зыркнет с лавки кто – так ведь даже спросить нечего. Шел вперед и ждал, когда в груди мелькнет смутное чувство узнавания. В груди было пусто. Здравствуй, Миша, ты поехал крышей. По деревне бредешь, смерть свою ищешь.

Уже в отеле пытался вспомнить дом, шавасана не шавасилась, а вот душу сгрызло отчаяние. Отрубило все, как кусок мяса от куска мяса мясорубкой. Может, я вообще все испортил и нельзя было приезжать. Если б это было мое место, разве б убило меня коровой? Что за смерть вообще такая идиотская? Не гусеница танка, не чих незнакомца, спонтанный гнев священного животного. Прежде был индусом и страшно налажал? Не хочу об этом ничего знать, яис прошлой инкарнацией разобраться не в состоянии.

К утру стало ясно, что нужно ехать на кладбище – ведь я помню свое лицо, маму, брата. За день смогу все обойти, кто-то да найдется. Сбрызнуть лицо водой, надеть кроссы, взять воду с собой – август, прощальный вздох лета. Та же табличка, та же деревня. Страшная деревня, «бес» не приставка, а второй корень. Кладбище на холме, на окраине, деревянный, в бирюзу крашенный, забор. Калитка закрывается на шпингалет.

Рысью рыскаю, вою волком. Заросло, но почти ухоженно. У самой ограды могилы с одинаковыми табличками без фото, судя по датам – старые старики из престарелого дома. Залихватский дядюшка – ясен-красен, спился. Добрая бабушка и еще одна добрая бабушка – разница в возрасте лет двадцать, наверное, мама с дочкой. Мальчик лет четырнадцати, уж этого не корова, кобыла, может. Маленькая девочка без фото, сколько, год? Нет, не я. Вперед и вперед, сквозь косточки, памятники, пение птиц.

Деревьев вокруг дуром, трава пожелтела, сверху чуть сыпет желтыми листьями. Слышно, как сыпет, слышно, как лист под ногою хрустит. Памятники – металл и камень, кресты – дерево. Расти, чтобы стать чьим-то крестом, – почти человеческая судьба. Не такое уж оно и маленькое, это кладбище. По главной аллее минуты за три пройдешь, но если идти вглубь и смотреть на каждого, не хватит и три дня. Я хожу уже несколько часов, но все еще ничего не нашел. Шугнулся, когда зашевелилось, – венок на свежей могиле зашевелился, а я встал, как по горло закопанный. То ящерица, ящерица. Зеленый дракончик.

Два дня сухих библиотечных поисков. Каталог в вашей библиотеке никакой, даже алфавита нет. Вместо книжек – одни корешки. Но я двигаюсь дальше и дальше, заведенный моторчик, поезд по шпалам. К третьему дню есть подозреваемые – двухлетка и бабушка, по годам, мама. Ребенок без фото, мать уже в возрасте – ничего непонятно. Смущают даты, девочка лет на пять меня младше, ну, я так думаю. На чувство не полагаюсь, нет никакого чувства. Отрубило, отрезало.

В конце главной аллеи высокая береза. Их тут почти не водится, я видел только парочку мелких. Чуть левее движение, ящерица? Нет, спина. Наспех стряпаю ложь, полуправду – отсюда мой отец, фамилия пусть будет Иванов, ищу вот, не знаете, что да как? Подхожу ближе, старик, лет восемьдесят, не младше. Он не глядит на меня, глядит на памятник. На табличке фото из серванта. Я знаю, мой отец – он.

Открытка

Девочке дурно на похоронах. Она пошатывается, прикрывает тяжелые веки. Борясь с дурнотой, открывает синие глаза снова, сама уже синяя, под черным своим тяжелым платком. Если упадет – затопчут, так что падать нельзя. Разрезал туловищем толпу, движение, отработанное в стычках с люберами. Легко толкнул плечом детину в кожанке – на усах и ниже по бороде пляшут россыпи слез.

– Не на концерте же. – Он пытается ворчать, но все равно всхлипывает.

Сделал несколько шагов, взял девочку под руку, буркнул ей в ухо по возможности ласково:

– Тебе, кажется, плохо. Давай отойдем, сядешь.

Девочка слабо кивнула и, переставляя непослушные ноги, оперевшись на меня всем весом, двинулась со мной. Я вывел ее из толпы и усадил на скамью у могилы какого-то старика. Девочка очень хотела держать глаза открытыми, но они закрывались. Я выудил из-за пазухи початую бутылку водки. Открутил пробку и сунул ей под нос. Девочка дернула головой и сфокусировала взгляд на мне.

– Ты кто?

– Позор семьи, конечно. Пить будешь?

Она помотала головой, но бутылку взяла. Глотнула, поморщилась.

– На вот, занюхай.

Протянул ей ветку сирени, по-хозяйски сорванную с могильного куста.

– Жаль, не цветет еще, недельку бы подождать.

– Чтоб она еще недельку там одна, в реке?

Протяжный, долгий вой покатился по кладбищу. Засыпают, значит. Пока, покойница.

– В феврале вот только на концерт в Иркутск мотался. Третья полка в плацкарте, еле ноги потом разогнул.

Осекся, впрочем. Какой плацкарт, какие ноги.

Здесь и сейчас рок-н-ролл косит своих солдат.

– Я вот подумал. Ее же в Ине нашли, верно? А сама она Яна. Это же почти инь-ян.

– Человек умер, и какой. А ты стишки глупые городишь.

Помолчали. Мимо прошли ребята, один окликнул, есть ли выпить. Я помотал головой. Девочка глядит на меня – ну, мол, и крыса.

– А тебе вот платок идет.

– Да то мать на две банки консервов сменяла. «Как ты на похоронах без платка, не порядок» – ей главное, чтобы порядок был.

– А тебе что главное?

Задумалась, посмотрела на меня внимательно. Кто знает, может, у старика, у которого мы присели, тоже когда-то были синие глаза.

– Свобода главное. Хожу где хочу. На учебу нужно, а я здесь. Потому что быть там должна кому-то, ну, не знаю, обществу. А быть здесь должна себе.

Набор печальных и нежных открыток, которые будешь держать в фотоальбоме, пока неизвестный потомок не размалюет твою память до дыр. Открытка с котиком – мы с Нюрой аскаем в подземном переходе, я на акустике – все цивильно, колоночка, звукосниматель. Нюра поет, звонко и выше ели, пусть и все песни, конечно, про смерть.

Девочку звали Нюра. Тем днем я узнал, что ей никак не дается баррэ и что надо купить общую тетрадь для стихов, ведь исписаны уже три. Фенечки держатся на запястье не дольше недели, а потом друзья находят их, привязанными, у оградки вяленькой клумбы, в районе, куда Нюра отродясь не совала носа.

– Мистика, мистика, – шипит Нюра загадочно и тут же смеется шутке.

Кладбища Нюре даже нравятся, хотя похороны, конечно, нет. Учеба на оператора ЭВМ – страшная скука, скучнее только стоять на рынке и пытаться выменять швейную машинку на диван. Нюра ходила месяц по выходным, потом ее сменила мать, и спустя несколько часов в квартире красовался бордовый, ни капельки не потертый, даже какой-то импортный – диван. Уюта Нюра не любила, но была счастлива отвертеться от своей рыночной голгофы.

– Возня мышиная. – Возню и мышей Нюра презирала всем сердцем.

Потом было долгое лето. Набор печальных и нежных открыток, которые будешь держать в фотоальбоме, пока неизвестный потомок не размалюет твою память до дыр. Открытка с котиком – мы с Нюрой аскаем в подземном переходе, я на акустике – все цивильно, колоночка, звукосниматель. Нюра поет, звонко и выше ели, пусть и все песни, конечно, про смерть. Кто сыпет мелочь, а кто тумаки, но на пиво нам как-то хватило, в парке, на траве, под возмущенные взгляды прохожих. Открытка с белочкой – мы на вписке, во главе стола спирт «Рояль», сухари и майонез. Я галантен, разбавляю «Рояль» для Нюры свежей водопроводной водой. Много песен, странные танцы. Нюра кружится на месте, расставив тонкие руки, и валится на матрас. Комната плывет, земля вертится, Нюру рвет. Тащу ее в туалет, держу волосы. Изо рта слабенькой, бледной Нюры извергаются тугие бурые фонтаны. Возвращаю Нюру на матрас, зову рядом с ней спать другую очень пьяную девочку, опрокидываю еще один «Рояль» и ложусь к ним в ноги. Открытка с голубками – мы с Нюрой вдвоем в лесу, август и как-то пожухло пахнет сосновыми иглами. Нюра болтает всякие глупости, Нюра не хочет снова учиться, Нюра считает, что двадцать пять – это почти пенсия, напевает под нос и совсем меня не слушает. Я провожаю Нюру до подъезда, и тот случайный единственный поцелуй мучил меня до ломоты в зубах всю ночь.

Нюру нашли на рельсах в конце сентября. Ходили пустые слухи, но мне плевать на очередность последних Нюриных дел. Безвременье, в которое я провалился без нее, длится и ныне, когда я, теперь уже стриженый и в рубашке, скучаю на кафедре. В отчаянье синего неба мне чудятся Нюрины глаза.

Анастасия Володина

1991 г.р., г. Пушкино. Филолог, литературовед, кандидат наук, прозаик. В 2020 году рукопись дебютного романа «Часть картины» вышла в финал премии «Лицей», в 2021-м книга попала в длинный список международной премии интеллектуальной литературы имени Зиновьева. Участница форумов молодых писателей, член редколлегии литературного онлайн-шоу «Литфак».

Полет нормальный

Мне предстояла долгая поездка в Москву. Из Крыма вот только что пустили поезд, да у нас-то он не останавливается, а в соседнем поселке стоянка всего-то на две минуты. А что там за эти две минуты сделаешь? Ногу на ступеньку поставишь – поезд и уедет! У меня ж колени больные, блокадные, и так почти баба-яга. Хотя терпеть не могу, когда чужие люди, здоровые такие лбы, вдруг кличут «бабка», «бабушка» или еще «бабуля». Есть же «дама», «мадам», «Анна Вячеславовна», в конце концов. Вот это достойно звучит, мне нравится.

Я и полетела самолетом. Ух, как намучилась я! В одном только автобусе за три часа ноги сводит, да и непонятно все в этом новом аэропорту. Я-то когд-а-а летала – последний раз аж в 1990 году, тридцать лет назад, между прочим! С дочерью отправились в Свердловск на похороны. Сдуру полетела в ветровке. Отвыкла уже от холода, так на трапе сразу вспомнила: это тебе не Крым! Хорошо хоть, родственники сердобольные раскопали из старья своего фуфайки, шубейки, ботинки, каких не жалко. На похоронах подружки вздыхали еще: совсем, видать, дела у них не в ту гору идут, а вот вышла б замуж за Толика…

Потом я намотылялась с внуками туда-сюда, да только все на поезде. Как-то не хотелось мне на самолет, да и аэропорт у нас далековато. На поезд сел себе в купе, книжку читаешь, чаек пьешь, сканворды разгадываешь, с соседями беседуешь, а детки между собой сами играют – красота же!

Детки-детки, выросли уже давно все, у самих скоро детки пойдут. Бабушка – это я еще привыкла, это мне еще понятно. А вот «прабабушка» – это что вообще такое? Так даже на улице нахалы всякие не говорят. Вот кричат тебе «бабушка», а ты обернешься и скажешь: «А я не просто бабушка, я уже пра!» Как будто бабушкой все и заканчивается…

Ой, глупости какие в голову лезут, это все от нервов. Аэропорт-то какой отгрохали, чисто дворец. Я видела, его в новостях даже показывали, хвалили очень. Нас теперь вообще-то часто по телевизору показывают, не то что раньше…

Подхожу к стойке, паспорт отдаю, сумку. Девушка в зеленом галстучке, неприветливая такая, говорит:

– Выход на посадку заканчивается за 40 минут.

– А как я узнаю, когда посадка?

– Вас пригласят.

Пригласят так пригласят. Погуляла по аэропорту, смотрю – кафе. Захожу, а там один пирожок с капустой стоит девяносто семь рублей! Я так пулей оттуда вылетела. Это ж надо, да я за такие деньги дюжину пирожков напеку, да не с капустой, а с ягодой свежей, да и вкуснее в сто раз!

Съела мандарин, что из дома взяла. Погуляла. Заскучала да и вернулась за пирожком. Не на девяносто рублей, конечно, и тесто недосолено, но ничего. Как в Москву приеду, дочке таких напеку, а то они все готовое покупают, а туда чего только не подмешивают, я по телевизору видела.

Сижу, газетку читаю, тут и слышу свое имя.

Показалось, наверное.

И тут повторяют, да еще и «пройдите на посадку». А, точно, говорили же, что пригласят! Чудно так, людей сколько сидит, а зовут только меня.

Иду я, иду по указателям. На досмотре бутылку воды отобрали, говорят, нельзя. А я и говорю, как нельзя, а что же вы с ней сделаете. А охранник, суровый такой мужчина, и говорит злобно: что-что, да сами выпьем, всегда так и делаем. Сколько смогла, выдула, крышку не закрутила и в урну бросила. А чтоб неповадно было! Вот вы крем свой выкинете, а его потом в таможенном конфискате продадут, я по телевизору видела.

Ковыляю я до стойки, а мне так обрадовались – за руки с обеих сторон как подхватили да до самолета самого довели, даже билет не спросили, люди такие заботливые! А там и девочка красивенькая такая, только дерганая, меня до места довела, усадила, ремешок застегнула туго так, вот только куртку отобрала. Главное, чтоб не украли ничего! У меня пенсия с собой в кармане внутреннем, нам только-только повысили с нового года.

Сижу я, сижу, а тут вдруг девочка, которая красивая такая, и мальчик, который не такой красивый, давай пантомиму показывать. Ручку туда, ручку сюда, жилетик накинули и крутятся. Я сначала не поняла, а потом гляжу: маску показывают, это ж нам объясняют, как спасаться! А я-то, дура старая, и не смотрела, что, как и где!

Проходит мальчик и говорит:

– Обращаю внимание, что вы сидите около аварийного выхода. Изучите, пожалуйста, инструкцию и будьте готовы оказать помощь в случае необходимости.

У меня аж сжалось все: самолеты падают и падают, я по телевизору видела. Вот и спрашиваю:

– Скажите, жилет где?

Он так удивился, как будто его в первый раз о таком спрашивают, и показывает:

– Вот здесь.

– А маска где?

– Здесь.

– А прыгать куда?

– А зачем?

– А если катастрофа? Сами говорите, у аварийного выхода сижу.

Со мной рядом девчоночка с мамой сидят, девочка и давай спрашивать:

– Мама, мама, а что такое катастрофа?

– Это когда самолет падает, – объясняю.

Я ж сама педагог, не люблю, когда дети самых простых слов не знают.

– Вы чего ребенка мне пугаете? – девушка рявкает так зло.

Вот эти родители, молодо-зелено! Сами не учат и другим не дают!

Я ее и успокаиваю:

– Если что, я в авиакружок ходила в школе. На планере летать умею, с парашютом прыгала. – А мальчику и говорю: – Вы имейте в виду.

– Мама, мама, а мы что, прыгать будем?

– Да что вы нам мозги компостите, какой еще парашют! Бабуля выдумывает! – Девушка все шипит, аж покраснела вся.

Я обиделась:

– Вообще-то с пятнадцати прыгала, у меня и значок есть.

– Мама, мама, а мне можно с парашютом?

– Сиди в окно смотри!

– Ну ма-ам.

Только отвлеклась, как мальчик сбежал. Вот и не поговорить теперь, а я, между прочим, серьезно! С парашютом я и правда прыгала, и не раз. Разрешали только с шестнадцати, вот я и соврала. Пришла в пятнадцать, а документы как-то и не спросили. Время другое было, словам как-то больше верили, не то что нынче.

И маму тогда обманула. Сказала, что на соревнование по бегу иду, – меня и отпустили еще с вечера на подготовку. Заночевали мы тогда в амбаре посреди поля. Холодно ночью было, ветер еще выл, крыша громыхала – жуть! А утром прыжки. Да не с самолета, а с воздушного шара. А как-то муторно на нем, он все поднимается, бортики низкие такие, а ты видишь все, знаешь, что тебе туда прыгать. До тошнотиков как-то. Нас еще и по весу высаживали, чтобы парашюты не запутались. Я последней была.

Стою я на бортике этом, а под ложечкой так и завывает. И как в спину меня тюкнули! Я ж вроде и видела, что всех толкают, а все равно неожиданно. Дергаю, дергаю парашют, а он ни в какую! И сердце где-то так долбит, что в ушах отдается. Еще раз дернула – раскрылся все-таки! Да только ветер как налетел да как унес меня в сторону! Я ж по весу ниже нормы была, вот меня и потащило. Приземлиться-то приземлилась, а все равно несет вперед, по полю, прямо в боярышник. Колени, локти, лицо в кровь разодраны, но хоть жива. Пришла я позже всех, реву, но отчитываюсь: прыжок с парашютом совершила. Надо мной в штабе посмеялись, залили зеленкой и отпустили домой. Дома мама, конечно же, как начнет кричать: это как это ты так бегала, спрашивает. А я и говорю: долго бегала, вот и упала. Она причитает все: куда это ты так упала, только правду говори. Я и сказала правду: в боярышник.

Не могу читать, глаза болят, давление скачет. Привыкла уже слушать книжки, радио мне нравится. Да только они по этой радиостанции уже пятый раз «Войну и мир» читают, сил моих больше нет, я уже всех Ростовых наизусть выучила.

Мама только головой покачала. Она ж сама чемпионка по легкой атлетике была, так что знала; на соревнованиях всякое случается. На ее похороны столько спортсменов заслуженных приехало, а я в куртейке этой куцей… К ней-то я и летала в последний раз тогда. Хоть так попрощаться, раз иначе не успела…

Внучка у меня только через год родилась, так и умерла мама бабушкой, до прабабушки не дожила.

Ой, голова кружится от газеты. Не могу читать, глаза болят, давление скачет. Привыкла уже слушать книжки, радио мне нравится. Да только они по этой радиостанции уже пятый раз «Войну и мир» читают, сил моих больше нет, я уже всех Ростовых наизусть выучила. Хорошо хоть, внучка обещала дать устройство какое-то, где книжки слушать можно. Даже Диму Быкова мне обещала загрузить, лекции его по литературе. Он, конечно, умница, но оппозиционер такой, вот мне это совсем не нравится. С внучкой сколько раз ругались, а после выборов президентских так вообще месяц не разговаривали, как она сказала, что за эту простигосподи голосовать ходила! Как вспомню, так ахну.

Покормили еще ерундой какой-то. Нет бы супа сварили или котлету какую дали. Сунули кекс сухой да чаю налили, даже лимона нет. Со злости чай три раза просила, ведь такие деньги за билет отдали, половину моей пенсии повышенной!

Напилась этого чаю, аж в ушах булькает. Дай, думаю, в туалет схожу. Дергаю за ремень, а отцепиться не выходит. И так, и этак. Соседка на меня и не смотрит. Стыдоба-то какая! Тут гляжу, напротив мужчина поддел как-то и отцепился. Я давай тоже за ним повторять, как в авиакружке показывали. Получилось.

В туалете с краном не разберусь никак. И так, и этак кручу – не получается. И тут как по волшебству вода сама полилась! Как так-то? Непонятно. Руки сушить тоже неясно где. Вижу штуку, на которой человечек нарисован. Страшно, конечно, вдруг нажмешь что, и самолет развалится. Я-то хоть на планере умею, а остальные?

Да и, честно говоря, на планере-то я лет шестьдесят назад летала, когда сын еще не родился.

Поднесла руки – как зажужжит! Испугалась, отдернула. Разозлилась: чего это я? Блокаду пережила, с парашютом прыгала, двоих детей родила, внуков выходила, в школе десять классов выпустила, а тут плошаю. Засунула руки внутрь, держусь.

Дверь толкаю наружу, а не открывается. Я уж затряслась: а вдруг останусь здесь до конца? Сердце колотится, таблетки в куртке, а куртка-то на полке!

Тут дверь открылась, а там соседка моя с девочкой:

– Миленькие мои, спасибо! – Я их чуть ли не целовать стала. Мамаша от меня шарахнулась только. Села я на место. А соседей все нет и нет. Уже снижение объявляют, а они не вернулись. От еды живот прихватило, что ли? Уж забеспокоилась.

Вернулись, плюхнулись на место. Мамаша злобно мне так:

– Могли бы предупредить, что дверь заедает!

Я молчу уж, стыдно.

Сели. В ладоши все хлопают, я тоже стала. Чудно так, пилот же все равно не услышит, нам еще на кружке рассказывали, что там у них изоляция полная.

Я так из Магадана как-то раз летела с журналистом. Мужчина приятный поначалу был, удостоверение всем показывал, вот нас и пустили к пилотам в кабину. Ух, как неприятно: смотришь, смотришь, а вокруг пустота, будто и не летишь вовсе, а висишь на веревочке и вот-вот сверху-то и отпустят. Я потом с журналистом этим сдуру коньяка и наклюкалась, а он мне все голову на грудь норовил пристроить – стыдоба-то какая, я ж от мужа летела вообще-то.

И сейчас от мужа лечу, да кому я уже сдалась такая… Ногами едва волочу, сил нет сидеть даже. А как только все встали, я тоже подскочила, аж про ногу свою забыла! Сумку взяла, куртку и вперед полезла. Куртку на ходу пытаюсь нацепить, да что-то как-то большая она мне. Сую руку в карман, а там денег нет! Украли, думаю, пенсию мою повышенную! А паспорт лежит. Да только не мой. Ой, и куртка не моя!

Потащилась я обратно, все ворчат, ругаются, чего это я возвращаюсь, а у меня же куртка там!

Подхожу к месту, глянь, а там мужчина паспортный стоит и куртку мою уже мнет. С пенсией!

Я и говорю:

– Давайте меняться.

А он и говорит:

– Ой, хорошо, что вернулись, а то у меня там ключи от сейфа, где деньги лежат.

Я про свою пенсию не сказала, еще неизвестно, сколько там у него в сейфе лежит, а у меня-то пенсия повышенная. Десять тысяч рублей, между прочим!

Выхожу из самолета, значит, а дочки нет. Думаю, ладно, надо дальше идти. Иду по коридору, иду, а ее нет. И на выдаче багажа ее нет. Звоню, а она не берет. Думаю, ну вот, приехала, называется. Я ж и адреса-то не знаю, как добираться.

А люди с сумками, радостные такие, все выходят и выходят. Взяла я свою сумку и потащила к выходу. Всех встречают, даже соседку мою вредную встречает мужчина с бородой, на моего-то в молодости как похож! Ух, как на него тогда вешались, я чуть со злости не лопнула, когда к нам одноклассницы его расфуфыренные притащились. Была у них первая красавица Роза, так она на встрече выпускников все танцевать его зазывала, а у Сенечки только зубы резаться начали, вот я и уснула прямо на стуле в углу. Потом два дня не разговаривали!

Видела я недавно ту Розу, не красавица уже совсем. Я, конечно, тоже не красавица, но хотя бы без палочки хожу, креплюсь! А то посмотрела бы, как она сейчас с той палочкой мужиков чужих танцевать бы потащила!

Как он там? Девять кошек накормить – это тебе не шутки…

А тут и мои подоспели. Сумку забрали, на такси ведут.

Подъезжает машинка желтая, их тут кутерьма такая! У нас-то дома все машины вразнобой, а здесь только белые, желтые, с надписями, и сигналят все, ругаются будто…

Выходит таксист из машины. Негр. Вот самый натуральный. Нет, я, конечно, знаю, что сейчас их вроде нельзя так называть, но как можно-то, не все же они афроамериканцы, а если он наш родненький, после Олимпиады родился, то как называть-то? Негр и есть. У нас, как сезон начинается, так сразу на пляжи выходит троица – все «Чунга-Чангу» изображают, с детками фотографируются. А жены их косички на набережной плетут и эти, как их там, дартсы… Мне эта мода нынешняя вот вообще не нравится, внучка тоже все ходит, а на голове черт-те что: виски выбрила, чисто новобранец. А она смеется только, говорит: бабушка, ты ничего не понимаешь, сейчас это самый писк. Да хоть рев, себя-то чего портить? Балахоны эти напялят, на ноги не туфельки, а спортивки, а потом удивляемся, что до тридцати в девках засиживаются. Вот поэтому я и не прабабушка еще.

Хотя… я-то свою косу как в двенадцать обкорнала, так больше и не отращивала. Голова от нее трещала, так тяжело было, да никто и не носил. Мне стрижку хотелось, вот чтоб как у всех. Я ж тогда не понимала еще, что стригутся так коротко, чтоб вшей не было. Не все же, как мы, жили… Мама-то как плакала! Нашла мою косу, убрала в сундук. Где тот сундук сейчас?

Чудно так, внутри-то ты все еще девчонка, которая тайком от мамы с парашютом сигает и на танцы бегает. А то, что глаза не видят, уши не слышат, ноги не ходят – так то чужое тело, не твое.

Разве ж мне так сложно в такси залезть? Разве ж мне может быть так сложно?

У водителя спрашиваю, вот чисто из вежливости:

– А вы откуда такой?

Дочка меня в бок толкает. Я отодвинулась.

Он и отвечает без акцента почти, получше наших-то:

– Из Уганды.

Я и спрашиваю:

– И как вам здесь, не холодно?

Дочка снова толкается. Места ей мало, что ли.

А он и отвечает:

– Да нормально, раньше было холоднее. Глобальное потепление, знаете ли.

А я говорю:

– А мне холодно. У нас в Крыму сейчас 18 градусов, знаете ли.

– А в Уганде 25.

– Тоже хорошо, да…

Едет он, едет. Мне дочка все про больницу говорит, а я понять не могу, чего это негру нашему женский голос подсказывает: налево поверните, направо поверните, там камеры, тут авария. Я не удержалась уже:

– Начальница ваша?

– Не понял?

– Ну кто вам объясняет, как доехать? Вы же не местный, тяжело, наверное…

– Мама! – Дочь уже истолкалась вся.

Таксист засмеялся и говорит:

– Это навигатор, машина такая.

Ничего не поняла, еду, в окно все смотрю: магазины, кафе, барбишопы непонятные, не по-русски все как-то…

Странно так: вроде и была здесь столько раз, а все по-новому. Как когда на воздушном шаре в первый раз поднимаешься и вроде знаешь, как что выглядит, ан нет, все иначе. Время ведь тоже такой шар. Мы все думаем, что это поезд, который вперед несется, а это шар и есть. Несет тебя все дальше, все выше, и ты с высоты этой уже не разберешь, что там внизу-то и происходит. Чем дальше, тем все мельче кажется, непонятнее как-то. Расплывается, как в том аппаратике, где зрение проверяют. А потом тебя пинком под зад-то и выкидывают. Сначала папу, потом маму, двоюродных-троюродных, соседей… Полпереулка нашего уж нет, стоят дома заколоченные, а собаки с кошками голодные шатаются… Откуда у меня девять кошек-то?

А ведь наркоз третий будет. Каждая операция – чисто парашют, может и не раскрыться. А дальше что? Небо очень черное, земля голубая, а Бога не видно?

Как же мой-то с кошками справится?

– Мам, приехали, говорю! Ты чего выпадаешь?

Смотрю: у подъезда стоим. Таксист наш вышел, дверцу мне открыл, руку подал, вот какой молодец.

Я ему руку жму:

– Передавайте привет братской Уганде.

– Обязательно. А вы Крыму. Обещаете? – Улыбнулся, а зубы такие белые-белые, аж в глазах чего-то защипало.

– Куда ж я денусь-то?

– Смотрите, я проверю! – Пальцем покачал, сел в машину и был таков.

Дочка подставила локоть, я ухватилась, говорю, давай на лавочке посидим, подышу хоть Москвой вашей, а то вдруг потом не увижу. Дочка рядом сидит, руку мне все сжимает. Я из куртки вытаскиваю конверт с пенсией и списком, листочек тяну.

– Я здесь список сделала на всякий… Ты мне, главное, полонез Огинского поставь, а с едой на поминках сама посмотришь…

– Мам, да ты чего? Мам, ну хватит тебе! Хирург первоклассный, анестезиолог свой, проверенный. Нормально все будет, мам. Мам, ну ты как?

А вижу, у нее уже глаза на мокром месте. Разозлилась так на себя, спину выпрямила и отчитываюсь:

– Самочувствие хорошее. Настроение бодрое. Знаешь… я домой когда полечу, можешь опять этого негритенка мне вызвать? Пирожков ему напеку.

Тараканы

Я росла в коммунальной квартире в угрюмой сталинке на окраине нашего недогорода-недокурорта. Трешка: с одной стороны – алкоголик Вася, по слухам, насиловавший свою парализованную сестру, с другой – сумасшедшая старуха Люба, которая то и дело забывала выключать на кухне газ. А посередине мы – обычная неблагополучная семья излета 90-х, в которой люди сходились, встречались, женились и рожали не по любви и не по расчету, а по одной лишь протестной дурости «потому, что могу». Когда мне было два, отец нас бросил (мамина версия) ⁄ его выгнала мать (папина версия). Время от времени они сходились на поле боя в нашей комнате, предъявляя друг другу бесчисленные счеты, а я пряталась за шкафом, заползала под кровать, забиралась на подоконники, чтобы вынудить их искать, чтобы хоть на миг заставить забыть о том, как они ненавидят друг друга, и вспомнить о том единственно общем, что у них действительно когда-либо было, – обо мне, запропастившейся на просторах 17 метров.

По ночам мама ходила с подругой на дискотеки, возвращалась порой не одна. В двадцать пять она застряла с ребенком в чужом городе, да еще и как-то вдруг в чужой стране, где муж загулял с несовершеннолетней помощницей, а соседи гадили в еду. Можно ли ее осуждать? Подожду своих двадцати пяти, пожалуй.

Так вот, по ночам я часто оставалась одна.

Мама уходит, гаснет свет. «Спи, какая тебе разница, здесь я или нет?»

«Мама молодая», – вторит ей подруга. Ух, как я ее ненавижу.

Мне четыре, и я знаю наверняка, что в квартире много тараканов: если не мы, то соседи уж точно дают им раздолье. Я знаю и то, что тараканы выходят наружу по ночам. Я видела, как они кишат в стоке ванной. Пришли на водопой, черти.

Чертей звала по ночам баба Люба за стенкой, а я в ее ведьмины силы верила.

Гаснет свет.

Я жмурюсь и залезаю с головой под одеяло.

В моем воображения тараканы почти кубриковским потоком крови заливались в комнату. Тараканы на полу, на шкафах, на тумбочке и, что самое страшное, на кровати.

Тараканы приходили за мной.

Утром, когда после беспокойного сна я все же просыпалась, тараканов не было, но как же я страшилась проклятой ранней южной темноты, когда мама снова меня бросала, а я снова оставалась наедине со своим врагом: всего лишь ребенок против бесчисленной и неумолимой армии.

Именно тараканы. Не пауки, саранча, медведки, двухвостки, сколопендры, змеи – постоянная крымская живность.

Тараканы – вот кого я ненавидела.

Поэтому когда Ирина, хозяйка квартиры, в которой мы с мужем (студенты чуть за двадцать, уставшие ютиться по общажным коридорам и укрываться в ванных) решили снять комнату, упомянула тараканов, я сразу насторожилась.

– Квартира, значит, двухкомнатная, но вы снимаете только одну. Спальня закрыта. У вас гостиная, 17 метров, светлая, чистая. Проводили санобработку. Тараканов нет.

Мы нашли единственное объявление, в котором крупными буквами стояло «АГЕНТАМ НЕ ЗВОНИТЬ, САМИ АГЕНТЫ», а к жильцам не предъявлялось непомерных для студентов требований. Снять комнату в квартире без соседей предлагалось аж за десять тысяч рублей. Своя комната, тараканов нет, кроме нас, жить никто не будет.

Все это я держала в голове, пока мы поднимались по лестнице, отчетливо отдающей кошачьими (так я надеялась) экскрементами. Дверь в квартиру оказалась деревянной, ее как будто и не меняли с постройки дома. В коридоре Ирина щелкнула выключателем.

– Лампочка перегорела, видимо, – с тенью облегчения выдохнула она.

Дверь в комнату была куда серьезнее: металлическая, с двумя замками и глазком. Повозившись с ключами, Ирина наконец распахнула дверь и с улыбкой начала:

– Вот так мы и жи… – крякнула. – Ой!

Я растерянно оглядывала квартиру: обои от окончательного падения спасали лишь плакаты с полуголыми девицами, повсюду торчали бутылки и полные пепельницы, гардина тряпкой свисала на середину окна, а посреди комнаты в завершение эстетики декаданса лежало давно затвердевшее разбитое яйцо.

Тараканы бы все смели, мелькнуло в голове.

Ирина погрызла ногти, откашлялась и деловито спросила:

– За девять возьмете?

Мы с мужем переглянулись: яйцо оттереть проще, чем терпеть соседей за стенкой.

Рассчитались.

Яйцо отскоблилось от линолеума минут за сорок, на уборку ушел еще месяц. За это время я поняла, что если в гостиной пили, курили, жарили яйца и девушек из журнала «Флирт», то на кухне, в ванной и в коридоре жгли мебель, пили боярышник и ходили под себя.

В войне с хаосом с целью построить в нашей квартире полноценное хюгге я взяла на вооружение текстильный отряд особого назначения из братской «Икеи». Но на пути к мещанскому уюту оказался нарушитель, куда более злостный, чем обычный бардак.

Тараканы.

Посеревшие без света шастали по платяному шкафу. Рыжие бегали по холодильнику и столу. Черные обитали в ванной. Больше всего я ненавидела белых. Белый таракан – урод вдвойне.

Терпение лопнуло, когда я нашла их логово в поддоне чайника. Того самого чайника, который я ставила, чтобы намутить себе стереотипного какао, чтобы усесться на широкий подоконник, завернуться в свежекупленный плед и погрузиться наконец в собственноручно организованное хюгге где-то на забытой богом окраине Ясенево, но все еще по верную сторону МКАД, радуясь, что пробилась, что смогла, что мне больше не нужно находиться в коммуналке-сталинке или общежитии-хрущевке, что мне не нужно оставаться человеком второго сорта. А эти тараканы, эти выгоревшие – от вечного жара? от недостатка солнца? – тараканы, угнездившиеся прямо внутри моего чайника, вновь объявляли мне войну, напоминая о том, что можно вывезти девушку, но не из девушки, что ты все еще тот же самый таракан, который ищет себе местечко потеплее да понадежнее, куда вечная тапка провидения все же не долетит.

Я испробовала все. Совсем не набоковскую «Машеньку», аэрозоли, от которых закладывало нос, ловушки, липкую ленту. Видеть умирающих тараканов стало для меня высшим блаженством. Смывая их в унитаз, я вела счет потерям противника: три, пять, десять.

Спустя два месяца изматывающих столкновений тараканы выкинули белый флаг и едва поредевшим строем удалились. За одну ночь.

Я победила.

Триумф омрачался лишь окружением: за порогом квартиры по-прежнему царил хаос. Во всех смыслах исписанные стены, подожженный мусоропровод, сломанные лавки во дворе. Около лифта и вовсе уже несколько дней валялся мужик неопределенного возраста, национальности и места жительства. Определенной была лишь его деятельность: он спал.

Утром в воскресенье нас разбудили бесцеремонным стуком в дверь и по-энтэвэшному пугающим лозунгом:

– Откройте, полиция!

Заспанные, ошарашенные, мы кое-как оделись и распахнули хлипкую дверь. Двое полицейских поддерживали подлифтового мужика.

– Эти здесь, а он там! – верещал женский голос.

Сразу узнала скандальную соседку снизу.

– По какому праву не пускаете собственника в дом? – вопросил один из полицейских.

Мы растерянно переводили взгляд с одного на другого.

– Документы! – рявкнул участковый.

Торопливо выдали свои паспорта:

– Крымская АССР, ясненько! – выплюнул полицейский.

Я жалко отбивалась своей московской регистрацией в общежитии, понимая, что никому нет до нее дела: ведь я не местная и муж мой не местный, а вот он – подлифтовый – очень даже местный, поэтому по умолчанию имеет прав больше, чем я, пусть я иду аж на красный диплом в МГУ, и работаю, мотаясь по школьникам после пятых пар по всей Москве, чтобы помогать родным деньгами (не из двух тысяч стипендии же в самом деле!), и пишу что-то, а он вот… лежит.

В конце концов полицейский залез в паспорт к подлифтовому. Оказалось, что он не то что не собственник, но даже не прописан в этой квартире. Стало ясно: объявился тот самый родственник Слава, про которого нам клятвенно обещали, что мы его в глаза не увидим.

Полицейские погрустнели и свалили. Приехала Ирина, поругалась на Славу, прихватила его, обещала, что такого больше не повторится, и была такова.

В субботу в перерыве между парами мне позвонил муж.

– Ты погуляй сегодня подольше.

– Это почему это?

Шестой учебно-рабочий день, и все, чего я хотела, – это моя субботняя пицца и мой субботний фильм на субботнем диване. Хюгге, хули.

– Тут Слава пришел. И не один.

– Он дверь поджег!

Я выругалась. Муж подтвердил мое мнение и повторил:

– Погуляй пока.

Подлифтового Славу поздно ночью забрала Ирина, уже капризно скуксившись: «Сами не можете разобраться?»

Утром просыпаемся – у холодильника лужа. Снаружи ждал вырубленный счетчик. И, конечно же, ухмыляющийся Слава на лестнице.

Ирине надоело его вылавливать. Она не брала трубку или велела выяснять отношения самостоятельно, не забыв предупредить: «С женщинами он не очень, так что аккуратнее там».

Кухня, ванная, туалет, коридор – все это вновь стало обрастать тем, от чего я так старательно избавлялась. Слава расстарался на славу.

Как назло, в это же время у меня резко снизилась нагрузка в универе, так что процент дома и вне дома вдруг дал крен. Я сидела за железной дверью, прислушиваясь к шорохам, даже не рискуя высунуться, пока он был на месте. Так мы продержались еще месяц. В какой-то момент я поймала себя на том, что с тоской посматриваю в окно – не высматривая своих собратьев по несчастью в доме напротив, а подумывая о свободе. Свободе от моей теперь светлой, просторной и чистой комнаты, за порог которой ходу нет.

От переезда останавливало лишь упрямство: разве можно было сдаться, разве можно было вернуться к себе с поджатым хвостом, разве можно было сдать свое отвоеванное… этому?

Как-то ночью, когда Славы не было в квартире, я вышла в туалет. У сливного отверстия раковины сидело два таракана.

Утром я собрала вещи.

Мы съехали с той квартиры спустя три месяца после заселения. Оказались в другой, совсем недалеко. Оттуда сбежали еще через год после конфликта с хозяином. Посреди ночи и почти что в никуда.

Тогда мы и вернулись в общежитие, только уже аспирантское, где супругам можно было жить вдвоем в одной комнате в блоке из двух комнат.

Когда я только открывала дверь в блок, снаружи послышался шорох.

Замерла.

Отперев дверь, увидела на пороге соседской комнаты рыжего кота с по-детски любопытными зелеными глазищами. Мимо него полз какой-то жук. Кот тотчас прихлопнул его лапой, схватил и прожевал.

Там не было тараканов.

И тараканом не была я.

Триггер

1. Ира

День не задался. С утра сцепилась в комментариях под совершенно обычной и, я бы даже сказала, впервые за долгое время разумной новостью: феминистки вполне справедливо требуют убрать призыв уступать место в транспорте женщинам. Не беременным, не с детьми, а вот просто женщинам. Казалось бы, ну с чем здесь вообще можно спорить, ан нет, нашлись защитницы! Пришлось целую простыню аргументов настрочить. Тут как налетели сразу все эти «настоящие» да «ведические», чтоб им пусто было!

Начала я так:

Женщина сама по себе не является слабым существом, однако беременность или маленький ребенок действительно переводят ее в число уязвимых…

А еще и на приеме врач со своими новостями. Полтора часа в очереди, пять минут консультации, продуктивненько так. Я почти выползла из поликлиники и глянула на часы: с подругой встречаемся только через час, а до метро минут двадцать. Ждать автобус? Да ну. Июнь, тепло, без ветра, можно вон во «Вкусвилл» напротив за кофе зайти, так и догулять веселее будет.

Только я перешла дорогу к магазину, как сзади промычало:

– Пам-ма-ги-ги-те!

Обернулась: за выступ дома цеплялся дедушка: невысокий, перекошенный так, что одно плечо сильно выше другого, в черной куртейке, серых трениках – потрепанных, но целых и вроде как чистых. Подошла ближе.

– Что-то случилось?

– До пппппехода ндо.

Трусливо мелькнула мыслишка: а вот надела бы наушники, могла бы и проскочить без всяких там угрызений, да как-то сразу вспомнился мой проникновенно-воинственный комментарий.

Цивилизованное общество должно работать так, что его здоровые и сильные члены как раз и заботятся о слабых и уязвимых: детях, стариках, инвалидах, беременных женщинах…

Взяла дедушку под руку и тут же охнула: ничего себе! Выглядит тощеньким, а как будто мешок с камнями навесили. Во мне-то, между прочим, и пятидесяти кило нет.

– Вам до какого перехода?

– Да там, там… – неопределенно взмахнул рукой.

От него пахло старостью: плохо вымытым телом, ветхой одеждой и чем-то горелым, как будто… гречкой?

До перехода было рукой подать, но от этого не легче: шаг вперед, два отдыхаем. Повезло, что обернулся парень, которого я заметила еще на переходе: высокий, здоровый такой лоб, который перебежал на красный.

В основе всего лежит сила, но разве основанием для деления на слабых и сильных должен быть пол?

Он фыркал, стонал, выругивался, потом заныл, что у него болит рука, и поменялся со мной местами. Вес дедушки резко перевалился на мою сторону, я лишь сцепила крепче зубы, слушая поскуливания о куртке, плохом запахе и несправедливости жизни.

В два шага он оказался рядом с нами. Тут же подхватил дедушку со второй стороны – сразу полегчало. Дедушка пробормотал еле слышно:

– Пагань.

Поддерживая дедушку, я присмотрелась к нашему почти волшебному помощнику: аккуратная стрижка, ровная борода, хорошие очки, часы при этом самые простые, спортивные, на ветровке нашивка популярного бренда умеренного соотношения «цена – качество». Он выглядел как человек, который хотел бы выглядеть лучше.

Через пару минут мы наконец добрались до зебры.

– Сюда?

– Не-не-не! – Дедушка почти разозлился. – До жэдэ!

Тут уж я присвистнула. Район я знала: до железнодорожного километр, не меньше.

– Так давайте я такси вызову?

– Пне! До жэды! – Дедушка краснел и упрямился. Парень надулся сразу же:

– Дед, какой переход? Я не могу. Пора мне! Че с ним возиться?

И глянул на меня так злобно, как будто надеялся, что я его поддержу, и заранее обиделся, понимая, что нет. Такой здоровый, а ноет.

Сама по себе фраза «мужчины не плачут» испортила поколения мужчин, заставляя их подавлять общечеловеческие эмоции.

Я вцепилась в его рукав и подпустила в голос терпеливой настойчивости:

– До перехода, а там уж все.

Он покачал головой и пошел вперед – слишком быстро, так что дедушка едва-едва успевал переставлять ноги. Дедушку он придерживал за рукав, сохраняя безопасное для куртки расстояние. То и дело сглатывал и облизывал губы, так что кадык постоянно дергался, а язык нырял туда-сюда. Мне стало противно.

Через пару домов нам повстречалась женщина лет шестидесяти пяти – семидесяти с девочкой-подростком, пугливой такой – все пряталась. Оказалось, соседка. Повздыхала и заодно попросила довести дедушку до дома, ведь от переезда идти столько же.

Парень качал головой. Я понимала, что он вот-вот скинет дедушку на пенсионерку с ребенком, так что рявкнула, уже не скрывая раздражения:

– Ты мужик или нет? Дедушке помочь надо!

Он фыркал, стонал, выругивался, потом заныл, что у него болит рука, и поменялся со мной местами. Вес дедушки резко перевалился на мою сторону, я лишь сцепила крепче зубы, слушая поскуливания о куртке, плохом запахе и несправедливости жизни.

Сильным и слабым может быть каждый. Пол – это всего лить набор гениталий.

Мне уже было все равно: лишь бы не бросил. Кое-как перешли железку. Парень тотчас скинул с себя дедушку, тот зашатался – я едва-едва успела его прицепить к забору.

– Держитесь. – Уткнулась в телефон и обратилась к юноше: – Погодите минутку, такси только подъедет и…

Резво перепрыгивая через рельсы, он бежал прочь. Я выругалась.

Мужчина тоже может устать, с какой стати он должен уступать свое место?

Подъехала машина. Мимо проходила женщина, она и помогла мне запихнуть дедушку на заднее сиденье. Я села впереди, уже почти расслабившись: оставалось совсем чуть-чуть. Рано радовалась. Через пару поворотов мы встряли перед шлагбаумом.

– Вот и приехали, – лениво кивнул таксист.

Я смотрела на карту и качала головой. Издевательство какое-то, ведь дедушкин подъезд оказался самым дальним.

– Не поможете?

Таксист покачал головой и ткнул в навигатор: новый заказ.

Я считаю предложение уступать место в транспорте дискриминирующим, поскольку это еще один кирпичик в такой пережиток, как само понятие «слабый пол».

Я вышла из машины и огляделась: у шлагбаума возились строители. Крикнула:

– Молодые люди! С дедушкой не поможете?

От группки строителей отделилось два оранжевых жилета. Вытирая руки о спецовку, один сказал с заметным акцентом:

– Грязные мы.

– Мы уже тоже не очень-то чистые.

Строители подхватили дедушку с обеих сторон, даже не подпустив меня к нему. Довели до подъезда, протащили по лестнице, вызвали лифт. Я позвонила в дверь квартиры, подождала, затем открыла дедушкиным ключом. Огляделась, прошлась: чисто, свет, вода есть, в холодильнике вроде не пусто, вот только что-то меня смущало, пока я не поняла, что это иконы, которые глядели на меня как будто бы осуждающе со всех поверхностей квартиры. Еще и запах ладана, из-под которого пробивалась та же горелая гречка.

Парни не стали заходить внутрь, побоявшись проблем с хозяевами. Я поблагодарила их и потянулась за кошельком, но они лишь шарахнулись в сторону. Как настоящие мужики.

Усадила дедушку в кресло, дала воды, уточнила еще раз, не нужно ли чего. Уже почти засыпая, он называл меня то Леночкой, то Анютой. Накрыла его пледом и ушла восвояси, потирая занывшую поясницу.

В вагоне метро я прислонилась к задней двери и тут же уткнулась в телефон: высветился еще пяток то ли гневных, а то ли поддерживающих ответов к моему комментарию.

– Девушка, сядете?

Мужчина лет сорока с заметно тяжелой сумкой указывал мне на свободное место. Я благодарно кивнула и тут же шмякнулась, чувствуя, как отпускает спину.

Может быть, тогда в объявлении предложим уступать место и мужчинам тоже?

Ой. Я смотрела на этого уставшего мужчину снизу вверх, прислушиваясь к себе. Перечитала свой комментарий и щелкнула по крестику.

Ваше сообщение удалено. Желаете восстановить?

2. Виктор

Гулять он захотел, как же! Пошел за алкашкой, а свои же кореша и кинули. Болтается у стены, так и поделом. Еще чего, ему помогать, пусть лохов ищет.

Тут сзади женский голос. Внутри как царапнет: не оглядывайся! Не оглянешься, как будто и не в курсе! Быстро ходишь, он и потеряется из виду.

Не выдержал, обернулся, а там девка метр с кепкой уже этого алкаша прет. Ну и куда ей?

Иди-ка вперед. Как будто не заметил, да? А тут чего-то Дашка вспомнилась, как она перед уходом-то: ты убегаешь, а назад и не смотришь, Вить, иду я там или нет, ты только о себе и думаешь. Неделю после этого бухал. Жалко, что не сложилось как-то…

Остановился. До собеседования еще минут сорок, но подойти нужно пораньше. Чтоб все чин по чину там. Если возьмут, то с первой же зарплаты кредитку прикрывать начну, а то задолбали уже эти тинькоффские звонить. Мне вот одни очки тридцатку вышли, между прочим! Может, хату даже отдельную сниму, в комнате уже как-то несерьезно, двадцать пять лет как-никак…

Блин, нельзя так.

Затормозил и вернулся:

– Помогу. – Ей говорю, дурехе этой, не ему же.

Алконавт еще что-то вякнул. Взял я его, значит, с того боку, куда его перекосило, а тяжелый, черт. Идем, а голова его об меня все бьется тюк-тюк, да еще и слюни пускает. Хорошо еще, насморк, хоть не чую, чем воняет. Да я и так это знаю: ссанина да блевотина, так они и кончают, алкаши эти. Детей настрогают спьяну-сдуру, да с дурами такими же, а потом валяются: помогайте мне! спасайте меня! я больной! я не виноват! Ага, конечно.

Жизнь у них виновата, жена, начальник, наследственность – только они не виноваты, да?

Аж в горле со злости пересохло. Пивка бы сейчас холодненького.

Вот и переход наконец-то. А дед как вцепился в руку, не отпускает.

– Дальше. – Еще требовательно так.

Я и решил поставить деда на место:

– На работу пора, сам дойдешь.

А девка-то эта выпендриваться как начала: ой, да как же мы его бросим, да он ведь старый, да надо помочь. Вот идиотка, правда думает, что такому еще помочь чем-то можно. Да сдохнуть под забором такому лучше всего. Других за собой не утянет!

«Скотина, опять унитаз разбил!» – вспомнилось чего-то, как мамка поутру орала в туалете. Нам с младшими потом еще три дня пришлось в ведро гадить. Мать говорила к соседям ходить, а мне запад-ло как-то было, поэтому во двор под куст выливал затемно, пока пацаны на улице не поймали. Спасибо бате, что еще и с фамилией услужил, Толкалин, блин. Толчком до самого переезда звали. Из одного клоповника в другой, так и живу…

А девка уже тащит этого алкаша дальше. Дура и есть.

Тут навстречу идет бабуся божий одуванчик с девкой. Как давай вопить: куда тащите, вы хоть знаете, где он живет. Соседка. А девка соседкина хитрая, сразу в сторонку юркнула, почуяла, что сейчас придется дедом заниматься. Я так считаю, что раз соседка, пусть и разбирается, родных его вызванивает, сама помогает, верно же? Все же не чужой человек, я-то тут при чем?

А девка моя, дура которая, опять давай сопли пускать, что алкаша довести надо. Вот ей и надо было сказать: веди-веди давай! Посмотрю, как на своей гусиной шее потащишь. Спасательница, блин, нашлась, тебя кто спасет? Мамка тоже дура такая была, по всем подворотням выискивала, отмывала и ныла все: он не плохой, он просто больной. Он больной, а мы, типа, врачи ему все, да? Вот поэтому Анька до сих пор с ней и не разговаривает, как в универ уехала.

Девка ноет все, что от перехода сразу такси вызовет, только помоги. Ладно уж, дотащили. Я к забору деда прицепил и побежал, времени-то на него сколько убил! Девка так даже «спасибо» не сказала, от алкаша я и не ждал ничего.

Опоздал я, конечно. Сказали, жди теперь, пока позовут. Смотрю: кулер стоит, а так в горле свербит, пить охота. Налил себе, а тут из кабинета хипстер выходит какой-то, весь прилизанный, в носочках разноцветных и с айфончиком последним, аж воротит, фу. Меня позвали, я и глотка сделать не успел.

Эйчарша, баба ухоженная в розовом костюмчике, с порога так поморщилась, что у меня аж сжалось все: не почувствовал, а почуял, как несет дедом, увидел на штанах пятно, на ботинках грязь. Сука, а я ведь готовился! Вчера весь вечер наглаживал все, стрелки эти ублюдочные час, наверное, наводил, ботинки начищал, носки купил за пятьсот рублей, хотя в электричке вон продают пять пар за сотку. Да я даже пива вечером не пил…

Сразу понял, что она на меня болт забила. Ну а что мне, объяснять про алкаша этого? Опоздал, потому что деда через дорогу переводил, три раза ха-ха.

Через пять минут меня уже футболит вон: мы-вам-позвоним.

Я улыбочку из себя пытаюсь выдавить милую. Она так скуксилась сразу, что понял: зря.

– Я могу еще дослать макеты, которые не вошли в портфолио… – Получилось пришибленно. Еще одна подстава от бати: мужик мужиком, а голос бабий. Что ни делай, все жалко.

– Мы с вами свяжемся. – С нажимом так. Смотрит еще снисходительно, понимающе. Очки поправляет свои ручкой чистенькой с часиками такими, на которые мне полгода копить. Этими ручками она говнецо-то не трогала ни разу, сразу видно. А кольца и нет, вдруг увидел. Сука недотраханная. Подумал, и чего-то сразу стыдно стало: может, и недотраханная, а здесь. А я где? Откуда выполз, туда и заползу.

Права Анька, что даже не пишет. И Даша тоже права, что бросила.

В лифте долбанул кулаком по панели и сразу испугался: а вдруг снимают? В таких пафосных стекляшках камеры всегда есть. Вышел по-бырику. Смотрю – магаз напротив.

На кассе тетка косится, пробивать еще не хочет, паспорт спрашивает. Сую ей, она лыбится вдруг:

– С днем рождения!

– Ага, пасиб.

Вышел на улицу, сныкался за угол, открыл банку и хлебнул. Холодненькое, хорошо пошло. Хоть что-то хорошо идет.

А все алкаш этот виноват.

3. Михаил Степанович

Анюте надо мороженое купить в магазинчике вот у больницы. Там вкусное такое, как в детстве почти, советское, по ГОСТу. Не то что сейчас вот намешают невесть чего, а нам есть. По телевизору показывали, что в этом мороженом уже и молока-то нет, одни ГМО эти. Анюте такого добра не надо.

Леночка только все отмахивается, что я ерунду придумываю, вот и готовит из чего ни попало. Это понятно, Леночка на работе устает очень, тяжело без мужика-то. Да с поганцем ее не лучше было: ладно бы только куролесил, но еще и лупить вздумал! Сам каланча, а на бабу руку поднимал, как не совестно-то?

Я вот Ляльку свою за сорок лет ни разу пальцем ни-ни, хоть она и крикливая пуще сирены-то. Ну да, был грешок, с топором разок за ней бегал по двору. Довела ведь! Я шкафчик деревянный мастерил, сунулся за киянкой, а нет ее! Киянка еще дедова! Он со мной и возился, всему учил, так что руки мои золотые – его заслуга. Лялька, раззява, взяла мою коробочку и выбросила! Довольная еще такая, говорит, хлам твой подчистила, хоть в сарае дышать есть чем. А в сарае не дышат, там работают!

Железку перешли, глянь – а поганца уже и нет. Леночка погрустнела так, жалко ей было его отпускать. Что за беда: ведь так она плакала, когда он сбежал, еще и колечко Лялькино прихватил, и деньги из тумбочки, и серебро столовое.

Леночка как раз с одноклассницей тогда со школы пришла, а я вот бегаю… Нехорошо вышло… Леночка у нас с Лялей поздняя девочка. Что было в нас сил, все ей и положено. Ну ничего, ничего, я еще на что-то гожусь…

Ой, в боку закололо. Надо за стеночку подержаться. Открыл глаза – а косо все как-то. И не выпрямиться, что за беда? И магазин какой-то не тот, зеленое что-то. Ус… Ка… Ксув… Вкус… Ой, голова кружится. Ой, не до мороженого мне. Лучше дома своих девочек подожду, кашку сварю гречневую полезную, с молоком. Не надо мороженого, все это гадость неполезная, в передаче «Здоровье» говорили. Тяжко мне что-то…

Глянь – идет парень такой большой, что трактор. Точь-в-точь сослуживец Костя, его еще бегемотом звали за рев. Он как зевнет, так все упадут. Машка, жена его, все ругалась: некультурно, Костя, нельзя так, Костя. Нет Кости уже сколько лет… Из окна спьяну выпал год назад, говорили… А мужику и шестидесяти не было, жалость какая.

– Молодой человек, помогите, пожалуйста. – Странно так: говорю одно, а получается каша какая-то.

Парень фыркнул только:

– На работу надо, это у тебя дела нет. – А голос противный такой, пискля, даром что здоровяк.

Осерчал: молодняк, а тыкает. Хотел добавить что-то, но язык что тряпка во рту, а парень уже исчез. Голову держать тяжело-то как! Мимо прошуршало что-то голубое. Выдавил:

– Помогите!

Остановилась. Мелкая такая, светленькая, глазенки большие. На Леночку… нет, даже на Анюту похожа больше. Анюта вырастет, такой и будет. И дедушкам на улице станет помогать, не то что этот пискля…

Девушка под руку взяла, все причитает про скорую зачем-то. А чего мне эта скорая? Только Леночку тревожить… Она и так нервничает много, мужики подлецы одни, на работе начальница лютует, не хватало еще, чтобы папка кровь ей портил-то.

Тут пискля вернулся. Бормочет что-то себе. Еще бы, перед девонькой-то повыделываться надо. Шаг сделал и уже бросает, главное. Все, говорит, дальше не пойду. А мне домой надо, еще обед приготовить, Анюта аппетит нагуляет, кушать захочет, а я кашку не сварил.

Девушка про такси все спрашивает, а зачем такси, если здесь до перехода, а оттуда уже два дома всего? Да и деньги какие дерут за такси, все там обманщики одни! По телевизору говорили, как болельщика футбольного за три мои пенсии по Москве покатали! А я вот этого транжирства новомодного не понимаю. Как будто рук нет самим сделать, а ног – дойти.

Тащат меня все, тащат. Неудобно так, пискля в сторону отворачивается, как будто убежать все хочет. Самому же несподручно, надо бы подсобить. Я к нему, а он от меня. Чисто Леночкин поганец… Говорил ей, присмотрись сначала к парню, потом уже в загс. Да дело молодое, скорое… Леночка уже с животиком замуж выходила, что уж было поделать? Зато Анюта есть… В кошке… в окошке… в окошке наше солнышко. Не так что-то…

Тут навстречу Рая идет с девочкой какой-то, та в сторону как шарахнулась, будто черта увидала. Рая захлопотала все, ерунду про меня какую-то наплела, говорит, что до самого дома придется тащить. Я уже за писклю вцепился крепче, чувствую, что тикать вздумал.

А Леночка и повторяет опять: машину возьму, машину. Ну, хочет меня прокатить доченька, и ладно, что-то она ругается на меня часто, осерчала на меня как будто, а за что, и не знаю…

Железку перешли, глянь – а поганца уже и нет. Леночка погрустнела так, жалко ей было его отпускать. Что за беда: ведь так она плакала, когда он сбежал, еще и колечко Лялькино прихватил, и деньги из тумбочки, и серебро столовое. Я ей говорил: давай в милицию, а она только отделывается, мол, жалко его, посадят же. Ну да, жалко. Все-таки папка Анюты… А где Анюта?

С Леночкой две минутки буквально проехали, а тут меня чуркобесы какие-то из машины тянут. Думаю, это еще что за порядки такие? Хочу поругаться, а не выходит. Но Леночка довольна, а если она довольна, то мне-то чего пылить-то?

До квартиры довела меня, позвонила зачем-то, я и удивился. Кому еще дома быть, кроме нас? Анюту же одну не оставишь, мала еще.

Леночка завела меня, велела дома сидеть, а сама ушла. Вечно она так уходит, бросает меня, будто и водиться со мной не желает. Ничего-ничего, я сейчас девочкам своим кашку сварю… А молока-то и нет, голова моя дырявая! Надо было Леночке сказать, чтоб купила. И мороженого все-таки, пусть деточка порадуется!

– Анечка? – Я позвал.

Тихо так. Нет ее.

Так с кем же Анюта?

4. Таня

Его то и дело по всему району вылавливают, иногда с полицией. Тут уже все знают: гулять ходит, внучку все ищет. Бывало, меня Анютой называл тоже. Бабушка раньше все ходила к ним в гости с вареньями своими да огурцами, меня с собой таскала. Пипец, как меня этот дед пугал: перекошенный весь, слюнявый, криповый такой. Хорошо еще, тетя Лена попросила бабулю без меня приходить: типа, он слишком волнуется, потом по всей квартире Анюту ищет. Да и, я так думаю, тете Лене тоже не очень-то кайфово меня видеть: я ж чуть старше дочки ее. Я, если в реале, вообще никому из них не хочу попадаться на глаза, да когда через стенку живешь, не получается.

Как все было-то, мне бабушка рассказала. Теть Лена пошла в магазин за молоком, а Аню свою оставила с дедом. Тогда-то он здоровый был, чего б не оставить-то. Он на кухне гречку варил, а Аня на подоконник забралась. Там сетка защитная вроде была, дед сам крепил, он же рукастый. Как-то и не боялись окна оставлять открытыми. А этаж у нас одиннадцатый, так что…

Дед поворачивается, а Ани нет. Самая жесть, что он еще не сразу понял, по квартире ходил, искал. Бабушка слышала, как он звал: Анюта, Анюта, Анечка. А потом крик и тишина. Бабушка испугалась, давай им звонить, а никто не отвечает. Тут теть Лена из магазина как раз вернулась. Открыла, а дед валяется уже. И в окне сетка сорванная. Теть Лена сразу все поняла. Хорошо еще газ вырубить успели, а то ж там эта каша сгорела на плите, до сих пор как будто воняет в квартире. Меня от этого запаха гречневого мутит, как она рассказала. В школе даже в столовку иногда войти не могу, сразу девочки кровавые в глазах, ага.

История вообще, да? Вот так вышла на пять минут за молоком, а вернулась – дочки нет, батя инвалид. Бабушка им помогала, конечно, как могла, она у меня добрая, кошек всех в округе кормит. Но потом мне говорит: сил нет уже. К ним заходишь и как в черную дыру падаешь. Энергетика плохая, говорит. Я в эту всю муть зомбоящиковую, конечно, не верю, но зависать у них и правда совсем неприкольно. Теть Лена давно могла бы замуж перевыйти да взять себе хоть ребенка, хоть котенка, а она все по церквям бегает да квартиру освящает. А деда жалко, конечно.

Всех жалко.

Пришли мы домой с бабушкой, и чего-то я смотрю: она так дышит тяжело, за голову держится.

– Бабуль, ты чего?

– Да, ничего, ничего, Танечка. Давление. Сейчас посижу только и блинчиков напеку. Тебе с чем сделать? С капустой или творогом?

А я чего-то деда этого вспомнила и аж передернулась вся. А вдруг моя так на кухне может…

– Бабуль, а давай я сама все сделаю? Ты мне только покажи как.

Олеся Николаева

Поэт, прозаик, эссеист, профессор Литературного института имени Горького, автор более пятидесяти книг стихов, прозы и эссеистики. Родилась в Москве, окончила Литературный институт имени Горького. Лауреат многих российских и зарубежных литературных премий, в том числе Национальной премии «Поэт». Произведения переводились на многие языки мира.

Уловки Мнемозины

1.

Бабушка моя Леля лежала году в 64-м в Боткинской больнице в одной палате с Анной Андреевной Ахматовой. Она была деликатнейшим и скромнейшим человеком. При этом в партии она состояла, да, но это тянулось со времен ее романтической юности, когда она, будучи еще гимназисткой, распропагандированная каким-то большевиком, стала распространять листовки и прокламации и вошла в краснодарское подполье. Этого змия-соблазнителя, который морочил головы гимназисткам, кстати, казаки за это забили насмерть.

«Не бойтесь убивающих тело, души же могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне».

Именно поэтому, когда меня (с опозданием из-за того, что я лежала в больнице с аппендицитом, давшим осложнения) приняли в пионеры, моя мама послала меня к бабушке в больницу. И попросила повязать поверх свитера, в который я переоделась, вернувшись из школы, красный галстук. «Мне кажется, ей это будет приятно. Она волнуется, что всех в твоем классе уже приняли, а тебя – нет», – пояснила она. А бабушку я любила.

Повязала галстук наподобие шейного платка и отправилась к ней.

Вошла в палату, принялась бабушку целовать и крутить у нее перед глазами пионерским галстуком. Она, однако, не обратила на это никакого внимания, а торжественно сказала мне шепотом:

– Вон там в коридоре стоит Ахматова, сейчас она сюда войдет, это большой поэт. Всю жизнь потом будешь вспоминать.

Я оглянулась – действительно, в палату вошла грузная старуха с зобом, и моя бабушка почтительно и едва ли не подобострастно произнесла:

– Анна Андреевна, это моя внучка.

Старуха кивнула, насмешливо скользнула взглядом по моему галстуку, и губы ее сложились в кривую усмешку, в которой было и высокомерие, и надменность, и, как мне тогда показалось, даже презрение. А я эту усмешку отметила и истолковала правильно – я поняла, чему она усмехается, эта толстая старуха с зобом. Именно такой она мне тогда показалась.

Мне стало неприятно, потому что бабушка, моя ненаглядная бабушка, изящнейшая красавица, говорила с ней столь самоуничижительно – снизу вверх, а та отвечала ей столь пренебрежительно… Словом, старуха эта мне решительно не понравилась. А стихи я тогда, кроме Пушкина, и не читала.

Впрочем, кто-то к ней пришел, и она покинула палату. А я осталась с ненаглядной моей бабушкой Лелей, Еленой.

Уходя от нее, я прошла по коридору мимо ее соседки, которая беседовала у окна с посетителем, гордо подняла подбородок и скользнула по ней взглядом, выражающим независимость, победоносность и снисхождение к ее тучному возрасту…

Через несколько лет я с упоением читала и запоминала наизусть ее стихи, которые казались мне прекрасными и образцовыми и которые считаю таковыми и до сих пор. Однако мне во всех подробностях запомнилась эта «моя встреча с Ахматовой», такая, на мой взгляд, нелепая и даже смешная.

Ну, честно говоря, и Анну Андреевну я вскоре прекрасно поняла: она приняла меня за выскочку и фанатичку, верную заветам Ильича, которая носит пионерский галстук поверх не только школьной формы, но и свитера и джинсов.

Стихи с посвящением

А. А.

Я думаю – страдала ведь она

еще и оттого, что жизнь пресна,

что из красавицы, с ее таким особым

изгибом, шармом, линией крыла,

ее вдруг превратили зеркала

в старуху грузную с одышкою и зобом.

Ей, прежней, с электричеством в крови,

питавшейся энергией любви

и токами мужского восхищенья,

не просто так – забыться и забыть,

как кожу снять, как руку отрубить,

и пережить такие превращенья.

…Офелия плывет с венками ив.

А лирике грозит разлом, разрыв

материи – утратой героини.

Она утонет с песнями, а та,

что выживет на берегу, у рта

потерю выдаст складкою гордыни.

И все‑таки, минуя зеркала,

такую музыку она в себе несла!

Земля плыла, качались в такт кадила,

мир в жертвенной крови крутила ось.

Но с пением она прошла насквозь

плен времени и, выйдя, – победила!

2.

История эта, однако, имела своеобразное продолжение.

Несколько лет назад Ирина Врубель-Голубкина, главный редактор журнала «Зеркало», подарила мне номер с последним интервью мемуаристки Эммы Герштейн, которое, судя по всему, было взято у нее не совсем обычным способом – то есть Эмма Григорьевна и не подозревала, что ее разговор записывают на диктофон, и поэтому говорила без обиняков. И уж – само собой разумеется – никто ей не предоставил расшифровку, которую она могла бы поправить. Не могу себе представить, чтобы эта достойная, церемонная, убеленная сединами пожилая дама могла бы себе позволить печатно обзывать «дураками» и «прохвостами» известных всему миру поэтов, литературоведов и общественных деятелей или во всеуслышание объявлять, что главной чертой характера Надежды Мандельштам была «подлость»… Словом, Эмма Григорьевна жгла.

В одном из пассажей она говорит о пребывании Ахматовой в больнице, куда та попала по собственному желанию сразу после ждановского Постановления, то есть году в 46-47-м. И как ей там было худо, в этой больнице.

Лежала она в одной палате – и далее цитирую: «с БАБУШКОЙ ОЛЕСИ НИКОЛАЕВОЙ (в скобках пояснение самой Эммы Григорьевны: “такая поэтесса христианская, русская и талантливая”). Она (бабушка) была женой или вдовой редактора “Известий”, коммунистка такая – когда кто-то приходил к А. А., она сразу говорила: “Дайте мне судно” – именно из-за того, что пришел человек».

От этого меня, конечно, передернуло: вроде бы как близко к тексту жизни – и при этом какая клевета! Всё – мимо, мимо, не туда!

Эмма Григорьевна жила в одном подъезде с матерью моего мужа писательницей Инной Варламовой и дружила с ней. Она часто приходила к нам на вечерние чаепития, и как-то раз я рассказала ей, что и у меня была «встреча с Ахматовой».

Действительно, бабушка моя Леля лежала в Боткинской больнице в одной палате с Анной Андреевной. Но было это не в 46-47-м годах (в 48-м Жданов уже умер), а в 64-м, она не имела никакого отношения ни к «Известиям», ни к его редактору и в те годы была не «старухой с судном», а красивой деятельной моложавой сорокалетней женщиной, лет на семнадцать моложе самой Анны Андреевны, так что вряд ли она вообще могла оказаться тогда в больнице, тем паче что лечиться она не любила.

Видимо, у Эммы Григорьевны произошло смещение лиц и времен: то есть, возможно, с Ахматовой некогда и лежала какая-то вдова редактора «Известий» – противная старушенция, требующая судно и отравляющая интеллектуальные разговоры почтенных гостей великой поэтессы, а она совместила это с моим рассказом.

Впрочем, что ж я теперь возмущаюсь? Сама же писала в стихотворении, обращенном ко всякому мемуаристу: «Всё было так, как скажешь. Говори!» Переставь местами события, смести даты, поменяй очередность, самовластно расставь акценты, измени масштаб, наведи цензуру, преобрази действующих лиц, предложи новую логику сюжета, и эта новая реальность жахнет по тебе со всей силой непререкаемости – пойди потом доказывай, как было НА САМОМ ДЕЛЕ.

Да и где оно теперь – это «самое дело»?..

Эй, Мнемозина!

Мемуаристке

Старуха‑деспотка, всезнайка, самодурка,

полна разгадками. Как вещая каурка,

все вынесет, все чует, все раскусит:

душа при ней парит, а сердце трусит.

Она дороже мне всех молодых сестер

и братьев доблестных. Покуда на костер

толкает юношей, шлет теноров эпохи

и с барского стола швыряет крохи.

Старуха дерзкая! Тебе б носить жабо,

чаи гонять и ни гу‑гу, что знаешь…

А ты героев словно бибабо

то кланяться, то каяться гоняешь.

И гребень сказочный на черный снег роняешь…

Старуха дивная! Перед тобою мгла

и обоюдоострый ушлый месяц.

Ты всех оставила – ты всех пережила:

врагов, любовников, наперсников, прелестниц.

И к небу тянутся каскады шатких лестниц.

Теперь рассказывай. Кто ел из этих рук.

Кто пил из туфельки. Кто гнал тебя по трактам.

Кто шею гнул. Кто поломал каблук.

Ты помнишь все, не доверяясь фактам,

и жест важнее, чем сюжетный трюк.

А факты – что? Их можно тасовать,

бить, словно козырем, нагнать такого дыма,

что под призором их затосковать

по жизни подлинной, которая – помимо,

неописуема почти, неуловима…

Твои истории – то сон дурной, то сруб

паленый: кто – хозяин? где скиталец?

И тут же появляется: у губ

фигура умолчанья держит палец,

глаза большие делает: луп‑луп.

Нет, ты раскрой лицо, разоблачи

мотив податливый, кольни, найди, где сердце.

На поясе твоем бренчат ключи

от скважин мировых, от скрытой дверцы.

Кто там за нею, ну‑ка, постучи…

Чтоб вещи сдвинулись, поплыли, отворя

все, что там пряталось за ними, меркло, блекло:

любовь таинственней, чем звезды, чем моря,

а ревность пламенней рубинового пекла,

ан – рядится то в мышь, то в снегиря.

А смерть прекраснее, чем первый день зимы.

И сад в снегу с открытыми глазами.

Старуха вещая, на дне твоей сумы

давно написано, что происходит с нами,

совсем не так, как это видим мы.

Три тайны вручены тебе, смотри:

одна – любви, другая – смерти… Страсти

при них тускнеют, словно фонари.

А третья тайна – это тайна власти.

Все было так, как скажешь. Говори.

Михаил Гиголашвили

Родился в Тбилиси, окончил филфак Тбилисского университета, кандидат филологии, автор монографии «Рассказчики Достоевского» (1991). Лауреат премии «Большая книга – 2010» (за роман «Чертово колесо»), финалист премии «НОС-2013» (за роман «Захват Московии»), лауреат премии «Русская премия», финалист премий «Букер» и «Большая книга» (за роман «Тайный год»).

Сейчас живет в Германии, преподает в университете города Саарбрюккена.

Приключения собачонок

(Маленькая повесть)

В теплые и тихие болоньево-нейлоновые советские времена две уличные дворняжки деловито рысили мимо ресторана «Рыбный» по набережной им. Сталина в Тбилиси.

В лиловых репьях и желтых опилках, вечно-голодные, они мельком обследовали урны и баки, лужи и камни, успевали кропить кусты, озираться на запахи чужаков и по ходу обнюхивать ноги прохожих. Ноги – главное, к ногам привешено все остальное, это известно. А кому неизвестно, тот узнает, когда попадет под сапог…

У перекрестка сучка Цуга предупредила сквозь клычки:

– Стоять!

– Стою-ю, стою-ю-ю… Уста-ал… – тявкнул кобелек Шалик.

Вот зеленый свет, скрип тормозов, ноги людей по «зебре».

Они суетливо заспешили следом, неловко прыгая через белые полосы, вечно пугавшие их своей яркой белизной, отчего они предпочитали, от греха подальше, на полосы вообще не наступать – на всякий случай, мало ли чего, лучше остеречься сейчас, чем подохнуть потом.

– Ходу. В пивбаррр.

– Не могу-у… Бо-о-ли-ит!..

Шалик припустил быстрей, но вскоре отстал, заметно прихрамывая на заднюю лапу, – на нее случайно брызнуло кипятком из котла, где рабочие варили хаши[1] на всю бригаду, а Шарик честно ждал все пять часов, пока варилось божественное блюдо, но вместо жратвы получил ожог. Да, легко говорить – заживет как на собаке, а все равно больно! И кошке не пожелаешь! Лучше бы сегодня вообще из котельной не вылезать – отлежаться, прийти в себя. Но голод давал о себе знать, хотя Шалик неприхотлив, ест что бог пошлет, вплоть до сырой кукурузы и сухой фасоли. Всю свою сиротскую жизнь он бежит от голода-мучителя, всегда победителя, который роется в кишках, заставляя взлаивать по ночам в душной котельной, где и так не продохнуть от кошачьей вони. От голода слипается брюхо и кровь стучит в клыках и башке. Да, голод – не тетка, а злая мачеха! Но что ж поделать? Каждая собака в своей шерсти ходит! И у некоторых почему-то миски всегда полны, а тут приходится за каждым хрящиком бегать!

Вот они у пивбара. Это место, равно как и парк «Муштаид», и магазины возле метро «Проспект Церетели», и базар «Дезертирка», и котельная, где они ночуют, – все это входит в их район. Они держат в уме привоз продуктов и вынос объедков, часы пик и часы спада, знают продавцов, сторожей, поваров и хулиганов, отлично осведомлены, кто, бездушный, даст пинка, а кто, душевный, подкинет хлебца. Бездушные жадны и злы, а душевные – добры и щедры, у них всегда можно чем-нибудь разжиться – не едой, так лаской, которая порой бывает главнее еды. Ну а бессердечные – это так, кошка на соломе: и сама не ест, и мышам не дает. Жалко злых, пусть катятся своей дорогой…

К пивбару они поспели вовремя: уборщица Асмат как раз высыпает на помойку хвостики от хинкали и огрызки купат[2]. Деликатно переждав ее уходящее шарканье, они стали разгребать ошметки. Сволокли удобоваримую добычу за урны и основательно заморили червячка. Правда, Шалик умудрился подавиться сосисочной шкуркой в горчице, кашлял и чихал, но обошлось – не подох.

– Смотрррри, чего жрррррешь! – неприязненно рычанула Цуга. – Жабрррры от шамайки[3] забыл? Опять ррррвать будешь!

– Да-а… я-я… яяя… тогда-а-а… всегда-а-а… – сконфуженно подвыл Шалик и примолк: да, было дело, жадно жабры жрал – вот и встали они поперек горла. Еле спасся: сосед, гусь Бати, помог – вытащил из пасти. А мог бы и не вытащить.

Цуга презрительно замолкла. Как и всякая сука, она была умнее, изворотливее и хитроумнее кобелька, а тот был тонкой души, переживал за каждую мелочь, всего и всех опасался, сторонясь не только кошек, но и разудалых крыс с базарной помойки – те были огромны, куда наглее котов, и свирепо нападали на каждого, кто осмеливался приближаться к их засадам и лежбищам и посягать на их запасы.

Порывшись для порядка возле урн, они поплелись к солнечной стене пивбара и залегли подремать. Не следовало нарушать порядка жизни: порылся в мусоре, нашел, что искал (и чего не искал), пошамал – отдыхай, заслужил. Хоть и утверждают, что питаться объедками некрасиво, – плевать: собаки лают – ветер дует, кому некрасиво, а кому – в самый раз. Конечно, жареное мясо лучше объедков жареного мяса, никто не спорит. Но никто и не дает. Так что молча грызть, что бог пошлет, не привередничать, меньше на мир зубы скалить и на того не лаять, кто пищу дает.

Но они недолго блаженствовали под монотонные беседы пьяниц на веранде – Шалик опять зашелся в горчичном кашле. Тут на них затопали тяжелыми ботинками и вонючими кроссовками, а кто-то даже не поленился сойти с веранды пивбара и пнуть кобелька под тощий зад. Пришлось спешно покидать солнечную стенку – от греха подальше.

– Не чуешь, что жрррррешь, что ли? – с брюзжанием выговаривала ему Цуга. – Недавно аджикой на-жрррррался… Не щенок уже!

– Да я что-о-о… та-а-ак… случа-а-айно, – грустно тянул Шалик, виновато припадая на заднюю ногу. Одно ухо у него подлеплено репьем, второе виновато-покорно висит вниз. Он отлично понимает, что из-за его глупого кашля надо бросать такое теплое местечко, как пивбар. И не только осознает ошибку, но и, главное, не хочет сердить подругу жизни.

Они понимали друг друга и жили, как умная собака с мудрой: мирно, дружно и без подлянок. Бывали, конечно, свары и стычки, случалась грызня посерьезней, но в основном обходилось без крупных передряг. Цуга всегда все вынюхивала первой, любила командовать и читать нотации Шалику, который был трусоват и глуповат, но имел доброе сердце под девизом трех «не»: не подводить, не предавать, не подличать. Все остальное можно, а этого – нельзя.

Притом у Цуги когда-то была одинокая хозяйка, после смерти которой новые жильцы выгнали Цугу, хоть она и выказывала им на разные лады свою приязнь, симпатию и покорность. А Шалик так и родился где-то на свалке от вшивой дворняжки, чьего имени он даже не знает, – когда ему было несколько месяцев, мамаша угодила под паровоз, пытаясь перебежать пути с изрядным куском уворованной курицы в зубах. Имя Шалик ему дал мальчик, приходивший на свалку играть со щенятами. С тех пор и пошло. Кто-то звал его Шарик, кто-то – Шварик, кто-то – Шкварик, кто-то – Шалый, кто-то – Шалопай, даже Шайтан. Кобелек откликался на каждую кличку с вечной надеждой, что кто-нибудь когда-нибудь возьмет его с собой в теплый дом, будет кормить и гладить, а Шалик будет сидеть подле хозяина и смотреть телевизор… Но нет, такого человека не нашлось. Пока.

Их обиталище было в огромной котельной, где еще ночевали треклятая кошка Зубарсик с вечными котятами, гусь Бати, курица Катами и кочегар Мурад с женой Лали, продавщицей рыбной лавки на «Дезертирке». Ночами звери и птицы спали, а люди куролесили: ели, пили, играли в нарды, спорили о ерунде и занимались всякими глупостями. К утру угарный газ топки мешался с чадом пота, грязного белья, кошачьим смрадом и рыбной гнилью. Дышать было нечем, отчего носы у собачонок превращались из холодно-мокрых в горяче-сухие…

Да что делать? Выбирать не приходится! Хорошо, что хоть сюда пускают. Утром надо пораньше удрать, чтоб не попасть под угрюмый сапог похмельного кочегара Мурада – потом, после первого стакана, он мягчел и мог даже угостить куском мчаади[4], рыбьим хребтом-хвостом или даже куском жирного сыра, но утром все, опасаясь злого сапога, предпочитали выметаться наружу.

Курица Катами покорно спешила в уголок двора, чтобы снести свою дань-яйцо, а потом весь день скромно копалась в трухе под воротами, тихо вороша палые листья, старалась не шуметь и не мешать, чтобы ее не пустили в расход, как это случилось с ее предшественницей, наглой пеструшкой Ламазо, которая столько без меры квохтала после каждого яйца, столько охорашивалась и вертела боками, что навела однажды зло-пьяно-голодного Мурада на отрадную для него (и губительную для нее) мысль о добром чахохбили[5], что и было исполнено, причем Шалик, глодая куриную голову, порезался клювом, потекла кровь, а Цуга устроила нагоняй: «Стыдно башку соседки жрррать!» – хотя сама не постеснялась сожрать все кости бедной Ламазо, когда кочегар, кинув объедки собакам, улегся спать на своем лежбище. Вечерами Катами так же незаметно ковыляла в котельную, юркала на трубу и затихала до петухов, которые ей только снились.

Гусь Бати тоже знал свое дело – утрами вразвалку отправлялся к знакомой уточке на Куру, и они плавали под мшистыми мостами, нежились на воде, любились на отмелях, а кормиться приплывали под балконы ресторана «Рыбный», где Бати делал шеей реверансы, а в ответ летели крики и куски. К вечеру, когда шум на балконах возрастал, кусков летело больше, а крики становились громче. Вечерами Бати ковылял обратно в котельную и был пожизненно рад, что гусей народ в Грузии особо не ест, поэтому под Новый год и Пасху можно спокойно собирать дань с ресторанных балконов – пусть индюшки нервничают, особенно молодые, 2-3-килограммовые, которые так удобны для духовки!

Собачонки плелись шагом вдоль тротуара. Шалик, не зная, как исправить оплошность, робко напомнил, что, может быть, сегодня в «Рыбном», как и вчера и позавчера, можно поживиться гнилой рыбкой? Ее завезли недавно в большом количестве, часть сразу выбросили на свалку, а часть посвежее повар под шумок жарил в кухне.

– Сама знаю, – отозвалась Цуга.

Всем известно, что на свалках и помойках можно отыскать все, что душе и телу угодно: слегка порченые куриные ножки, свинину с червоточинкой, рыбку с гнильцой, баранину с трухцой, сыр с пыльцой, говядину не первой, но и не последней свежести, легко тронутые потроха, протухшие яйца, чуть подкисшие котлеты, почти годные кости и прочую вкуснятину.

Поэтому они не без основания считали помойки наилучшими местами на свете и предпочитали от них далеко не удаляться: хозяин гуляет – место теряет. Конечно, хозяин пришел – место нашел, но это тоже смотря кто гость, а кто хозяин: иной гость у хозяина не только последнее отберет, но и самого с балкона скинет. Поэтому надо быть настороже: мало ли что кому в злую башку взбредет? Вот вышвырнул же недавно один свирепый тамада хозяйскую болонку с десятого этажа за то, что та своим тявканьем мешала ему тосты говорить! Схватил за уши и выкинул, только и успела бедная собачка взвизгнуть напоследок! Все бывает. Надо быть всегда настороже: бешеных полно, и все без прививок…

Они решили срезать через газоны, но у пустого бассейна торчали их районные, хорошо знакомые с плохой стороны хулиганы и бездельники – Гном и Симон. Сидя, как обычно, на корточках, они дымили «Примой», попивали из бутылок пиво и лениво катали по земле зари[6], играя, наверное, как всегда, на щелобаны. Противный кисло-горький запах дыма заставил собачонок благоразумно обежать парней стороной, но Шалик приотстал – хотел убедиться, что парни ничего не едят.

Гном удивился:

– Ва, собаки пришли! – словно увидел их впервые в жизни, хотя сам, как и они, коротал дни и вечера в парке, отбирая мелочь у малышни или тайком обирая пьяных, чему собачонки были не раз свидетелями.

– Где, где менты? – сонно испугался Симон.

– Да не менты, а настоящие собаки, на четырех ногах… – успокоил его Гном. – Две собаки по четыре ноги – это восьминогая собака выходит. Представь себе, Симон-джан: идет такая длинная собака на восьми ногах… Сильно поправит, а? Восьминожина!

– Пусть на двадцати ногах идет, – вяло разрешает Симон, затягиваясь «Примой» до упаду. – Пусть хоть на ста ногах ползет, как гусеница! Стоногая! Морда тут, а хвост еще там, у столба, болтается!

– Симон, не ломай, прошу по-братски! – вдруг горько обижается Гном. – Стоногая собака стопроцентно ломает! Мамой клянусь, очень сильно ломает!

– Почему? – удивляется Симон, приоткрывая тяжелые веки, но не спорит. – Ладно. Конечно. Сильно ломает.

Тут Гном вдруг начал подозрительно озираться:

– Вообще пошли отсюда, пока, правда, двуногие псы не прилетели!

– Тебя просто паника бьет! Откуда здесь ментам взяться? Они там, где бабки, а здесь что? И где у нас факты? Пусть приходят! – хорохорясь, недовольно закопошился Симон, кидая в Шалика окурком и с трудом вставая с корточек.

Чертыхаясь и переругиваясь, они лениво потащились по аллее к колонке с водой, швырнув напоследок бутылки в сухой бассейн, забитый всякой дрянью.

Надо перебираться через улицу. Собачонки вместе с людьми терпеливо ждали зеленого сигнала, как вдруг проехала ужасная грузовая смерть, а струя гари из выхлопной трубы чуть не сбила их наземь. Начав чихать и кашлять, они кое-как доковыляли до парапета и стали отряхиваться. Страшней грузовиков может быть только паровоз, под которым погибла Шаликова матушка.

Надо поддать ходу. Свалка за рестораном «Рыбный» чрезвычайно питательна, но отнюдь не безопасна – ее обжили злобные и спесивые дикие кошки, охочие до цоцхали, храмули и мурцы[7]. Поэтому надо спешить и глядеть в оба. Тем более что людей прибавилось, они мешали собачонкам бежать, из-за чего Цуга недовольно бурчала себе под нос, но Шалик не решался даже роптать. Да и чего зря пасть разевать? Цугу хоть крысы боятся, а его – уж вообще никто!

Как назло, им встретились эти гадкие дикие кошки. Они валялись в своем вечном кайфе под квасной бочкой, давно забытой кем-то и обросшей мхом. Их надо обойти, не связываться с подлыми фуриями, не верить их фальшивым речам! Среди кошек главенствовала одна – одутловатая, сонная и жирная Писуния, распухшая и тугая до неповоротливости. Она жила при какой-то лаборатории и питалась исключительно свежими крысиными и мышиными головами, которые садовыми ножницами отстригал для опытов лаборант, а после доедала крысьи и мышьи трупики. Глухо поговаривали, что она втихомолку не гнушалась даже чужими живыми котятами. У нее самой котят не было из-за отравленной пищи, которую она ела всю жизнь. Еще бы, столько больных мышиных трупиков сожрать – шутка ли? Любой взбесится! Эта толстенная и грубая Писуния только и делала, что без остановки жрала и дрыхла – зимой под отоплением, летом на солнце, ничем не интересовалась, только злобно на всех шипела и всегда, когда не лень, пыталась поцарапать собачонок.

Вот и сейчас Писуния шипит про них что-то оскорбительное, а другие мерзкие наглые боеголовые и когтистые кошки ухмыляются в усы, смеются в глаза, мурлычут сквозь зубки гадкие колкости. Собачонки искренне пожелали Писунии поскорее отравиться ядовитой крысиной падалью: когда-нибудь обязательно отольются тебе мышкины слезки, жирная тварь! Скоро, скоро приедут кошкодавы, накинут петлю на твою продажную шею, зашвырнут в клетку, отвезут на мясобойню, мыло сварят из твоих подлых жирных боков, гадина! Скорей бы! Писуния на это прошипела утробным сипом, что как раз сегодня утром она видела двух собаколовов с сачками, так что скоро всем грязным бездомным псам-бомжам и побирушкам придет, наконец, каюк и капец!

Возле черного входа в «Рыбный» стояла милицейская «канарейка». Какие-то люди в синей форме с погонами сновали туда-сюда. Собачонки не рискнули при них рыться в мусоре, переминались в нерешительности и уже собрались было улизнуть к метро (где вокруг урн всегда можно найти остатки вафельных стаканчиков или хвостики от пирожков), как вдруг один из людей в форме крикнул кому-то в открытое окно:

– Смотри, эту гниль даже дворняжки не жрут! Как это раньше не было сигнала? Ну и мерзавцы! Людей тухлятиной кормить!

Стоявший тут же в отупелой задумчивости официант Шакро начал что-то мычать и мямлить. Тогда человек в форме, брезгливо ступая, приблизился к свалке и, свистнув, указал собачонкам на кучу серо-зеленой вонючей рыбы:

– На, возьми, бери! Ну, ешь! Жри!

Удивляясь, откуда взялась эта куча гнилой рыбы (утром ее не было), Цуга вильнула хвостом и деликатно взяла одну рыбку, хотя запах от нее исходил, правда, тяжкий. Рыбка попалась совсем худая, распадалась на зубах и смердела так, что Цуга, подержав ее секунды две, виновато положила обратно, не в силах проглотить.

Человек в форме гневно выругался:

– Ну? Что я говорил? А ты, мерзавец, ее клиентам подсовывал! Пять лет обеспечено!

– Не, рыба хорошая… Хотите, я сам съем? Вот прямо отсюда, сейчас? – ошалело плел официант, икая от страха.

– Ты сейчас не только эту дрянь, но и мое дерьмо съешь! – усмехнулся властный человек. – Ничего, разберемся! А ну, пошли на склад! Товарищ Мегрелишвили! Кухню можно опечатывать! – крикнул он в открытое окно (из другого окна глазели лилово-серые от ужаса поварчата).

– Будет исполнено, батоно[8] Гиви! – ответили из окна.

Они, конечно тявкали на псов-домашников, но это мало кого беспокоило: собаки-буржуины шли степенны и молчаливы, считая ниже своего достоинства отвечать на гавканье уличных шавок. Охотничьи псы мельком огрызались легкими, колкими грубостями, сердито кося глазами. И только глупые болонки всякий раз затевали с ними визгливые и хвастливые разборки, не понимая, что домашник не должен связываться с уличными доходягами – у тех и своего горя хватает.

Человек в форме веско зашагал к ресторану, официант Шакро в трансе потащился за ним.

А собачонки пытались понять, что это за люди появились у черного входа в ресторан – что им надо? Кому грозят и кого ругают? Не может быть, чтобы официанта Шакро! Официант велик, как и продавец в мясном отделе, повар в хинкальной, уборщица в столовой, касаб[9] на базаре! Кто смеет ему грозить? И почему Цуге приказали есть тухлую рыбу? Когда это кто заботился о бездомных псах? Черные ботинки сурового человека в форме блестели, скрипели и густо пахли решимостью, а от ватных ступней официанта несло страхом. Да, что-то неладное витает в воздухе, давит и гнетет, пугает и опутывает.

И Шалик, чуткий к подобным вещам, припустил прочь от «Рыбного»: коты, «канарейки», тухлая рыба – им это надо? Цуга – за ним. От греха подальше! Это был их девиз, и он никогда еще не подводил. А кто не был осторожен – того уже нет на свете, гниет на свалке, как эта паршивая рыба. Все знают быль про неблагодарную глупую собаку, которую любили, но она съела кусок мяса – и ее убили… И вообще: у кого язык без костей, тот сам в кости без языка превратиться может. Это уж так, ничего не поделаешь, закон жизни, амба!

Суета возле метро обнадеживающе настроила их на праздничный лад. Тут явно есть чем поживиться! Надо только не зевать, не чихать, не скулить и не кашлять – люди этого не любят. А главное – нюхать в четыре ноздри. Вот тяжелые пыльные ботинки, пахнут трамваем, землей и резиной. Дамские туфельки на цокающих каблучках, с запахом болонки. Резиновые кеды, режущие горелой вонью. Страшные сапоги, в которых можно видеть свое отражение. Такие наступят – и все, прощай, лапа! Детские босоножки, после песочка, с запахами травы и молока. От сбитых шлепанцев несет старческой пылью, молью, солью. А из черной «Волги» вылезает белоснежный мокасин…

Всегда искать единственно нужный запах – смысл их нищей жизни, он даже более важен, чем поиск еды и ночлега, хотя что именно следует искать – неведомо и неизвестно никому. Все собаки ищут – а они что, хуже?

Иногда проводят лощеных сытых домашних псов. В такие моменты они стараются не смотреть друг на друга: Цуга – чтобы окончательно не разочароваться в жалком сожителе, Шалик – из-за стыда за собственное ничтожество.

Они, конечно тявкали на псов-домашников, но это мало кого беспокоило: собаки-буржуины шли степенны и молчаливы, считая ниже своего достоинства отвечать на гавканье уличных шавок. Охотничьи псы мельком огрызались легкими, колкими грубостями, сердито кося глазами. И только глупые болонки всякий раз затевали с ними визгливые и хвастливые разборки, не понимая, что домашник не должен связываться с уличными доходягами – у тех и своего горя хватает.

Да, никто не позавидует их собачьей уличной жизни, где нужда, голод, дождь, лужи, пинки, камни, мороз, когда нос стекленеет, уши превращены в деревяшки, а беспородная шкура не греет, а только стынет, становясь колкой изнутри. Так уж заведено: одним – гости и сладости, а кому-то – кости и гадости, одним – тепло и случка, а другим – тьма и взбучка, тем – жрачка-спячка, а тем – побои-помои, кому-то – шлюхи, а кому-то – плюхи, кого-то лечат, а кого-то калечат! Закон жизни, ничего не попишешь, кем-то, очень умным, придуманный… Говорят же: хорошая собака без хозяина не останется. А они остались, значит, они нехорошие! Плохие, никому не нужные!

Около метро все донышки от вафельных стаканчиков склевали отвратные, круглые от обжорства голуби, с трудом ковыляющие тут и там. Несолоно хлебавши собачонки уселись у ограды и стали размышлять, куда податься. Тут же стояли подростки, обсуждая схожую тему:

– У меня – трешка, – говорит один. – Больше у матери в кошельке не было…

– У меня ничего нет, вот, рубль на дорогу. Весь дом обшарил – пусто.

– К кому-нибудь в гости завалим? – без особых надежд предлагает третий.

– Кому ты нужен? – горько говорит четвертый, особо прыщавый, озирая проходящих женщин, роясь в карманах и невесело шутя: – Настоящий мужчина всегда пропускает женщину вперед, чтобы осмотреть ее сзади…

– Новый анекдот слышали? Привезли типа в дурдом. «Ты кто?» – спрашивают психи. – «Наполеон!» – «А, у нас есть уже три!» – «Вы, ребята, не поняли: я – пирожное “наполеон”! Ешьте меня!» Собачонки некоторое время слушали их муторную болтовню и воротили носы от противных запахов, исходящих от подростков.

Потом Цуга неуверенно предложила:

– Дядю Куррррршу давно не навещали…

– О-еее! – Шалику этот план был совсем не по душе: у него ноет лапа, ему бы залечь где-нибудь в тепло и подремать. И пусть даже котята ползают по нему! Плевать! Но противоречить нельзя.

И он со скрытым вздохом встает с заплеванного тротуара, чтобы бежать в гости к волкодаву Курше, который живет на цепи во дворе собственного дома.

Всем известно, что у дяди Курши – своя большая конура и всегда полная миска. И он нехотя, с руганью, но делился иногда жратвой с собачонками. Они, стараясь не надоедать, навещали его только в особо голодные дни. Но по пути к нему надо пересечь опасный мост и дальше бежать мимо зоопарка, по подъему Варазисхеви, в горку, что едва ли по силам слабому Шалику. Но что делать? Голод – не тетка и не бабка, а дикий зверь, вроде пантеры Дали или тигра Бадри, живущих в зоопарке!

Да, раньше они любили пролезать сквозь ограду зоопарка, где можно не только кое-чем подкрепиться, но и вдоволь наглядеться, как дремлет лев Жермен, беспокойно мечется по клетке пантера Дали, грызет прутья решетки больной циррозом тигр Бадри, чешется белый медведь или скулят волки в грязном убогом вольере.

И собачонки были рады, что они не сидят в клетках, а бегают где хотят. Да, у зверей за решетками хавка была всегда, но зачем хавка, если ты обязан и обречен день и ночь сидеть в грязной маленькой вонючей клетке? Не обонять запахов раннего утра, свежей листвы или речки Вере, где даже можно ловить мелкую рыбку?

Но однажды обезьяна Жужу умудрилась из клетки поймать Шалика за хвост и чуть не оторвала его. С тех пор они обходят зоопарк стороной, хотя там есть известное кафе-сосисочная, куда непременно хотят пойти все дети после осмотра зверей и где всегда найдутся хвостики от сосисок и шкурки от сарделек с огрызками булок и хачапури.

По пути они обсуждали своей последний визит к волкодаву, когда Шалик довел старика до злобных рыков своими глупыми спорами о том, когда было лучше – раньше или теперь.

– Не споррь, убьет! – советовала на ходу Цуга. – Двух пьяниц загррыз, воррра поррвал…

Шалик давился обидой, но возражать Цуге не смел и исподволь перевел разговор на чудо-миску дяди Курши – что в ней сегодня может быть? Остатки чанахи[10]? Нежные хребетки цыпляток? Или вообще ребрышки от жареного поросенка, как в прошлый раз? Много чудес на свете!.. В миске дяди Курши может оказаться всякое неожиданное, никто наперед ничего не знает и знать не должен.

На полянке они наткнулись на людей – странно разодетые, они сидели на земле вокруг скатерти с едой. Шляпы, сумки, запахи краски, колбасы и сыра… Свертки, мольберты, бутылки свалены в корнях дерева. Шалик метнулся от сидящих, но Цуга остановила его:

– Слеп, что ли? Это же они, художники!

И Шалик сразу успокоился. Художники – самые безобидные и веселые люди на свете: поют, рисуют друг друга, обнимаются, братаются, всегда ласкают и кидают куски с тарелок, а не мусор всякий из помойного ведра… Их часто можно видеть в парке, где они зачем-то пачкают красками чистую холстину. А один недавно столько целовал Цугу в усы, что у нее заболели брыли, и даже пришлось зарычать, чтобы он оставил ее наконец в покое. Пьяных они не жаловали – но что делать, если эти художники всегда навеселе? Надо терпеть! Зато щедры и добры, хоть и пахнет от них резко и противно, всякой химической дрянью. И руки у них всегда грязны и липки, а ногти черны и обломаны. Ничего. Зато кормят не объедками, а тем, что сами едят. У них и объедков не остается, сами вечно голодны, как собаки.

Подобравшись поближе (разглядеть, что естся на этот раз), собачонки слышат, как лохматый тип со стаканом в руке громко клянется, что Ван Гог выше Гогена, Каналетто шире Вермеера, Пиросмани глубже Руссо, а разница между Гольбейном Старшим и Брейгелем Старшим та, что Гольбейн – талант, а Брейгель – гений!

Остальные хлопают, чокаются и пьют: за Гогена и за Ван Гога, и за Брейгеля с Гольбейном, и за Дылбо с Варази[11] – за святое искусство, словом, пусть все будут здоровы! А тем, кто ушел, – земля пухом и вечная память, аминь!

Увидев псов, художники стали швырять им жирненькие кусочки, свистом звать к себе. Цуга поймала на лету куриную ножку, Шалику достался ветчинный хрящик. Потом одна веселая девушка принялась пускать по воздуху соломенную шляпу, и Шалик из вежливости приносил ее обратно, за что и получил нетронутый кусок сулугуни[12] с шоколадной конфеткой в придачу (не переставая удивляться – зачем люди кидают эти палки и теннисные мячики, а потом радуются, когда Шалик приносит их назад и отдает им в руки?).

Сметливая Цуга, встав на задние лапы, проваль-сировала пару тактов, за что была награждена аплодисментами и пахучей котлетой. А бородатый тамада украсил ее уши веточками тархуна и циц-мати[13].

– Собака под зеленью! Зеленая собака! Типичный ранний Шагал!

Веселая девушка сплела венок из джонджоли[14], накинула его на голову Цуги.

– Чем не Венера Боттичелли? Та же улыбка, углы губ!

А для Шалика смастерила башлычок из тонкого лаваша.

– О! Могильщик из «Гамлета»! Хаджи-Мурат!

– Савонарола! Торквемада!

А Торквемада, притихший, сидел, доволен и сыт, и пытался лизнуть веселую девушку в румяную, горячую щеку.

Ну, больше поживиться нечем. Все съедено. На скатерти – одни кисло-дурно пахнущие бутылки с остатками вина. Пора. Перекусили – и довольно.

По дороге Шалик думал, кто такой может быть этот «ранний шакал», который красит честных собак зеленой краской? Шалика тоже щенком кто-то умудрился покрасить белой масляной краской… еле спасли, искупав под дворовым краном.

Цуга рысила деловито, мотая башкой, с которой все никак не хотел слетать джонджолевый венок.

Вот и бетонная стена… Дыра в заборе… Лаз к будке дяди Курши…

Тучный и косматый волкодав плотно лежал на боку, греясь на солнце. По кованой цепи ползали мухи и тараканы. Дядя Курша изредка и нехотя, не открывая глаз, щелкал их, и тогда цепь утробно взбрякивала. Он сегодня рано позавтракал – и немного поспал. Пообедал – и поспал. А скоро будет ужинать – и тогда уж он отдохнет основательно, на славу, до утра. Такова сыто-скучная жизнь ценника. С проклятого железа его даже на ночь не спускают – цепь длинная, всюду во дворе достать можно.

Почуяв гостей, дядя Курша приподнял морду и вытянул шею – кто это там осмеливается нарушать его покой? Некоторое время пристально и недобро смотрел на собачонок. С проклятием и одышкой прохрипел:

– Черт бы вас побрал совсем! Покой беспокоите! – и в тяжкой истоме уронил косматую башку в пыль. Цепь брякнула и уложилась. Псу было лень ворочать языком. Он отдыхал, как и всю остальную жизнь, отдав свободу за покой. Собачонки подползли ближе, деликатно отворачиваясь от громадной и отнюдь не пустой миски.

– Жрать хотите? – не размыкая век, спросил он и милостивым кивком хвоста подтвердил: – Жрите! Они без церемоний прильнули к миске. Шалик засуетился, полез ногами, но Цуга хватанула его за ухо, и он присмирел, дрожа от нетерпения и чавкая на всю округу.

Какие тут восхитительные кости и сухожилия! Жир и кожа! Обгоревший кусок корейки[15]! Голяшки от мужужи[16]! Пенки от чихиртмы[17]! И этого дядя Курша не хотел уже жрать? И это – Это – для него было плохо? Ну, что для дяди Курши плохо, для них – в самый раз, и даже очень хорошо! Они ведь – как кочегарова курочка Катами: по зернышку клюет, а сыта бывает.

– Удачно пришли! – тихо упивались собачонки запахами из кухни, где жарится восхитительный бараний баркал[18], лучше которого не было, нет и не будет ничего на свете.

Потом Цуга начала вежливо пересказывать волкодаву районные новости – тот, не открывая желтых глаз, с брезгливой неохотой узнавал, что хозяин собачонок, кочегар Мурад, спился вконец, а котельная пропахла спиртом и кошачьей вонью, что недавно в парке была сильная драка, в которой до смерти порвали одну противную больную моську. А рядом с кочегаркой собираются открыть мясной магазин, но не открывают, потому что мяса нет. И хозяйкин рыбный ларек хотят закрыть, потому что рыбы нет. В пивбаре сменили директора и теперь выкидывают вдвое больше ошметок, чем раньше. Мацонщик[19] Коциа сломал ногу, поэтому стало туго с пенками от мацони. Дурака Шалика чуть не затоптали на стадионе, куда он умудрился проникнуть в день футбола ради огрызков хачапури. Да, еще выдумали новую подлость – увозить куда-то остатки еды из базарной столовой, так что кормиться там уже нечем. И еще – официанта Шакро сегодня побеспокоили какие-то люди в форме… Что милиции вообще надо от этого святого человека? В парке полно пьяниц и бродячих, вконец одичавших и обнаглевших котов-скотов и кошек с котятами. Лучше бы милиция этой кошачьей заразой занялась, чем уважаемого всеми псами Шакро беспокоить!

Дядя Курша слушал вполуха. Эти мелкие дела-людишки мало интересовали его. У него были другие проблемы. Выждав, он осторожно спросил:

– А новых сучек в районе не видно?

Шалик тут же брякнул:

– Да-да-а, е-есть, ви-и-идели…

Цуга подтвердила:

– Видели двух черррррных дворррррняжек…

– Может, приведете, когда стемнеет? – как бы невзначай рыкнул волкодав, пряча желтые глаза. – Так, время провести… А то скучно уж очень… Жратва за мной… А не найдете – плохо вам будет! С тебя стребую! И вшивого хрящика от локо[20] не дам! – на всякий случай веско пригрозил он Цуге, которая поторопилась согласиться:

– Конечно, пррррриведу, куда они денутся?

Они стали вспоминать, где могут быть сейчас эти бродяжки, которые вести себя не умеют: вчера цапались из-за дохлой крысы, кусали друг друга за ноги и шумно грызлись в кустах. Цуга брезгливо обошла их стороной, но Шалик успел-таки обнюхаться с ними и заметить, что одна – в розовых лишаях, с проплешинами на спине, а другая припадает на две ноги и как будто даже в чумке.

Кобелек посчитал необходимым сообщить об этом дяде Курше, как самец самцу. Но тот лишь ухом о цепь почесал:

– Подумаешь, лишай, чумка! Это ерунда!

И стал со смаком вспоминать, как много лет назад к нему забрела чумиться красивая беглая сучка, он спрятал ее в конуре и блаженствовал с ней, хотя она была больна и тряслась в горячке. Собачонки, не раз слышавшие эту любовную историю, тем не менее подобострастно внимали ей – а как иначе? Когда дядя Курша говорит – надо слушать! Он невнимания не любит, может и наказать. Что поделать – он часто рычит и огрызается, но ведь известно: бойся не того, кто лает, а того, кто молчит и хвостом виляет. А дядя Курша – что? Хоть и ревет беспричинно, зато добр и кормит. А другие псы? Еще и цапнуть норовят по ходу дела. Понятно: кто лает, у того пасть занята, а кто молчит – тому всякий бредовый вред в башку лезет: от нечего делать хвост откусит или за ногу хватанет – и не подавится, гад! Это собачонки знали твердо: не бойся пса брехливого, а бойся молчаливого!

Начало темнеть. Из дома доносились живительные звуки и запахи: звон тарелок, звяканье ножей и вилок, переборы гитары, стук нардов, скрип сдвигаемых стульев, смех и голоса. Потянуло ни с чем не сравнимым запахом жареной баранины.

Дядя Курша снисходительно объяснил: у хозяина Гурама сегодня день рождения (собачонки льстиво наперебой поздравили волкодава), пришли гости, и скоро, после первой перемены тарелок, сюда принесут изрядную порцию объедков, которых он, впрочем, не особо ждет, ибо терпеть не может солений, маринадов, всяких там цнили[21], пхали[22], аджапсандали[23], из которых состоят объедки первой перемены.

Цуга тут же подобострастно согласилась: конечно, первая перемена – это так, ничего особенного. Вот вторая… не говоря уже о третьей… чем дальше вечер – тем ближе к мясу, известно…

Дядя Курша многозначительно поглядел на нее и поставил свое условие: пусть они идут искать вчерашних черных бродяжек (с паршивых сук – хоть шерсти клок), а он уже постарается сохранить для них хорошие кусочки, хотя им, тварям бездомным, все равно что жрать, а он обожает и обожествляет одно лишь мясо, которое, как всем известно, приходит только после третьей перемены. Так что пусть собачонки поторопятся, а он их не забудет – чугунное слово ценника!

Они приуныли. Куда осмотрительнее было бы сидеть тут, возле миски, и сторожить, сколько чего придет после каждой из перемен, но делать нечего – надо на слово верить дяде Курше, другого выхода нет. А все из-за болтливости Шалика! Молчал бы про сучек – и получил бы костей пару кучек! А теперь – иди и гадай, сколько чего было, пока за этими бродяжками гоняться будешь!

И они полезли назад в дыру, чтобы поспешить в парк, где горят огни каруселей, а в летней раковине играет музыка – вещь без запаха и вкуса, а все равно приятная.

«Муштаид» назывался этот дивный парк, где они чувствовали себя как дома. Он и был их домом. Не всем же дано иметь собственную конуру, как у дяди Курши! Да и что конура? Вот у волкодава свое миско-место есть, а свободы нет – разве это жизнь? Нет, куда лучше без конуры, но со свободой, без миски – зато с весельем! Они, само собой, никогда не посмеют сказать об этом волкодаву, но это так, и с этим спорить глупо.

На танцплощадке гулянка шла полным ходом, с бутылками и папиросами. Стоял несносный шум. Мерзкий гам был собачонкам хуже спертого запаха вспотевших ног. Цуга недовольно ворчала себе в усы на Шалика, что слаб на язык и вылаивает что ни попадя. Проклинала себя за глупость – почему не сообразила сказать, что черных дворняжек уже нет – смылись восвояси, ищи ветра в поле?! На свой загривок выболтали! Сидели бы смирно – мясцо перепало бы… Нет чтобы держать язык за клыками! И лапы будут целее, а желудок – полнее… Бегай теперь тут, ищи этих вшивых сучек для случек!

А Шалик не мог забыть о миске, полной до краев. И ему, напротив, вовсе не казалось, что поручение дяди Курши трудно для такой награды. Он даже думал, что оно не идет ни в какое сравнение со щедростью волкодава. Подумаешь – привести пару бродяжек!

А полная миска ломких костей от молодого шашлыка? А коровьи хрустящие лопатки? А безумно вкусные копытца из хаши? А слегка подгоревшая солянка[24]? Или чуток пережаренные кучмачи[25]? А люля-кебабьи хвостики? Это что, просто так на улице валяется?

Временами жизнь волкодава казалась Шалику раем, он с горечью удивлялся: почему не ему досталась счастливая доля – быть хозяином будки, миски и двора? Почему он рожден малым и хилым, а не могучим и породистым? И он мог бы стать грозным догом-бульдогом, или сильной охотничьей, или, на худой конец, голубым пуделем. А вот родился Шаликом – и Шаликом подохнет, как и должно Шалику: под забором, в грязи. И никто не положит его в ящик из-под тушенки и не опустит в яму, вырытую в клумбе, и не поставит дощечки с его именем, а выкинут в мусор на свалку, где наглое грубое воронье (от которого и при жизни нет покоя) расклюет его по кусочкам! Вот и все, собаке – собачья смерть!

Но подобные мысли приходили крайне редко, только когда он бывал болен или слишком голоден. В остальное время он покорно боролся с жизнью. Да эта борьба и есть сама жизнь, а что же еще? Спокойно будет только после смерти. «Устала? На том свете отдохнешь! Давай быстрее в ларек за бутылкой!» – любит кричать кочегар Мурад, требуя от своей сожительницы чего-нибудь спиртного.

Они спустились на набережную и вскоре наткнулись на то, что искали. Вот она, псиная свадьба! Впереди гордо гарцевали вчерашние дворняжки-сучки, важно закрутив и без того крученые хвосты, жеманясь, подтявкивая, иногда топчась на месте и победно оглядывая стайку псов, бегущих за ними. Кое-кто из этих псов был очень даже известен – хулиганистые задиры, уличные попрошайки, вечно возбужденные воровством и сомнительными сделками, на все способные прохвосты без чести и совести.

Однако собачонки смело присоединились к свадьбе, ибо парк был их местом, и об этом надо не только всем напоминать, но и самим помнить! Крепко зарубить на своем мокром носу, пока он не стал горяч: покажешь сегодня слабину – а завтра тебя уже нет, съели и не подавились. Нет, надо грызться и гавкать! Это все глупости, что собака лает – ветер носит. Носит-то он носит, но пользу этот лай тоже приносит… И не забывать, что Муштаид – от «мушти», что значит «кулак»: в кулачном парке надо почаще пускать в ход клыки – целее будешь, несмотря на раны. Раны – что? Заживут, как на собаке, а вот раненая честь не лечится ничем, кроме мести: клык за клык, кадык за кадык, только так – чтоб не попасть впросак… Недаром же говорят: собачья дружба – до первой кости, а потом – грызня не на жизнь, а на смерть.

Они сумели обменяться с сучками короткими репликами:

– Откуда? Кто? Куда?

– Сестры, из деревни. Надоело. Сбежали, – тявкнула одна, хромая чумичка.

– Жррррать хотите?

– Конечно! – завопила вторая, лишайная. – Эти разве накормят? И сколько их? У нас в деревне такого нет!

– Бежим, есть место, полно всего, все хоррошее! Прррррриглашаем! – прорычала Цуга, пугая настырных псов, норовящих на ходу покрыть лишайную.

– Не врете? А где? А что? А далеко? – обрадовались деревенские сестрички, не ведая еще, что в городе объедки никто просто так, за красивые глазки, раздавать не станет (тем более что и глазки не очень-то: у одной – в чуме, у другой – в трахоме…).

Наглые уличные псы, уловив обрывки разговора, разом заворчали на Цугу, а какой-то слишком нервный доходяга цапнул ее за хвост.

– Да кто вы такие? Нищенки, калеки, брррррро-дяги! – взвилась Цуга. – Мы ведем их к дяде Курррррше – ясно вам? Они пойдут с нами к Куррррше!

Услышав про волкодава, псы разъярились еще пуще. Нервный недоносок стал заливисто ругать волкодава цепным дурнем и старым дрочильщиком, а другие принялись теснить их к реке, отрезая от заезжих бродяжек. Поднялась свара, пошли визги, стоны, злобный хрип, задушенный сип.

– Помогите! – уже издали кричали сучки, пытаясь избавиться от настырных кавалеров.

Но псы с лаем гнали их все дальше.

– Смотррррите, плохо будет! – разозлилась не на шутку Цуга и помчалась жаловаться волкодаву, велев Шалику затесаться в свадьбу и следить, куда погонят сучек поганые псы.

И Шалик остался среди бродяг. Что делать? Пса лапы кормят. Хочешь жрать – умей в помойках рыться. Надо суку – лезь в подпругу. А нет – клади клыки на смертный ящик, откидывай копыта, поджимай хвост, подыхай под забором.

Цуга достигла бетонной дыры и сбивчиво поведала дяде Курше обо всех безобразиях. Лежа в прежней позе, волкодав внимательно выслушал ее. Глаза его налились кровью, уши поднимались и опускались, шерсть на загривке топорщилась, хвост торчал как пика, а из-под мохнатых усов несся зловещий рокот, словно где-то пытались завести неисправный грузовик.

Услышав, что кто-то из псов-попрошаек осмелился ругать его дурнем и дрочильщом, он заметался на грохочущей цепи так свирепо, что Цуга отпрянула к стене – переждать приступ яростного рокота.

Из дома стали выглядывать лица. Хозяин Гурам, поглазев из-за занавески на беснующегося пса, взял воздушное ружье, высунул его в окно и пару раз выстрелил в воздух. Дядя Курша осел и смолк. Гости захлопали, зашумели:

– Молодец! Стрелок!

– Укротитель!

– Дрессировщик!

Тут из кухни появилась домработница Маро с тазом второй перемены и высыпала содержимое в миску.

Когда все стихло, дядя Курша и Цуга закусили осетровыми шкурками, хребтами форели, остатками балыка и усатой башкой сома, а потом, успокоившись, стали решать, что делать дальше.

– В общем, иди и приведи их, как хочешь, – ни до чего не додумавшись, сурово приказал дядя Курша. – Где этот малявка Шалик?

– А он… там… на свадьбе… сторрррожит!

Дядя Курша кивнул лобастой мордой:

– И хорошо. И правильно. Теперь приведи этих сучек сюда, не то плохо тебе будет! – добавил он для верности и, видя, что Цуга не очень испугалась, задрал морду: – Видишь, тварь? Скоро, скоро я буду свободен! И многим не поздоровится! Видишь?

Ошейник был основательно надорван. Цуге было известно, что дядя Курша ночами иногда тайно трет ошейник об острый угол конуры, чтобы сбежать на волю. Но кожа ошейника толста, угол конуры – не особо остр, а желание сбежать – не слишком сильно. Поэтому ошейник надорван только наполовину. Однако помнить об этом надо – кто знает, что может взбрести в башку психу-цепнику, вконец одичавшему от сытого, но тоскливого одиночества и горького, надоевшего позарез вечного покоя?

Прихватив на дорожку рыбий хвост (за что уплочено – должно быть проглочено), Цуга опять побежала в парк.

Собачью свадьбу она нашла быстро. Но псов поубавилось: многие, получив, что хотели, разбежались по своим подлым делишкам. Оставалась только пара глупых уродов, в том числе и несолоно хлебавший Шалик. Цуга без долгих бесед велела кобельку гнать сучек из парка, а сама заклацала зубами на глупых калек. Те быстро поняли, что к чему, а при имени дяди Курши полезли от страха под карусель, где умельцами-ежами вырыта добротная яма. Цуга похвалила Шалика за смелость:

– Молодец, сторррожил! Дядя Курррша будет доволен!

– Да-а… я-я-я… та-а-ак! – Шалик гордо закрутил свое куцее колечко – а как же, понятно, следил и сторожил, как и положено псу!

А когда Цуга сообщила, что вторая перемена почти цела, надо только поспешить, то это известие обрадовало не только Шалика, но и деревенских сучек, вконец утоптанных городскими наглецами. Теперь шелудивые дуры не сомневались, куда им бежать. Конечно же, туда, где еда! А что там дальше – увидим. Хуже, чем есть, не будет… Не должно быть…

Дядя Курша стоял у конуры напрягшись, только уши мелко дрожали да загривок ежился. Виляет хвостом:

– Идите сюда, ближе, не бойтесь!

Но невежи-сучки, не соблюдая ритуалов, набросились на еду. Жрали они неряшливо, огрызаясь друг на друга и лапами влезая в миску, которая была вскоре опустошена и перевернута. На дядю Куршу они не обращали внимания, и волкодаву приходилось самому исподволь знакомиться с их верткими задами.

Цуга и Шалик грустно наблюдали за всем этим безобразием.

Они не решались вмешиваться, хотя голод опять взял их в свои холодные клещи и погнал слюну с высунутых языков. Они попытались было прокрасться за конуру, где, помнится, они видели остатки мчади и сыра, но дядя Курша остановил их:

– Стоять! Пусть гости жрут! Вы – свои, потом успеете, ненасытные!

Цуга обиделась: это она-то ненасытная? От такой нахалки любому шашлык поперек горла встанет! Две осетровые шкурки и сожрала всего, а разговору – на барана!

Шалик принялся напоказ щелкать на себе блох и клещей: вот, мол, голоден, как волк, но не прошу, свое ем!

Но дядя Курша все эти ухищрения не замечал. Он совсем ошалел от суровой радости: то подходит к сестричкам, заводит затейливые старомодные разговоры, то отбегает к конуре, неуклюже звеня цепью и радостно порыкивая на ходу. Заигрывает с разомлевшими от еды бродяжками, щекочет их усами, тормошит лапами, трется косматой башкой об их бока, не замечая лишаев, лысин, ран и гнойников. Известно: кто с подзаборной ляжет – с блохами встанет, но дядю Куршу это не беспокоит – у него и своих цепней хватает.

А Шалик скорбно сидел возле перевернутой миски и время от времени печально взглядывал на ее щербатое дно, негромко проклиная заезжих сучек в течке, из-за которых вынужден голодать. Он помалкивал, все больше вздыхая. Еще бы – знает собака, чье мясо съела! Его вина: держал бы пасть на запоре, не болтал бы про сучек для случек – и весь день рождения достался бы им! А теперь? На пятерых хавку делить надо!

Так продолжалось довольно долго: сучки жрали прямо с земли, огрызаясь и пихаясь, но дядя Курша млел и пританцовывал от нетерпеливого волнения, и только собачонки истекали слюнной горечью.

Наконец появилась домработница Маро с тазом третьей перемены. Разглядев в сумраке стаю чужих собак, она в нерешительности замерла, позвала:

– Гурам! Иди сюда, посмотри – что за собаки тут?

Сколько их! Что им надо? Вдруг бешеные? Или больные?

Хлопнула дверь. Во двор нетвердой походкой спустился хозяин Гурам с ремнем в руке. Дядя Курша заворчал, как буксующий трактор, но поплелся к конуре. Цепь уныло зачмокала по земле.

Гурам шел, грозя ремнем и ругаясь. Запах алкоголя был так силен, что собачонки поспешно уползли в дыру забора: от пьяного ничего хорошего ожидать не следует, лучше остеречься. Сучки-сестрички тоже в страхе полезли за ними. В дыру видно, как хозяин крепко вытянул волкодава ремнем и пинками загнал в будку. Кинув камнем в сторону дыры, погрозил собачонкам:

– Убирайтесь к черту! Не то всех перестреляю!

Маро, вывалив в миску объедки, уковыляла прочь.

Хозяин Гурам, сильно качаясь, стоял у конуры, тупо смотрел на тазик. Он вздыхал, ковырялся в носу и, сильно икая, в голос матерился.

А Шалик жалел его. От хозяина Гурама несло злостью. Значит, он несчастен! Счастливый человек или собака не могут быть плохими, злыми или подлыми, счастливый всегда добр, а несчастный – зол, как хозяин Гурам, который сейчас источал на расстоянии резкие и терпкие запахи злости.

Тут из дома вышел молодой человек, начал что-то говорить, все громче. Можно различить, как Гурам грубо отвечает ему:

– Какое твое дело, молокосос, что я ей говорю и куда руку кладу? Кто тебя вообще спрашивает? Ты кто ей – муж, брат, отец, дядя или дедушка? Что хочу – то и говорю! И делаю! Тебя, сопляка, не спросил! Пошел ты!

Молодой человек возмущенно отвечал:

– А я тебе говорю – оставь в покое эту женщину!

Ты знаешь, что она мне нравится, я люблю ее! Ты этим свое неуважение ко мне показываешь, понял? Я тебе этого не прощу! Смотри, плохо будет!

– Что, угрожаешь? – схватил Гурам его за рукав, с хрустом лопнувший до локтя.

Молодой человек с руганью ударил его по руке:

– Лапы убери! И пса загони, не то я его прирежу! – кивнул он в сторону дяди Курши (тот, услышав крупный разговор, тихой сапой вылез из конуры и недобро подбирался к наглецу, который осмеливается перечить хозяину). – И его, и тебя!

Гурам пьяно рассмеялся:

– Кого? Ты? Моего пса? Меня? Прирежешь? – И прошипел: – Цирк тут не устраивай! Если хочешь – пойдем, поговорим по-мужски!

– Пугаешь, что ли? Пойдем!

Гурам схватил молодого человека под локоть и потащил к воротам. Ругаясь, они исчезли под скрип и стук калитки.

Дядя Курша переждал их шаги, потом сдавленно хрипнул из темноты:

– Эй! Где вы там? Сюда, только тихо!

Испуганные деревенские сучки начали хорохориться. Они уже жалели о том, что впутались в какие-то непонятки: лучше б остались с кобелями в парке! А тут какие-то крики, ссоры, ругань, ремень… И правильно говорят: свои собаки грызутся – чужая не лезь! Лучше убираться отсюда подобру-поздорову – пожрали уже вдоволь… Хотя вот еще перемена пришла… Мясная, самое то… Ладно, попробуем, а там увидим, что к чему…

– Вы спрячьтесь за будкой пока… – сверкнул дядя Курша глазами в сторону сестричек, а собачонкам угрожающе пробурчал: – А вы проваливайте, а то из-за вас тут… Завтра приходите…

Ах так! Ну, спасибо за такое угощение! Шалик, взявший было обглоданное индюшачье крыло (за которое в другое время полжизни отдал бы), подержал его в зубах и аккуратно положил обратно. А Цуга старалась не смотреть на остатки чакапули[26], столь редкого и любимого.

Дядя Курша сердито наблюдал за ними.

– Идите отсюда. Проваливайте! Чтоб я вас больше тут не видел, попрошаек! Чем вам давать – лучше кошке Нателе под хвост выбросить!

О, кошки Нателы еще не хватало! Эта опасная бестия была полной хозяйкой во дворе и доме, спала под паровой трубой на мягкой подушке, ходила по самым высоким деревьям, ни с кем не общалась, жрала только мышей и птенцов, а когда спускалась на землю, то затевала побоища со всеми встречными и поперечными. У нее был муж, котяра Мяугли, о котором и говорить страшно: весь в шрамах, хромой и злой, размером с новорожденного барашка, он жил где-то в Дидубе[27] и раз в месяц являлся в гости к Нателе. Известно: кто блудлив и похотлив, тот не тороплив, поэтому Мяугли вначале обстоятельно съедал все, что для него заготовляла Натела – пару мышей, птенцов, иногда даже рыбку. А потом затевались такие стоны, вопли и кошачий ор, что дядя Курша прятался в конуру, а в доме люди закрывали окна: не помогала ни крики, ни кипяток, ни воздушна! После любовных утех Мяугли изгонялся прочь и уходил медленно и важно, хвост трубой. Это так у них, у кошек: две ни в мешке, ни во дворе не уживутся, хоть ты тресни, каждая лазает сама по себе, где хочет, и никому отчетов не дает!

Нет, кошки Нателы совсем не надо! Подальше от ее злобных пустых стеклянных глаз и вечно точимых о кору когтей! Лучше уж сразу уйти!

Обиженные несправедливостью, собачонки улезли в злополучную дыру и удрученно поплелись куда глаза глядят. А все по собственной глупости! Зачем было приводить этих чумных сеструшек? Ведь можно было бы понять своим куцым умом, что голодные сучки сожрут все подчистую? Сказали бы – не нашли их, и дело с концом! Так нет же, привели, на свое горе и желудок!

Настроение испорчено окончательно. А все Шалик – не может держать язык за клычками! С него все, как с Бати вода! Только с гуся и польза бывает – пух-перо, а от Шалика одни убытки и проблемы, подрать его мало:

– Уррррод! Уррою! Порррву! – рычит Цуга, а кобелек виновато поджимает хвост – а что остается, когда сказать нечего?

Явно плохой день. У кобелька ныла лапа, он клевал носом и зевал так широко, что судороги прокатывались от костистого загривка до облезлого колечка хвоста, отчего вздрагивала каждая шерстинка его грязной шкуры.

Они не успели отойти далеко, как вдруг услышали громкий разговор.

Один голос – пьяного Гурама, другой – молодого человека.

Они не успели ничего толком разглядеть в сумерках, как раздался сдавленный крик. Что-то тяжелое упало на землю. Тень метнулась прочь, закинув на ходу что-то в кусты. А из темноты неслись шорохи и стоны.

Они осторожно проникли под сумрак дерева. На скрипучем песке ворочается человек. Пытается встать. А песок вокруг него – в черных пятнах… И стоны дрожат в воздухе… И запах крови пугающерезок…

– Кррррровь! – прошептала Цуга с дрожью.

– Да-а-а… – боязливо подтвердил Шалик, переступая от волнения всеми четырьмя лапами.

Они подобрались ближе, принюхались, присмотрелись… Да это хозяин дяди Курши, Гурам! Он ругался и стонал. Хлестал ремнем по земле, поднимаясь на колени и опять падая ничком в черную лужу. Скрипел песок. А лужа крови все росла. От нее начали с тихим шорохом отзмеиваться ручейки.

Они в замешательстве кружили вокруг. Шалик робко попробовал языком кровавый песок, взвизгнул. А Цуга подползла к человеку и несколько раз лизнула его ногу. Но тот ничего уже не замечал: стоны становились все слабее, движения – медленнее. Вот он нелепо задергался – и утих, замер, застыл. И на собачонок повеяло жутью: что-то мутное серое складчатое овальное с шелестом выползло изо рта Гурама и, обдав волной жара, с гудением взмыло вверх…

Они отпрянули. Оцепенело стояли, настороженно глядя то на громоздкое тело в луже крови, то на желтую луну в черном месиве облаков. И усиленно нюхали резкий густой соленый запах крови. Сейчас он совсем не радовал, хотя на базаре они проводили часы в столбнячном гипнозе возле мясных рядов, с подобострастным вожделением заглядывая в пустые глаза мясников-касабов и полной грудью вдыхая ароматы парного мяса, свежей убоины и дымящейся требухи.

– Надо сказать дяде Куррррше, – в растерянности подумала вслух Цуга.

– Да-а… да-а-а… – дрожал Шалик. – В тра-аве… по-иска-ать…

Он метнулся в кусты и выволок оттуда нож – его не найти мог только безносый: так густо разило от него запахом смерти! Да если б этот нож в землю был зарыт или в воду кинут – Шалик нашел бы его, чтобы отнести дяде Курше!

И он гордо поволок в зубах страшную находку, хотя нож был тяжел и громоздок, скользил в зубах, бил в нос соленым запахом крови. Но, к счастью, нож не выпал, не потерялся в траве, и Шалик победно тащил его дяде Курше, хотя зачем он это делал – он не знал. Просто дядя Курша – старший и умный, он больше понимает. Пусть сам решает, что делать дальше.

Едва они миновали бетонную дыру, как дядя Курша из будки принялся осыпать их упреками:

– Это что за сук драных вы мне приволокли? Сожрали сколько влезло – и сбежали, стервы! Вот дряни, нищенки, лишайные потаскухи! Деревенщины! Паскудные твари! Видят, что я на цепи, и дай бог ноги…

Услышав сбивчивый рассказ Цуги о ноже и хозяине, он оторопел, отрывисто пролаял:

– Хозяина? Моего? Ударили? Ножом? Убили? Хозяина? Моего? Гурама? Где? Ножом?

Уяснив суть дела, он с шумной яростью вылезает из конуры, слюна капает с брылей. Он тщательно обнюхивает проклятый нож, вертит его лапами, пытается разгрызть рукоять, внюхивается в нее. Потом встает на дыбы, дико рвется, обрывает ошейник и исчезает в дыре – только пустая цепь грохается о землю и, злая, замирает звонкой чешуйчатой змеей в грязи.

– Ну, все… – растерянно поджимает хвост Цуга. – Утррром – милиция в рррресторррране, днем – сучки всякие, вечеррррром – такое…

– Да-а-а… – соглашается кобелек, вожделенно поглядывая на миску. Он столько нервничал, что должен сейчас успокоиться. А лучшее средство от хандры всем известно – это кости от хашламы[28], хрящи от арталы, белый жир от бурваки[29], хребты, бошки и хвосты форели…

Он приник к миске и с чавканьем стал заглатывать все подряд. Цуга тоже не отставала, удивляясь, как вся эта вкуснятина могла остаться нетронутой… Что, была еще и четвертая перемена? Видно, огорченный сучками, волкодав не пожелал ее вкушать… А хороши все-таки объедки объедков дяди Курши!

Они сожрали все без остатка, с опаской поглядывая на окна дома. Но там играла музыка, люди танцевали, и никому не было дела до того, что творится снаружи. Ну и хорошо, лучше и быть не может: кругом – никого, а вся жратва – твоя. Мысли о гнилой рыбе, подлых суках, дяде Курше и луже крови постепенно исчезали из их короткой памяти.

Теперь, после сытного ужина, собачонки желали только доковылять до кочегарки и завалиться спать под горячие трубы, чтобы наутро, пораньше, успеть на свалку до приезда мусоровоза, который взял за глупое правило затемно увозить лучшее питание в неизвестном направлении. А дядя Курша пусть сам разбирается. Он лучше знает, что делать, – на то он и волкодав, а не шавка паршивая. И недаром он ест только божественное – жареное мясо, а Шалик, например, любит шилаплав[30]. Где келех[31] – там и Шалик, крутится среди складных скамеек из проката, ждет свой любимый покойницкий плов.

Они решили бежать напрямик через парк, где уже гасли огни. Музыка на танцплощадке смолкла. Нет выстрелов в тире. Аттракционы потухли. Не скрипят карусели. И парковая детская железная дорога закрыта: не слышно свистков, нет флажков и паровозного дыма, и по платформе не ходит сизоносый и краснолицый проводник Како, подсаживая детей и бабушек в вагоны и украдкой прикладываясь к чаче из боржомной бутылки, засунутой в карман потертого синего проводницкого кителя. Только мусор шуршит по дорожкам да дворник Вагиф натягивает кожух на похожий на большой градусник силомер, по которому местные бугаи-силачи, обмотав платком кулаки, с утра до вечера дубасят, мерясь глупой силой.

В котельной жизнь шла полным ходом. Поганая кошка Зубарсик выволокла своих слепых недоносков к трубам, на лучшие места. В углу примостилась курочка Катами, пощелкивая клювом в ожидании яйца. Кочегар Мурад ковырялся шампуром в топке, собираясь запечь в золе мелкую рыбу, украденную женой на работе. Сама Лали ставила на стол миски, открывала вино «№ 8», резала тесаком помидоры и заводила по радиоле народные песни. И даже гусь Бати заглядывал снаружи, хотя предпочитал летом спать на Куре.

Собачонок все это мало интересовало. Они ради вежливости прошлись по котельной, всех поприветствовали, тихой сапой пробрались в самый темный закут и завалились спать, не обращая внимания на гам, дым и двух блудливых котят, которые тихо рылись под трубами, приводя в беспокойство мышь Тагви, уже второе лето жившую с большим семейством под кочегаркой.

Они спали долго и счастливо, а когда наконец были разбужены квохтаньем Катами и вылезли из затхлой кочегарки на свет божий, то в небе уже горело яичное солнце, а на земле было тепло и уютно. И все начинать по новой: стадион-павильон, пивбар-базар, помойки-скамейки, урны-пурни[32]. День обещал быть неплохим, даже отличным: около каруселей пухлая девочка угостила их кусочком булки. А малыш в панамке не пожалел пончика. Что ж, дети обычно добры, что имеют – тем и делятся. Да они сами у взрослых все клянчат! Известно, арталы или шашлыков от них ждать глупо, а леденцы, булочки или бати-бути[33] – в самый раз.

Они успели вовремя к свежим хвостикам от хинкали и только пристроились за пивбаром заморить глиста, как вдруг услышали разговор пьянчуг на веранде о том, что вчера вечером тут, недалеко, зарезали какого-то парня, а позже, ночью, к убийце в дом вломился огромный пес-волкодав и загрыз убийцу. Другие говорили, что это был вовсе не пес, а волк-оборотень с Мтацминды[34], по своим законам наказавший убийцу. Третьи утверждали, что им точно известно: барс-людоед спустился из Коджорского леса. Четвертые думали, что это черный ангел прилетел из Давид-Гареджи[35] отомстить убийце. Поди узнай, как все было на самом деле! Люди болтают – ветер носит!

Услышав эти разговоры, Цуга многозначительно посмотрела на кобелька и поджала драный хвост. Шалик тоже сел на тощую задницу, притих: было о чем подумать. Ведь это люди о Гураме и Курше говорят! Значит, дядя Курша по запаху нашел молодого человека и загрыз его! Понятно! Где он теперь? Что с ним случилось? Эх, не надо полной миски, если цепь на шее! Не надо конуры, если жизни нет! И быть мелким, слабым и хилым куда выгоднее, чем большим и сильным: никому ты не нужен, никто тебя не убьет, живи в свое жалкое малое удовольствие, ешь помаленьку гнильцо – никто не отнимает, кому оно надо? И говори не все, что знаешь, но всегда знай, что говоришь. А еще лучше – молчи в намордник, целее рыло будет.

Тут Цуга насторожила уши – радио на столбе проникало час дня: сейчас на базаре, в мясном ряду, касабы примутся жарить на плитке лучшие куски себе на обед, и надо поспешить, чтобы не оказаться последними на этом веселом мясном празднике жизни – последнего, как известно, и собаки рвут…

Германия, 2002-2009-2021

Олег Рябов

Родился в г. Горьком. Окончил политехнический институт по специальности «радиоинженер».

Работал в НИИ научным сотрудником, в проектном институте начальником снабжения, Облкниготорге – товароведом, Оперном театре – дежурным электриком, на мясокомбинате – зам. директора, в типографии – тоже каким-то начальником.

Автор пятнадцати книг стихов и прозы. Лауреат конкурсов «Ясная Поляна», имени Шукшина «Светлые души» в г. Вологде, лауреат премии Б. Корнилова, «Болдинской премии», трижды лауреат премии Нижнего Новгорода в области литературы. С 2002-го года член Союза писателей России. С 2011-го – член ПЕН-клуба. Главный редактор журнала «Нижний Новгород».

Миллион для училки

(Маленькая повесть)

1.

Коля Коган был простым русским парнем, даже больше того – был он по рождению самым что ни на есть деревенским пацаном. И фамилия у него была когда-то другая – Семенов, и жил он в очень глухой деревне с названием Дуброва. Только ведь беда ходит сама по себе, места для безобразий своих выбирает странные и негаданные. Коле было шесть лет, когда его маму с папой порубил топором по пьяному делу, а точнее, уже в безумии белой горячки, их же односельчанин, с соседнего порядка, мужичонка запойный и беспутный. Так уж случилось.

Коля в момент случая того страшного был на речке: с друзьями своими, мальчишками деревенскими, окуньков ловил. А когда вернулся он домой, в избу его даже не пустили. Мужики с бабами молча стояли у крыльца, два милиционера копошились в дому, а женщина, тоже в форме, что-то писала, сидя в милицейском газике. Сосед-убийца, весь взлохмаченный, в крови и с кровоподтеком под глазом, сидел связанный у забора, в зарослях лопухов, изредка вскрикивая и постоянно вполголоса бормоча: «Это же марсиане! Вы все видели, что это марсиане? Они прилетели!»

Судьба Колина решилась в тот день сурово и очень радикально: женщина в милицейской форме, прихватив с собой какую-то дальнюю родственницу Коли из их же деревни, про которую он до того и слыхом не слыхивал, отвезла его в район. Там на комиссии в райотделе родственница подписала бумаги и отправилась восвояси домой, а Коля был определен в детский дом с рекомендациями для наблюдения у врача-психиатра: мол, у детей после таких трагедий тоже срывы бывают.

Детский дом для сирот располагался в райцентре, в старом здании бывшей школы: новую школу построили, а старую на слом определили. Только долго больно собирались ломать – так и приспособили его пока что под детский дом, как бы временно. Как же часто постоянным становится у нас то, что планировалось как временное!

Бедно, голодно и холодно жил этот дом: зимой печки дровами топили, а за ночь все тепло сквозь щели выдувалось напрочь. Кушали хуже некуда – лучше и не вспоминать. Да и то, что детдом в райцентре находился, – одни только слова: сразу же за грядками огородными, с которых детдом в основном и кормился, начинался настоящий лес, который тянется до самого Полярного круга.

Коля мальчиком был крепким, как орех, коренастым, курносым, веснушчатым и белобрысым. И с этого момента и до некоторых пор я буду его иногда называть просто Колькой. С пацанами детдомовскими подружился он быстро, только есть хотелось все равно и все время. Дружи – не дружи, а жрать хочется! Хоть побираться иди! Или воровать! Только старшие мальчишки ему сразу сказали, что воровать надо уметь и этому делу надо сначала научиться. Учиться надо много лет, как в школе. И прибавляли, что только все равно «сядешь». А вот куда «сядешь», Колька пока что не понимал. И зачем учиться, если все равно «сидеть», или обученные «сидят» в других местах, или по-другому – это Колька тоже не понимал.

Зиму кое-как Колька перезимовал, а летом полегче стало. Перевезли ребят как бы на летний отдых в лагерь – не в пионерский, конечно, но тоже неплохо. Теперь каждый день – рыбалка, раки, грибы, ягоды. Раки ползали по дну двух ручьев, которые впадали в Керженец. Мальчишки по ночам с фонариком-жучком, который жужжал и работал без батарейки (надо только нажимать на рукоятку), бродили по дну ручья босиком и светили, выискивая добычу. Изумленные раки растерянно останавливались, топорщили клешни, и вытаращенные глаза их горели из-под воды огоньками. Керженец буквально кишел рыбой, и надо было только не лениться. Каждый день мальчишки, отсидев два-три часа с удочками, пекли окуней, красноперок и небольших подъязков в золе или жарили на костре, насадив рыбу на прутики. Даже банка с крупной солью была у них припрятана для таких кулинарных занятий в дупле огромного дуба, нависшего над рекой.

Колька рыболовом был удачливым, он сам знал про то, а поэтому частенько один отправлялся на индивидуальную рыбную охоту: точка у него была своя секретная и уловистая. Пробираться к ней надо было через коряги и стволы старых сосен, упавшие и полузатопленные, – зато там, дальше по берегу, был небольшой голый язычок с золотым песочком, и течение Керженца шло тут в обратную сторону, образуя суводь, а это очень нравится рыбе.

Как-то раз, продравшись сквозь бурелом к своему заветному и уловистому месту, Коля встретил на нем незнакомца. Точнее, он узнал мужчину, который последние два дня жил с ними на базе. Но кто он такой, как его зовут и зачем приехал, было всем ребятам непонятно. Хотя и заведующий, и все воспитатели обращались с незнакомцем не только приветливо, но и предупредительно – это было неспроста.

Мужчина стоял с удочкой, с удочкой отличной: пластиковое удилище, специальная катушка. У Коли и у всех других пацанов удилища были из ивового или березового хлыста, поплавок – из пробки или пенопласта, а тут все по-взрослому. В ведерке, что стояло рядом с мужчиной, уже кто-то плескался.

– Привет, Николай, – обратился к мальчику незнакомец, – я вот сюда пришел, чтобы с тобой поболтать.

– Зачем? – спросил Колька неожиданно для себя, даже чуть-чуть струхнув, и встал на месте.

– Не волнуйся ты! Меня зовут Адам Маркович, фамилия моя Коган, и я хотел с тобой поближе познакомиться. Не против?

– А зачем? – еще раз спросил Колька, уже успокоившись. Дядька вроде был ничего. У Кольки даже мелькнула мысль… Но он ее не успел сформулировать в голове.

– Видишь ли, я живу тут у вас в лагере уже три дня, присматриваюсь. Про тебя я все почти узнал и про твою беду тоже. Знаю, как вы тут в детском доме неважно, мягко сказать, живете. Как ты смотришь, если я тебя усыновлю?

– Мы все здесь этого хотим. Только плохо у нас это получается. А почему я?

– Даже не знаю. Так сложилось, что про тебя мне близкие друзья рассказали, которые в вашей деревне жили в прошлом году на даче, когда эта твоя беда приключилась. Если хочешь, то я тебе про себя прямо сейчас немножко расскажу, а ты посоветуешься с воспитателем, с директором, с ребятами.

– Надо думать, – вполне серьезно ответил мальчик и стал снаряжать свою удочку.

Вообще дети очень быстро взрослеют, оказываясь в сложных жизненных ситуациях. А так как положение Коли было, скорее, не ситуацией, а уже стабильным состоянием, то у него и реакция на окружающие события, и анализ существующих обстоятельств были сверх меры обострены и четко направлены на сохранение личных позиций. Дети, в детстве лишившиеся этой естественной, природой предназначенной стены за спиной, называемой родительской опекой, очень быстро вырабатывают в себе шестое чувство, сродни интуиции, которое помогает им определять «своих», то есть друзей, и отделять их от «чужих», к которым надо относиться с осторожностью. Незнакомец со смешным именем Адам Маркович был, судя по всему, «свой».

Погода была замечательная, время далеко за полдень, но солнце еще висело над лесом, комары и мошка куда-то пропали, только три слепня кружились вокруг, чего-то искали. Откуда-то подошла стайка небольших язей, и рыбаки натаскали их изрядно где-то за час.

– Куда нам столько? Мы и не зажарим столько. Куда их девать?

Он внезапно попал в новый мир, в котором следует интересоваться чужим мнением, потому что многое зависит от поступков и планов окружающих тебя людей. Если раньше он, как дикий зверек, был инстинктивно внимателен и осторожен из-за страха столкнуться с каким-то незнакомым явлением, то теперь эта практически врожденная внимательность помогала ему очень быстро усваивать новые для него правила жизни и законы общения.

– Коля, а как ты смотришь на то, чтобы немного перекусить? Я тут захватил с собой пару бутербродов. А язей мы на кухню отнесем, ты не против?

– Я не против, – ответил Колька, решив, что хитрить и лебезить пока что не стоит, а от поддакивания хуже не будет.

У Адама Марковича оказались в пакете четыре яйца, два огурца и два бутерброда с краковской колбасой.

– Только вот попить ничего не захватил. Правда, захватил пластмассовый стаканчик – мы с тобой из Керженца водички попьем, вода в нем хрустальная и наверняка целебная. Скотины здесь нет никакой на сто верст, а если и пописал в Керженец медведь или лось, то мы стерпим такое! Согласен?

– Конечно, согласен, – промычал Колька, наворачивая бутерброд.

– На, мой бутерброд тоже ешь – тебе расти надо, – сказал новый Колькин знакомый, видя, с какой жадностью мальчик работает челюстями. – Ты ведь в этом году в школу пойдешь?

– Да, пойду, – снова промычал Колька.

– Так вот, в городе в школу пойдешь, если все решишь сегодня положительно. Про себя я тебе тоже сегодня все расскажу, а появятся вопросы – спросишь. Мне сорок пять лет, я военнослужащий, подполковник медицинской службы, врач я, и работаю в госпитале, лечу военных. Был я женат, и сын у меня есть. Только жена у меня латышка, и, когда СССР развалился, она с сыном уехала в Латвию. А потом мы развелись, она приезжала, но сына мне не привезла, квартиру разделили, и так я остался один. Вот и все. Спрашивай, если что непонятно.

– Да все понятно, я еще, может, потом кое о чем и спрошу. Только подумать все равно надо. И еще – Адам Маркович, у меня есть условие: за дурака меня никогда не считайте.

– Хорошо, не буду. А тогда у меня тоже будет условие.

– Какое?

– Я понимаю, что родительская фамилия – дело святое и беречь ее надо. Только если ты согласишься на мое усыновление, то твоя фамилия будет Коган. Ты будешь моим сыном Колей Коганом, а звать меня можешь как захочешь, Адамом, папкой, отцом.

– Зачем? Как только бумаги подпишете, я вас на «ты» буду звать и батей.

2.

На следующий день Колька на «жигулях» уезжал в город с новым отцом. Оказывается, все документы у Адама Марковича были уже заранее заготовлены, и формальности в виде подписей заняли тридцать минут. А еще Адам Маркович привез откуда-то всяких вкусных продуктов и фруктов и устроил для ребят прощальный обед, на котором все поздравляли Кольку, дарили ему какие-то безделушки и делали всяческие добрые пожелания. И видел Колька в грустных глазах своих бывших товарищей, как они ему завидуют. Некоторые завидовали прямо до злобы – даже обняться на прощание не подошли.

Двухкомнатная небольшая квартирка нового Колькиного отца находилась в центре города, в длинном девятиэтажном доме, который все называли китайской стеной. Комната поменьше переходила в полное распоряжение Кольки, большая становилась кабинетом Адама Марковича, а столовая и гостиная переносились в кухню, которая при соответствующих перестановках стала очень даже уютной.

Ни при живых родителях, ни в детском доме Колька не был избалован изобилием предметов быта, личных вещей, продуктов и просто человеческого внимания, никогда у него никто не спрашивал: «А ты хочешь?»

Он внезапно попал в новый мир, в котором следует интересоваться чужим мнением, потому что многое зависит от поступков и планов окружающих тебя людей. Если раньше он, как дикий зверек, был инстинктивно внимателен и осторожен из-за страха столкнуться с каким-то незнакомым явлением, то теперь эта практически врожденная внимательность помогала ему очень быстро усваивать новые для него правила жизни и законы общения.

Для начала батька, Адам Маркович в смысле, познакомил Кольку со своими самыми близкими родственниками. Это были две его тетки, Дора Моисеевна и Софья Моисеевна, обе старые-престарые уродливые старухи. Они пришли в гости, посмотрели на Кольку как на что-то ненужное и уселись за стол, но от чая отказались сразу. Зато Адам Маркович зачем-то надел на себя парадный свой китель с орденами и медалями.

– Ты, Адамчик, что это – совсем из ума выжил? – спросила у батьки одна из них.

– Да нет – просто я решил, что кровь Коганов пора освежать, а то совсем закисла, – отвечал Адам Маркович.

– Ты, Коля, понимаешь на идиш? – спросила у Кольки другая старуха.

– Чего? – переспросил Колька.

– Да ничего, – ответила та.

– Выращу я вам всем на зависть хорошего сына Николая Адамовича Когана, – с пафосом произнес батька.

– Так у тебя же есть уже сын, – это снова проквакала первая старуха.

– То – не сын мне, да и меня он не признает, да фамилия у него теперь Гринбергис. Ждет там у себя, наверное, в своей гнилой Прибалтике, чтобы я помер поскорее, чтобы в наследство вступить. Так я все Николаю и завещаю. Это вы все сосватали мне когда-то эту свою шлюху. Так, что ли, на идиш нашем называется гулящая женщина. Я после нее даже на красном солнышке не женюсь. На всю жизнь меня от баб отвадили.

Ничего не понял тогда Колька. Понял, что отругали старухи Адама Марковича за что-то для них принципиальное, но такое, на что Адам Маркович только улыбнулся. Посидели старухи десять минут, еще раз от чаю отказались и ушли. Правда, предупредили, чтобы Адам Маркович не радовался и на чай они еще придут. Батька снял китель, почесал голову, на которой уже начала просвечивать плешина, и сказал:

– Знаешь что, Николай, давай в кафе пойдем и мороженого поедим от души.

На другой день приходили друзья, пара муж и жена, те самые, которые Кольку в деревне и приметили после беды и Адаму Марковичу про него поведали. Мальчик их узнал даже. Друзья с батькой выпили маленькую бутылочку коньяку, а уходя, потрепали Кольку по голове со словами: «Обживайся, старик! Еще увидимся!»

Потом батька выбрал день и провел для Кольки экскурсию по городу: сводил его в Кремль, провел по Откосу и прокатил на большом красивом катере по Волге. Катер они почему-то называли яхтой, а хозяин этой яхты, тоже батькин друг, так же потрепал Кольку по голове и сказал: «Обживайся, старик! Мы с тобой еще покатаемся!»

Остаток лета промелькнул в обустройстве жилья и подготовке к школе. Школа была совсем недалеко, в десяти минутах ходьбы, только через улицу перейти, и Колька сразу заявил, что сможет ходить в школу один, без провожатых. Когда, еще до начала занятий, в августе, батя привел Кольку в школу знакомиться с классом и с учительницей, которая с первого класса будет вести Кольку, то Татьяна Васильевна, так ее звали, заявила, что в школу в первый класс положено ходить с сопровождающим.

– Это с охраной, что ли? – спросил Колька.

– Если хотите, то да, с охраной, – ответила Татьяна Васильевна.

Она сразу же понравилась Кольке, он даже не мог объяснить себе, почему. На маму вроде бы училка была совсем не похожа: ни голосом, ни манерами, ни лицом, ни фигурой. Наоборот: она была низенькая, полненькая, с тонким, плачущим голоском и хромая, с палочкой ходила и по возрасту – пятьдесят.

Кольку Татьяна Васильевна с первых дней тоже приметила и тоже вроде как полюбила.

– Вы мой последний выпуск, – говорила она ребятам в коридоре после занятий, – вы моя лебединая песня. – А ты, мой гадкий утенок, должен вырасти в большого прекрасного лебедя, – шептала она на ухо Кольке, когда они оставались один на один, и теребила при этом ему волосы.

«Наверное, она так всем говорит!» – думал про себя Колька, но молчал.

А у Адама Марковича своего он спросил:

– А чего Татьяна Васильевна с палочкой ходит? Почему она хромает?

– Мне говорили, что давным-давно, еще в молодости, она ступню потеряла, у нее протез там специальный. Может, потому и замуж не вышла – таких, как Татьяна Васильевна, старыми девами зовут, она одна живет. Так что с палочкой она ходила и всю жизнь ходить будет.

– До самой смерти?

– Нет, так не говорят! Надо говорить – всю жизнь! Живет Татьяна Васильевна рядом с нами, в соседнем точечном доме, что напротив, прямо над стадионом. Потому с ней, если что, будешь ходить и в школу, и из школы.

Так и получилось: уже через месяц Колька частенько возвращался домой с Татьяной Васильевной – батька, видимо, деликатно как-то ее о том попросил, а она не отказала. Заходил Колька теперь после школы в гости к своей училке, пил у нее чай с пряниками и зефиром, делал у нее уроки. Мог он иногда, портфель у нее запросто бросив, побежать играть с ребятами на стадион или во двор. Правда, раз, а то и два раза в месяц Адам Маркович передавал с Колькой для Татьяны Васильевны какой-нибудь небольшой презент: батон финского сервелата, пачку хорошего чая в железной коробке или баночку красной икры. Учительница не отказывалась, благодарила – время было непростое, голодное.

Видимо, последнее, до конца не израсходованное, школьное, учительское тепло Татьяны Васильевны целиком досталось Кольке. Ему же еще и все женское, домашнее или материнское внимание, тоже не израсходованное, но каким-то образом в училке сбереженное досталось. А оно-то и было нужно Кольке в это время, это материнское, которого он так и недобрал положенным и честным образом. Часто трепля рукой Кольке вихры на голове, училка шептала: «Сынок ты мой!», а он думал про себя «мама», но вслух проговорить стеснялся.

Моментально рассудочно оценить невозможно чуткость и заботу, которую тебе оказал человек; и только спустя годы, вспомнив имя или увидев старую фотографию, тебя может внезапно настигнуть волна тепла, и ты понимаешь, что был недостаточно внимателен к этому человеку, недостаточно отзывчив. Хотя оценивать размер благодарности за оказанное внимание дело и неблагодарное, и неблагородное.

После выпуска своего последнего класса начальной школы, в котором отучился Колька, Татьяну Васильевну провожали на пенсию. В школе событие отмечали торжественно: кроме будущих пятиклашек, пришли бывшие ученики Татьяны Васильевны прошлых лет, совсем уже взрослые. Цветы, цветы, цветы. На память она захотела сфотографироваться с Колькой и с каким-то совсем взрослым мужиком лет сорока из ее первого выпуска.

Обняв своих любимчиков, она спросила у Кольки на ухо:

– Ну, ты придешь ко мне сегодня чай пить?

– Конечно, – прошептал Колька.

Летом батька повез Кольку в Питер: ходили под парусом в залив, смотрели фонтаны Петергофа, гуляли по набережным.

Вообще Адам Маркович очень большое внимание уделял просветительскому туризму, и как-то умудрялся он жизнь свою семейную в материальном плане построить так, что в тринадцать лет он повез Кольку в Грецию, а в пятнадцать – в Венецию. Но Колька, хоть и был мальчиком исполнительным, не собирался запоминать имена и фамилии венецианских дожей, и Зевса от Марса и от Юпитера он также отличить не мог. Мало того, все эти поездки он считал какой-то обязаловкой и даже не считал нужным хвастаться ими в школе.

А Адам Маркович, как ни бился, ничем не мог его увлечь: ни спортом нормальным, настоящим, а не просто в футбол с пацанами, ни музыкой – предлагал гитару купить и учителя нанять, да и мастерить что-то руками самостоятельно, чем особенно любят заниматься некоторые мальчишки в его возрасте, Кольку не тянуло. Было в этом какое-то не просто безразличие, а упрямство. Правда, ходил Колька какое-то время в тренажерный зал и тягал там штангу, но это спортом назвать нельзя.

Сам Адам Маркович вскоре был отправлен в отставку с полноценной уже полковничьей пенсией, которая, при всей ее видимой солидности, вряд ли могла нормально обеспечить в материальном плане жизнь двух здоровых взрослых мужчин.

При довольно расхожем мнении, что военные хирурги плохие специалисты, Адам Маркович Коган пользовался заслуженным авторитетом в своей медицинской среде. Хорошо работающие руками хирурги, умеющие к тому же, по каким-то мелким деталям внешнего вида пациента, ставить правильный предварительный диагноз, а таковым и являлся Адам Коган, редко в природе встречаются, и такие врачи всегда нарасхват. Так Адам Маркович Коган был очень скоро приглашен в только что созданную службу медицины катастроф. Показателем уважительного отношения к нему со стороны руководства стал автомобиль «уазик», раскрашенный в служебные цвета МЧС и стоящий теперь всегда во дворе под окнами квартиры. Вызовы на происшествия могли случиться в любую минуту дня и ночи.

Приезжал с таких вызовов батька всегда угрюмый и серьезный. Разглядывать обезображенные головешки трупов, вытащенных из пожаров, и помогать вырезать болгарками из искореженных в автомобильных авариях машин останки неудачников-автолюбителей – работа не из приятных. Правду сказать, и любая другая работа врача, распознавать болячки и общаться с неполноценностью человеческой, если вдуматься, – не подарок, хотя благородна.

Шли год за годом.

Колька в школе учился с тройки на четверку, и скорее хорошо, чем просто неплохо, но без энтузиазма. Правда, было в нем что-то такое и надежное, и загадочное, и многообещающее, что Вовка Филиппов, кончавший школу с медалью и первым номером, вполне серьезно предложил как-то раз Кольке:

– Давай с тобой поступать в МГИМО – на одной койке спать будем.

– Нет, – ответил Колька, – меня в МГИМО с моей фамилией не примут.

– Нам с тобой там фамилии поменяют.

– Нет, я не могу свою фамилию менять – я обещал.

А Лида Хвостикова, первая красавица школы и медалистка-отличница, которая каждый раз после пятерки каждому учителю говорила «спасибо», прямо на выпускном вечере громко и прилюдно, обращаясь к Кольке, провокационно заявила:

– А вот ты, Коган, если замуж меня позовешь, я пойду!

– Нет, – отвечал Колька, – не позову – я в армию пойду! Может, потом как-нибудь.

К Татьяне Васильевне шли всем классом с шампанским и цветами. Татьяна Васильевна заметно сдала и стала похожа на настоящую пенсионерку. Она накинула на себя какую-то застиранную, старушечью выцветшую кофточку и вышла с палочкой своей на улицу, чтобы сфотографироваться с ребятами. Смеялись, мечтали и прощались, обещали друг другу несбыточное и понимали уже по-взрослому, что настоящую путевку в жизнь им дала вот эта их первая учительница Татьяна Васильевна, ей они обязаны даже тем, что вот у нее они сейчас все вместе собрались.

Дома Адам Маркович обнял Кольку за плечи и, глядя ему в глаза, очень серьезно произнес:

– Я думаю, Коля, что мы с тобой должны съездить в твою родную деревню Дуброву и навестить могилку твоих. Как ты?

– Я готов, – ответил Колька.

Ехали на служебном уазике. Дорога была хорошей, асфальтированной до самой деревни, до площадки, которая служила местом остановки местных автобусов. Здесь же, на этой площадке, располагался и продовольственный магазинчик, или, скорее, ларек, в котором продавали хлеб, сигареты, пряники и водку.

Колька немного растерялся: ведь он не помнил даже, где стоял его бывший дом, на какой улице. Однако Адам Маркович уверенно зашел в магазин и через десять минут вышел улыбающийся:

– Поехали. Вот по этому центральному порядку сто метров, налево дом-пятистенок с желтыми наличниками. Сейчас все найдем.

И дом нашелся, хотя Колька его не узнал. И сосед старик, дядя Саня, который всю ту печальную историю с Колькой и его родителями хорошо помнил, нашелся. Он согласился проводить гостей на кладбище. Пока шли через проулок из деревни и потом по полю, дядя Саня всю дорогу болтал:

– Как же не помнить – чай, я их и закопал. А ты, Колька, что ли, меня не помнишь? Я же тебе как родной был.

– Нет, не помню, – отвечал Николай.

Кладбище находилось недалеко от деревни, враз за низиной, заросшей камышом и травой. Участок его был огорожен с непонятной целью пряслами из оструганных жердей, эдаким странным забором, начинавшимся на пустом месте и заканчивавшимся ничем. Посередине этого куска ограды находился проход, точнее, покрытый высокой толстой слегой въезд на территорию без ворот. Могилки были и старые позабытые, и новые, но не много. Кладбище упиралось в настоящий еловый бор, поднимающийся на пригорок, туда и повел своих незваных гостей дядя Саня.

Ели, стоявшие на подъеме, были древние, росли редко, и замшелыми у них были не только стволы, но и нижние лапы, которые стелились прямо по земле. Поднявшись меж елок чуть-чуть в горку, дядя Саня остановился:

– А как же вы ничего с собой не взяли-то, чтобы помянуть?

– Взял я все, – отвечал Адам Маркович, – вот у меня тут. Бери.

Он протянул дяде Сане плоскую бутылочку из-под коньяку.

– Это что? – спросил дядя Саня. – Чем тут поминать-то?

Дальше все складывалось, как рассчитывали друзья-одноклассники, только на выходе ничего не получалось: и фонд нашли, и зарегистрировались, и счет специальный открыли, и рекламу по телевидению дали, а в результате через месяц на счете было семьдесят пять тысяч рублей.

– Это спирт медицинский, самый чистый и хороший. Дома разбавишь водичкой пополам и помянешь. А нам нельзя – нам еще за руль садиться.

– Разбавить-то мы сумеем, не дураки, а вот то, что вы не помянете родных, – плохо. Хотя если за руль. Вот тут я их и закопал, между этими двумя елками, в одну могилу обе колоды положил. Видишь, Коля, голубец резной, столбик с крышечкой – это я резал и ставил. Качнулся уже чуть-чуть. Там, внизу, на поле, лежат православные никониане под крестами, а твои родители, Коля, были старой веры, я знаю. А староверов мы вот тут, в лесу, ложим.

В военкомате с Колькой разговор произошел интересный и веселый.

– Ты где хочешь служить, Коган? – спросил игривым тоном у Кольки военком, непонятно каким образом в тот момент оказавшийся в приемном кабинете.

– В полковой контрразведке, – так же весело ответил Колька, поддерживая игру.

– Понятно. В стройбат пойдешь. Не забудь лопату с моторчиком из дома взять. Пусть тебе твой папаша купит, – так же весело ответил ему военком. Проводов никаких официальных не устраивали, сходил только Колька к Татьяне Васильевне выпить чашку чаю, да с батькой вдвоем, уже поздно вечером посидели за столом, выпили по рюмке водки. Обещал Колька и ей, и ему писать регулярно.

И еще: обнимаясь перед расставанием, в прихожей училка шепнула Кольке на ухо:

– А ведь ты мне как сынок был. У меня ведь своих-то не было.

– А вы мне как мама, – отвечал ей Колька.

3.

То, что благодаря отцовским хлопотам Колька успел еще до службы получить водительские права, окончив курсы вождения при МЧС, сослужило ему добрую службу: очень скоро он стал персональным водителем у своего командира и из двух лет своей службы почти полтора года он прожил, катаясь на машине, как сыр в масле. Даже в отпуск домой за это время три раза умудрился съездить, командир отпускал: батька бодрился, Татьяна Васильевна старела. Часто писал он письма и батьке, и училке: за два года штук тридцать случилось. По телефону тоже звонил иногда. Служба пролетела незаметно.

Зато заметно было, как в армии Николай заматерел: и в плечах раздался, и глазки какие-то узенькие стали, и что-то мужикастое, коренастое, солидное появилось в нем, с виду даже неуклюжее. По возвращении домой Николай в первую очередь отправился к Татьяне Васильевне. Когда он бывал дома на побывках, он также к ней забегал. Но тогда он забегал, а теперь – отслужил. Подарок Николай для училки купил в торговом центре: платок пуховый теплый. Сидели долго, и чай пили, и вина какого-то училка в шкафу разыскала. В каком-то порыве Николай назвал ее мамой – училка взяла его руку, приложила к своей щеке и долго не отпускала

– Меня ведь, Коленька, впервые в жизни мамой-то называют.

Вечер провел с батей: говорили о будущем Николая, о перспективах работы в МЧС, о возможном поступлении Николая на вечернее отделение в строительный институт, о здоровье Татьяны Васильевны.

Как-то случайно заикнулся Николай о ее здоровье, и Адам Маркович внимательно посмотрел на него:

– А ты что – заметил?

– Что заметил?

– У Татьяны Васильевны серьезное заболевание.

Я же у нее бывал в твое отсутствие.

– Какое заболевание?

– У нее опухоль головного мозга. У нее там, в голове, шишка нехорошая растет. Ее надо срочно удалять. У нас такие операции пока что не делают правильно, нет хороших специалистов, а главное, оборудования. А в Израиле делают очень хорошо, лазерной хирургией это называется, мои друзья делают, я уже звонил им и с ними разговаривал. Всю историю болезни, и анализы, и снимки я тоже им отправил. Татьяна Васильевна слепнуть начала, через год она зрение может потерять. У нее постоянные головокружения, два раза она уже падала, скоро она ходить не сможет. Операцию надо делать в сентябре – это крайний срок.

– Ну, так надо делать.

– Операция эта стоит почти пятьдесят тысяч долларов, это больше миллиона рублей.

– Не может быть! Это что же – как квартира, что ли?

– Да! И где взять деньги – никто не знает. Правда, Татьяна Васильевна пока что и сама не знает о своих проблемах.

– А что делать?

– Не знаю! Искать спонсора, брать кредит, подключать фонды какие-то благотворительные. Не знаю. У вас в классе никакой сынок миллионера не учился?

– Да нет! Надо, может, Вовку Филиппова подключить.

– У Филиппова отец не миллионер, а полковник ФСБ. Но поговорить с ним надо обязательно.

Уже на следующий день Николай встретился с Лидой Хвостиковой. Та прогуливалась в сквере с колясочкой – счастливая, красивая, улыбчивая. Коле Когану она призналась, что вот дочка у нее есть, а мужа по-прежнему нет, и потому она все так же готова выйти замуж за него. О проблемах Татьяны Васильевны она услышала впервые:

– Я завтра же позвоню в Москву Вовке Филиппову.

– А почему завтра, Лида?

– Да нет – конечно, сегодня. Он что-нибудь придумает. Существуют такие фонды помощи больным.

Дальше все складывалось, как рассчитывали друзья-одноклассники, только на выходе ничего не получалось: и фонд нашли, и зарегистрировались, и счет специальный открыли, и рекламу по телевидению дали, а в результате через месяц на счете было семьдесят пять тысяч рублей. Это – капля!

Хотя Адам Маркович ничего Николаю и не говорил, но тот и сам понимал, что сидеть на шее у отца негоже. А тут как раз во дворе встретил его бывший сослуживец из соседнего дома, который демобилизовался на год раньше Николая, и предложил ему подработать. Надо было в селе Воротынцево, что в ста километрах от города, на реставрируемой церкви поставить на куполе большущий вызолоченный крест.

– Я же знаю, Коля, что у тебя есть все разрешения и допуски строительные, какие только можно было получить в армии. У тебя есть удостоверение монтажника-высотника, или, как это называется, разрешение работать на высоте?

– Есть у меня все разрешения, удостоверения и справки, какие только бывают на свете, – отвечал Николай, – у меня такой классный командир был.

– Бери их тогда все, паспорт и едем в Воротынцево. Мы бы и сами поставили этот крест, но батюшка и бригадир реставраторов такие въедливые буквоеды – им нужен специалист. Вот я за тобой и приехал. Нам на троих заплатят пятнадцать тысяч. Пара дней – и пятерка у тебя в кармане. А если тебе там понравится, то и до конца останешься, это где-то на месяц. Платят там исправно и очень-очень прилично, потому что реставрацией этой занимается какой-то самый настоящий олигарх.

Николай не отказался. Он просто доложился отцу, Адаму Марковичу, а тот даже обрадовался:

– Надо же, тогда я прямо завтра тоже уеду на пару недель в санаторий-профилакторий – мне велят специалисты нервишки подлечить. Уазик служебный пусть стоит под окном, он на ответственном хранении на меня записан, я его пока сдавать не буду, ключи на подзеркальнике лежат. Если понадобится куда-то, на «жигуленке» поезжай – ему хоть и пятнадцать лет, но он еще неплохо бегает. Деньги в ящике стола на всякий случай. Если что – звони!

На другой день, к обеду, бывший сослуживец привез Николая в Воротынцево и представил бригадиру Сан Санычу. Бригадир был длинный, угловатый, несуразный, да еще и в очках. Он сидел в бытовке, маленьком чешском уютном домике, стоявшем рядом с храмом, и перебирал какие-то бумажки. А храм был просто огромный – собор! И название такое серьезное – храм Образа Спаса Нерукотворного.

– Сан Саныч, это Николай, монтажник-высотник, как я и обещал.

– Николай, у тебя удостоверение с собой?

– Да, – ответил Коля.

– Не просроченное?

– Нет.

– А паспорт?

– Тоже не просроченный.

– Тогда садись, диктуй, а я буду писать договор на оказание услуг. Сумму тебе сказали? Втроем поставите центральный крест – получишь пять тысяч.

– Так я еще и крест-то не видел.

– Давай сначала бумажки подпишем, а потом бытовку запрем и пойдем крест смотреть.

– Диктуй. Фамилия?

– Коган, – сказал Николай.

Сан Саныч поднял голову и с интересом посмотрел на Николая.

– Как-как? – переспросил он.

– Коган, – повторил Николай, – а что?

– Да ничего, фамилия у тебя какая-то.

– Какая такая – какая-то?

– Какая-то бабья. Ладно, давай дальше, а то мы тут никогда не закончим с этим крестом и с этим храмом.

Пришла женщина, молодая, лет тридцати – тридцати пяти, в платке, длинном темном сарафане. Она позвала обедать бригадира Сан Саныча: оказалось, что это – матушка Наталья, жена священника, который живет совсем рядом, через два дома. Была матушка вся ладная, плавная, улыбчивая, до дородности ей было еще далеко.

– А вы у нас новенький? – спросила она у Николая.

– Да, это наш монтажник-высотник, – отвечал за Николая бригадир.

– Тогда тоже пойдемте с нами обедать, – сказала матушка, – отец Сергий хочет с вами тоже познакомиться.

Батюшка выглядел совсем молодо и по-современному: полосатые домашние штаны от пижамы, рубашка-распашонка и войлочные тапочки, борода окладистая рыжая, которую он все время поглаживал.

За столом сидели вчетвером: батюшка с матушкой и Сан Саныч с Николаем. Собирали на стол, убирали и бегали на кухню постоянно две суетливые и заботливые, уж очень хозяйственные девчушки-поповны восьми и десяти лет. Два попенка играли во дворе около крыльца – они были еще совсем маленькие. На обед подали свекольник холодный и котлеты рыбные щучьи с гречкой, на закуску – огурчики малосольные и телятину холодную с хреном.

Отец Сергий встал за столом и перекрестился:

– Христе Боже, благослови пищу и питие рабам Твоим, ибо Ты свят, всегда, ныне, и присно, и во веки веков.

Водка у батюшки на столе стояла в хрустальном графинчике. Он налил три рюмки. Николай хотел было отказаться, но не посмел.

– Ну, что? Скоро конец – делу венец. Давайте выпьем, чтоб он сгнил.

Все чокнулись и выпили.

– А почему сгнил? – спросил Николай.

– А потому, что это самый важный и первый тост на Руси, когда что-то строится или уже построено. На новоселье – первая рюмка: «чтоб он сгнил». Потому что у нас на Руси много чего строилось и продолжает строиться из дерева, а пожары – это русская беда. Россия по-прежнему – деревянная страна. Так вот, чтобы храм наш не сгорел, а сгнил. Сгореть-то он вмиг может, а гнить лет триста будет.

Потрапезничав, все встали из-за стола.

– Пообщаешься с батюшкой, подходи – нам надо с тобой определяться, – кивнул Сан Саныч Николаю и ушел.

Николай с отцом Сергием вышли во двор и уселись на широкой лавке под старой липой, которая росла прямо во дворе у батюшки.

– А как же ты так Коганом-то стал, Николай, на Когана ты совсем не похож, – спросил, по-хитрому глядя на него, батюшка.

Николай вкратце рассказал ему свою историю без деталей.

– Да, чудны и неисповедимы пути и дела твои, Господи, – только и произнес батюшка. – А ты крещеный ли, Николай?

– Крещеный, только в старую веру. У меня родители староверы были. А в точности-то и не знаю я.

– А ты знаешь, что Коганы по-еврейски «священники»? Ну так вот – мы храм с тобой откроем, переосвятим все в нем и первым делом тебя окрестим. Но это мы еще с двадцаткой согласуем.

– А что такое двадцатка? – поинтересовался Николай.

– Ну, как же? Я ведь в храме не начальник и не хозяин – меня только пригласили, или назначили, или, точнее, владыка, митрополит наш, приказал здесь служить, а хозяева в храме прихожане, двадцатка и выборный председатель двадцатки – они решают, что и как делать, а я только советую. И то пока я тут служу. Хотелось бы задержаться – и храм добрый, и народ приветливый тут, община хорошая получится. Приход тут, должно быть, богатый будет. Я тебе, Коган, про храм вкратце расскажу. Построила его купчиха Рябинина, вдова. А сам Рябинин хлебом торговал, миллионщиком был. Когда он в мир иной отошел, вдова не знала, куда деньги-то девать, столько их ей досталась, и построила она этот собор, потому что сама родом из этих мест была. И архитекторов московских нашла, и строителей. Мало того, у такой же, как и она сама, вдовы-миллионщицы московской, доброй знакомой своей, сумела она для собора своего выкупить редчайшей красоты и удивительнейшего письма икону, «Страшный суд» называется. Икона эта была работы известного мастера, царского иконописца, так школа живописная называлась, и про икону ту в журнале специальном писали, про красоту ее. Уж сколько вдова Рябинина заплатила – неизвестно, только про то и сто лет назад разговоры были. Мало того, икона эта еще и чудотворная была, к ней со всей России съезжали помолиться. А когда в 1938 году храм этот наш закрывали, то до разорения полного дело не дошло – старухи местные, прихожанки усердные, успели все образа из храма унести и надежно укрыть от властей безбожных. Считалось только, что образ тот «Страшный суд» пропал или погиб или спекулянтами за рубеж продан.

Да, только совсем недавно открылась радость нечаянная для верующих: спаслась икона та. Нашелся у нас здесь спонсор денежный, местный, из богатеньких, и решил он восстановить храм. Деньги на это немалые потребовались. И когда дело пошло, с места сдвинулось, та радость-то и случилась. Председатель нашей двадцатки, проще староста храма, привез образ тот на днях, чтобы поместить его в храме. Мы уже место для него подобрали. Где хранилась икона та семьдесят лет – не говорит. А тебе, Николай, я ее покажу сегодня. Вот ты посмотришь и удивишься, как можно такую красоту деньгами или долларами какими-то оценивать. Я знаю, что за нее миллионы давали. Заболтал я тебя. Вот работу завтра сделаете, и я тебе покажу красоту нашу. К нам со всей России снова будут ездить, чтобы помолиться. Тут пять дней назад приезжали уже двое из Москвы, тоже вашей древней нации, говорили, что из музея какого-то, просили показать да сфотографировать. Мы не дали. Ну, беги – заболтал я тебя.

– Спасибо, батюшка, за рассказ, и за обед матушке Наталье передай спасибо. – Николай встал и пожал сидящему отцу Сергию руку.

«Молодой мужик, сорока нет, а вальяжностью и снисходительностью наполнен, будто известно ему уже все на свете. И полнота в нем не по годам излишняя, какая-то болезненная», – думалось Николаю, когда он шел от дома батюшки к храму, а вдоль забора тяжелыми гроздьями нагло торчала пижма и скромно подмигивали пепельные бантики цикория.

Ночевал Николай в бытовке, чешском строительном домике для инструмента и материалов, стоявшем рядом с храмом.

4.

Зачем выдернули Николая из города в эту деревню, он так и не смог понять: на следующий день военный вертолет, который организовал всемогущий спонсор, восстанавливавший храм, установил огромный вызолоченный крест на вершину купола за пару часов и улетел домой. Наверное, эта поездка в село Воротынцево была просто самым настоящим провидением, какие в жизни все же случаются.

Опять обедали у батюшки, уже впятером: был за столом еще староста церкви Иван Ильич, который прилетел с вертолетом, да и остался тут дома. Иван Ильич был мужчиной очень неопределенного возраста: худенький, с реденькими волосиками и такой же реденькой бородкой, в пиджаке, из-под которого виднелась застегнутая на все пуговки белая рубашка в мелкий цветочек, и рукава той рубашки вылезали и закрывали почти половину кистей рук.

На обед был бульон куриный с пирожками и пюре гороховое с маслом растительным, вчерашние котлеты щучьи были в качестве холодной закуски, пили только квас. Говорили о делах хозяйственных, и Николай сидел попкой, но слушал. А потом пошли все вместе в храм – батюшка решил выполнить свое обещание Николаю и показать ему знаменитую икону, но чувствовалось, что ему и самому хочется еще раз ей полюбоваться, а заодно как бы и похвастаться.

Ключи от храма и от остальных подсобных помещений лежали в ящике стола, в бытовке. Все это выглядело очень просто и даже наивно.

Несмотря на величие и грандиозные размеры собора, пристрой трапезной был невелик, и туда не смогло убраться все имущество, которое с неделю назад привез староста Иван Ильич из мастерских Софрино: паникадило, бра, подсвечники, служебные книги, коврики, половики и еще не одна сотня всевозможных предметов, необходимых для полноценного функционирования храма. Часть новых, только что написанных образов из тех же софринских мастерских была складирована в центральной части храма.

Большой деревянный короб, специально построенный для старинной чудотворной иконы, стоял у стены. Он не производил впечатления своими размерами: так, метр с небольшим высотой и по ширине такой же. Сан Саныч гвоздодером и пассатижами вытащил гвозди из крышка ящика и снял ее. Потом освободил лицевую сторону иконы от байковой подстилки, укрывавшей ее.

И открылся перед Николаем образ «Страшного суда». Даже без освещения, при полумраке, а свет поступал только через открытые двери и зарешеченные маленькие окошечки, золотом загорелась икона и как бы сама осветила весь храм. По золотому полю плыли корабли, шли воины в поход, бегали зверушки, летали в голубом небе херувимы и серафимы – сотни фигур были выписаны на пространствах иконы с мастерством самым искусным. В пламени огненном мучились грешники, и черная смерть с косой была тут как тут, и черти безумствовали. А по полям были записаны тончайшим каллиграфическим почерком соответствующие тропари и акафисты, несущие самые строгие предупреждения и предписания. Рассматривать все эти чудеса палеографии и живописи надо было с лупой или мелкоскопом специальным не один день.

До Николая очень быстро дошло, что он видит настоящее большое произведение искусства, одно из тех, про которые складывают сказки и легенды ученые и искусствоведы, пытаясь познать и раскрыть чудесные секреты магии творчества великих мастеров. Он почувствовал, как волосы у него начинают топорщиться на руках, а мурашки бегать по спине.

– А что эта икона означает? – спросил он у батюшки.

– А ничего особенного, жизнь нашу грешную. Вот только изограф, писавший образ сей, был уж больно убедителен.

– Те купцы московские, которые приезжали на днях, говорили, что икона эта миллионы стоит и что продать ее очень легко даже, купцы найдутся, – заметил Сан Сныч.

– А откуда они узнали про икону? – спросил Николай.

– Не знаю! Откуда-то узнали! А вот зовут одного из них Саша Линкин, говорят, что у него в Москве пять магазинов своих антикварных, а другой вроде как советник его.

Вздрогнул Николай, хотя в тот момент он еще не понял, что все срослось, что решение хотя и не принято, но уже выкристаллизовывается. В тот же день, сказавшись Сан Санычу, что надо ему доложиться отцу про продление его командировки, он уехал домой. Времени у него было, наверное, с неделю. За эту неделю Николай должен был найти покупателя на образ, вывезти его из храма, получить деньги, перечислить их на счет фонда, а лучше даже сразу на счет израильской клиники. Правда, это смогут сделать уже и Лида с Вовкой Филипповым без него. А он после всего этого просто должен будет прийти в милицию, сдаться и сесть в тюрьму.

Телефон Саши Липкина, московского иконщи-ка и антиквара, оказывается, знала каждая собака и вся страна. По крайней мере, в «Антикварной лавке» на Покровке, рядом с домом, куда зашел, недолго думая, Николай, ему сразу и выдали телефон этого Липкина, сообщив, что он у них был неделю назад, а также подсказали, когда лучше звонить, и попросили передать привет от Алика и еще от каких-то друзей. А также рассказали целую легенду про этого советского спекулянта, а теперь – современного коллекционера.

Отчим у Саши Липкина был генералом КГБ, а потом и ФСБ, а вот папа его родной – известным всей Москве профессором врачом-проктологом. Покинув наш мир, он оставил малолетнему Саше в наследство очень солидное собрание картин и дачу на Николиной горе, прямо по соседству с Никитой Михалковым. Не буду перечислять все шедевры коллекции, но и Серов, и Коровин, и Айвазовский там были. Сашу искусство хотя и интересовало, но только древнерусское, а потому он готов был расстаться с произведениями русской академической живописи. И расставаться он начал так активно, что перед Олимпиадой 1980 года к нему запросто заглянули домой ребята из КГБ и изъяли почти сорок с лишним произведений искусства, которые висели у него по стенам, да еще кое-что по мелочи, объяснив свои действия необходимостью защитить Сашу от всякого рода соблазнов в виде покупателей-иностранцев. Обещали вернуть ему изъятое при условии, что Саша за время международных состязаний не встретится ни с одним жителем заграницы. После Олимпиады Саше вернули все до последней почтовой открытки, ничего не повредив и не поцарапав. Хотя Саша уже готов был начать распространять информацию о беспардонности и безнаказанности наших спецслужб.

На телефонный звонок Липкин откликнулся сразу, в голосе его звучала какая-то игривость, но на предложение встретиться и поговорить о покупке образа, которым он интересовался пять дней назад, ответил отказом:

– Коган, я тебя не знаю, и кто ты: провокатор или просто мелкий воришка – тоже. Но я знаю происхождение этой дровины, она паленая и с такими ногами, что и за любые деньги я к ней даже близко не подойду. Даже встречаться с тобой не хочу. Но я тебе дам совет. Точнее, давай я сейчас позвоню своему товарищу, он иногда такие стремные вещи берет – она ведь у тебя невьянской школы, по-моему. Я тебе перезвоню через пять минут. У меня высветился твой телефон.

Ровно через десять минут Саша Липкин перезвонил Николаю:

– Пиши телефон, он ждет твоего звонка. Зовут его Матвей. Живет он в Ебурге.

– Где-где?

– В Екатеринбурге.

– А деньги у него есть?

– Есть. Он даже не знает, сколько их у него. У них там, в Екатеринбурге, есть частный музей «Невьянская икона», вот там с ним и встретишься.

Второй телефонный контакт Николая был таким же коротким, но более результативным. Матвей оказался либо не в духе, либо с похмелья, или законченным мизантропом.

– Я Коган, – начал Николай.

– Знаю я все, мне Линкин звонил про тебя. Когда привезешь? – прервал его Матвей.

– А когда можно?

– Завтра я тебя жду. Встретимся в музее иконы.

– Я еще билеты не взял. Я вам перезвоню.

– Хорошо, я жду звонка.

Николай хорошо запомнил, как икона была упакована: в байковое одеяло, поролон, а потом уже в деревянный короб. Он съездил в самый большой строительный торговый центр и заказал там все: от фанерного короба до гвоздей и самозатяжных ремней, расплатившись и пообещав приехать на следующий день.

У Николая была доверенность на «жигули», стоявшие под окном. Но он, не задумываясь, решил воспользоваться служебным отцовским уазиком – кто это рискнет ночью тормознуть такую машину! Николай на этом уазике прибыл в село Воротынцево ровно в половине второго ночи. Он оставил машину под березами на околице и пошел в село пешком. И луна светила изрядно, и звезды просто сияли, и все было видно вокруг, как днем. Шел звездный дождь: из центра небосклона вылетали отдельные яркие метеориты и парами, и тройками, сверкали и гасли они, не долетая до горизонта. «Персеиды, – вспомнил Николай, – про них нам училка говорила в четвертом классе».

Ключи от храма были на месте. Двери даже не скрипнули – Сан Саныч смазал их по-хозяйски добросовестно, сообразил Николай и похвалил его за такую хозяйственность про себя. Крышка с гвоздями из короба вышла как из масла, икону от байкового одеяла Николай освобождать не стал, так в нем и вынул икону. Потом он закрыл короб и еще раз проверил, хорошо ли вошли гвозди. В течение недели этот ящик никто не тронет, а скорее всего, и в течение двух. Надо все за это время успеть. А икона оказалась не тяжелой – килограммов пять-семь.

«Когда я ее в свой короб упакую, будет килограммов пятнадцать, ну, может, чуть-чуть побольше», – подумал про себя Николай.

Храм закрыл без скрипа, ключи положил на место, домой приехал в пять утра и лег спать. Днем съездил на вокзал и купил билет на поезд до Екатеринбурга, а вернувшись домой, старательно, как только мог, упаковал свое сокровище: сначала в фанерный короб, а уже короб зашил в брезент и перевязал четырьмя упаковочными стяжными ремнями. Только после этого позвонил в Екатеринбург Матвею.

Тот был снова до холода неприветлив:

– Завтра в двенадцать я тебя жду в музее «Невьянская икона». Поговорим.

Ехал в плацкартном вагоне и почти всю дорогу спал. Короб с иконой лежал на верхней полке. Николай был на удивление спокоен, волнение даже на миг не посетило его: он не ощущал материальности таких понятий, как большие деньги, смертельная болезнь, воровство, тюрьма. Он просто последовательно выполнял ряд поставленных самим себе небольших задач, а потому был спокоен. К тому же он совершенно точно знал, что в ближайшую неделю иконы никто не хватится: короб от нее, заколоченный, стоял в храме, на месте, и раньше, чем начнут благоустраивать храм, его не откроют.

От вокзала хотел до музея пройти пешком – казалось, что все рядом, но люди добрые на вокзале подсказали, что пешком протащится он с час, – и решил взять такси. К тому же ворованная икона, хотя и упакована была хорошо, и нести ее можно было с помощью передвижных ремней и через одно плечо, и через другое, и за спиной, но – пятнадцать килограммов, да таких увеличенных габаритов, хотя и невелик вес для мужика здорового, но все же и не подарок.

Музей располагался в древнем купеческом двухэтажном особняке. Вообще, пока ехали с разговорчивым таксистом, Николай узнал много интересного о городе Екатеринбурге. Больше всего ему понравилось то, что многие старинные двухэтажные купеческие особнячки не пошли под слом, как в его любимом Нижнем Новгороде, а все были отреставрированы и приспособлены с умом под общественные нужды: редакция журнала, союз кинематографистов, союз писателей, какая-то студия, небольшой музейчик.

Матвей был уже на месте. Ему было лет пятьдесят, и выглядел он тут, в музее иконы, очень по-домашнему. Он сидел за столом администратора и ел молочную рисовую кашу из деревянной миски деревянной ложкой.

– Подожди, Коган, я доем свою кашу и чаю налью и себе, и тебе. А ты пока закрой входную дверь понадежнее и распаковывай свое сокровище.

После кружки чая Матвей минут пять смотрел на икону, молчал и что-то жевал губами:

– Он что, дурак полный, что ли? Липа-то что, я спрашиваю, полный дурак? Зачем он тебя послал ко мне? Какая же это невьянская школа. Первоклассник увидит, что это царские иконописцы начала восемнадцатого века. На кой хрен он тебя прогонял через полстраны? Хотя если вспомнить о преемственности, то невьянская школа создана была балахнинскими живописцами, которые пришли на Урал с Волги, а те в свою очередь учились у палешан, которые были потомками царских иконописцев, ушедших из Москвы в Метеру и Палех. А красавица, конечно! Она ведь, по-моему, описана в журнале у Прохорова, в «Церковной археологии», не помнишь? Или в «Старых годах»? Знатная икона. Где же она пропадала столько лет? Должна она больших денег стоить. Садись, Коган, мать твою.

– У меня нет матери, – ответил Николай.

– А кто же тебя родил? Ну, извини.

– У меня есть училка, она мне за маму была всю жизнь. Сейчас она умирает, операцию надо делать в Израиле, и денег надо пятьдесят тысяч долларов. Я украл вот эту икону в церкви, потому что мне сказали, что она стоит этих денег. Продам ее, Израилю заплачу за операцию и сдамся в милицию, в тюрьму пойду. Так стоит она денег-то?

– Стоит, конечно, только никто у тебя ее не купит, потому что она паленая, «с ногами», и ею никто и никогда не сможет похвалиться. А не похвалишься – кайфа не получишь. Понимаешь меня? Ее тоже надо в Израиль или лучше в Австралию продавать. Там купят. А училку, то есть маму свою вылечить – дело святое. Чудной ты парень. Не знаю даже, как тебе помочь. А откуда у тебя такая фамилия? Ты ведь не наш?

– Меня батька в пять лет из детского дома забрал и усыновил. Это фамилия батьки моего – у меня в детстве другая была.

– Ну, это дело хорошее. А то наши мудаки свои фамилии на русские меняют, а тут наоборот – буду теперь всем рассказывать. А вообще – как-то все непросто у тебя складывается. Ты посиди-ка тут пять минут – я пойду из кабинета позвоню кое-кому. Надо носителю такой прекрасной нашей фамилии все же попытаться как-то помочь. Если хочешь есть, возьми в деревянном коробе на окошке хлеб, а в холодильнике масло и сыр.

Матвей пропадал довольно долго, с полчаса, наверное. Вернулся он довольный, зевая и почесывая себя под мышками.

– Не смотри на меня так – я не спал, а решал твои проблемы. Сейчас поедешь на вокзал: билет я тебе заказал в отдельное купе в СВ на другую фамилию, тебя посадят, на всякий случай тебе лучше на время потеряться. Завтра в десять будешь в Москве. Доедешь на такси до Трубной площади, там, в начале Цветного бульвара, стоит странный дом без каких-либо вывесок с четырьмя российскими флагами и с ментовской охраной. Вот возьми бумажку – там адрес точный и телефоны. Увидишь широкую из красного мрамора лестницу и красивую-красивую дорогую дверь, она ведет в подвал, вот она-то тебе и нужна. Или у ментов спросишь. Там расположен антикварнобукинистический шоп-клуб, это такой книжный магазин для своих, а потому и вывески нет, только по звонку дверь в него открывается, только тем, кого ждут. Там тебя будет ждать его хозяин Женя Блистер, я с ним сейчас говорил, он тебя с нужным человеком сведет. Если у тебя нет денег, я дам. Двадцатки хватит? Потом вернешь.

– А у этого Жени Блистера деньги есть?

– Ты, Коган, глупостей не спрашивай. Там, в Москве, у всех деньги есть. Они там эти деньги и не считают, а палками меряют.

5.

В этом странном сером доме на Цветном бульваре, о котором говорил Матвей, ничего странного не было, кроме двух майоров в милицейской форме, которым очень хотелось, чтобы их никто не замечал. Нужную дверь со звоночком Николай нашел без их помощи.

Встретил его небольшой почти неприлично одетый мужчина: на нем была фланелевая рубашка в клеточку с длинным рукавом, поверх накинута стеганая жилетка-телогрейка на овчине, а на голове – турецкая феска с кисточкой. Дверь открылась как бы сама, а мужчина стоял перед ней и сквозь косо надетые и сползающие по носу очки читал книгу.

– Как там, на улице? Что-то я мерзну… Не заболел ли! – оторвавшись от книги, начал он без приветствий и глупых, необязательных представлений и знакомств.

– Да нет, на улице тепло, – вполне серьезно ответил Николай.

– Тогда проходи – это пароль был такой.

– Какой пароль? – опять серьезно спросил Николай.

– Никакой! Это шутки мои такие, идиотские. Ты, Коля, черную икру ешь?

– Ем, а что?

– Мне вчера пригнали литровую банку черной икры с Астрахани, вот мы сейчас с тобой ее и оприходуем. Я только Юрку, помощника своего, пошлю за хлебом и маслом, а чай и сахар у нас с тобой есть. Да ты проходи и садись – в ногах правды нет. И рассказывай все про себя и про всех ваших нижегородских жуликов – правда, я, наверное, все довольно хорошо и без тебя знаю.

Николай прошел за хозяином в просторный кабинет через торговый зал, заставленный стеллажами с книгами. Освещение было приглушенным, а потому Николаю показалось в зале тесновато. А вот в кабинете можно было танцевать. Звучала тихо легкая инструментальная музыка, пахло не пылью, а намеком на какой-то очень дорогой парфюм. Хозяин снял свою фуфайку, феску, закатал рукава рубашки и, повернувшись к Николаю, сказал:

– Итак, меня зовут Женя. Когда меня зовут Блистером, мне не нравится, потому что у меня другая фамилия. Ты, как я понял, Николай, и, когда тебя зовут Коган, тебе это тоже не нравится. Так?

– Нет, совсем не так! Мне, наоборот, нравится моя фамилия, и я могу рассердиться, если над ней будут смеяться. Просто когда я был маленьким и мне было пять лет, у меня была другая фамилия. Поэтому про фамилию лучше не надо.

– Понял, не дурак, два раза можно не повторять!

Женя взял мобильник, что-то там нажал и сказал:

– Юра, у меня гости, сбегай в магазин, принеси, пожалуйста, два батона, две пачки сливочного масла, полкило буженины в нарезке и полкило сыра хорошего, тоже в нарезке. Кофе, чай, коньяк и минералка у меня есть.

И уже к Николаю:

– Я тебя ни о чем не расспрашиваю, потому что мне все, что надо знать, о тебе Матвей рассказал. А вот сейчас приедет гость уважаемый, ты с ним будь повнимательней: и не ври, и лишнего не болтай.

– А что за гость? Липкин, что ли?

– Нет, Липы нам не надо, Липа дилер, он сам на себя работает. Нам нужна конечная остановка. Да ты не знаешь его – Гриша Грузин, у него фантастическая коллекция икон, наверное, лучшая частная коллекция в стране, он иногда выставляет ее. Сейчас познакомишься. Я хотел сначала пригласить художника тут нашего местного одного, но с мировым именем, Илью Сергеевича Глазунова, слышал, может, но уж больно барина он последнее время из себя гнет. Он тоже мог взять твою дровину – и деньги есть, и не боится ничего. Но Гриша надежнее.

Пришел помощник Юра, ровесник хозяину, одетый также во фланелевую рубаху в клеточку и поддевку, но уже шелковую, оранжевую, – принес продукты.

– Коля, ты, может, в сортир хочешь или руки помыть, так пройди: там, рядом с кабинетом, дверь в подсобку, а из подсобки дверь в сортир. А потом давай поработай немного: делай десять бутербродов с икрой. Батон тут в нарезке, мажь маслом, не стесняйся, а икрой еще гуще – жалеть нечего и некому. Налей из кулера воды в чайник и включи. Я пойду позвоню гостям, что-то они не торопятся и не звонят.

Только Николай с хозяином съели по пять бутербродов и выпили по две чашки чаю, как раздался мелодичный звук колокольчика, и на столе в кабинете загорелся экран. Женя глянул только мельком и нажал кнопку пульта.

– А вот и гости долгожданные, – произнес Женя и пошел встречать.

Несмотря на небольшой рост и худобу, голос у этого Гриши Грузина был очень необычный: хриплый и дребезжащий, и говорил он очень громко, никого не стесняясь. Если бы он запел, то, наверное, это был бы бас-баритон. Лохматый, в черной рубашке, темные очки в большущей круглой оправе, он ни с кем не здоровался, а сразу прошел в кабинет и уселся за хозяйский стол, кивнув своему спутнику, чтобы тот ждал у дверей.

– Ну и где эта красавица, которую мне так, захлебываясь, расписывал Матвей? Ты, что ли, Коля Коган? Про тебя мне тут напели и Саша Липкин, и Матвей. Давай смотреть, а потом мне все-все подробно будешь рассказывать.

Женя достал пассатижи, отвертку, передал их Николаю, чтобы тот распаковывал волшебный короб, а Юре своему сказал:

– Принеси из подсобки самый мощный, большой подрамник и установи нам на нем икону.

Когда начался этот необычный сеанс, эта пятиминутка просмотра, в кабинете установилась тишина, и только тихонько откуда-то доносились звуки фортепиано. Золото иконы снова горело, дополнительно осветив кабинет.

– Да-а! Город, а не икона, – все есть. После такого ни на что глаза глядеть не захотят. Что же мне с тобой делать-то? – в задумчивости произнес Гриша. – Слушай, Коган, перед входом стоит белый «гелендваген», я его только что взял, новенький, он стоит семь миллионов. Вот тебе ключи и документы – меняемся, забирай.

– А как я его продавать-то буду?

– Чудак! А зачем его продавать – катайся на нем.

– Мне не надо «гелендваген» и не надо семь миллионов. Мне надо миллион, чтобы сделать операцию училке своей.

– Какой такой еще училке?

– Я сам детдомовский, а у меня была учительница в школе, Рогова Татьяна Васильевна, которая мне стала как бы вместо мамы, и вот она умирает. Она для меня самая-самая на свете – после батьки. Ей надо сделать операцию в Израиле. Все анализы и заключения уже у них. Они готовы делать операцию в сентябре. Операция стоит пятьдесят тысяч долларов, это – больше миллиона, почти полтора. Мы счет накопительный специальный открыли, рекламу дали, но собрали всего семьдесят тысяч рублей. Поэтому я и решил украсть эту икону, продать ее, перечислить деньги в Израиль, а потом уже сдаться и сесть в тюрьму.

– Это ты все ловко придумал. Конечно, мама – это дело святое. Пятерка за кражу тебе уже нарисована и корячится, и хозяин тебя уже ждет. За то, что ты маму свою захотел вылечить, на зоне тебе будет в зачет, и конечно, респект и уважуха. А где у тебя этот счет, на который надо деньги перевести, израильский, на лечение твоей мамы?

– Вот он у меня записан, – ответил Николай, положив перед Гришей бумажку.

– Давай, сейчас придумаем что-нибудь веселое и с фантазией, чтобы про нас люди песни запели. А то совсем закисли мы тут, в столице. Женя, налей мне рюмку коньяку – вчера гуляли как-то неправильно. Позвоню-ка я сейчас своему директору – пусть заявки на несколько корпоративок зачетных для наших друзей примет, поработаю. И друзья мои пусть поработают.

Гриша нажал какие-то кнопки на своем мобильнике.

– Мотя, это я! Сделай для меня одно дело прямо сейчас. Я тебе продиктую номер счета одной медицинской клиники в Тель-Авиве, проверь его и узнай, когда они смогут принять Рогову Татьяну Васильевну, если мы сейчас прямо оплатим операцию. Они планировали на сентябрь – может, можно прямо завтра? Все понял? Я жду звонка. – Гриша положил мобильник на стол. – А теперь ты, Коган, рассказывай, как ты Коганом стал, потому что на Когана ты совсем не тянешь. А твой батька одобряет всю вот эту твою операцию с воровством? Так какая у тебя родная настоящая фамилия?

– Не знаю.

– Не ври. Никогда, Коган, не ври. Вранье – это преференция и прерогатива богатых или даже только очень богатых людей. За вранье очень дорого и постоянно приходится платить. Так что?

– Семенов.

– Правильно! А теперь все рассказывай про себя, все – с самого начала.

Николай начал действительно с самого начала, то есть с того самого момента, как беда случилась у него в деревне. Говорил он минут десять с подробностями: и как из храма ночью ее выносил, и как по Екатеринбургу с ней мотался, говорил, пока не прервал его Гриша.

– Понятно все! Женя, а этот дом, правда, что ли, Диме-генералу принадлежит? Ловко ты тут устроился: и за аренду, наверное, не платишь, и крыша солидная есть. А дай мне его номер мобильника, у меня почему-то нет его.

– Ничего я не устраивался. Дима просто какой-то жуткий и огромный дворец построил себе около Ногинска; там у него в подвалах коридоров длиной на пять километров – на мини-электрокаре ездить приходится. А меня он попросил собрать для него библиотеку на десять тысяч томов. Я уже пятнадцать тысяч книг ему туда завез, а и половины того, чего ему хочется, еще не получается. Вот смотри, его номер, а ты лучше набирай – я продиктую.

Гриша Грузин что-то снова наколдовал с кнопками на своем мобильнике:

– Дима, салют! Это Гриша. Сижу я тут у тебя, точнее, у Жени Блистера в подвале. А ты далеко? Да это даже не важно! Хочу задолжаться я у тебя – благодарить всю жизнь буду. Ты не сможешь для меня на два дня, край – трое суток, организовать машину ментовскую со всеми синими люстрами, фонариками, причиндалами, пропусками и охранными документами, а также с двумя полковниками сопровождения в придачу? Я сразу докладываю тебе, что нужна мне машина, чтобы съездить в Нижний, в деревню там одну, и отвезти в храм местный здоровенную дровину. Икона царских мастеров – жалко, что не можешь подъехать посмотреть. Туда – пятьсот, назад – пятьсот, а я в Нижнем останусь. У меня там друзья хорошие, я у них на пару дней останусь погулять. Пусть не полковники будут, пусть – майоры. Я жду звонка.

Гриша отключил свой мобильник, бросил на стол, обхватил голову руками и задумался на минуту. Все молчали, только тихо-тихо звучала фортепианная музыка.

– Слушай, Женя, давай еще рюмку мне налей, и себе тоже, и Когану наливай. Сейчас выпьем уже со знакомством, и я все расскажу, что задумал. Запиликал Гришин мобильник.

– Ну что, Мотя? Я тебя прошу – перечисли туда сейчас прямо пятьдесят тысяч бакинских с подтверждением и правом отзыва и попроси наших друзей, чтобы взяли все под свой контроль с этой Татьяной Васильевной. Хорошо? – Гриша отключил связь. – А ты, Коган, давай звони своим друзьям-школьникам, которые в Нижнем контролируют ситуацию, и пусть они проследят, когда деньги для твоей училки будут на израильском счете. Пусть они сразу же, не откладывая в долгий ящик, покупают билеты, отправляют ее в Израиль – там ее встретят и обслужат в лучшем виде. Ты, Коган, сидишь и не высовываешься, пока я не скажу. Есть у меня тут квартирка одна, где я с барышнями встречаюсь да кувыркаюсь иногда – будешь пока там кочумать: может, день, может, два, может, неделю. Я завтра утром, если все сложится по моим планам, буду в твоем Воротынцево и тебе отзвонюсь. Ты говорил, что они там, в деревне твоей, не дернутся в течение недели, так вот – пошел четвертый день уже, и всякое могло за это время случиться.

6.

Конечно, Гриша Грузин утром следующего дня уже был на месте, в Воротынцево – у таких людей все складывается. Всю ночь гнали, как сумасшедшие, один раз остановились перекусить в придорожном кафе, только принципиально уже опоздали немного – пропажа была обнаружена два дня назад – видели люди добрые, как ночью что-то увозил на своем уазике тайком Коля Коган. Да и больно подозрительным было то, что он никому не позвонил, никого не предупредил, что не выйдет на работу. Так что у таких людей, как Николай, не всегда и не все складывается. Заявление о краже было подано, и уголовное дело заведено, но Николай Коган пока еще не был объявлен во всероссийский розыск. Правда, сотрудники органов внутренних дел уже пытались его найти, и отец его приемный Адам Маркович был извещен о дерзком поступке сына.

Староста Иван Ильич, на счастье, оказался в храме, несмотря на ранний час. Икона чудотворная замечательных царских писем была передана ему Гришей Грузином, упакованная в короб, который соорудил для нее еще Коля Коган. Распеленатая от тряпок, извлеченная из короба, она вновь осветила золотом и своей красотой помещение храма. Староста выглядел немного ошалевшим и не мог вымолвить ни слова, только плешину чесал. Гриша выждал с минуту и потребовал от него сразу же, прямо в храме, составить акт приема-передачи образа с указанием даты и времени, и свидетелями выступили батюшка и майор милиции, сопровождавший Гришу от Москвы. Майор был в форме с погонами и в фуражке, что очень впечатлило старосту, и к отцу Сергию поехали за подписью все вместе.

Отец Сергий не поверил своим ушам, когда Иван Ильич сообщил ему о случившейся радости, даже собираться и переодеваться не стал: как был в домашнем халате и в тапочках, так в храм и побежал, про себя что-то причитая. И в храме он охал, ахал и причитал, а потом встал перед иконой на колени, целовал ее и молился. Лично Грише даже показалось, что разыгрывается сценка из дурной комедии. Вести разговоры практические поехали в дом к батюшке.

Две большие коробки с продуктовыми наборами были выгружены из милицейского «форда» во дворе: сыры, окорока, буженина, балыки, консервы – Гриша любил поразить и оставить впечатление. И был он по такому случаю приглашен к столу. Водитель Гришин и сопровождающий его охранник в звании майора милиции тоже были приглашены, но те вежливо и решительно отказались. Сидели за столом у батюшки из приглашенных только Гриша и староста храма Иван Ильич.

Гриша не очень долго упражнялся в своем грузинском красноречии, говоря батюшке и старосте о самозабвенности и героизме Николая, который сознательно, как Спаситель на Голгофу, шел в тюрьму, чтобы спасти свою любимую учительницу, ставшую ему, сироте детдомовскому, вместо мамы. Гришин дар убеждать не требует лишнего пояснения, и староста согласился ехать в город, чтобы забрать в милиции свое заявление, сразу после их плотного завтрака, больше похожего на обед, потому что была на горячее подана уха из сурской стерляди. Тем более что образ уже на месте и ни капельки не пострадал во время путешествия по стране. Надо просто в областном управлении внутренних дел объяснить следователю Козлову, который вел дело, что не там, мол, мы, дураки, искали и очень виноваты. А Коля Коган просто так сильно был впечатлен красотою образа, что, потрясенный, волнуясь за судьбу шедевра, перепрятал икону, но забыл всех об этом предупредить. В общем, было понятно всем, что надо врать!

И батюшка, и староста после такой радости нового обретения согласны были со всем, что говорил Гриша Грузин.

Иван Ильич ушел домой собираться – Гриша сказал ему, что отъезд через тридцать минут. Сами же батюшка с Гришей расположились на открытой веранде во дворе, и за кружкой холодного ядреного кваса с изюмом Гриша предсказал батюшке отцу Сергию возможную будущую судьбу этого замечательного образа, иконы «Страшный суд».

– Не мое, конечно, дело, батюшка отец Сергий. Только скажу я тебе, что неправильно это – произведение искусства, которое стоит миллионы и должно быть достоянием миллионов, вот так держать в захолустной церкви – уж не обижайтесь. Да-да, миллионы стоит этот замечательный образ – и в Париже, и в Америке, и в Австралии. Все равно у вас ее украдут. А поставите сторожа – старуху с ржавой берданкой, так еще и старушку придушат. Так вот – и грех на душу возьмете за ее погибель. Вневедомственная охрана тоже не поможет – она приезжает после события и, как правило, преступления только фиксирует. А у вас тут, в деревне, и вообще через день приедут. Застраховать ее – у вас денег нет, и на двух автоматчиков круглосуточных, чтобы охранять ее, у вас тоже денег нет. Батюшка, отец Сергий, согласись, что всем этим бабушкам, твоим прихожанкам, все равно – лоб крестить на бумажку или на миллионный образ. Им важны молитва и твоя служба, к которой они имеют возможность приобщиться. Больше того, вот почему мусульмане и татары всякие женщин на молитву в мечети стараются не пускать? А потому, чтобы мыслями не отвлекаться на разные блудливые помыслы при виде причудливых женских форм. И с иконой этой замечательной то же самое будет: вместо молитвы будут любоваться красотой ее и думать о баснословной цене ее, а то еще и о том, кому бы ее продать! А потому не проще ли вам копию заказать с этой иконы, а подлинный «Страшный суд» должен находиться или в музее очень хорошем, где за ним с умом следить и ухаживать будут, или в коллекции частной, где люди разбираются в художественных ценностях. У частных-то коллекционеров под такие шедевры специальные помещения отводятся с кондиционерами, и в них постоянную температуру и влажность поддерживают. Я тебе скажу, Сережа, что даже царицы и королевы делали копии с дорогих ювелирных изделий, а чтобы с бриллиантами в ушах и на шее по коридорам темным дворцовым шляться – это было не принято, а, наоборот, дурным тоном считалось. Вот Мария-Антуанетта подарила нашей царице Марии Федоровне, жене Павла Первого, шикарный парфюмерно-косметический набор севрского фарфора из трехсот предметов, в котором была даже лопаточка для снятия налета с языка после обеда. Так наша императрица не поленилась и заказала мастерам на императорском фарфоровом заводе сделать копию с того набора, и ею, копией с нашего Императорского фарфорового завода, пользовалась. А тот французский подаренный набор до сих пор в Эрмитаже, в музее лежит. Так что подумайте со старостой. А то ведь в следующий раз и не вернется она к вам, красавица ваша. Ну да я тут очень умничаю, а решать-то все равно вам. Что же делать, если предмет культа стал произведением мирового искусства и даже предметом национальной гордости. А сделать копию с этого образа я вам помогу: художника самого лучшего в мире найду, справится.

Прощаясь, Гриша не полез троекратно лобызаться и ручку батюшке целовать – он крепко пожал ее и, задержав на минуту, сказал с расстановкой, нарочито замедленно:

– Отец Сергий, храм будете открывать, освящать заново, на первую праздничную службу пригласи – с подарками приеду.

До города добрались за пару часов, но на полдня все же опоздали – Коля Коган уже сидел у следователя Евгения Козлова в кабинете.

7.

Следователь уголовного розыска майор Козлов точно знал, что разыскиваемый по делу о хищении храмовой иконы Николай Коган либо уже сменил мобильный телефон, либо не будет реагировать ни на какие звонки, кроме оговоренных. И действительно, при расставании Гриша строго-настрого завещал Когану не отвечать ни на какие звонки, кроме его, и эсэмэсок не открывать никаких, кроме его, Гришиных.

Козлов сразу же разыскал отца Николая Когана, Адама Марковича, хотя тот и отдыхал в санатории: авторитетного медика даже в самом большом городе легко разыскать, очень сплоченно живет это профессиональное медицинское сообщество. Он сообщил старшему Когану о преступлении его сына и просил помочь в розыске. Вечером на Гришиной московской квартире, куда отвезли на время Колю Когана, раздались по мобильнику вызовы от бати: один, второй, три, четыре. Адам Маркович отдыхал, а правильнее сказать, лечился в ведомственном санатории в городе Горбатове, что на Оке. У него уже давно была обнаружена сердечная недостаточность, и потому Николай волновался за него. И когда пришла эсэмэска «Перезвони, твои проблемы – это мои проблемы», Николай уже не смог не среагировать – он ответил. Разговор был коротким:

– Если ты хоть капельку чувства благодарности ко мне сохранил, я уже не говорю о родственных чувствах, которых, может быть, и не существует на свете, прошу тебя немедленно выехать домой и тут же явиться к следователю Козлову в управление. Это будет явка с повинной. Если икона будет возвращена, тебя ждет условный срок. А может, и вообще все обойдется – психиатрическая экспертиза сможет доказать, что ты был потрясен красотой иконы. Это называется катарсис. И еще запомни: самопожертвование – это еще не альтруизм! А гипертрофированная совесть – это настоящее психическое заболевание! Вообще не понимаю: то ли я тебя не так воспитал, то ли это у тебя врожденный идиотизм! И еще: мне стало известно, что сегодня Татьяна Васильевна с Володей Филипповым едет в Москву, а завтра улетает в Израиль. Мне из Израиля уже звонили мои друзья-врачи. Это все.

– Сейчас еду, – только и ответил Николай.

Голос бати дрожал. Несмотря на приказной командный тон и строгие отчетливые формулировки, Николай чувствовал, что его батя на срыве и с ним может случиться кое-что и похуже, чем с Татьяной Васильевной. Откуда такие мысли возникли у него в голове, он не понимал, но они появились и не отпускали. Он, не думая, автоматически оделся, захлопнул дверь и поехал на вокзал – благо деньги Матвея у него еще с Екатеринбурга оставались.

Хотел поначалу домой заехать, чтобы привести себя в порядок, но ноги сами его привели в милицию. Не помывшись, небритый, в помятом виде прямо с вокзала он явился в областное управление внутренних дел. Грубое серое здание без каких-либо архитектурных изысков в центре города больше напоминало отдельный цех какого-то крупного завода. Николаю пришлось обойти его кругом, прежде чем он сумел найти соответствующий вход. Доложившись дежурному офицеру, что он пришел к майору Козлову, Николай уселся на одинокий стул и стал ждать.

Молодой веселый паренек, почти ровесник Когана, спустился минут через десять.

– Ты Коган? – спросил он, обращаясь к Николаю. – Пойдем со мной, я провожу.

На третьем этаже в маленьком кабинетике, уютном и аккуратно обставленном, без лишних папок с бумагами и странных, непонятных вещдоков, которыми за годы перегружаются все подобные кабинеты, за столом сидел майор Козлов в белой рубашке с короткими рукавами, фарфорово-глянцевато выбритый, благоухая мужским одеколоном, который густо отравлял всю окружающую его атмосферу. Весь внешний вид майора Козлова выдавал повзрослевшего инструктора райкома комсомола, каковым он и был на самом деле: позаботились когда-то партийные товарищи о своем друге и пригласили на службу в органы внутренних дел.

– Ну что, Коган, ну и попал ты, – начал майор, – охренел ты, что ли, – такую икону украсть. С такой-то рожей – ну, спер бы, что ли, мешок картошки или машину бы угнал, а ты… Давай писать, а потом говорить. Коган, ты еврей, что ли?

– Нет, татарин я. – Николая чем-то и сам майор, и тем более его хамское обращение с самого начала, ничем не обусловленное, разнутрило и побудило к соответствующей ответке. Хотя откуда какие-либо теплые или мягкие взаимоотношения возможны между следователем и преступником. Ведь они, следователи, всю жизнь, каждый день, с утра до вечера общаются с мерзавцами, негодяями и жуликами – такая у них работа. Порядочный человек в их окружении – редкость.

– А ты с самого начала не хами, Коган. Или тебе пошутить очень хочется? Не надо. Просто фамилия у тебя такая.

– Фамилия у меня хорошая, а вот у тебя, Козлов, – позорная.

– Так, Коган, ко мне ты будешь обращаться или гражданин следователь, или Евгений Алексеевич, и на «вы», а я к тебе буду обращаться как мне заблагорассудится. Понял?

Николай промолчал.

– Довожу до твоего сведения, что икона, тобою украденная, нашлась, и нашел ее не ты, а люди добрые. Вот только что пять минут назад староста храма позвонил, что едет он сюда, чтобы заявление забрать, но у меня дело-то уже заведено. Сейчас ты мне тут расскажешь, как ты готовился и как ту икону воровал. Мы уже знаем, что ты ее в Екатеринбург возил, билеты-то туда ты на свое имя покупал. Хотя староста будет божиться, что икону просто в другое место перепрятали, а потом не там искали. В общем, я ему сейчас, пока ты в подвале у нас сидишь, объясню, что если он врать будет и следствие в тупик заводить, то он тоже вместе с тобой сядет и на наш лучший российский курорт отдыхать поедет, но будет у вас это хищение уже в составе группы и по сговору. Вот так! Понял?

– Не было никакого сговора, и икону я один воровал, а возвратил икону ту московский коллекционер Гриша.

– Это я уже понял. И про Гришу твоего я все знаю, в отличие от тебя – тот еще жук, многим сто очков форы даст. Вот только что, десять минут назад, звонил мне адвокат московский Беляк, а он входит в московскую десятку, так называют самых сильных и дорогих адвокатов Москвы. Приедет он завтра сюда тебя защищать, а вот кто его нанял и кто будет ему бабки платить за твою защиту – не знаю. И ведь он тебя сразу из подвала нашего выдернет. Он там у них только самых крутых московских жуликов защищает, и гонорары у него миллионами исчисляются, а за чепуху всякую такие, как он, не берутся. Так что если что и если суд будет, то отмажет он тебя, а уж больно мне не хочется, чтобы этот человек с такой фамилией – Беляк – не за хрен на тебе миллионы заработал. А если я тебя отпущу, то хрен он чего заработает. Я ведь здесь работаю, а не штаны просиживаю, и разговаривал я уже и с Лидой Хвостиковой твоей, и с Владимиром Филипповым, и ситуацию с иконой твоей и с училкой твоей представляю очень хорошо, даже лучше, чем ты сам. Ты, чтобы училку вылечить, пошел на глупейшую кражу, с фантазией поработал, но и с полным пониманием, что идешь в тюрьму. Порядочные, совестливые люди, оказывается, еще на свете есть. А у меня тут, в кабинете, одна мразь с утра до вечера сидит на этом стуле. Смотрю я на тебя и думаю, что в разведку с тобой я, наверное, все же пошел бы. А вот как мне теперь поступать – по закону или по совести?

– По закону поступайте, – сердито пробурчал Николай.

– Я и без тебя разберусь, только немножко подумаю, – ответил следователь Козлов.

Какое-то внезапное опустошение заползло в Николая Когана и безразличием его наполнило. Главное, что дело сделано, – Татьяна Васильевна сегодня будет в Израиле, дальше все зависит от врачей. Вдруг захотелось спать. Он закрыл глаза и на мгновение отключился: перед глазами стояла стена света, а на фоне этой стены возникла черная точка, она росла-росла и постепенно превратилась в лицо Гриши Грузина.

– Коган, ты спишь? – послышался голос следователя.

– Да!

– Иди в коридор и посиди там, на стуле, подожди. Приедет сейчас наш староста, мы с ним покумекаем маленько, подпишем кое-какие бумажки, и вместе поедете домой. Только это еще не конец для тебя. Завтра придешь ко мне снова, а я за это время придумаю, как мне все же тебя наказать. Преступление не должно оставаться без наказания. И еще – вот тут подпиши мне подписку о невыезде.

01.06.-18.07.2021

Анастасия Сорс (Anastasia Sorce)

Родилась в Екатеринбурге. Окончив Уральский университет, в 1995 году эмигрировала в Америку. Там пережила несколько профессиональных реинкарнаций и наконец вернулась к своему юношескому увлечению – литературе. Автор собственного блога, публиковалась в журнале «Новая литература», международном журнале «Этажи» и в издательстве «Снежный Ном». В настоящее время живет в пригороде Нью-Йорка с мужем и двумя детьми и посвящает свое время семье, работе и изучению художественного письма и литературы на заочном отделении Кембриджского университета.

Однажды в Америке

Годовщина

Когда Норм проснулся, Джин возилась возле гардероба, передвигая вешалки, разглядывала свои аляповатые цветастые платья из полиэстера. Она их покупала каждый год – похожие одно на другое уродливые платья. И еще брючные костюмы оттенков пастельных леденцов карамели, которые долго валялись в ящике стола, засахарились и поблекли от времени.

– Ты чего так рано? – хрипло спросил Норм.

Она обернулась. Глаза ее возбужденно горели.

– Неужели ты забыл, Норм? Наш семидесятилетний юбилей! Сегодня приедут с телевидения брать интервью. Нужно выбрать тебе костюм. А я сама еще не решила, что надену. – И она снова нырнула в нафталиновое нутро старого шкафа.

– Ах да, – простонал Норм, устало откинувшись на подушки.

После обеда весь дом был полон незнакомых людей. Под ногами путались провода и черные коробки. В гостиной устанавливали лампы. Норм и Джин сидели на диване плечом к плечу. Джин нервно улыбалась и переговаривалась с молодой миловидной девушкой с телевидения, а Норм лишь молча потирал сухие, морщинистые руки.

Наконец приготовления были закончены. Девушка взяла в руки микрофон, растянула губы в профессиональной улыбке и повернулась вполоборота к камере:

– Что может быть прекраснее настоящей любви! Любви, прошедшей через годы: через весну юности, лето зрелости и осень старости. Дорогие телезрители, разрешите вам представить – Норм и Джин Осборн. Когда-то давным-давно они связали себя узами любви и брака, и вот, семьдесят лет спустя, эта любовь все так же жива. – Она повернулась к сидящим на диване старикам. – Расскажите нашим телезрителям, как вы познакомились.

– Мы познакомились в баре, – начала Джин. – Я зашла с подругами после работы. А Норм там был с друзьями. Они были такие красавцы в военной форме…

Норм вспомнил тот день. Тот вечер. Он и его друзья, пьяные от хорошего виски, оттого, что наконец-то дома, оттого, что не погибли там, в чужой стране за океаном, как многие из их товарищей. Пьяные оттого, что рядом эти смазливые девчонки-хохотушки, и оттого, что глаза у них блестят так призывно. Особенно у той, которая с ним рядом, в облегающем цветастом платье.

– Да, это была любовь с первого взгляда. Правда, Норм?

Он вспомнил безрадостное серое утро и смятые простыни в дешевом мотеле, где пахло сыростью и сигаретами. Тело терзала резкая головная боль и тошнота – от выпитого накануне виски и от содеянного ночью.

– У нас сын. Ему скоро будет семьдесят.

Норм вспомнил, как она позвонила. Они встретились в том же самом баре. Когда она сказала, что беременна, ему показалось, что кто-то вынул все его внутренности огромной ложкой для мороженого – так пусто вдруг стало внутри. Но ведь он настоящий мужчина. Он видел войну, смерть. Он обязан поступать как надо. Как надо…

– Какая замечательная, вдохновляющая история, доказывающая, что настоящая любовь существует и она вечна. – Миловидная девушка с телевидения снова повернулась к камере. – Давайте же поздравим Норма и Джин и пожелаем им здоровья, долгих лет жизни и дальнейшего семейного счастья!

Джин, в своем безвкусном цветастом платье, улыбалась в камеру. А Норм молча разглядывал свои сухие старческие руки и думал о том, что они уже стали слишком слабы, чтобы кого-нибудь придушить.

Сочельник

– Стерва, она просто последняя стерва. – Вик выдохнул алкогольные пары в лицо незнакомцу, обмякшему рядом с ним у стойки бара.

Незнакомец не отвернулся и не отпрянул. Он лишь медленно моргнул своими пьяными, водянистыми глазами.

– Она не появлялась дня два. В этом не было ничего нового – она и раньше исчезала неизвестно куда. Но в этот раз она пропала перед самым Рождеством, и отец волновался. Он уже собирался заявить в полицию, как тут она позвонила. Позвонила, чтобы сообщить, что она не вернется домой на Рождество. И что вообще больше не вернется. Марку тогда было семь. А мне пять. Пять гребаных лет! – заорал Вик осоловелому собеседнику.

Но тот лишь снова молча моргнул. Так медленно, словно с усилием закрывал свои мутные глаза навсегда.

– Марк после этого лет пять ходил к психотерапевту, как на работу. А я плакал по ночам в подушку и все загадывал желание, чтобы мамочка вернулась. Но эта стерва так и не вернулась. Даже не появлялась. Хотя жила со своим хахалем в соседнем городе. В конечном итоге отец женился, и все стало почти нормальным. По крайней мере, на поверхности. Со стороны мы смотрелись как самая обыкновенная семья. А потом я вырос и стал злым и циничным. – Он хрипло рассмеялся и показал бармену два пальца.

Бармен вскинул брови, хмыкнул и выставил перед Виком и его соседом два стакана со светлой янтарной жидкостью.

– А потом появилась Джесси. Умница, красавица, со сногсшибательной фигурой – уж поверь мне! Внимательная, заботливая, добрая. Рыдала над любой мелодрамой и над каждым котенком. Но меня не проведешь. Еще до того, как я познакомился с Джесси, я уже твердо для себя решил, что не позволю ни одной суке поступить со мной так, как поступила моя мамаша. Никогда. Не то чтобы я не собирался заводить семью. Напротив. Семью-то мне как раз и хотелось. У меня ведь ее никогда не было. Так, суррогат какой-то. Я мечтал о семье и доме: двое детей, камин, белый штакетник перед домом, лабрадор на лужайке. Вот только не с американской бабой. У них на первом месте все что угодно, но только не семья. Они ее могут бросить ради карьеры или мимолетной похоти. Это я твердо усвоил от своей мамочки. С нашими бабами можно неплохо проводить время, но строить семью – увольте. И мы проводили время, ох проводили. – Вик снова хохотнул и взглянул на бармена. – Джим, еще по стаканчику!

Бармен поджал губы и покачал головой, но тем не менее снова наполнил два стакана.

– С Джесси было очень хорошо. С ней было весело. Она была легка на подъем, не капризничала, всегда была готова выслушать и поддержать. А секс… – Он присвистнул и отхлебнул из стакана. – Это был лучший секс в моей жизни. И все бы шло как шло, и было хорошо, но Джесси, конечно, стала намекать, что, мол, пора бы как-то узаконить наши отношения. Я сначала отшучивался, а потом прямо ей заявил, что жениться не собираюсь. «Собираюсь, но только не на тебе, детка», – это я ей, разумеется, не сказал. Она, конечно, в слезы. Мелодрама. Все по ее сценарию. «Я тебя люблю» и все дела. Но я – кремень. «Не позволю ни одной суке» – вот моя мантра. Джесси ушла. И уже через год вышла замуж за какого-то гуся. А я только и подумал: «Вот вам и верность! Я так и знал. Все они одинаковые – очередное доказательство».

У меня же был план. Я зарегистрировался в агентстве международных знакомств и начал переписку с девушками из разных стран. Так я познакомился с Лин. Лин жила в Шанхае, оканчивала университет, изучала английский язык и хотела приехать в Штаты. Я тщательно прощупывал почву: расспрашивал о семье, о родителях, о ее планах на будущее. Патриархальная семья, мама, посвятившая себя мужу и детям. А Лин – Лин мечтала о детях, камине, белом штакетнике и лабрадоре на лужайке. Бинго!

Я пригласил ее в гости. Она приехала и оправдала все мои ожидания. То есть она оказалась именно той женщиной, на которой я мог бы жениться без опаски. И я сделал предложение. Мы очень быстро формально поженились, запустили бюрократическую машину и при первой же возможности собирались поехать в Шанхай и устроить свадьбу. Но когда появилась такая возможность, Лин заявила, что это будет бессмысленной тратой денег. Что гораздо лучше будет, если она пойдет учиться, чтобы поскорее начать работать, чтобы мы вместе могли зарабатывать деньги на дом, на белый штакетник и на будущее наших детей.

Через четыре года она получила диплом. Через год после этого она получила гражданство. А еще через год – подала на развод. Все эти годы она находила оправдания для того, чтобы не заводить детей, и у меня за все это время не возникло ни одного подозрения. Ну, по крайней мере, она бросила только меня, а не детей. – И он кисло усмехнулся. – Джимми, еще виски на двоих!

– Вик, ты снова нажрался, как сукин сын. На сегодня хватит. Твоему собутыльнику так вполне определенно. – И бармен кивнул головой на мирно спящего у стойки мужчину. – Сукин сын! Ты прав, Джим, я – сукин сын! – воскликнул Вик.

– Ну, хватит, приятель. Я уже вызвал тебе такси.

Собирайся.

Вик послушно закопошился, застегивая пальто и неловко обматывая вокруг шеи шарф.

– А Джессика-то уже почти десять лет замужем.

И у нее двое детей. И дом. И белый штакетник. И лабрадор. А я – сукин сын. Пока, Джимми, до скорого, – бросил Вик, направляясь к выходу. У порога он обернулся: – Счастливого Рождества, – крикнул он, открывая дверь и впуская порыв зимнего ветра, торопливо подоткнул непослушный шарф и вышагнул в белую метель за дверью.

Мак-Говерн

Энди Мак-Говерн не был жестоким плантатором. Нет, сэр, не был. И управляющий Джеймисон был вовсе не зверь. Конечно, на Фэйри-Хилл рабов тоже пороли и наказывали. Но вот тех пыток и ужасов, как на других плантациях, не было. Нет, сэр, не было.

От того, что рассказывали про плантации Гринов, волосы дыбом вставали. А у мастера Мак-Говерна было вполне сносно. Собирай свою дневную норму хлопка, и никто тебя пальцем не тронет. Даже доктора приглашали, если заболеешь. Энди Мак-Говерн берег своих рабов. Чай, не даром достались.

Рабы жили в небольших хижинах. И при каждой хижине была грядка. Хоть маленькая, да своя земля, на которой можно было растить окру, бататы и кабачки. И мастер Мак-Говерн был не против. А почему бы и нет? Когда рабы сыты и довольны, они и работают лучше, и не сбегают. Так он считал. И Джеймисону внушил. А Джеймисону чего? Ему жалованье платят хорошее. Как приказали, так и сделает.

Вот поэтому все были, конечно, предельно изумлены, когда Куашиба, то есть Бетти, сбежала. Уже потом, когда ее поймали, то все узнали, что она спуталась с беглым негром, который пробирался с юга на север и какое-то время прятался в лесах возле плантации Мак-Говерна. А Бетти любила собирать травы и часто уходила далеко в лес. Я же говорю, что у мастера Мак-Говерна была чуть ли не полная свобода. Ни за кем особо не следили. Ведь никому и в голову бы не пришло бежать от такого хозяина.

Спохватились лишь на третий день, когда выяснилось, что Бетти две ночи не ночевала в своей хижине и что ее сын, Джуба, уже который день сидит впроголодь. Мужа у Куашибы не было. Родственников тоже. Вообще родственники на плантациях – большая редкость. А вот Джуба у нее был. Единственный сынок. У Бетти кожа была такая черная, что синевой отливала. А Джуба был намного светлее. Болтали, конечно, всякое. Некоторые упоминали Джеймисона. Хотя, я считаю, что это совершеннейшая чушь. Джеймисону нравились только белые тела. Каждый свой выходной он ездил в город и развлекался в салоне у Лу-Анн. Никто его ни разу не видел с негритянкой. Нет, сэр.

А вот мастер Мак-Говерн был из другого теста. Не пропускал ни одного карнавала, ни одного праздника. Негры настолько привыкли, что он всегда присутствует на гуляньях, что веселились и танцевали не стесняясь. И если бы кто внимательно понаблюдал за мастером Мак-Говерном, как он разглядывает танцующих девчонок, как взгляд его приклеивается к одной из них и становится масляным… Собственно, Джуба был не единственным ребенком-мулатом на нашей плантации.

Уж не знаю, было ли что между Бетти и мастером Мак-Говерном, но то, что он ее никогда не наказывал, – это чистая правда. И на тяжелые работы ее никогда не определяли. Жила, как у Христа за пазухой. И вот эта дура сбегает. Конечно, мастеру Мак-Говерну пришлось снарядить поисковую бригаду. А ведь это стоит немалых денег. Часто поиски обходятся плантатору гораздо дороже беглого раба. Но не искать нельзя. Во-первых, это дело чести. Если плантатор не будет ловить и наказывать беглых, то как на него посмотрят соседи? А во-вторых, это дело принципа. Одному сойдет с рук, так все побегут. Слабину давать нельзя.

Когда Бетти поймали и привезли в поселок в клетке, то было видно, что мастеру Мак-Говерну это все не по душе. Он вышел, глянул на клетку, в которой Бетти выла от страха, отдал вполголоса распоряжения Джеймисону и ушел в дом. Даже при порке не захотел присутствовать.

Бетти пороли два часа. Тех, кто пороли, сменяли четыре раза. Народ толпился, глазел. У нас нечасто такое бывало. Потом всех разогнали, а Бетти оставили у столба умирать. Женщинам запретили ее снимать. Они, конечно, утирали слезы и шептались, как это ужасно, но все понимали, что бывают смерти и пострашнее.

В суматохе все забыли про Джубу. И ведь надо же – именно мастер Мак-Говерн приказал через пару дней привести мальчишку. Сначала его определили на кухню в помощники к толстой Джемайме. А вскоре мастер Энди договорился в городе с кузнецом и отдал Джубу к нему в подмастерье. «Будет потом у нас на плантации свой кузнец», – так он сказал Джеймисону. Словно с ним кто спорил. А когда заполняли метрику, то мастер Энди приказал Джубу записать Джеймсом. Старшего сына мастера Мак-Говерна тоже Джеймсом звали. Может, поэтому. «Хватит, говорит, этих варварских имен. Пусть, говорит, будет достойное христианское имя». А вместо фамилии велел написать Мак-Говерн. Тогда часто рабов записывали под именем хозяина. Так что никто не заподозрил в этом ничего странного.

* * *

Кевин Мак-Говерн приходил на перекресток Третьей авеню и Гранд-стрит каждый день. Это был его перекресток. Так уж сложилось, и никто не оспаривал его права сидеть тут с картонкой, на которой было нацарапано что-то жалостливое вроде «Ветеран войны в заливе. Бездомный и голодный». Хотя ни на какой войне Кевин Мак-Говерн никогда не бывал. Тем не менее он действительно был бездомный и ночевал каждую ночь либо в ночлежке, либо, когда было тепло, где придется. И голодным он был часто. Это тоже было правдой. А вот про причины такого его плачевного положения лучше было правды не писать. Они бы вряд ли вызвали сочувствие у проезжающей мимо публики. Вот, например, как у этой чернокожей сучки в перламутровом «майбахе», которая уж точно ничего не даст.

Сесилия Мак-Говерн возвращалась с конференции кардиологов. Отель бронировать смысла не было. Два часа по автостраде – и она дома. Но нужно было заправить машину, и она съехала с дороги в этот совершенно незнакомый район. Судя по всему, неблагополучный. На каждом углу – попрошайка. Сесилия порылась в сумочке и достала доллар. Она всегда подавала тем, кто просил. Ее друг Лез вечно ей выговаривал: «Сесилия, ты доверчива, как дитя! Ведь эти проходимцы тебя обманывают!» Ну и пусть обманывают. Но если хоть один из них не обманывает, то это уже стоит того. К тому же если человек вынужден клянчить деньги, то ему вряд ли можно позавидовать.

Сесилия всегда задумывалась над тем, что вынудило тех, кому она помогала, просить. Вот, в частности, этот молодой рыжий, веснушчатый мужчина. Что заставило его? Скорее всего, выпивка. А может, и наркотики. Бедняга. Сесилия опустила чуть затемненное стекло «майбаха» и протянула Кевину доллар.

– Да благословит вас господь, мадам, – поклонился Кевин Сесилии.

А Сесилия ласково улыбнулась ему в ответ. Через секунду загорелся зеленый, перламутровый красавец «майбах» тронулся с места, навсегда разлучая Кевина и Сесилию, двух совершенно разных людей, из разных городов и даже миров. Людей, объединенных лишь одной и той же вполне распространенной фамилией. Фамилией, которую им дал их прапрапра-дедушка – Энди Мак-Говерн.

Ирина Колесникова

Прозаик, журналист, преподаватель МГУ. Победитель Всероссийского литературного конкурса «Стихия Пегаса».

Родилась в Москве в 1993 году. Окончила МГУ и МГИМО. Работала журналистом в России и Италии. Литературному творчеству обучалась в МГИМО в рамках курса приглашенного лектора профессора Литинститута имени Горького С. Толкачева и в школе писательского мастерства Creative Writing School.

Участник арт-кластера «Таврида» по литературному направлению.

Новизна вечности

Письмо маме

Он высунул палец в дырку бесформенной варежки. Палец смешно заторчал среди махровых петель. Он просунул еще один и растянул дырку, с интересом наблюдая, как распускается старая вязка. Пальцам стало холодно, и Даня убрал руку обратно в варежку. В дырку дуло.

Воздух, застывший от небывалого мороза, стоял над белой пустотой ночного поля. Глянцевая чернь наверху сквозила россыпью звездных точек, будто кто-то поменял небо и землю местами и все теперь – там.

Даня повозил по обледенелому крыльцу ногой в старом ботинке, разгребая сыпучую хрупкость свежего снега. Влад сказал, что мама непременно приедет сегодня после отбоя и надо пойти ее встречать, но так, чтобы никто не видел. С подкашивающимися от волнения ногами Даня выскочил на крыльцо и изо всех сил закричал: «Мама, я здесь!» Звук потонул в холодной небесной тяжести, вдруг почему-то рухнувшей на землю.

Даня кричал долго. Он все боялся, что мама заблудилась и теперь не приедет. Потом, когда голос кончился, он нерешительно оглянулся на окно дома, где торчали вечно ухмыляющиеся головы Гарика и Влада. Они рьяно закивали, мол, все в порядке, жди. Вот он и ждал.

В прошлую субботу Даня написал маме письмо. А потом еще несколько дней ходил сам не свой, волновался, хорошо ли написал, и просил Лидиванну показать ему письмо еще раз. А потом Лидиванна сказала, что отнесла его на почту, и Даня как-то сразу весь успокоился и стал жить дальше.

Чтобы сделать маму чуточку ближе, Даня стал вспоминать письмо:

«Милая мама! У меня все в порядке. Кормят нас хорошо, только я есть не люблю. Лидиванна сказала, что ты приедешь, если я буду хорошо кушать. Я вчера очень долго сидел, пока все не ушли. И потом еще сидел. Я съел всю манную кашу. Она очень ужасная, приезжай скорее».

В высоте наверху уютно круглилась желтая луна. Луна была большая и казалась мягкой на ощупь, на нее было тепло смотреть.

«Милая мама, у нас умерла Фрося. Все ее очень жалели, а я нет. Она была очень смешная и хорошая, но все время сидела в клетке. Мне было жалко, что она в клетке: бегала все время, грызла клетку, а выйти не могла. Я сказал: “Хорошо, что она умерла и больше не будет там сидеть ”, – а Аля заплакала».

Даня провел пальцем по снежному пуху на перилах крыльца. Палец оставил дорожку с мягкими краями, на дне которой проглядывали коричневые обломки прошлогодней краски. Они были похожи на ржавые остовы затонувших кораблей в океане.

Мальчик наклонился и выломал из хрупкой прозрачности треугольный кусок. Лед был ровным и приятным на вид. Даня выпрямился и посмотрел сквозь него в темноту неба. Небо сразу усложнилось и расплылось, как будто кто-то размазал его кисточкой.

«Милая мама, Аля очень хорошая, она помогла мне письмо писать. Все писали письма, а мне Лидиванна не хотела давать бумагу почему-то, но я очень просил, и она потом дала. Я написал, а Аля исправляла. Аля сказала, что не надо каждый раз писать “милая мама ”, но, по-моему, надо, я это не исправил. Я потом все переписал красиво. Два раза, первый раз не получилось».

Мальчик сошел с крыльца и сделал несколько шагов вдоль стены дома – невесомая белизна поля не пускала вовнутрь. Плотная ночная тишина с хрустом поглощала Данины шаги. Он остановился и оглянулся: цепочка следов с легкими хвостами – как у комет. Стало немного жаль, что испортил снежную цельность.

«Милая мама, к нам опять приезжали тети в красивой одежде. От них приятно пахло. Лидиванна сказала ничего плохого не рассказывать, так что я молчал».

Даня услышал, как захрустел под ногой тонкий лед. Мальчик аккуратно разгреб единственной варежкой снег, надавил еще и долго смотрел, как от его ботинка разбегаются тонкие холодные изломы.

«Милая мама, Лидиванна сказала, что если я буду драться, то ты не приедешь. Я теперь не дерусь, только терплю. Гарик обтирал козявки мне о рубашку и прилепил жвачку к волосам, но я его не тронул.

Милая мама, ты не волнуйся, я очень хорошо дерусь, просто сейчас нельзя. Когда ты приедешь, я всегда буду тебя защищать ото всех».

Мальчик наклонился и выломал из хрупкой прозрачности треугольный кусок. Лед был ровным и приятным на вид. Даня выпрямился и посмотрел сквозь него в темноту неба. Небо сразу усложнилось и расплылось, как будто кто-то размазал его кисточкой.

Даня свернул за угол дома и окинул взглядом деревню. В некоторых домах уютно теплился свет, отбрасывая широкие лучи на снежную гладь. Если сейчас пойти к бабе Шуре, от которой всегда пахнет сеном и пирогами, вот она удивится: «Даня, ты как тут?» А он ей скажет: «А вот так! Вот он я!» Только ему нельзя, он на посту. Он маму ждет.

«Милая мама, я один раз слышал твой голос. Лидиванна сказала, что ты сейчас позвонишь, и дала телефон, а сама ушла куда-то. У тебя такой голос… самый лучший. Гарик сказал, что это не ты, а Лидиванна звонила, только он все врет. Я по телефону слышал, что ты очень красивая».

Над бескрайним снежным простором в слепящей темноте все так же тихо парили невесомые всплески звезд. Пустота ширилась и расползалась куда-то вдаль, уничтожая место и время.

Мальчик деловито поправил покосившийся столбик перил крыльца – «завтра надо будет молоток у Степаныча попросить» – и поднялся по ступенькам.

«Милая мама, мне говорят, что у тебя очень много дел, поэтому ты не едешь. Но ты все равно приезжай, мы все дела будем вместе делать. Я буду стараться и очень тебе помогать, приезжай, пожалуйста».

Даня сел на обледенелые доски крыльца, прислонился спиной к двери. Поймал на палец тонкую нежность снежинки: диковинный острый узор в бархатной окаемке. Снежинка не таяла. Мальчик прикоснулся к ней пальцем, и она кончилась кристаллами пыли. Даня как-то глухо, по-взрослому вздохнул.

«Милая мама, я тебя никогда не видел. Но я думаю, у тебя золотистые волосы, как у ангела, белое платье, и ты пахнешь морошкой. Я знаю, что ангелов не бывает, но у тебя волосы, как у них. Приезжай ко мне, пожалуйста, я тебя очень жду».

Даня откинул голову и закрыл глаза. Прозрачность ночи медленно растекалась, тихо наполняя собой все вокруг.

Милая мама.

Курица

Милый Вова,

Здорово.

У меня не плохая

«Жись»,

Но если ты не женился,

То не женись.

С. А. Есенин

– Мужчина, вам какие цветы?

Мужчина отстраненно посмотрел на продавщицу и не проронил ни слова

– Цветы вам какие? Цветы брать будете?

«Да кто его знает, какие мне цветы. Понятия не имею, какие она там любит».

– Какие обычно берут?

– Ну, это смотря для кого, – философски начала женщина в окошке.

– Розы, давайте розы, – торопливо заключил он, предчувствуя долгий монолог работницы цветочной индустрии.

Вооружившись тщательно завернутым в бумагу букетом коралловых роз, он решительно зашагал по улице под неутихающими порывами февральской метели. С Володькой они не виделись очень давно, точнее, с тех пор, как тот женился: то кран дома надо починить, то на дачу пораньше решили поехать… Все понимали, чьих рук это дело, но тактично молчали. И вот, наконец, получилось. Позвонил. Сам! Зовет к себе домой, мол, с женой познакомлю, вместе посидим, как в старые добрые. После всех неудачных попыток встретиться идти, честно говоря, не очень-то и хотелось, но совесть пересилила, как-никак лучший друг.

– Здравствуйте-здравствуйте, а мы уже заждались!

Его сразу же обдало запахом приятных, но слишком уж сладких женских духов и домашней стряпни. Где-то там, на задворках квартиры, стоял и смущенно улыбался еще больше потучневший и начавший лысеть, но все тот же ненаглядный Володька. Путь к нему преграждало изящно одетое юное существо в красном платье.

– Дмитрий, очень приятно, – стремительно протянул руку решившийся поскорее покончить со всем этим и прорваться к старому другу гость.

Существо опешило от такого напора и на секунду отступило.

– Володька!

– Димка!

И понеслось. После нескольких общих тем и обязательного «а это моя Аня, наконец-то вы поближе познакомитесь» началось долгожданное «а помнишь на третьем курсе?» и животрепещущее «в Кон-се опять сокращения? Гергиев в этом году когда приезжает?». Никто из них не заметил, как они очутились за столом и что ели. Красивое существо, то и дело встревавшее с вопросами о том, досолен ли суп и хватает ли закусок – надо отдать ей должное, готовила она отменно, – наконец потеряло интерес к разговору, погрузившись в телефон, но продолжая тактично смеяться в нужных местах беседы. Постепенно первые восторги стихли, заговорили о важном:

– Знаешь, у меня ведь инструмент новый. Кертина купил.

– Да ладно! Это же целое состояние! Покажи!

Гордо пыхтя и отдуваясь, Володька бережно вынес в своих массивных, поросших черной шерстью лапищах новенькую скрипку и нежно передал ее другу. Благоговейно прикасаясь к инструменту, друзья рассматривали тонкие гриф и шейку, изящные эфы и аккуратные колки, обсуждали достоинства и недостатки разных древесных пород как материала для скрипок, специфику технологий изготовления – совсем как в старые добрые времена, когда они и помыслить не могли держать в руках такое сокровище. Постепенно разговор иссякал, но оба продолжали за него цепляться – оттягивали главный момент. Наконец, как бы нехотя встав, Володька вздохнул:

– А теперь… А теперь я сыграю.

То, что было дальше, оба помнили смутно. Когда скрипка смолкла, друзья, изможденные и даже слегка взмокшие, так и остались на своих местах, все еще слушая обертоны давно затихшей мелодии.

Красивое существо, почти отчаявшееся привлечь к себе внимание в продолжении вечера, наконец уловило паузу во всем этом гвалте и возне, гордо выступило вперед и промолвило:

– А теперь, – немного замешкалось, – а теперь курица!

Дмитрий шел домой по освещенной фонарями улице под мокрыми хлопьями не унимавшейся метели: «Кертин. Настоящий. И курица. Хорошая домашняя курица».

После музыки

По стакану ползла муха. У мухи было шесть лап, которыми та перебирала по стеклянной поверхности, поводя хоботком из стороны в сторону и щупая прозрачную гладь. Муха доползла до капли рубинового сока, стекавшего по стенке, и остановилась. Легкий удар ногтя по стакану, и муха взмыла к потолку. Марина проводила ее долгим отстраненным взглядом. Шесть ног. И крылья. А у Марины две, и те не ходят.

Скрежет металла легковушки смял Маринину жизнь в один душный комок боли, операций и лекарств. А когда все закончилось, осталась набившая оскомину комната, ненавистная коляска в углу и слишком ласковая и веселая по утрам мама. Иногда Марина смотрела в ее влажные серые глаза – они ужаснулись однажды и на всю жизнь остались такими, широко открытыми, в бессильном стремлении прекратить эту браваду, – но потом отводила взгляд. Наверное, маме так легче. Марине тогда было девятнадцать.

Ночью, лежа на пропитанной потом кровати, она чувствовала, как мечется в плотном от ее слез и мыслей воздухе комнаты безысходный вопрос: «За что?» Потом становилось невыносимо, и она просила маму открыть форточку. Под утро Марина засыпала.

Марина любила сны – во снах она не знала, что уже не умеет ходить. Ей часто снилось, как она идет по залитой солнцем летней улице. Легкое белое платье, широкополая шляпа с синей лентой, изящные каблучки и длинные точеные ножки. Мужчины тайком провожают взглядами (еще бы – метр восемьдесят).

Ей пророчили карьеру модели, но Марина решила по-другому. Марина любила танцевать. Последние такты вступления, натянутые, как струна, мышцы, готовые вплести разгоряченное ожиданием молодое тело в причудливую канву музыки – остановить время, сливая воедино звук и движение. Голову наполняла упругая теплая волна, заставлявшая на время забыть об окружающем мире, обострявшая чувства и ощущения и оставлявшая Марину после музыки – изможденной, опустошенной, счастливой. Хореограф говорил, что у нее талант.

Марина приоткрыла глаза. Знакомая муха жужжала где-то под потолком, потом уселась на люстру и поползла по ней. Это было почти невыносимо.

* * *

– Да не буду я рисовать. Какой из меня художник.

– Марин, некому больше. Все равно лежишь.

Слово «лежишь» больно хлестануло изнутри, но Марина привычно подавила поднимавшееся в груди раздражение – со дня аварии прошло уже больше семи лет. Подруга не хотела обидеть и теперь виновато и очень внимательно смотрела на Марину.

Чудо, что у Марины вообще остались подруги из «прошлой» жизни. Когда Даша впервые навестила ее в больнице, она просидела у нее минут пятнадцать, а потом выскочила из палаты. Плакала, наверное, только Марине тогда было все равно – не до Даши.

В следующий раз они увиделись уже дома у Марины на ее дне рождения. Праздновать Марина не хотела, но Даша пришла, притащила огромный торт и шарики – взволнованная, неловкая. Зеленая юбка колыхалась на ее полных бедрах, а губы смешно круглились на раскрасневшемся лице, когда она рассказывала Марине, как в очередной раз провалила экзамен в медицинский и теперь придется идти в колледж: «Третий раз поступаю, сил уже никаких нет».

С тех пор Даша заходила часто и вечно с просьбами. То текст по английскому перевести попросит, то хореографию группы к капустнику отсмотреть. А в середине осени вообще щенка притащила.

Шоколадный пузатый лабрадор двух месяцев от роду упирался задними лапами в Дашин мягкий живот, норовя соскользнуть на пол и исследовать Маринину комнату:

– Оставить не с кем. Я к бабушке в Новотроицк еду, присмотри, пожалуйста. Всего на недельку.

Марина и мама с умилением и ужасом смотрели на копошащийся у Марининой кровати пыхтящий комок, который уже расправлялся со свисающим концом одеяла – на себя бы сил хватило, не то что щенка брать. Но щенка решили оставить, и он еще неделю мучил Маринино одеяло, давал ей гладить свой теплый живот с нежной шерстью и спал в ногах, что не мешало ему оставлять на паркете прозрачные лужицы в то время, когда он бодрствовал.

Марина скоро заметила, что Дашины «горести» и «поручения» чрезвычайной важности ее скорее бодрят, чем утомляют, но рисовать… Через два года после Марининой аварии Даша вышла замуж и родила дочку – розовощекую симпатичную девочку, полненькую и вечно что-то говорящую, как и ее мама. Дочку звали Аня. Она по настоянию мамы в свои пять лет посещала всевозможные кружки и секции, и на выполнение домашних заданий у нее, опять же по словам мамы (а может, и взаправду), никогда не хватало времени.

– Дашенька, я же рисовала последний раз классе в третьем, – взмолилась Марина.

– Ничего, ты у нас талантливая, – отрезала Даша.

* * *

Ночью опять не спалось. После пары часов без сна стены комнаты начали сжимать и без того плотный воздух – как тогда, в девятнадцать. Марина позвала маму, убиравшуюся на кухне, и попросила помочь сесть за стол и принести бумагу.

Фигура человека, несущегося сквозь потоки стихии, хрупка и нереальна. Мужчина лет тридцати в одних штанах и домашней обуви быстро шагает, на ощупь находя дорогу под слоем воды. Рослая фигура, узковатые плечи, едва наметившаяся лысина, в руках – скомканная шелковая ткань золотистого цвета. Быстрее, сейчас, сейчас, потом будет поздно!

– Ночь уже, Марин.

– Да все равно не сплю.

Лампа отбрасывала большое четкое пятно на бумагу и часть стола. Верхний свет Марина просила не зажигать. Ане задали нарисовать цыпленка. Цыпленок у Марины не получался – неровное, слишком маленькое тельце (просто неумело нарисованный круг, если честно) венчала непропорционально большая голова, да и клюв был за гранью всех законов орнитологии.

Марина отложила бумагу и взяла новый лист. Оглядела комнату: кровать, коляска, тумбочка, стол со стулом, окно. Ночь шелестела мириадами звуков и звериных возгласов.

Марина провела по бумаге карандашом. Линия выглядела одинокой и неуверенной. Потом еще раз. На листе стали вырисовываться очертания пещеры и хрупкой человеческой фигурки, замершей у выхода. А там – мириады звезд на небе и большая неземная луна. Голову наполнила знакомая упругая волна, останавливающая время и запускающая бесконечный танец души с вечностью. Непривыкшие к карандашу руки не давали волне развернуться в полную силу, но она там была, Марина знала.

Когда Марина закончила, за окном уже светало.

– А цыпленка завтра нарисуем, – улыбнулась она, откладывая в сторону карандаш.

Ночью ей снилось, как она идет по залитой солнцем летней улице. Легкое белое платье, широкополая шляпа с синей лентой, изящные каблучки и длинные точеные ножки. Марина подходит к бежевому просторному дому и поднимается на веранду, где стоит высокий мольберт.

Девушка открыла глаза. Теплый острый луч, пахнущий светом и жизнью, пробился сквозь плотные шторы и разделил комнату на две половины. Ненавистная муха кружила по комнате, потом села на солнечную часть рамы, засеменила по ней и вылетела в окно.

Ночь отречения

Ночь выдалась страшная, живая. Тяжелые потоки воды падали с неба, заполняя вязкую темноту вокруг. По временам гром прорезывал плотную влагу. Пространство ночи, тонущее и в своей беде непреодолимое, грозное, съеживалось от каждого удара, а затем продолжало разворачиваться и ползти, поглощая весь мир.

Фигура человека, несущегося сквозь потоки стихии, хрупка и нереальна. Мужчина лет тридцати в одних штанах и домашней обуви быстро шагает, на ощупь находя дорогу под слоем воды. Рослая фигура, узковатые плечи, едва наметившаяся лысина, в руках – скомканная шелковая ткань золотистого цвета. Быстрее, сейчас, сейчас, потом будет поздно! Между домами спального района, по знакомой дороге с бессильными фонарями, по краю оврага к мусорным бакам.

Вода стекает по его голой спине, заливает глаза, ставшие от слез пронзительно зелеными и юными, как у семнадцатилетнего мальчика. Он помнит, как Она приходила в дом, стремительная и веселая, пахнущая карамелью и беспечностью. Как шумела и роняла вещи, нарушая пустячной суетой уклад его обители. Как рассматривала ноты и силилась что-то сыграть на стареньком фортепиано, просила спеть «вот то, быстрое, с флажолетами», а после сидела в полусвете ночной лампы, прижимаясь к нему боком, и водила холодными пальцами по вспухшим венам на его руке.

А потом Она исчезла. Растворилась, как будто и не было ее вовсе. Не было ни смеха, ни ночника, ни флажолетов. В отдельном ящике шкафа остался лежать ее халат – тщательно сложенный, но пустой. Он ждал. Они оба ждали.

Добежав, он резко остановился, поднял ненавистную тряпку над зловонным чревом мусорного бака и замер. Тонкие черты лица исказила болезненная усмешка. В серости наверху разорвался оглушительный раскат грома, льдистый свет выхватил мир из темноты. Он запрокинул голову и закричал: изо всех сил, дико, по-звериному вверх, с раздирающим горло хрипом.

Мужчина лет тридцати сидел на краю кровати. С его тела на новый паркет тонкими струйками стекала вода. Он бережно сушил феном шелковый халат.

Таба

Навстречу по гребню песчаного бархана несется маленькая Айта – низ хлопкового платьица трепещет над загорелыми коленками, в сандалиях – жгучий песок. Кричит, улыбается. Ветер относит назад две черные косы, помогает двигаться сквозь раскаленный воздух.

Слева от бархана, испещренного змейками песочных узоров, – прохладная гладь Лены. Отражается в оборках белых всплесков облаков в синеве – доброй, другой. Справа – шумные верхушки вековых кедров и пихт, темные перекаты смарагдового моря.

Айта машет руками. Кричит что-то – теперь обеспокоенно, изо всех сил. Показывает вперед. Там нет ничего. Только песок, вода и тайга.

– Туох? Туох? – не слышит.

Падает на колени. Вскакивает. Совсем близко, сейчас добежит.

Тут Клава проснулась. Убогая мебель, скамейки со старыми одеялами, грязные занавески. А за ними – решетки.

Вообще-то, звали ее не Клавой, а сложным величавым именем Олээне.

– Как-как? Да не, угораешь, что ли? Клава недавно сбежала.

Теперь она была бабой Клавой. Уже третий год. Вставала в темной мороси московской ночи, разминала застывшие суставы, грела на облупленной плите, от которой на кухне всегда стоял душный запах газа, чайник с водой. Одевалась в потрепанное пальто с чужого плеча, брала в руки сумку с картонкой и шла к глубокому зеву подземки, где она проведет и этот день. Доезжала до своей станции, выходила. Привычно клала сумку у колонны посреди пустого перехода, доставала картонку и садилась. «Кэм».

В Москву приехала, как и все – на заработки. Удивилась своему везению, когда почти сразу на вокзале к ней подскочил паренек в кожанке: «Работу надо?» Надо. «Всё чувствуют», – это она теперь знала.

По коридору потекли первые пассажиры, мрачные и сонные. Как стадо дурных после зимы таба, ищущих жидкую траву. Бегающие недобрые взгляды, стылые от раннего подъема глаза, за которыми – боль и злость. Но в шесть утра это редкость. Злость – позже. В шесть утра – одни таба.

Ближе к восьми толпа становилась живее – бабушки, спешащие с тележками на рынок, офисные работники, утомленные своей жизнью, обреченные школьники с рюкзаками, – пасмурные, но как-то по-другому, по-детски, когда неприглядность бытия еще терпима и с ней легко мириться. Начали подавать.

Мужчина в кашемировом пальто и очках в тонкой оправе наклонился, чтобы положить мелочь, заглянул в лицо. Не таба. Клава дернулась, хотела сказать, да так и замерла под сочувственным взглядом. Больше она не сможет.

Тело тяжело заныло от воспоминания досок, которыми ее били на заднем дворе после той попытки сбежать. Привычной острой болью пронзило переломленное запястье, а потом еще. Наполнило страхом влажные стариковские глаза с прозрачным льдистым дном. А потом ушли, так и бросили не смеющую издать ни звука Клаву на заднем дворе с разрывающимся от крика телом. Знали – теперь не сбежит.

Поначалу она часто пыталась. Говорила с людьми в метро, рассказывала свою историю. Просила помочь. Кто-то откликался, звонил в полицию, покупал билеты или пробовал приютить на пару дней. И всякий раз находили, возвращали, снимали с поездов – та же полиция. И били – уже другие, на заднем дворе, постепенно наполняя старческое тело холодом – целиком, под завязку. Пока не сможет двинуться.

Били за все – за маленькую «выручку», опоздание к вечернему «расчету», пролитый неловкими руками на кухне кипяток.

По вечерам Клава часто застывала перед облупленным боком старого эмалированного чайника, на котором был изображен олень. Широкие рога, белая шея. Закинул голову и смотрит куда-то вдаль. Уродливое черное пятно отколовшейся эмали не давало видеть дальше.

– Уставилась опять куда-то.

– На оленя своего смотрит, болезная. Ну, пусть-пусть.

Это был парень-двухлетка, не важенка – рога слишком большие. У важенок тоже есть, нужны для защиты выкопанного из-под снега корма от более сильных особей, но с рождением деток отпадают. Мохнатый черный нос, широкие ноздри, расходящаяся стрелка белесых волос на лбу. Свалявшаяся от влаги и снега шерсть на груди и две янтарные капли у самых глаз. Будто солнечные блики кто уронил. И Олээнэ начала собираться.

Сволокла в сумку пожитки, которые удалось накопить за три года, – несколько дешевых платков – дарили на Новый год, пара свитеров, дырявые шерстяные носки – еще из старой жизни, замусоленная открытка от внучки Айты: «Ты меня там, баба, не забывай. Я тебя жду». Денег не было, как и паспорта. Деньги отбирали.

От привычного рабочего места сегодня не тошнило. «Кэм». Шестичасовые таба, знакомый восьмичасовой набор из школьников, бабушек и офисников. Баба Клава не стала садиться, так и стояла в переходе, рассказывая людям, что едет к внучке, что надо сегодня, а денег нет, пока не заныли ноги. А в водянистых глазах с точеной синей окаемкой по краю плескалось что-то новое, давно забытое. Как у оленя, пережившего зиму.

Самый чудной народ выбирался к часу-двум дня. Молодые избалованные жены стучат каблучками – «куруускалар», компании крикливых полупьяных подростков, которым вечно не надо в школу. По переходу шествовал панк с высоким желтым ирокезом на голове.

Там, наверное, вообще не надо будет умирать.

Я проснулся среди ночи и понял,

Что все идет по плану.

«к ведь стар ты для этого касатик, нет? Устал, поди, без человеческого». «Касатик» приблизил лицо к смотревшей ему в упор бабе Клаве. Одутловатые складки на щеках тридцатилетнего человека, бесчувственная сталь глаз.

– Прорвемся, бабуль, прорвемся! – в лицо дохнуло утренним перегаром.

– Мне бы на билет до внучки, родной, на билет.

– Сколько?

Потом было мучительное выворачивание карманов. Звонки друзьям. Ругань в трубку. Когда они подошли к кассе и Коля узнал, что паспорта у бабы Клавы нет, выругался.

– Бабуль, ты чо? Вчера родилась?

Пошли договариваться с проводницей. Через час, когда баба Клава сидела на нижней полке плацкартного вагона, от глаз продолжали стремиться длинные прозрачные дорожки – как Лена, как Олэ-эне. Она махала рукой желтоволосому Коле, который немного застенчиво переминался с ноги на ногу на перроне. Из внутреннего кармана кожанки торчала потрепанная открытка от внучки. Поезд тронулся, Коля заметался вдоль вагона – почувствовал, что вместе с этой неприбранной старушкой из его жизни уезжает важное.

– Бабуль, как тебя зовут? – прокричал сколько было голоса в окно.

«Олээне, Олээне».

Перед глазами замелькали придорожные столбы – длинные ноги весенних таба. Почуяли тепло и несутся вдоль перелеска вперед, в синеву. А им навстречу – маленькая Айта. Раскинула руки в стороны и кричит что-то, кричит. Смеется.

«Я сейчас. Я уже скоро».

Зоил

Кирилл Анкудинов

г. Майкоп

Парадоксы реализма

Светлой памяти Льва Александровича Аннинского

На сей раз речь пойдет о реалистической прозе. Мы, поди, забыли, что это такое.

В течение двух веков наши авторы пытались отразить жизнь зеркалом, пущенным по дороге, но зеркалом не простым, а слегка вогнутым, типизирующим, обобщающим.

К семидесятым годам прошлого века такая проза читателю надоела.

Я часто копаюсь на полках буккроссингов. Нахожу там всякое, но первое место всегда занимают «советские реалистическо-психологические эпопеи». Что-то вроде (попытаюсь воссоздать этот стиль)…

«Спускаясь с крыльца сельсовета, Бухваров краем глаза поймал неуклюжую стесанность тына старой Лукинишны, и его враз ожгла краска стыда – не бывал он в этом доме почитай что полгода; и влекло его неустанно туда, в эту сирую утлую лодчонку, и перед Верой было страшно – Бухваров вспомнил выражение глаз жены после последнего объяснения: поблазнился ему тогда подраненый оленек; у дочки Лукинишны, городской студентки Лены, глаза не такие; они стыло-шалые, цвета осенней воды с прозеленью, прямо как у ушлого гуртовщика Кольки, вновь, по слухам, принявшегося за старое, за растащиловку силоса – правду говорил парторг Прядухин – волка лишь жакан исправит; а вдруг не прав наш праведник Прядухин; есть ведь в этом беспутном Кольке какая-то добрая светинка; вот и птенцов капалухи он выходил; как может совмещаться в чудном явлении природы – в человеке – светлое и темное; так же, как и во мне нераздельны ровно-надежная любовь – или все же милая привычка – к ангелу Вере и темное чувство к стрекозке Ленке; все мы люди, все грешники, как говаривал старый охотник Акимыч».

Бывает проза плохая, такая, что с первого абзаца заметно, а бывает проза вроде бы неплохая, грамотная, но лично мне не нужная – и почти весь поздний советский реализм сполз в яму «неплохой ненужности». (К чему мне этот трехкопеечный колхозный Пруст? Что я в нем найду?)

Сейчас, что ли, лучше?

Прогнали мы добротный типизирующий реализм; и с чем живем теперь? Либо полное отсутствие фантазии, когда авторы способны описать лишь то, с чем они имели дело, выдавая сплошной нон-фикшен (небезынтересно, но скучно). Либо фантазия, но однообразная – «я на Западе с любовницей (с любовником) предаюсь размышлениям о тайнах Бытия, ненавязчиво подчеркивая свое интеллектуальное превосходство» (как говорит мой майкопский друг Саша Адельфинский, «кофе, сиеста, Кортасар») – и ни крохи сюжетности. А там, где есть сюжеты, там развращение нулевой требовательностью жанров, там герои с красотками, бластеры с драконами, типовые перипетии и никакой (а то и распадающийся) язык.

Но ведь есть же современные писатели-реалисты.

Да, есть. И им нелегко. Модернизм, постмодернизм, нон-фикшен, «кофе-сиестовая литература» и массовая литература не требуют от автора идеального языка. А реализм – требует. Оттого-то Лев Толстой, Достоевский, Чехов и Тургенев не похожи друг на друга (и все похожи на самих себя). Им было легче: они писали для своих читателей. Как быть, если «читатель реализма» исчез, а требования языка (а также сюжета, композиции, речевой достоверности, фактической точности, идейного содержания) никуда не делись?

Прозаикам остается два пути: либо писать многими словами, либо писать немногими словами. Ни один из этих путей не снимает ни одну из проблем и не гарантирует от неудачи. Неудач много. Я поговорю о неочевидных удачах.

Вариант № 1: Много слов

Виктор Ремизов. Вечная мерзлота. Роман

(Владивосток: Рубеж, 2021. 824 с.)

Почти забытая страница советской истории. Строительство Великой Сталинской Магистрали (Салехард – Игарка; 1949–1953), после смерти Вождя сначала приостановленное, а потом брошенное. Зэки, энкавэдэшники, конвоиры, бараки, баркасы, буксиры, допросы, лагеря. В очень неудачный контекст попала эта толстая книга – в один ряд с современными «лагерно-ссылочными» романами и сериалами, где в каждой строке – фактическая ошибка. К «Вечной мерзлоте» это, конечно, неприменимо: автор шесть лет собирал материал по теме, беседовал с уцелевшими очевидцами, выверял историческую составляющую до последнего пунктика, так что книга может служить пособием по предмету «повседневная жизнь советского Севера конца сороковых – начала пятидесятых годов». Зоилы с лупой искали ляпсусы; нашли один: художник Дейнека-де репрессирован, так ведь не рукой автора, а пересудами его персонажей. Как мы увидим дальше, «Вечная мерзлота» выпадает даже из ряда «антисталинской литературы» вроде «Детей Арбата», не то что из витрины нынешних скороспелок. Но контекст, увы, сильнее текста.

Солидная книга. И язык под стать – такой, какого наш читатель прилюдно чает, а приватно – не привечает. Вот уже на первых страницах…

«Даже под ярким солнцем Енисей выглядел неуютно. Основная масса льда прошла, но вода продолжала подниматься, боковые речки, прорывая устьевые затворы, выбрасывали в Енисей новый, пестрый и опасный хаос льда. Временами на реке возникали целые поля с торчащими на них зимними еще углами торосов и купами вмороженных кустов.

Одна такая льдина, тяжелая и прочная, заплескиваясь по краям грязной водой, уверенно надвигалась на песчаное охвостье острова. По ней среди торосов метался заяц…» (с. 5–6).

Все эти купы с охвостьями могут произвести впечатление натужной стилизации – то ли под Ивана Тургенева, то ли под Виктора Астафьева, то ли под Константина Константиновича Случевского (на чьи «Мурманские рассказы» «Вечная мерзлота» местами интонационно бывает похожа). И производят, собственно говоря.

Вот что говорит не последний человек в литпроцессе Вадим Левенталь…

«Сибирские пейзажи – Тургенев на максималках… Почему бы не написать нон-фикшен, если уж есть что рассказать о Стройке-503?.. Никакой новой правды по сравнению с бондаревской “Тишиной”… Так вот, дело в том, что жанр психологического романа, устроенного по принципу “судьба человеческая – судьба народная”, давно мертв. На его трупе давно уже птицей-падальщиком сидит жанровая литература… Дело в том, что линейное повествование и плоский психологизм не в состоянии справиться с описанием и тем более анализом многомерной “квантовой” истории XX века… Увы, 800 страниц плотной, убедительной, мастерской прозы исписаны впустую» («Стройка не то, чем кажется». «Литературная газета», 2021, № 7).

Теми же словами, но более разухабисто о книге пишет рецензент «Национального бестселлера – 2021» Дмитрий Ольшанский…

«Когда я читаю такое, мне кажется, словно бы я оказываюсь в мире Владимира Сорокина, и эти вечные Сан Санычи вот-вот начнут кромсать и насиловать друг друга, чтобы хоть как-то вывалиться из безнадежной вторичности этого текста.

Словом, г-н Ремизов написал обычный роман из советского литературного журнала, который был уже бессчетное количество раз написан до него.

Обидно. Почему?

Потому что автор собрал замечательный материал, и если бы на этом материале он написал бы историческое исследование о повседневности зэков и моряков 1949 года – все эти претензии были бы сняты. Историк – не писатель, с него иной спрос».

Поспешу заявить: Виктор Ремизов ничего не стилизует; он просто пишет таким языком. В 2014 году у него выходил остроактуальный роман о современности «Воля вольная», и он был написан таким же языком. А до того Ремизов публиковал путевые заметки, там вообще никакого сюжета не было; и прочих людей там не было – повествователь да тайга. Манера на любителя, конечно. Не все к ней привычные. Некоторые считают, что «Иван Сергеевич (Тургенев) ушел» – из русской литературы, участь которой отныне – Чейз напополам с Хейли. Я так не считаю (и мне не нравятся этакие советы – Пушкину посоветуйте ограничиться «Историей пугачевского бунта», погляжу я на вас после того).

Посему вооружимся анализом сюжетной структуры ремизовского романа (ведь для реалистической прозы сюжет значит многое). Результаты превзойдут ожидаемое. «Вечная мерзлота» окажется не «Тишиной-2» и не «Детьми Арбата – 2». По социокультурной (и даже социальной) оптике эта книга выявит свою противоположность «Детям Арбата» (оставаясь в русле антисталинского потока – вот такой парадокс).

…В июньском номере «Нашего современника» за 1988 год критик Анатолий Ланщиков опубликовал статью «Мы все глядим в Наполеоны…», направленную против тогдашней новинки Анатолия Рыбакова «Дети Арбата». Не то чтобы Ланщиков был «за Сталина»; нет, он был против права некоей советской страты, стоящей за Рыбаковым, нападать на Сталина. У критика-почвенника были сильные козыри: так он сопоставлял условия ссылки Саши Панкратова с жизнью раскулаченных крестьян, показанной в рассказе Виктора Астафьева «Кража» (к слову, напечатанном в глубоко доперестроечном 1966 году в официальном советском литжурнале). Ланщиков также выявил пороки объективно порядочного Саши – его напичканность идеологическими догмами, высокомерие, нетерпимость к инакомыслию, самонадеянную и жестокую неспособность общаться с народом. Вот как критик прокомментировал эпизод драки между сосланным в сибирскую деревню Мозгову Сашей и местным парнем Тимофеем…

«И вот встречаются два “брата”: русский интеллигент и мужик. Нет, не вину перед мужиком несет в своей душе интеллигент новой формации, а обвинительный акт со смертным приговором в финале. Ведь Саша не убил Тимофея только из-за того, что не желал “погибать из-за дерьма”… Итак, сначала интеллигенция пошла “в народ”, чтобы учить его жизни, затем интеллигенция пошла “в народ”, чтобы помочь ему в его жизни (лечила, учила), теперь “в народ” шли для того, чтобы бить его по морде, но не просто так, а из соображения “политической линии” и вдобавок за невежество».

Козырь действительно сильный, а в моем личном случае он усиливается тем, что у меня род отца идет примерно из тех мест, где деревня Мозгова. Читая «Детей Арбата», я не могу освободиться от чувства, что Саша Панкратов избил моего родственника. Хотя такой родственник ко мне мог бы отнестись не лучше, чем к Саше; но я все равно не стремился бы его победить.

«Дети Арбата» – советские досталинские элиты, потерявшие свое место под солнцем, – об этом Анатолий Рыбаков говорит прямо. Но ведь и «Крутой маршрут», и «Невыдуманное» – вести с тех же адресов. Евгения Гинзбург входила в высшую большевистскую номенклатуру, а Лев Разгон – в наивысшую (зять Глеба Бокия). Судьба Варлама Шаламова сложилась страшно, но и Шаламов был низовым активистом троцкистской оппозиции. Даже Солженицын, за уши вытащивший себя из провинциального учительства к «Нобелю»; у него другая линия, но ведь и он – «элита» (отчасти родовая, отчасти самосделавшаяся). Какой текст антисталинского потока ни возьми, все будет «критика сверху» (точнее, «сбоку» – от лица разнородных элит, потерявших элитарные статусы и рухнувших в лагерную пыль). От того идет мнение, что Сталин – «за народ», а те, кто против Сталина, – «за избранных» (какого угодно извода).

А теперь вернемся к сюжетике «Вечной мерзлоты» (повторюсь: для реалистической прозы, в отличие от прозы иных направлений, сюжет значим бесконечно).

В романе два главных героя. Старый зэк Георгий Горчаков, бывший ученый-геолог, ныне лагерный фельдшер, травленый волк, не верящий ничему, что исходит от государства. И второй герой – молодой капитан буксира «Полярный» Сан Саныч Белов, в начале романа – убежденный сталинист (он даже поругается с Горчаковым из-за Сталина). Сан Саныч влюбится в расконвоированную зэчку – француженку Николь Вернье. С Николь особый случай – она была антифашистка, участница Сопротивления. В 1940 году ей надо было бежать от нацистов; так она попала в Латвию. Латвия стала советской, а у Николь не было документов – ее забрали и сделали вечной заключенной (все ее французские родственники погибли во время войны; идентифицировать Николь некому). Белов женат на стерве Зинке, у той – любовник, старший лейтенант НКВД Квасов, подонок и человеконенавистник. Грязная парочка манипулирует Беловым: Зинка не дает развод, а Квасов, шантажируя участью Николь, понуждает капитана подписаться на сотрудничество с органами. Сан Саныч поначалу соглашается, а потом отказывается. Плюс арестовывают его друга Мишку Романова, сына старого бакенщика Валентина, а Сан Саныч пытается ходатайствовать за него. И еще: наш капитан постоянно схлестывается с чванливыми неумехами нижнего звена власти вроде уполномоченного Никифора Турайкина, стремится облегчить жизнь лагерникам и ссыльным, вступает с ними в беседы – и доносы на него сыплются, как из мешка. Мы ждем, что чистого-прямого Сашу возьмут (как арбатского тезку в романе Рыбакова). И его берут.

Если ограничиться вышесказанным, придется согласиться с Вадимом Левенталем: никакой новой правды по сравнению с «Тишиной» ремизовская книга не несет. Это по части подписок Квасова и сигналов Турайкина. А по части мелодраматической лав-стори героя с француженкой того пуще: сие не идет дальше киномелодрам, таких как «Водитель для Веры», «Анкор, еще Анкор», «Восток-Запад» (на последний фильм интрига с француженкой похожа более всего; и его режиссера зовут Варнье, почти Вернье).

Между тем к аресту Александра Александровича Белова ни Квасов, ни Зинка отношения не имеют (Квасов и рад бы расправиться с соперником, ан не вышло). Сашу Белова забирают сразу после получения второго ордена. В верхах идут битвы; ведомство Абакумова хочет пустить под нож руководство Енисейского пароходства по своим соображениям, ему нужны показания против этого руководства. Санек Белов – мелкая сошка, капитанишко; и его бы не тронули, если бы он не был награжден орденами; но показания «передовика и дважды орденоносца» ценятся высоко. То есть нашего героя арестовали, допрашивали, били и пытали за то, что он стал передовиком и дважды орденоносцем. Белов не дал показаний, и правильно сделал. Абакумов попал под нож сам, теперь госкомиссия чистит местное МГБ и перепроверяет заводившиеся им дела. Енисейское пароходство так и не тронули, а капитану Белову, раз уж он взят, переквалифицировали вину с политической статьи на бытовую, дали два года лишения свободы; часть срока он отбыл, а оставшуюся часть пустили на отработку в виде капитанства над родным буксиром. То есть Александр Белов вернулся на свою должность, но с клеймом бытового осужденного.

Наша литература четырех десятилетий (и советская, и антисоветская) решала «роковые вопросы». Может ли рабочий осадить начальника, если его мнение верно? Может ли советский парень влюбиться в иностранку? Есть ли своя правда у невозвращенца? А у дезертира? До каких пределов возможно вживление устоев становой идеологии в живую жизнь? Конформизм ли это? Возможно ли, чтобы хороший человек трактовал действительность не по Марксу, оставаясь хорошим? Во всех этих вопросах была некая логика. Это были игры с заданными правилами (и с неочевидным исходом).

У Ремизова же – не логика, а черт знает что. Какая-то лента Мебиуса: работника арестовывают не за его вину (реальную, мнимую, потенциальную, виртуальную – какую угодно), а за то, что он передовик. Чем лучше герой себя ведет, тем сильнее он будет наказан. Как выжить в игре, не ведающей правил?

А так: не искать логику там, где ее нет. Вот Горчакову предлагают стать начальником алмазной партии, избавиться от зэчьей участи хотя бы формально. Ссылаются на то, что Горчаков – величина в мировой геологической науке. А Горчаков отказывается, предпочитая вернуться в родной барак на фельдшерский шесток. Это похоже на отказ Герасимовича из солженицынского «В круге первом» работать в шарашке над технологиями распознавания речи. То, да не то: у Солженицына решение Герасимовича вызвано этикой, гуманизмом (Герасимович не желает пособлять государству «ловить наивных вольняшек»), а у Ремизова – расчетом. Искать алмазы по правильной методике, там, где они есть, Горчакову не дадут, а если искать алмазы не по правильной, а по предписанной методике («в базальтах»), они не найдутся. В любом случае Горчаков окажется крайним. Логика? Да, логика выживания в аду без логики.

Да что говорить, если сама Великая Сталинская Магистраль – результат сумеречного сознания Вождя. Поблазнилось ему, что такая дорога должна быть; логичный министр морского флота Афанасьев попытался доказать с цифрами и таблицами – проект нерентабелен и невозможен; в три дня того Афанасьева «английским шпионом» объявили – вот и вся логика. Вождь умер – в другие три дня проект свернули – вот логика с обратной стороны. Все стоит «на понтах», а не на законах, пускай даже законах логики. Не случайно самый страшный и горький эпизод романа – бунт зэков в июне 1953 года. Уж и Сталина нет в живых, и государство взяло курс на послабления, и амнистия объявлена, и бараки разбирают – а крови льется все больше. Для Рыбакова (для Аксенова, для Трифонова, для Окуджавы) дело в Сталине-узурпаторе. Для Виктора Ремизова дело не только в Сталине. Хотя и в Сталине – в первую очередь.

Есть нюанс: «Вечная мерзлота» – роман не антикоммунистический, не антисоветский, не «белый» (но и не «красный»). Горчаков уж на что «интеллигент старой закалки», однако он вспоминает, что поддержал Октябрь как народный порыв к новой жизни, – вспоминает бегло, но без сожаления. «Красную идею» он не ненавидит. Да и автор – тоже. Вся их ненависть – иному, вся их тоска – об ином.

«Совсем недавно тут жил крепкий, умелый и свободный народ – оленей держали, добывали рыбу, морского зверя, песца. Жизнь была трудная, но понятная и честная. Если Вася-эвенк обещал забрать тебя через месяц на каком-то притоке Пясины, то можно было не сомневаться: Вася или кто-то из его родственников обязательно там ждал. У поселков, у людей были лица. Совесть и чувство собственного достоинства были не пустыми словами… Были личности, известные на весь Таймыр. Жили сыто. Рыба, мясо никогда не были проблемой и ничего не стоили. Теперь же сама людская жизнь с ее простыми интересами исчезла, не стало тех лиц. Кругом нужда, полуголодное существование, воровство и ложь, и убийства, о которых раньше не могли и подумать» (с. 200).

Вот же они, ключевые слова – «понятная и честная жизнь», «людская жизнь с ее простыми интересами». Чем отнята эта жизнь? Красивой идеей? Нет, не идеей. Идея – она как француженка Николь, она и в бараке, и на корабле не потеряет шарма. Невыносимо, когда у идеи отрастает задница Зинки-стервы. В ремизовском романе все «рыцари идеи» заканчивают плохо: бесчеловечный, но честный фанатик служения государству лейтенант Иванов бесславно гибнет. Восторженный архитектор Мишарин, мечтавший возводить в тундре города будущего, от несоответствия реальности идеалам спивается, опускается и кончает с собой. Даже патентованный «сталинский кадр» следователь Антипов, по крайней мере, иногда задумывающийся о сути вещей, психологически надломлен и выжжен. Зато сытеют и куражатся те, кто не думает ни о чем, – неисчислимые квасовы и турайкины, нарядчики гусевы и сержанты фунтиковы, генералы подгозины и безымянные краснорожие майоры. Для них высокая идея – моральный повод надмеваться над ближним, создавая и реализуя нескончаемые распоряжения, циркуляры, запреты и унижения (не забывая при том о своих интересах), а воплощение идеи – беспрерывная машина понтов и насилия. Маркс хотел, чтобы люди были равны; Сталин и сержант Фунтиков используют марксизм, чтобы люди были неравны. Средненьким охота царить над низшими и высшими; для этого средненькие берут в пользование социализм. Элитарию Горчакову и «парню из народа» Саньке Белову нечего делить: Горчаков – геолог-профи мирового масштаба; когда его лишают возможности быть геологом, он становится лагерным фельдшером, не имея медицинского образования – и хорошим, нужным, спасающим фельдшером. Но и Санька Белов – капитан-профи, он любит свою работу, он стремится делать ее хорошо. Какой-нибудь Вася-эвенк – тоже профи в своей сфере – оленей мастерски пасет. И Горчаков, и Белов, и Вася-эвенк прекрасно договорятся меж собой поверх тарабарщины о «классовой борьбе». Точнее, они социалистическую идею-красотку возьмут в свою повозку – до той версты, за которой она начнет мешать разведывать недра, капитанить и оленеводить. «Классовая борьба» пускай гонит паразитов, а профессионалам, работникам, творцам – мир и труд.

Это – не рыбаковская критика сталинской системы сверху (сбоку), когда потерявшие власть «наследные принцы» проклинают короткопалого самозванца и тщатся вернуть старые права и льготы. Это неприятие сталинской системы снизу (и немножко сверху), когда просвещенные верхи и дельные низы объединяются против иерархитствующей, циркулярствующей и вертухайствующей «середки», против Хама (который, по Мережковскому, не пролетарий и не крестьянин, а «грядущий на царство мещанин»). Это мечта горьковского Сомова о «власти инженеров и героев».

С такой социософской (восходящей к русскому народничеству) концепцией можно соглашаться или не соглашаться; но она продуманна и непротиворечива. Она же была явлена нам в предыдущем романе Ремизова – в «Воле вольной». Там одним из главных героев был экзотический фрукт – москвич, богатей, эстет, косплеящий Хемингуэя, да еще и с подозрительными именем-фамилией – Илья Жебровский. У Виктора Астафьева или у Василия Белова все зло пошло бы от него (сверху), у Анатолия Рыбакова – от темного браконьера Кобяка (снизу). А у Ремизова Илья-Хэм и Кобяк превосходно ладят. А зло у Ремизова – от майора Гнидюка, который из деревни ушел, а в город не пришел, который не разбирается ни в рыбе со зверьем (уже), ни в сонатах с ноктюрнами (не скажу «еще»: никогда не разберется, не захочет, ему довольно телевизора), ни в людях (по жизни). От общего посмешища, однако, сумевшего развалить даже гнилой ментовский гомеостазис, от понтаря и труса. И от омоновцев-живорезов (таких же межеумочных гнидюков, только расположившихся на более высокой ступеньке); эти твари и Кобяка со свету сживут, и Илье испортят единение с природой под Чайковского и хэмовский поединок с медведем.

Глеб Успенский в очерке «Народная интеллигенция» рассказал интересное: крестьяне не ненавидят бар (они относятся к ним отстраненно). И успех брата-мужика они уважают, но только если этот успех выстроен на труде, на силе, на уме и сметке, на объективных обстоятельствах (скажем, на обилии рабочих рук в семье) и даже на капризах природы (где-то дождь выпал, а где-то – засуха). Все это – «правильный успех». Но вот кого мужики люто ненавидят – это брата-мужика, разбогатевшего на том, что недоступно их сознанию (скажем, на ростовщичестве), и норовящего подчинить общину своим законам. Имя такому неправильному богатею – «мироед» (пожиратель мира, общины). У героев Ремизова крестьянское чувствование: Горчаков для Шуры Белозерцева или Илья Жебровский для Кобяка – «барин» (на совместной работе или на отдыхе). А Квасов с Турайкиным для Белова или Гнидюк с омоновцами для сельчан-охотников и даже для нормальных ментов (для Тихого и Семихватского)? Они – «мироеды». Они – не чужие, они – расчужевшие свои. Как и Сталин, собственно говоря. Привычно служить старому барину, отрадно служить комиссару-идеалисту или иностранцу (новому барину), тошненько служить своему, переставшему быть своим, да еще и под непонятные речи о «народе». Если бакенщик Валентин Романов с сыном Мишкой – не народ, и Горчаков – не народ, и даже Санька Белов – не народ, то кто – народ? Мироеды и сержанты-вертухаи?

Проза Виктора Ремизова – продолжение народнической традиции. Вот почему разумно сравнивать ее с прозой не Анатолия Рыбакова, а, скажем, Ивана Вольнова. Хотя она перешла через «советский производственный роман» как специфический жанр. Отчасти это пошло ей на пользу, а отчасти – нет.

Реалистическая проза (в отличие от прозы иных направлений) строится на индивидуализации персонажей и одновременно на их типизации. Необходимо соблюсти баланс: избыточная индивидуализация героев приведет к модернистской произвольности, а если сделать их слишком типичными, получится очерк. Жанр тоже нужный; но читать очерк на восемьсот страниц трудно. «Советский производственный роман» – в той мере, в какой он не был чепухой, – был развернутым очерком напополам с мелодрамой. С давних советских времен повелось утеплять производственную специфику любовно-чувственными перипетиями, дабы читатели не заскучали. В толстенной книге Галины Николаевой «Битва в пути», сообщавшей об очень важных для своего времени вещах, был «любовный четырехугольник» с Тиной (так звали главную героиню романа Николаевой). И у Гранина в «Иду на грозу» пылкая Наташа, будучи замужем за художником, полюбила физика (там еще были и Лена, и Женя). Ремизов пользуется тем самым приемом: он утепляет двух главных героев мелодраматикой. У Сан Саныча Белова – Николь; у Горчакова – любящая жена Ася с двумя детьми. Горчаков советует ей развестись, сменить фамилию, повторно выйти замуж – и тем спасти себя с детьми. Ася верна своему единственному Георгию; она движется к нему через весь СССР – на поезде, на пароходе, пешком, на санях, ее пытаются изнасиловать, потом сынишка Сева проваливается под енисейский лед, затем Ася снова идет пешком, наконец, ее берут на буксир «Печора», и она с дочкой добирается до своего ясна сокола. Для меня линия странствий Аси не самая интересная; но я знаю, что именно она может быть самой интересной для большинства читателей (и особенно читательниц). На мой взгляд, главный недостаток «Вечной мерзлоты» – крен в чрезмерную типизацию героев. Все они живут, действуют, говорят, думают; но в них немного индивидуальности, они слишком типичны для своей эпохи (и для литературы, показывающей ту эпоху). Не болконские и не живаги, скажу так. «Производственный роман» – жанр, разрываемый на части аналитическим очерком, мелодрамой и психологической прозой. Мелодрама рвется в облака «чуйств», психологическая проза пятится назад, ко Льву Толстому с Чеховым, а аналитический очерк тянет в воду матчасти, к архивным документам, производственным тонкостям и социально-историческим закономерностям. В книге Виктора Ремизова пострадал психологизм, а аналитика с мелодрамой не дружат.

Но ведь и у «Битвы в пути» были те же проблемы. И у «Иду на грозу». А простые советские читатели с удовольствием шли и на битву, и на грозу, они увлеченно читали те книги и искренне рекомендовали их другим простым читателям.

Простой читатель не изменился, в общем. Это модным критикам, издателям и культуртрегерам подавай то, чего на свете нет.

Одолел читатель «Битву в пути». Справится и с «Вечной мерзлотой». Растопит ее горячим сердцем. Оно к благу.

Вариант № 2: Мало слов

Александр Карасев. Парк Победы. Роман в рассказах.

Исправленное и дополненное издание

(«Ридеро», при участии «Эксмо», 2020. 352 с.)

Краснодарский прозаик Александр Карасев, пожалуй, сочтет «Вечную мерзлоту» сочинением негодным по причине многословия. Он – убежденный реалист-минималист.

Я бы сказал, что он – мученик минималистского реализма (подобно тому, как Рембрандт был назван поэтом «мучеником светотени»).

«Заходит Леша в интернет и узнает, что петербургское издательство “Лим-бус Пресс” готовит альтернативный школьный учебник по литературе, где известные современные писатели расскажут о писателях прошлого… Ну? Рыбочкин и согласился написать про Куприна… Леша изучил материал, выгнал три болванки с разными стержневыми ходами – две забраковал, одну оставил. Потом довел до ума, фразы отработал, слова подобрал и подогнал друг к дружке. Все вычитал на ритм и звучание… Через два месяца получает он правку. От Лешиного текста только два первых абзаца и название. Весь текст переписан. Где сокращено, где добавлено, и все перелицовано… У Рыбочкина, например: “Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошел, – оказалось, что французы не употребляют в пищу укроп”. В правке: “Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошел, – оказалось, что эта приправа у французов не в фаворе”… Ну и Рыбочкин, конечно, в издательстве устроил разнос. Главный редактор “Лимбуса” своевременно убежал, но сорвался с лестницы, стукнул ногу о поребрик и лежал потом в больнице и гипсе. А Левенталь, стройный юноша в очках, выслушал гневную Лешину речь и с перепугу со всем согласился… Но потом Левенталь оправился и повел монотонно, как читают лекции.

– Алексей, должен вам заметить, что редактировала не студентка первого курса, как вы предположили, а преподаватель филологического факультета, профессор кафедры. А она очень опытный редактор – второй редактор в Петербурге по уровню профессионализма. Я отлично вас понимаю как писатель писателя, потому что и сам пишу рассказы и прислушиваюсь к мнению всех авторитетов, но все-таки слово “фавор” очень даже красивое слово, мне кажется. И однозначно лучше, чем было у вас…

…Не пошел Лешин текст в учебник. “Кроме вас, – написал ему Левенталь, – все авторы согласились на нашу редактуру. И даже Роман Сенчин сначала не соглашался, а потом согласился”… А эссе про Куприна Леша с незначительной правкой опубликовал в журнале “Новый мир”. И получил гонорар…»

«Левенталь» – тот самый Вадим Левенталь, который сообщил в «Литературной газете» о том, что жанр психологического романа давно мертв, и посоветовал Ремизову написать «нон-фикшен», «Роман Сенчин» – прозаик Роман Сенчин, «Лимбус Пресс» – издательство «Лимбус-Пресс», а «Леша Рыбочкин» – один из аватаров Александра Карасева (их у него много, и мы это увидим), и история с главой учебника о Куприне действительно имела место в жизни. Не знаю, дошло ли дело до удара о поребрик и гипса. Наверное, дошло: Карасев не додумывает ничего.

Конечно, на мой вкус, «эта приправа у французов не в фаворе» – плохонький репортерский жаргон, но я б на месте Леши Рыбочкина поступил бы как Роман Сенчин и прочие литераторы, то есть принял бы правку издательства. Было бы из-за чего шуметь. В фаворе так в фаворе. Для меня главное, чтобы до аудитории были донесены мои мысли, а их оформление – не самая важная вещь.

Для Александра Карасева же «фавор» невыносим. И не потому, что тривиален. Точно так же Карасев бранил далеко не тривиальные слова в моем стихотворении – «медвяный» и «рдяный», ему они претили.

Дело в том, что любое литературное произведение (и любое явление культуры вообще) – это, как говаривал Юрий Лотман, канал пересечения культурных кодов. Культура воспроизводит культуру – ничего не поделать. Вот и в гиперреалистическом романе Виктора Ремизова фамилия француженки Вернье пришла не из архивных документов и даже не из речей очевидца, а от фамилии кинорежиссера Варнье, то есть от его фильма.

А Карасев отвергает все, что пришло в литературу (в сюжеты, в стиль, в лексику) «от культуры». Для него цену имеет только то, что пропущено через авторское «я» – через глаза, уши, мысли и чувства автора. Он одержим стремлением писать прозу реалистическую в буквальном смысле – простую, традиционную (как у Куприна и Чехова), и чтобы в ней не было «культурных кодов» (по крайней мере, расхожих и пахнущих литературой).

Что сказать? Желание благородное, симпатичное, но недостижимое.

Невозможно добиться абсолютной стерильности, освобожденности текста от «культурных микросем», от «мемов». Вместо того чтобы орать по-тургеневски «вон, мем!», лучше понять, что какие последствия данный мем может принести. Ведь при случае и галимый штамп бывает полезен. А фанатично борющийся с литературщиной приобретет в литсреде репутацию «бескультурного» (несправедливую, конечно).

У Карасева же получается вот что…

«Снова пошел снег. Белые хлопья опускаются на шапки и плечи людей. Все посвежели и притоптывают на снегу. Всем стало чуточку веселей. Парень в старой фуфайке понравился Мише – он смешно балагурит. Другой призывник пришел в военной форме с голубыми погонами: это воспитанник местной авиачасти, сейчас он призывается, как все. К некоторым парням жмутся девчонки. От этого Мишу слегка сдавливает внутри. Он подумал, что Наташка могла бы прийти – хотя бы для виду…

…Пушистые снежинки мягко касаются стекла, оставляя мелкие капельки. Автобус развернулся. Карен и Агнесса Львовна машут вслед. Мама стоит со слезами в глазах и тоже махнула рукой. Неугомонный Димка бежит за автобусом, чтобы бросить снежок. Но снежок не долетел – автобус быстро набрал скорость и понесся из совхоза, клокоча выхлопами».

Что сказать? Убедительно, красиво, музыкально, профессионально, аристократично, даже пронзительно в чем-то. Вот только читателей у такой прозы окажется меньше, чем предполагал автор. Есть слово «сладострастник», а я придумал слово «преснострастник». Проза Карасева – для особой категории читателей, для преснострастников. Как и проза Ремизова, кстати. Но у того хоть мелодрамы с несчастными француженками и самоотверженными женами. А что у Карасева?

Как мы знаем, наша письменная речь бывает трех типов: повествование, описание и рассуждение. Карасев предельно урезает рассуждения (до «он подумал, что Наташка могла бы прийти») и описания (до «пушистые снежинки мягко касаются стекла»). Остается повествование. Но оно почти не событийно. А когда событийно, оно только событийно – без беллетристических добавок-усилителей.

«По окутанной пылью зэушке рикошетят искры. Там, за рядом набитых землей снарядных ящиков, корчится от боли раненый Львов. Касатонов в ужасе забился под перекрытие, но его бойцы Палыч и Сорока под пулями подбираются к зэушке. Палыч ногой жмет на педаль.

Визг пуль заставляет тело клониться ниже к брустверу, я борюсь со страхом, и мне на выручку приходит азарт».

Карасев в реале видел, как рикошетят искры от пуль, но читатели чтят не его, а авторов, пишущих о том, чего они не видели и не могли видеть. И это не случайно. Я понимаю, что военный на поле боя должен действовать, а не чувствовать, описывать или рассуждать. Я могу признать, и что военный, способный тонко изложить свои мысли и чувства во время сражения, – наверное, хороший писатель, но нехороший военный. Александр Карасев пишет как сражается – отточенно, пружинисто, не позволяя себе ни единого лишнего движения (слова). Тактически это правильно. А стратегически? Ведь читатели читают прозу ради «лишнего» – ради умных размышлений, пышных описаний и (главным образом) малоправдоподобных перипетий. Для какого читателя пишет Карасев?

Для себя преимущественно.

«Парк Победы» – это не сборник рассказов. Это «роман в рассказах», что специально оговаривается автором в предисловии.

«…Я увидел этот естественный единый текст… Снова понадобилась, конечно, техническая работа по соединению рассказов, написанных в разные годы, но работа эта минимальна – рассказы сложились сами, став главками книги (я думаю, что это роман), каждая строго на своем месте».

Напрашивается вопрос: с чего вдруг роман? И тематика частей книги различна, и хронотопы разнятся, и героев ничто не связывает, и жанры разноголосые (то трагедия, то комедия, то новелла, то нон-фикшен-зарисовка); и даже в стилистике разнобой (после вольных армейских баек – испуганно-парадная сухомятка «Повести рядового Савельева»).

Придется обратиться к основам теории эпической литературы. Во всех эпических текстах есть герои и нарратив (повествование). Чаще всего нарратив безличен, но нередко он ведется от имени «я», то есть от имени автора или от имени его героя, не имеющего ничего общего с автором (а иногда имеющего кое-что общее), или от имени авторского героя-псевдонима, равного автору, но в некоторых случаях не вполне равного (нарратор «Повестей Белкина» – Белкин – не равен Александру Сергеевичу Пушкину).

Когда я попытался разобраться в героях и нарраторах «Парка победы», мне пришлось вычерчивать схемы (чего со мной не было со времен чтения запутанных детективов Росса Макдональда).

Значит, так. Мысленно убираем первый рассказ о суб-лейтенанте Борзякове (это было давно). Во втором рассказе историю своей семьи вспоминает, видимо, автор. Герой следующей части книги – маленький мальчик Миша. В последнем абзаце мы узнаем его фамилию – Кудинов. Потом цикл из жизни «Романа Сенчина»; затем Миша Кудинов взрослеет и идет в армию. Потом снова армия, но от лица Петрова и от лица «я». Затем зарисовка о девушке и история из жизни некоего Андрея. Засим мы переносимся во Французский легион, в котором оказывается Миша Кудинов. Потом большой блок армейских историй, то от лица «я», то безличный. По большей части действие происходит в Чечне, и кое-где появляется Кудинов (отличающийся от «я» рассказчика). Затем «Повесть рядового Савельева» (от имени рядового Савельева, разумеется), где Савельев попадает под командование сначала помянутого раньше майора Сосновникова, а потом (в Чечне) – лейтенанта Кудинова. Затем военный пенсионер Васильев и две главы о начинающем писателе Леше Рыбочкине. Потом Мызников, к которому слесари приходят ставить дверь; Мызников говорит им о своей службе, но в действительности он был освобожден от службы. Потом какой-то Виктор на встрече выпускников; мельком поминается, что Кудинов погиб. Затем – объемная повесть о слесаре Петрове (судя по всему, именно он приходил к Мызникову) и его романе с Эльвирой. Затем Панченко возвращается в дом детства к деду. Потом снова Петров, ищущий свою Эльвиру. Наконец, Мызников, забредший в церковь.

И из этой кучи героев и героев-нарраторов, по крайней мере, Миша Кудинов, Петров, Савельев, Панченко, начинающий литератор Рыбочкин и штафирка Мызников – аватары Александра Карасева, микросрезы его «я». Карасев не заботится о читателе. Если б заботился, сказал бы, где и как погиб Миша Кудинов. С десяток страниц мы глядели его глазами, переживали его детское душевное потрясение, видели его проводы в армию и несли с ним нелегкую службу; даже в Иностранный легион мы попали за компанию с Мишей. И вдруг – погиб наш Миша; хлоп – и ни ответа, ни привета. Как будто реалист Карасев решил стать модернистом, Леонидом Добычиным или Дмитрием Даниловым.

Большинство современных писателей – как на сцене; но Карасев не как на сцене, он как перед зеркалом. И его стилевые отклонения от «нулевого письма» свидетельствуют именно об этом.

В повести «Эльвира» оно, «нулевое письмо», вдруг начинает вспучиваться приемом наррации, который литературоведы и критики двадцатых годов прошлого века именовали словом «сказ».

«Сразу в нем появились развязность и мужское обаяние. А до того сидел спокойно, никого не трогал, пока девушка не вошла.

Так и завязался этот роман, полный поэзии, треволнений и драматических оборотов».

Александр Карасев любит Зощенко, но случай «Эльвиры» – не казус Зощенко (о котором надо говорить отдельно и долго). И «Эльвира» – текст не сатирический. Поначалу может показаться, что тут высмеивается претенциозная бабенка из низов среднего класса – дочь военного, офисная начальница с ее «линиями чувственности» и «рецептами индонезийской кухни», ужинающая сыром дорблю под музыку Вагнера, любящаяся при зажженных свечах и сочиняющая стихи с «бокалами искушения» и «звуками флейты». Невнимательный читатель истолкует «Эльвиру» как вариацию фильма «Любовь и голуби», историю о том, как «сучка крашена» захомутала слесаря Женьку Петрова. Однако ирония сказового нарратива распространяется и на простецкого парня Женьку, который тоже сложный, как выяснится.

«Ему, может быть, это очень красиво кажется, и для здоровья полезно – энергетика древесины. И вообще ассоциируется с сельской местностью родной глубинки, но не каждой девушке нравится. У этой тоже от первого раза все ноги и попа были в синяках, и больше она не хотела туда ехать. И копчик болел. У него и в деревянной кровати вместо матраца стоит щит из сосновых досок – ему так нравится. Такой человек сложный».

Барышня и сложный человек стоят друг друга: у той – «линия чувственности», и у этого – «энергетика древесины». Ну а то, что они разошлись без причины (сначала он ей из смутных побуждений выслал эсэмэску «мы расстаемся», потом она ему заявила, что возвращается к бывшему мужу), – так ведь это конфликт тех самых культурных кодов, которые исследовал Лотман. Слесарю кажется, что им манипулируют, офисная леди полагает, что ей попользовались; а правда в том, что каждому свое в соответствии с кастой: леди – бизнесмен (пускай даже жуткий ревнивец), а слесарю – цеховые пригожие поварихи. Социальные сигналы транслируют себя через частные заморочки. А кривой язык сказа – знак кривизны культуры со всеми ее кодами. О визге пуль и даже о пушистых снежинках на стекле автобуса Карасев писал, обходясь без «сказа». Там же, где «бокалы искушения» и «эта приправа у французов не в фаворе», там и любовь немотивированно заканчивается, и мальчик Ваня лишается потенциального отчима. Там язык повествования начинает корчиться в пароксизмах, корежа реальность.

«А подчиненные смекнули, что начальница сегодня подписывает все подряд, не глядя, как бы, что там написано. И под это дело пытаются ей впарить все свои недоработки. А она подписывает. В таком она состоянии задумчивом.

И один подчиненный по фамилии Чернышевский, тот, что все время играет в компьютерные игры, воспользовался ее состоянием, изловчился и пошел на должностное преступление. Подсунул ей бумагу с серьезными нарушениями, подставил ее. А она подписала эту бумагу».

Ничего от того с Эльвирой не случилось (как я сказал выше, Карасев равнодушен к сюжетным приправам, не в фаворе они у него), подчиненный Чернышевский больше в книге не появится, а возник он как наказание за неверные «эстетические отношения искусства к действительности». Культура впрямь воспроизводит культуру, но только в дурном смысле. Претенциозные любовные переживания являют Чернышевского с «серьезными нарушениями» и легитимируют нарушения. Притом переживания-то настоящие. Дело не в них, а в культурной форме, которую они принимают.

Скрытый лейтмотив «Парка победы» – невписывание живой жизни в культуру, аляповатую, нелепую, жесткую, норовящую оценить то, что оценке не подлежит. Вот маленький воин Миша Кудинов узнает о том, что его любимый дед (Миша-большой) воевал у Власова (кстати, жена Миши-большого, она же бабка Миши-маленького – наполовину еврейка). Для ребенка такое «власовское открытие» – потрясение и позор, и для советской культуры – позор. А для взрослого Михаила Кудинова? Вот он во Французском легионе, где и украинцы – «русские», и эстонцы – «русские», и даже негр называет себя «русским». У Миши теперь фамилия Курский, и он марширует под «айн цвай полицай» капрала («Русские весело берут шаг. Французы в недоумении поспешают за ними»).

У Ремизова и у Карасева французский мотив. Только у Ремизова «Франция» – это альтернативная реальность, отдушина от родимого ада (то есть норма – почти недоступная). А у Карасева? У него нет противопоставления «французского» – своему, доморощенному. Ну, гоняет на строевой капрал-шеф легионеров, как какой-нибудь младший сержант Ковтуненко курсантов в учебке. Ну, мадемуазель, вольнонаемная помощница повара, «для француженки очень интересная блондинка». Но и Петров в питерском цеху обращает внимание на повариху («красивая, но, наверное, замужем»). Действительность едина. И издевается над теми, кто воспринимает ее всерьез. Вот суб-лейтенант румынского танкового полка Борзяков (русский из Бессарабии) в июне сорокового года узнает, что ему предстоит воевать с СССР, переодевается в штатское и бежит к «своим». Ну и попадает в ГУЛАГ, естественно. Останься он «своим среди чужих», погиб бы, вероятно, или завершил бы век на чужбине. В статусе «чужого среди своих» у него шанс выжить… и оказаться соседом бывшего власовца Миши-болыпого. «По дороге позабыли, кто украл, а кто украден; и одна попона пыли на коне и конокраде» – тоже сюжет из Бессарабии, как и более ранний – о гордом человеке Алеко, не смирившемся с тем, что «нет законов». А ведь и вправду нет. Лейтенант Безуглов уснул на дежурстве, а тут начался обстрел – Безуглов его проспал и прослыл «безбашенным смельчаком». Трус Изюмцев послал подчиненных на смерть, они подорвались, Савельев вынес раненого товарища, на гражданке встретил Изюмцева – и что? И ничего. «И даже выпил в его обществе стакан пива. Никакой неприязни к этому человеку у меня не было – я искренне был рад нашей встрече». Совсем не похоже на привычную «военную прозу». Скорее напоминает экзистенциализм – Камю или Сартра. Или их ученика Василя Быкова – но у того все же в сюжетах была заданность. А у Карасева – ноль заданности. Все как в жизни.

От авторского «я» отделяется-сепарируется некоторая «фракция» (действительная или виртуальная: вот преподаватель Мызников, он не служил в армии; а Карасев не только служил, но и воевал в горячих точках; но ведь и Мызников – тоже автор). Потом эта «фракция» ставится в экзистенциальные условия (пережитые автором или не пережитые). Все эти кусочки авторского «я» соединяются прихотливыми сюжетными связями; и так возникает «естественный единый текст», в котором каждая глава «строго на своем месте» – роман без фабулы, но с лирическим сюжетом. В итоге слепое «я» познает себя на ощупь; тексты Карасева – летопись его самопознания.

Найдется ли читатель для такой прозы – сложнейшей по композиции, тонкой по средствам и в то же время ясной, прозрачной, производящей впечатление бесхитростности? Не знаю. Читатель советской выделки был более подготовлен к такой литературе. Проза, которая не занимает, ничему не учит, да еще и не является документальной (хотя временами прикидывается «документалкой»), – это слишком прихотливое чтение. Если учесть, что Сартр с Хемингуэем в советские времена были модными, а Александр Карасев делает все, чтобы никоим образом не создать себе модную репутацию, его шансы невелики. Снобизм – существенный актор литературного поля, а Карасев – убежденный враг снобов и, стало быть, их законная жертва. Вот и выходит так, что в центре литературного поля в лучшем случае оказываются «сады» Марины Степновой (цветистая и барочная графомания), а мастер и труженик Александр Карасев – хорошо еще, если не за пределами литературы, а с ее края.

Остается надеяться на то, что простой читатель (который, как я заметил выше, не изменился) сохранил в себе навыки читателя-профессионала. В советское время они у него были.

Тот, кто некогда любил Юрия Казакова с Ридом Грачевым, полюбит и Александра Карасева. Если расчитает.

Вместо постскриптума

Лев Аннинский жаждал беллетризма, а я жажду реализма.

Мне приелись и поэтическая проза, и жанровая проза, и фантастика с фэнтези (стабильно показывающие отсутствие фантазии у авторов), и «невыдуманное», а пуще всего «магический реализм» (бесивший и Аннинского): очередной пример – рассказ Александра Кирова в июньском «Знамени»: в северной деревне живет старуха Мария Кортасар, она же девочка Анна Мария Кортасар – обалдеть, как свежо и умно!

Реализм ныне переживает не лучшие времена; подтверждение тому – рецензируемые мной книги. Диспропорции в них не увидит только слепой. Но и в таком состоянии они нужнее нашего привычного литпотока: беллетристика цветет социологическими находками, попытка самопознания открывает двери в экзистенциальные глубины, простота выворачивается в удивительные парадоксы.

Не все же нам водиться с драконами, попаданцами и деревянными человечками. Реализм жив и показывает себя.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус» работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной» и начальником отдела общественных связей «Российской газеты». Старший преподаватель Российского государственного гуманитарного университета.

Самое нерушимое и эфемерное во Вселенной

О романе «Исландия» Александра Иличевского (издательство «Альпина. проза»)

Александр Иличевский написал книгу, соединяющую в себе художественный роман и автофикшен. И много чего еще. Но об этом – чуть дальше. Подробно препарировать текст, разделяя и разбираясь, где вымысел, а где воспоминания, совершенно не нужно, потому что текст получился целостным и единым.

Действие романа происходит в недалеком будущем, когда сознание уже можно напрямую подключать к всемирной сети. С этого момента грань между своим и чужим стирается окончательно…

Голову героя буквально разрывает от воспоминаний, за которые он не может поручиться, – его они или чьи-то еще, имплантированные вместе с кремниевой капсулой в мозг? Например: «В какой-то момент мое сознание может быть переполнено воспоминаниями, никак не связанными с настоящим временем, в том числе и ложными (возможно, чужими, но точно я не знаю)». Человеческое сознание оказывается разомкнутым, негерметичным, как пост- или метамодернистский текст. Падший ангел Азазел научил людей видеть то, что было позади них, то есть изобрел историю. «Исландия» – путь героя к обретению собственной, индивидуальной истории. В обстоятельствах, когда предельно личное становится отвлеченным и наоборот, мы наблюдаем одновременно и остранение, и присваивание постороннего. Память для героя становится тождественной тревоге, она – продукт одиночества.

Герой переводит время на часах деда, считая их машиной времени. Но когда он приносит их в мастерскую для починки, мастер говорит, что это не часы, а какой-то непонятный прибор. Герой испытывает облегчение: то ли потому, что вещь останется неизменной, то ли от осознания, что не сможет поддаться искушению и с их помощью изменить время по-настоящему. Время в романе – странная, тягучая и изменчивая субстанция: «Поначалу я думал, что время – это смысл. Что время – это мера мысли. Чем более толковую мысль подумал, тем старше становишься». Пространственно-временной континуум романа искривлен: лежа в зной под влажной простыней, герой смотрит фильм China-town и вспоминает семейные легенды, вдруг понимая, что жизнь его семьи имеет параллель с этим фильмом. И вот уже московская жара 2010 года обретает побратима в жаре Лос-Анджелеса, где спустя некоторое время окажется герой. Да и сам Лос-Анджелес неслучаен – город, воплотившийся в реальности из кинофильма, сам содержит в себе Голливуд: «город, созданный ради производства иллюзий, город, где декорации величественнее самих зданий». «Такой город не может не стать воронкой между действительностью и несуществованием, ангелы обязаны населять его вместе с духами надежд и разочарований». Иличевский плетет тончайшую паутину смыслов, где каждый отдельный на первый взгляд эпизод мерцательно, некрепко, но очевидно связан с другими. Иллюзия – одно из ключевых слов к роману «Исландия». То, что в индийской философии носит имя майя (особая энергия, которая одновременно скрывает истинную природу мира и обеспечивает многообразие его проявлений), окружает героя, проникает в его сознание. Майя – созданная творцом иллюзия, и герой, которому в мозг вживлена капсула, не понимает, кто ее творит: он сам или органические алгоритмы.

Герой, так же как прадедушкины часы, может ненадолго останавливать время: «Медленность черепахи меня завораживала, она казалась чем-то похожей на меня – существо, застывающее понемногу в райском янтаре пардеса, полного закатов и восходов». Иличевский пишет, что в то время как историческое время стоит на месте, «личное и технологическое бегут хоть и врозь, но наперегонки, неудержимо». В пустыне, по которой герой путешествует в компании с горцем Карабахом, лицедеем Балаганджи и историком Петькой-Наифой, время течет запредельно медленно, «здесь вы вязнете в секундах, минутах, часах – как муха в застывающем янтаре, обращаясь наступающей неподвижностью к вечности». Нарратор говорит о том, что его первая повесть называлась «Нефть», что отсылает нас и к родному для писателя Апшерону (и роману Александра Иличевского «Перс»), и к нефам – кораблям крестоносцев, а заодно и к фамилии ювелира, к которому ехал в США прадед героя, – Максу Нефту. А еще – к ботаническому термину Neft von Oberkreim, коробочке верхних семян. Герой ощущает себя семенем, стоящим перед выбором – вернуться или прорасти.

Исландия – район Иерусалима, который назван именем страны, в числе первых признавших Израиль. Это район, жизнь в котором возможна лишь сообща. Поэтому жизнь героя – это его близкие: Мирьям, которая не мыслит себя вне Израиля и с которой героя связывают странные, мерцающие, полиаморные отношения, и друг беженец Айзек, спасенный матерью в младенчестве от съедения расчеловечившимися от вызванного великим голодом кризиса людьми. Любовь и дружба оказываются обезболивающими, принимаемыми от жизни. «Многие исчезли, многие выросли, будущее неведомо и безразлично к тебе самому, как накатывающая в лоб звездная бездна. Наверное, так, приблизительно, выглядит время Екклесиаста в мире, стремящемся в иную эпоху, когда прошлое бросается волкодавом на спину новому». Здесь Иличевский прячет цитату из стихотворения Осипа Мандельштама про век-волкодав – стихотворения о смерти.

Писатель уподоблен геологу, ведущему алфавитную добычу, но концентрация алфавитных знаков, как концентрация полезных ископаемых, неоднородна. Где-то промышленная разработка возможна, а где-то – нет. «Управлению Нниги просто необходимо доказать, что Земля в целом – уникальное место на планете, где залежи алфавита обладают наивысшими значениями». Весь мир – это рассказанная история. В ткань повествования вплетаются Талмуд, Нарл Ясперс, Осип Мандельштам, Лев Гумилев и Отивен Хокинг. Ясперс писал об осевом времени как моменте рождения философии. В этот момент дар пророчества перешел к детям и сумасшедшим. «В истории человечества практически все деятели, совершившие серьезные прорывы в развитии цивилизации, находились по ту сторону психиатрической нормы». Граница между мирами проницаема, и сумасшедшим пересечь ее проще всего, поскольку они живут в романтическом двоемирии. Бабушка героя Серафима, в конце жизни оказавшаяся в Сан-Франциско, постоянно курсирует между «нормальностью» и безумием, между реальным миром и «миром воспоминаний и слепков чувств», то есть майя. Улетая в США, она везет с собой чемодан с тетрадями: «В них содержались скрупулезные перечисления событий, дат, личных и исторических, все, что могло бы помочь ей восстановить в случае очередного провала памяти свою личность». Сима – романный «двойник» своего внука. Именно восстановлением своей личности занят и он. Время делает петли: бабушки в детстве ухаживали за внуком, теперь он заботится о них. Он выполняет желание Симы, возможно, полубезумное, мерцающее, призрачное: возвращает ее в детство. Здесь возникает тема индивидуальной ценности, толь-ко-для-меня-ценности: детские воспоминания Серафимы или сокровище Гиты, хранимое всю жизнь и оказавшееся просто горсткой сердоликов и обломком горного хрусталя. Такую же ценность несет личная история для героя – только для него, ни для кого больше.

Все они – Ариша, Сима, Гита – ушли, ушли за пару страниц романа, и это тоже, как и все у Иличевского, неслучайно – вместе с ними ушло их время, оставив после себя горстку не имеющих никакой ценности камней. Таким же прошлым осталась история племени майя (любопытная параллель с иллюзией-майя), барельефы иероглифов которого делает герой. Мертвая цивилизация наползает на живую, ушедшее время проникает в настоящее. Иличевский написал роман о том, как «в океан безвременья уходит твое странное, как китайский фейерверк и полотна Левитана, время жизни». Смысл жизни, по Иличевскому, состоит в его отсутствии, в том, чтобы научиться сосуществовать с забвением.

Иличевский экспериментирует с формой, смело смешивает прозу и эссеистику, пьесу и поэзию. Пьесы написаны в духе Беккета – диалоги странные, абсурдные, это разговоры сна или сумасшествия (снова романтическое двоемирие и пересечение границы) – потустороннее пространство, где нет времени, но есть ожидание («В ожидании Годо»). Действие в них происходит в абстрактной пустыне, пустоте, вакууме. Это пустыня, оставляющая героев наедине с собой. Пятидесятилетний Михаил говорит о том, что суть его существования составляют сновидения. Сны, позволяющие совершить переход, воплощают тягу к стертой памяти, в снах героя – мотив обретения дома. Герой идет по пустыне за голубой верблюдицей: человек, ищущий дом, идет за животным, ищущим дом. И в пути обретает клад, ценность которого понимают лишь избранные (снова мотив невсеобщей, неочевидной ценности).

Где наука встречается с чудом? Как они пересекаются в нашей Вселенной? Возможны ли в космосе еще не осознанные и не освоенные нами коммуникационные процессы? Главное противостояние нашего времени – противостояние физики и метафизики, религии и науки, и разрешить его можно только движением навстречу друг другу. «Исландия» – это роман о разнице между зрением и видением, важным становится не то, что непосредственно попадает в фокус объектива, a vision over visibility. Иерусалим – город, в который «тянутся те, кто был не способен обрести опору в реальности и теперь ищут пору в воображении». Младший брат героя Нома общается с духами, которые хотят выжить его из дома, и эта реальность для него не менее настоящая, чем бытовая, обыденная.

Герой рассказывает Айзеку легенду о голубой верблюдице, которая, невзирая на границы и препятствия, возвращается оттуда, где ей плохо, туда, где ей хорошо. Так и герой – странствует в поисках своего «хорошо» и обретает его в Израиле. Иерусалим – отринутый от мира город, испытывающий нелюбовь и пренебрежение со стороны большинства столиц. Нарратор описывает Израиль, который называет Землей, и через географические описания словно стремится осознать, постичь его, усвоить и присвоить. «Главный житель Иерусалима – некая сущность, вобравшая в себя сразу и прошлое время, и будущее, жаждущая мира и угрызений совести». «Исландия» – это ода странному, непонятному и непостижимому городу, обретя который герой обретает себя. «Заходившие сейчас в бары этого города оказывались вне своего прошлого, настоящего, будущего. В нас видны были только промельки душ, отлетавших, не успев оглянуться на город. Личные судьбы казались мелкими в сравнении с глыбами времени, за которые брался резец заката. И что теперь могло сделать со мной время – в этом городе, состоящем из самого нерушимого и самого эфемерного во Вселенной».

Денис Лукьянов

Родился в Москве, студент-журналист третьего курса МПГУ Ведущий подкаста «АВТОРизация» о современных писателях-фантастах, внештатный автор радио «Книга» и блога «ЛитРес: Самиздат». Сценарист, монтажер и диктор радиопроектов на студенческой метеоплощадке «Пульс», независимый автор художественных текстов.

Блэйлокианская Англия

Американского автора Джеймса Блэйлока уж слишком просто принять за англичанина – настолько много в его книгах не только географии Туманного Альбиона, лордов с сэрами да джентльменских клубов, но и просто чисто английского. Уже как три года у русскоязычных читателей есть возможность продегустировать стимпанк-цикл писателя о приключениях профессора Лэнгдона Сент-Ива. Американские тексты, написанные исключительно по-английски, и сугубо по-блэйлоковски.

БЛЭЙЛОН: НАЧАЛО

Джеймса Блэйлока иногда называют дедушкой стимпанка, этаким праотцем жанра, который толкнул его на рельсы популярности. Впрочем, настолько ли велики заслуги автора? Чтобы понять это, сперва нужно совершить небольшое погружение в глубины биографии.

Родился будущий писатель 20 сентября 1950 года, после окончил самую обычную, как он говорит, школу и поступил в университет. Там-то и началась настоящая заварушка – Блэйлок познакомился с другими будущими авторами, Тимом Пауэрсом и Н.У. Джетером. Вместе они организовывают некое подобие писательского клуба, а потом и вовсе принимаются за отборное литературное баловство.

Дело в том, что в их образовательном учреждении была студенческая газета, где публиковались стихи, которые Блэйлок и Пауэрс считали жутко скучными! Тогда они придумали поэта сэра Уильяма Эшблесса, за стихами которого скрывалось общее творчество авторов. Писались стихотворения весьма своеобразно: Блэйлок и Пауэрс брали листок, набрасывали по строчке и передавали друг другу, пока не получалось готовое произведение. Потом они читали все это вслух, редактировали и отправляли в газету. К их удивлению, стихи публиковались (кстати, минутка рекламы на дружественных правах: больше о загадочном господине Эшблессе можно почитать в романе «Врата Анубиса» Тима Пауэрса. Поверьте, вы будете приятно удивлены – как минимум самим поэтом, как максимум – дружеским стебом Пауэрса над Блэйлоком).

Конечно, помимо такого баловства, друзья занимались и, что называется, настоящей литературой. Писали рассказы и пробовали силы в романах. Блэйлок признается, что у него накопилось столько коротких историй, что становится дурно, – хоть автор и считает, что малая форма проще крупной. Неспроста цикл, о котором пойдет речь, начинается именно с рассказов – увы, на русский язык они вышли пока не в полном объеме.

Дебютирует Джеймс Блэйлок в 1975 году – именно тогда был напечатан его (сюрприз-сюрприз!) рассказ «Hans Clinker», который сам автор описывает как «историю о мальчике, который смазывает подошву жиром от бекона и скользит по кухне» (на русский тоже не переведен). В 1978 году выходит дебютный рассказ стимпанк-цикла об ученом Лэнгдоне Сент-Иве «The Ape-Box Affair» (дословно – «Дело коробки с обезьянкой», в официальном русском варианте – «Дело механической мартышки»). А вот в 1986 году издательство опубликовало первый роман серии – «Гомункул». И, хвала королеве Виктории, до русского читателя он добрался…

НОНТЕЙЛЬ A LA STEAMPUNK

Когда на страницах книги смешиваются паровые технологии, английские джентльмены, цилиндры, дамы в платьях, изобретения и дух Викторианской эпохи, в голове сразу рождается четкая мысль. Звучит она как-то так: «Это же стимпанк!»

Что же это такое, и с какой дозой фантазии это употребляют? Steampunk, или, попросту, паропанк, – жанр, который появился на нарастающей волне модернизма в середине XX века. Со временем, конечно, стимпанк приобрел множество последователей и среди писателей, и среди читателей. Как и другие «панки» (тот же кибер- и посткибер-), жанр открывает ворота в альтернативную историю человечества, где вместо электричества в механике главенствует пар.

Стимпанк был в некотором роде предвкушен романами Жюля Верна и Герберта Уэллса, но все-таки книги классиков обычно не относят к этому жанру. Во-первых, потому, что в произведениях того же Верна все паровые машины – нечто фантастическое, в то время как для стим-панк-миров это обыденные технологии. Во-вторых, само слово «стимпанк» появилось позже, только в 1980-м. Тогда Н.У. Джетер пытался придумать общее название жанра для своих романов и произведений друзей: Тима Пауэрса и Джеймса Блэйлока. В качестве насмешливого варианта «киберпанк» в голове автора и родился «стимпанк» (это, кстати, не мешает некоторым говорить, что один из самых первых и важных для жанра романов – «Военачальник воздуха» Майкла Муркока, написанный в 1971 году).

И тут на арену ступает господин Джеймс Блэйлок, стимпанк которого не столь уж похож на классический. Итак, сверяемся с методичкой. Викторианская Англия? Есть! Паровые механизмы? Есть! Джентльмены, леди, коварные авантюристы? Есть! Алхимики и зомби? Есть… Так вот оно, то самое звено, которое не совсем подходит под классическое описание жанра. Блэйлок играется с элементами, как опытный бармен, создавая чудаковатый, но приятный на вкус коктейль. В книгах американца появляются, как уже отметили выше, и алхимические ритуалы, и ходячие мертвецы, и общества спиритуалистов, и даже грибы-вампиры. Для того времени такое «литературное чудачество» было в новинку. Но сейчас, конечно, искушенного читателя таким набором не удивишь – жанры нынче принято мешать направо и налево.

Господину Джеймсу Блэйлоку удается не просто удивить, но и заинтересовать.

Что ж, седлаем свои дирижабли, натягиваем очки-гоглы, поправляем шляпы и отправляемся прямиком за профессором Лэнгдоном Сент-Ивом – главным героем стимпанк-цикла английского американца!

«ГОМУННУЛ»

Первый роман цикла сразу же застает читателя врасплох – в истории одновременно появляется слишком много героев, в именах которых начинаешь путаться: старый моряк Напитан Пауэрс (уж не камео ли Тима Пауэрса?), молодой Джек Оулсбри, любящий выпить Билл Нракен, игрушечник Ульям Нибл и, конечно же, профессор и немного романтик Лэнгдон Сент-Ив собственной персоной! Блэйлок скидывает настоящий дождь из персонажей, словно читатели уже знакомы со всеми действующими лицами. В каком-то смысле действия автора можно понять – ведь впервые герои появились в ранних рассказах.

Не успев отойти от первого культурного шока, читатель тут же получает новую порцию информации. В самом начале мы сказали, что американца Блэйлока легко принять за англичанина. Так вот, дело в том, что писатель так подробно описывает все улочки, закоулки и площади Лондона XIX века, что хоть карту с его описаний составляй!

Сюжет «Гомункула» строится вокруг, как несложно догадаться, одноименного существа – «человечка из пробирки». Если быть точным, то вокруг поиска этого самого существа. Ведь, по легенде, гомункул может даровать вечную жизнь и оживлять мертвецов. Норобочкой, в которой и заключен «человечек», пытаются завладеть сразу две группировки. Первая – «плохие ребята» во главе с жутким доктором Нарбондо, вивисектором, который нашел способ воскрешать трупы и превращать их в немых слуг, и его не слишком-то верным подмастерьем. Что знает, что случится, когда Игнасио Нарбондо совместит свои собственные знания об алхимии со способностями гомункула… И кто знает, что за его спиной замышляет нерадивый ученик. Ничего хорошего от этой парочки явно ждать не стоит – Блэйлок постоянно подчеркивает это в самом тексте. Когда в сюжете появляются «плохие ребята», описания всегда мрачнеют, краски сгущаются, газовые фонари мерцают, а страницы даже начинают как-то неприятно пахнуть. В общем, злодеи делают то, что им и положено, – строят козни и совершают ужасные вещи.

Вторая группировка – собственно, уже «хорошие ребята», каждым из которых движет какая-то своя, но благородная (или научная) цель. Один хочет доказать преданность друзьям, второй беспокоится о возлюбленной, ну а сам профессор Сент-Ив вообще ищет кое-что невероятное. Тут и сказать больше нечего – забегая вперед, в «Гомункуле» злодеи вышли куда колоритнее многих (но не всех!) героев.

Не стоит забывать и о побочных сюжетных линиях. Да-да, они тут тоже есть. Их представители – самопровозглашенный мессия Шилох, считающий дирижабль, парящий над Лондоном, вестником конца света, и миллионер Келсо Дрейк, для которого любые средства хороши, лишь бы добыть созданный игрушечником Ниблом вечный двигатель. Сюжетные линии этих персонажей, можно сказать, держат на своих спинах добрую часть сюжета – и, конечно же, играют большую роль в финале.

Тут есть мерцающие газовые лампы, залитые желтым светом комнаты, мрачные переулки, туманы, кладбища, ароматные запахи еды… Все эти детали, вкупе даже с самими фантастическими, собираются в одну интересную мозаику, от которой невозможно оторваться.

«Гомункул», как и другие романы Блэйлока, совмещает в себе несовместимое. Это и викторианская Англия, и зомби, и алхимические учения, и даже космические корабли! Такой разброс ингредиентов не портит книгу, а лишь делает ее интереснее.

Помимо прочего, Джеймс Блэйлок – мастер создать атмосферу, в этом можно убедиться практически с первых страниц. Тут есть мерцающие газовые лампы, залитые желтым светом комнаты, мрачные переулки, туманы, кладбища, ароматные запахи еды… Все эти детали, вкупе даже с самыми фантастическими, собираются в одну интересную мозаику, от которой невозможно оторваться. Правда, вот одна загвоздка: в «Гомункуле» внимание сосредоточено скорее не на главном герое, Лэнгдоне Сент-Иве, а на его друзьях и врагах. Это – безусловный минус романа, обрисовавшего главного героя лишь в каких-то общих, «скетчевых» чертах. А еще, местами читать становится откровенно скучновато. Но буквально в следующем романе Джеймс Блэйлок реабилитировался.

«МАШИНА ЛОРДА КЕЛВИНА»

Представьте себе прибор, созданный физиком при поддержке научного сообщества и способный практически на все, что угодно. Смена полюсов земли? Пожалуйста! Затопление кораблей? Вуаля! Путешествие во времени? Как нечего делать!

А теперь задумайтесь, как все это можно показать в романе, да еще и объяснить, зачем каждая из вышеупомянутых функций механизма нужна. Оказывается, все весьма просто – достаточно дать бразды правления историей Блэйлоку и разделить книгу на три части, что автор и делает.

В «Машине лорда Келвина», втором романе цикла, писатель превращается в самого настоящего Жюля Верна с щепоткой Лавкрафта. Действие скачет от приключений в джунглях до мистических происшествий в маленьких прибрежных городках… И да, на этот раз – много психологизма. В одном из интервью автор в принципе признается, что не любит, когда стимпанк и фантастику в целом считают чем-то несерьезным. Видимо, именно поэтому третья часть романа – это практически «Преступление и наказание», где писатель наконец-то реабилитируется за «Гомункула». В «Машине лорда Келвина» Лэнгдон Сент-Ив раскрывается на 101 %! Но обо всем по порядку.

Роман начинается со злостного убийства в дождливую ночь: демонический доктор Нарбондо убивает Элис, жену Сент-Ива (нет, это не спойлер – информация об этом содержится даже в аннотации). Непомерное горе – но читатель, увы, не может почувствовать того же, что и профессор. Просто об Элис мы узнаем лишь ближе к ее смерти: возможно, интересный авторский прием, возможно – вновь пропасть между книгами, которую можно заполнить лишь рассказами.

Вся первая часть романа, окрещенная «Дни стояния кометы», – попытка Лэнгдона Сент-Ива остановить доктора-горбуна и его нового союзника, не дав им столкнуть планету со своей оси, чтобы та врезалась в комету. Этот блок романа – истинное приключение и наслаждение. Действие переносятся из джунглей в Лондон, из Лондона – в заснеженные горы… Именно в этой части герои узнают о планах Королевской научной академии создать машину, способную поменять местами полюса Земли. Такая опасная затея, как заявляет секретарь академии, не самый приятный старик Прасонс, – это попытка спасти человечество от неминуемой гибели.

Но Сент-Ив с друзьями думают иначе. Вот и пытаются самостоятельно остановить Игнасио Нарбондо, заодно отомстив за смерть Элис, и помешать запуску машины лорда Келвина.

Завершив свои дела, Лэнгдон Сент-Ив впадает в некое подобие депрессии, абсолютно теряя смысл жизни и заливая свои дни хорошим английским элем (вот он – истинный джентльмен). По сути дела, первая часть «Машины лорда Келвина» – плацдарм для двух других блоков, где дела становятся много и много интереснее…

Вторая часть, «Кладбище затонувших кораблей», превращается в мистический детектив, прямо-таки кишащий вопросами. Почему тонут корабли в море? Как связан взрыв фабрики и еще одно странное происшествие? Что за таинственная женщина со слабоумным сыном посещают профессора? Что удивительно, ответы соединяются в одну, ясную картину, в которой, конечно же, замешаны и машина лорда Келвина, и демонический Нарбондо. Читателя погружают в дневники Джека Оулсбри, который стал участником этих бурных событий и записал все, с чем столкнулся. Если говорить тезисно: старые герои возвращаются, Лэнгдону становится еще хуже, а неприятные дружки горбуна используют машину лорда Келвина в гнусных целях… И конечно же, свой нос везде снова сует Королевская академия.

Заключительная часть – приготовьтесь – полна приключений во времени. Да-да, тех самых! Но автор не перегибает палку – все парадоксы, которые должны происходить, логичны. Если герой перемещается в прошлое или будущее, то его «вторая версия» из другого времени просто исчезает, распадается на атомы. Конечно, лишь на время, но ощущение не из приятных, профессор много раз подчеркивает это. Сент-Иву становится совсем плохо – жизнь теряет для него всякий смысл. Лэнгдон даже перестает бриться и стричься. Теперь он одержим одной идеей – создать из машины лорда Келвина аппарат для путешествий во времени и изменить события роковой ночи.

Практически вся заключительная часть романа посвящена не только прыжкам туда-сюда во времени, но и страданиям Сент-Ива. Единственное, что помогает герою сохранить рассудок, – это рецепт картофельной запеканки. «Путешественник во времени» (такое название носит финальный блок романа) – самая глубокая часть книги, в которой все ружья наконец-то громогласно стреляют вверх, а все нити сплетаются в симпатичный узор. Более того, Блэйлок очень логично и достойно обрисовал путешествия во времени и все возникающие в процессе парадоксы. Нужно отдать автору должное – перед нами приоткрывается предыстория доктора Нарбондо.

Конечно, и здесь не без минусов: финальная часть слишком уж сдает в динамике, и порой кое-где проскальзывают сюжетные несостыковки. Или это просто проделки путешественников во времени?

«АЙЛСФОРДСКИЙ ЧЕРЕП»

Не дайте названию третьего романа обмануть себя – нет, на этот раз никаких джунглей или гробниц. Айлсфорд (Эйлсфорд) – это всего лишь область Британии. Но книга от этого не становится менее интересной.

На этот раз Блэйлок обрисовывает прекрасную идею – с помощью черепов-зеркал, которые могут «проецировать» призраков своих бывших владельцев, доктор Игнасио Нарбондо (да-да, опять!) собирается открыть врата в страну мертвых. Сделать это с чувством, толком и расстановкой, как и подобает злодею! Но на его пути вновь встает профессор Сент-Ив – и вновь ведомый личными побуждениями, ведь горбун снова вмешивается в его «дела семейные».

Действие книги происходит спустя несколько лет после «Машины лорда Келвина». Детишки Сент-Ива и Элис подросли, а ученый одержим новой идей – создать дирижабль, который еще сыграет свою роль в сюжете. «Айлсфордский череп» – это и разбойники, и разорение могил (опять), и спиритизм, и взрывы… Книга вбирает в себя множество экшен-элементов, но при этом третий роман цикла не лишен души. «Айлсфордский череп» – ода Игнасио Нарбондо, о прошлом которого читатель узнает даже слишком много. А одна из глав романа, которая полностью дублирует название книги, прекрасно раскрывает этого героя и ту атмосферу, что он несет.

Блэйлок вводит в сюжет новых важных персонажей – совсем еще юного Финна, пухлого и позитивного Табби Фробишера, персонажа-отсылку на Артура Конан Дойла (который, как известно, тесно был связан со спиритизмом) и пожилую матушку демонического доктора, смелости у которой не занимать.

Задумка «Айлсфордского черепа» очень интересна, но вот только автор как-то не дожимает роман. Сюжет движется медленно, во многих сценах, где нужна динамика, Блэйлок начинает очень сильно концентрироваться на ненужных деталях – описывает каждый шаг персонажа, вновь тормозя сюжет. История то раскручивается и с бешеной скоростью несется вперед, то налетает на сюжетную стену, резко останавливается и выкидывает читателя с переднего сиденья. Такие постоянные торможения не идут книге на пользу.

Но вот в конце динамика наконец-то выходит на передний план, и тех, кто решится осилить роман, ждет невероятное шоу в только что построенным соборе Оксфордских Мучеников с участием органа.

Кстати, вновь говоря об «англискости» американского автора: только перенастроив свой образ мыслей под жителей Туманного Альбиона, можно объяснить философскую идею с помощью баночки джема, да еще и во время трапезы. Что автор и делает.

Пожалуй, это самый тяжелый и скучный роман серии, хоть и необходимый для понимания следующей книги. Семьсот страниц «Айлсфордского черепа» можно было прилично сократить, не потеряв смысла.

«ПОДЗЕМЕЛЬЯ ЛОНДОНА»

Приготовьтесь к экспедиции под Лондон и новым приключениям! Набор первооткрывателя должен включать в себя газовую лампу, несколько сэндвичей для перекуса и знание «Айлсфордского черепа».

Берега Темзы обвалились, и под землей оказался спрятан целый новый мир, полный не только неизведанного, но и… грибов-вампиров, которые могут сосать соки трупов долгими годами. Поверьте, это сыграет значительную роль в сюжете. Конечно же, Лэнгдон Сент-Ив не может отказать себе в удовольствии отправиться в экспедицию. И, как обычно, оказывается втянут в неприятности.

Тем временем в Лондоне и окрестностях начинают находить обезглавленные тела, а в лечебнице доктора Пиви творится неладное… Все это, естественно, не просто так. Опираясь на жуткий опыт Нарбондо и его отца, а также наработки Пиви, таинственный аристократ мистер Нлинг-хаймер затевает что-то недоброе… Аннотация не врет – по сравнению с новым злодеем демонический доктор покажется белым и пушистым кроликом.

А тут еще, как назло, случается беда с подругой Финна из предыдущей книги – он стремится спасти девушку, попадает в Лондон и узнает планы аристократа, приходя в ужас.

Четвертый роман во многом продолжает предыдущую историю: мы узнаем о судьбе Нарбондо, о его наработках, черепах и отделенных от тела головах. Герои, введенные автором в предыдущем романе, продолжают раскрываться. Но Блэйлок не забывает и о ветеранах цикла – читателей ждет, помимо прочего, пара приятных камео. Новые персонажи тоже не лыком шиты, в особенности главный злодей, который во многом получился даже интереснее того же Нарбондо.

В отличие от своего романа-предшественника, «Подземелья Лондона» вышли в разы динамичнее, а интрига с задумкой здесь уж точно не уступают предыдущим. В некотором смысле четвертую книгу цикла можно назвать апогеем приключений Лэнгдона Сент-Ива. Не только потому, что это финальный роман серии, но и просто оттого, что книга невероятно интересна. В принципе, и минусы у «Подземелий Лондона» найти тяжело – разве что судьбу злодею можно было уготовить поинтереснее…

Хоть это и последний роман в серии, совсем недавно появилась повесть под названием «The Gobblin' Society». Отзывы читателей на зарубежных сайтах пока, правда, не очень лестные – возможно, все из-за каннибализма, которому в произведении уделено большое внимание.

«ГЛАЗ ИДОЛА»

Время идет, шестеренки издательств крутятся, и первородному стимпанку даже коронавирус не помеха! А потому спустя почти полтора года с начала «русских блэйлоковских сезонов», в июне 2021-го, выходит сборник из рассказов и трех небольших романов, получивший название по одноименной истории из книги.

Бывают такие люди, которым на месте ну просто не сидится, – допустим, ученые-путешественники-авантюристы. И Лэнгдон Сент-Ив – не исключение из правил. Профессора несет то в какие-то далекие джунгли, то в зыбучие песни, а то на меловые утесы. И все бы ничего, но если бы не верные друзья главного героя – пиши пропало, не выбрался бы Лэнгдон из миллиона и одной передряги. Весь «Глаз идола» примерно это и происходит – профессор авантюрничает, товарищи – вместе с ним.

Истории из сборника наконец-то залатывают некоторые сюжетные дыры между романами, рассказывая чуть больше, например, об отношениях Лэнгдона и его жены, о том, как Джек Оулсбри влюбился в Дороти Нибл, чем там занимается лорд Келвин и что все это время вытворял зловещий доктор Нарбондо. Это, безусловно, большой плюс «Глаза идола». С другой же стороны, повествование (почти всегда от лица Джека, этакого доктора Ватсона этого сборника) какое-то очень тягучее и зачастую не оправдывает ожиданий. Будто бы обещали угостить сладкой ватой, а подсунули противную лакрицу, но давайте не будем о невкусном. Так вот, динамика в большинстве историй проседает, Блэйлок начинает наматывать интригу, как прялка, на реактивной скорости, да только вот – опять! – из-за обилия деталей сюжет начинает замедляться. И поиски таинственной карты в антикварной лавке заканчиваются не так задорно, как начинались. В этом плане из всех историй в сборнике есть два победителя: «Глаз идола» (рассказ) – как мистический и самый экзотический, хоть герои и пересказывают историю, сидя в Лондонском клубе, и «Тайна кольца камней» (роман) – как наиболее динамический, эпичный и оправдывающий ожидания. К тому же кто не любит всякую морскую чертовщину?

Несмотря на то что от названия, обложки и аннотации веет чем-то экзотическим, а-ля джунглями и папуасами, почти все истории в «Глазе идола» – это морские приключения, зачастую даже подводные. Уж очень любит Блэйлок батискафы, но нельзя автора винить, может, этого у него литературный фетиш такой, что ж поделать.

Все же нельзя «Глаз идола» ругать слишком сильно – тут собраны работы Блэйлока за разные годы, да к тому же автор не теряет умения писать вкусами, звуками, запахами и светом: запаситесь мясными пирогами и тремя ящикам эля перед чтением, чтобы не страдать. Герои, как всегда, отжигают как могут: здесь и Лэнгдона хватает, и очаровательного, неунывающего вечно голодного Табби, и его дядюшки Гилберта. Кстати, этот господин, который до этого попадался читателю на глаза в «Подземельях Лондона», здесь открывается абсолютно по-новому – и в него тяжело не влюбиться.

В общем, если как-то резюмировать все сказанное, «Глаз идола» – это приключения чистой воды, местами скучноватые, но настоящие, словно вытащенные прямиком века так из XVIII–XIX. Эпоху даже можно ощутить! Возможно, тормозящий сюжет – это все вина стилизации под рассказ очень благородного юноши того времени. Но тут уж, как говорится, t’s up for you to decide… (ну ладно, можно же позволить хоть одну фразочку на английском в тексте, насквозь пропитанном старой Англией).

«ОБЩЕСТВО ГУРМАНОВ»

Издательство не дремлет и следом выпускает последний на данный момент сборник историй Блэйлока под общим названием: сюда опять вошли рассказы, разделенные на два блока, и пара повестей. В целом получилось некоторое зеркальное отражение «Глаза идола» – начинка историй абсолютно разная, начиная размышлениями о Диогене и внезапных (как Испанская инквизиция) пиратах, заканчивая ведьмами, бумажными фигурками и – внимание, вишенка на торте – каннибализмом.

Собственно, если сложить два и два, то есть название сборника с этой темой, картинки в голове запрыгают без посторонней помощи. Но обо всем по порядку.

Итак, возвращаясь к рассказам. В «Обществе гурманов» они в среднем меньше объемом, чем в «Глазе идола», но ощущается все тот же разброс по динамике. Некоторые истории летят стремительно, некоторые тянутся долгими зарисовками; правда, этим и хороши сборники – здесь есть всего понемножку, одно дополняет другое. Не понравился затяжной рассказ почти без диалогов, он кажется скучным? Ну и пожалуйста! Милости просим, вот вам следующий – с перестрелками и погонями.

Все же, говоря об «Обществе гурманов», наибольшее внимание стоит уделить повести, которая и дала название всему сборнику (в книге она представлена заключительной, на закуску, да простителен будет такой каламбур не к месту). Это последнее произведение Блэйлока о профессоре Сент-Иве, написанное на данный момент, и в оригинале вышло оно буквально пару лет назад, получив очень негативные отзывы на англоязычных сайтах. Предвосхищая вопрос: да, все дело в каннибализме. Тема, само собой, очень специфическая и отталкивающая – тем более что автор совершенно спокойной показывает застолья членов того самого Общества гурманов, где они с наслаждением едят человечину. Это, конечно, не кровь-кишки на большом экране, но дурно стать может на раз-два.

Итак, о сюжете: жена профессора внезапно получает наследство, старый дом на холме. Но оказывается, что это место уже занято таинственным бароном и Обществом гурманов, члены которого не чураются и поесть человечины, и отправить ее куда надо. Да и вообще, происходит нечто непонятное – с гипнозом и загадочными шифрами в придачу. А тут оказывается, что в этом – как обычно! – замешан и Лэнгдон Сент-Ив. Только профессор сам об этом не знает. Дальше, собственно, все по накатанной: герои – геройствуют, злодеи – злодействуют, автор – ехидно потирает ручки, наращивая интригу.

Несмотря на негативные комментарии после первой публикации повести за рубежом, история у Блэйлока получилась сильнее обычного – видно, что автор нарастил мастерство. Теперь уже намного меньше эпизодов сдают в динамике, не приходится отвлекаться на тормозящие сюжет детали. Повесть, за исключением некоторых моментов, читается на одном дыхании. И тому же просто прекрасно Джеймсу Блэйлоку удалась первая глава – она в меру мрачная, интригующая, сразу же объясняющая читателю, о какого рода гурманах речь пойдет дальше. Одна сцена даже перекликается с ужином из киноадаптации очень уж артхаусного мюзикла «Шоу ужасов Ронни Хоррора» (1975) – почти один в один! Еще один плюс «Общества гурманов» – концентрация сюжета вокруг Элис, жены профессора, которой в предыдущих частях все же не хватало. От этого история воспринимается слегка по-другому – что-то неуловимо меняется, будто под капотом огромного комбайна марки «БЛЭЙЛОН» несколько деталей заменили на новые и более изящные: разницы вроде не видно, но водитель (а ведет книгу всегда читатель) плавность хода ощущает.

Конечно, «Общество гурманов» – иногда чересчур вызывающая повесть, которая может и до тошноты довести. Но все же она получилась намного динамичней и более захватывающей того же «Айлсфордского черепа», став настолько же увлекательной и неумолимо несущей читателя к развязке, как «Подземелья Лондона», – вероятно, потому, что хронологически две эти книги стоят друг к другу ближе всего.

* * *

Истории у Джеймса Блэйлока получались и получаются абсолютно разные: иногда откровенно скучноватые, иногда – такие, что глаз не оторвать; они могут быть мрачными, веселыми, философскими, душевными, там могут встречаться пришельцы, алхимики, ведьмы, каннибалы, огромные осьминоги, злые магнаты, духи, ожившие мертвецы, вивисекторы и, конечно же, благородные английские герои – не без своих слабостей, как и положено настоящим английским сэрам!

Ныне стимпанк выступает во многих ипостасях: от «Гермети-кона» Вадима Панова и «Приключений Молли Блэкуотер» Ника Перумова до романов Чайны Мьевиля и Наташи Полли. Но все эти авторы, безусловно, чем-то обязаны столь своеобразному Джеймсу Блэйлоку. Хоть его собственные произведения не всегда идеальны, зачастую переполнены лишними деталями или слегка затянуты, нельзя забывать, что именно Блэйлок с компанией друзей в далекие 1980-е решил попробовать что-то новое и толкнул локомотив жанра вперед. Теперь же стимпанк, этот сумасшедший в своей эстетике и красоте поезд, прекрасно чувствует себя на рельсах современности.

Анна Нуждина

Родилась в 2004 году в г. Сарове. Учится в 10-м классе местной гимназии. В этом году прошла отбор на Шестое всероссийское совещание Совета молодых литераторов СПР в Химках.

Тонко-толстые материи

Ответ на вопрос, почему Иван Волосюк постконцептуалист

Почитав достаточно много стихов Волосюка или же (а лучше – и) подвергнув несколько из них медленному чтению, вдруг с особой едкостью думаешь: «Ну концептуализм же!» Едко оно звучит не потому, что лишает, как кажется, поэта оригинальности и снимает с его плеч ношу первопроходца, а потому, что это все-таки не концептуализм. Очень хотелось бы сказать, что он, но кое-что мешает.

Существуют основные черты, присущие поэтам-концептуалистам, их не так уж много: тотальная ирония, доведение штампа до абсурда, очищение и упрощение языка, парадоксальность, отсутствие (или неявная выраженность) лирического героя, использование центона, однозначный смысл. Ну и цель – обнажение и высмеивание пороков общества, борьба с советской идеологией в целом и с соцреализмом как явлением в литературе.

Если начать сопоставлять с заданным каноном стихи из некоторых подборок («Из цикла "Июньские дополнения"», «Крещатик», 2021, № 1; «Нелживыми устами», «Новый Берег», 2020, № 71; «Масштабы тропы муравейной», «Дружба народов», 2021, № 5), то будет видна картина практически полного инструментарного совпадения:

Поезд едет в город Крым,

трое суток мчится рысью,

мы поддатые сидим,

хлеб жуем и звезды числим

(«Поезд едет в город Крым…»).

В первую очередь стоит обратить внимание на то, что стихи созданы простыми. Строки в них короткие, лексика либо общеупотребительная, либо просторечная. Слова недлинные, практически лишенные приставок и многокомпонентных суффиксов. Это не что иное, как очищение и упрощение языка. Причем упрощение максимальное, поэтому поэзия выходит будто бы дистиллированной – она сжата до предела. В пространстве стихотворения нет не то что лишних слов – лишних пустот.

В стихах Ивана Волосюка не может быть интонационных разночтений, поскольку паузы знаками препинания отмечены очень четко. Более того, границы синтагм совпадают с границами строк, поэтому восприятие смысла тоже однозначно. И эту в некотором смысле плакатность тоже, без сомнения, можно отнести к приемам концептуализма. Вследствие этого стихотворения Волосюка афористичны, их легко учить наизусть:

Бродский вышел из народа,

но в дороге сделал крюк.

И теперь за ним природа

мчится с севера на юг

(«Бродский вышел из народа…»).

Разумеется, поэтика Волосюка не обходится и без центона. Более того, ирония (по большей части самоирония) и центон – это два кита, на которых она стоит. Индивидуально-авторской внутри общей тенденции к цитированию является тяга к постоянному использованию имен собственных:

Едут с ним в одном наборе

А. Цветков, Кенжеев Б.

(«Бродский вышел из народа…»).

Вылей воду из старых корыт —

Циолковский важнее всего

(«Sonne»).

Тут охрип Куинджи, Прокофьев глух,

он почти Бетховен, но в смысле места

(«Три реки Меладзе пустил в разлив…»).

Что касается неупоминаний деятелей культуры, искусства и науки и нереминисценций к их образам, то есть несколько центонов, направленных на выражение известного образа, например:

Я ограничен комнатой моей,

где нет часов и нет календарей

(«Ты мне прислала ссылку на znamlit…»).

Еще есть фрагменты передачи узнаваемой интонации и метрики, то есть это получается как бы стиховедческий центон:

Человек уходит сразу

на такие расстоянья,

что за ним нет смысла гнаться

никому и никогда

(«Ты пришла к поэту в гости…»).

Не правда ли, похоже на отрывок из «Вредных советов» Григория Остера? И читается точно так же, в том числе и из-за фразы «никому и никогда».

Обратимся теперь к венцу поэтического инструментария Волосюка. Это, как уже было сказано, ирония. Причем такая едкая, что скорее ее можно назвать сарказмом по отношению к окружающей действительности, и в первую очередь к себе. Привлекая внимание к какой-либо проблеме, сам Иван Волосюк в контексте произведения воспринимает ее через юмористическую призму и даже собственные неудачи (или неудачи героя) не констатирует, а вышучивает. Но ирония только подчеркивает трагизм ситуации и от этого становится горькой:

Рельсы брошены в обход

через Томск и Чебоксары.

Там меня никто не ждет,

а для Крыма я не старый

(«Поезд едет в город Крым…»).

В поэтике Волосюка также есть, разумеется, место и парадоксу.

В отличие от характерного для концептуализма явного парадокса (как в «Описании предметов» Дмитрия Пригова, например), здесь парадокс неявный. Он проявляется только при вдумчивом размышлении и при попытке уйти в текст глубже первичного читательского восприятия. Более того, в поэтике проявлены скорее мелкие семантические парадоксики, чем крупные смысловые алогизмы и нарушения. Например, несоответствие топонима и его наименования, тем не менее создающее четкий образ с первых строк стихотворения: «Поезд едет в город Крым».

Черта, также принадлежащая концептуалистской палитре приемов, – это натуралистические детали. В рамках направления быт в принципе превалирует над метафизикой, и многие стихотворения Д. Пригова, Т. Кибирова, В. Некрасова демонстрируют обыденную жизнь индустриального мира и, как следствие, богаты как реалистическими («Когда я помню сына в детстве // С пластмассовой ложечки кормил», Д. Пригов), так и намеренно гротескными, как у Волосюка, деталями. Сюда можно отнести, например, описание доктора в «Я объяснил: мой друг совсем загнался»:

Но доктор притворился глуховатым

и молча руки вытирал халатом

(он мойву жрал, пока я ждал в приемной).

Грубое просторечие «жрал» в сочетании со стилистически нейтральной лексикой выделяет это действие врача, не относящееся вообще к его профессиональной деятельности, среди прочих. В контексте произведения пожирание мойвы выглядит гротескно и с точки зрения лексики, и с точки зрения представления об образе типичного врача.

Что касается обнажения пороков общества и режима, то его у Волосюка предостаточно, как и стихотворений с антисоветским посылом в принципе. Говоря о подчеркивании нелепости и бездушности коммунистического режима и режима в принципе, нужно упомянуть доведение штампов до абсурда. Оно завершает концептуалистский технический базис и имеет самую непосредственную связь с поэтическим целеполаганием. Легко заметить, что штампирование сопровождает практически все антисоветские стихотворения, потому что именно оно нагляднее всего иллюстрирует скованность человеческого сознания:

Газета «Правда» никогда не врет,

мне сорок лет, мне надо на завод,

завод меня убьет.

Однако концептуалисты боролись с тоталитарностью СССР, а Иван Волосюк подчеркивает вопиющую неправильность тоталитарного режима в принципе, не только советского:

Человек державой съеден,

брошен под ноги судьбе,

балалайки и медведи

на его живут горбе.

Это связано может быть и с тем, что до недавнего времени Волосюк жил в Донбассе. Он своими глазами видел то, о чем писали концептуалисты, просто номинально уже в другом государстве. Но суть тоталитаризма неизменна. Именно поэтому ядро всех стихотворений, передающих мироощущение обычного человека в эпоху главенства режима, сходно.

Вопрос лишь в том, как автор осознает себя и в мире, его окружающем, и в мире собственной поэтики, проживает он текущие события или транслирует. Цели и способы их достижения у Ивана Волосюка и концептуалистов конца прошлого века идентичны, однако он все же осмысляет мир в его многообразии и формирует не только представление, но и позицию по какой-либо ситуации. Нанон все же предполагал плакатность, концептуалистам нужно было наглядно показать советскому и молодому постсоветскому обществу всю его беспомощность и нелепость, созданную рамками социалистической идеологии. Все тот же Дмитрий Пригов и его ключевой образ махроти как символа российской жизни – это ведь тоже передача действительности, совокупность образов, на основе которых у читателя формируется оценка ситуации в стране. То есть концептуализм предполагает подвести читателя к выработке итогового мнения и направлен в первую очередь на то, чтобы без прикрас выразить советский быт.

Волосюк ничего от своего читателя не требует, и негативной оценки тоже, поскольку он не предлагает ничего оценить, не показывает реальность, скажем так, в первом приближении, то есть просто собственными глазами. Он демонстрирует действительность уже прожитую, оцененную и отработанную одним конкретными человеком – Иваном Волосюком, и это получаются уже не стихи, обличающие недостатки реального бытия, а стихи, выражающие в рамках поэтического мира взгляды и позиции автора, которые могут касаться недостатков реального бытия. А могут и не касаться. Далеко не все стихи Волосюка антитоталитаристичные или в принципе касаются политики.

Отдельной их темой является поэзия, поэты, литературное сообщество:

К словам не имея подхода,

один самодельный поэт

стихи сочинял по полгода,

рифмуя «лафет» с «Лафайет»

(«К словам не имея подхода…»).

Примеров во всех трех взятых подборках великое множество, и можно было бы вести разговор далее о них и о качестве осознания Волосюком себя как поэта, но главное здесь, что в поэтике нет основного, главного направления. Что нет зацикленности на борьбе с режимом и что поэзия служит вовсе не ей, а механизмам внутреннего восприятия. Иван Волосюк формирует мир своей поэтики, и это действительно целый мир, поскольку в нем находит отражение множество явлений действительности, измененных авторским видением бытия и морально-ценностными установками. Так что главное, почему стихи Волосюка нельзя назвать стихами канонического концептуализма, – это то, что концептуализм показывает, а Волосюк – воспринимает.

Это вполне себе отвечает вызовам времени: советского режима давно уже не существует, информационное поле человека расширилось во много раз, да и не нужно уже ничего показывать – все и так все знают и видят. О тех явлениях, которые казались людям из 80-х и 90-х непостижимыми, современный человек имеет отчетливое представление. Так что нас уже не удивишь демонстрацией того, что вокруг. Тем более что этим постоянно занимаются СМИ. А вот живое, незамутненное апатией и усталостью от жизни мироощущение подчас способно поразить куда больше сухой констатации. Знать что-либо человек может перманентно и, уже один раз узнав, вряд ли заинтересуется получением точно той же информации, если он ее не забыл. А чувства быстротечны, и людям они никогда не приедаются, поскольку каждый раз воспринимаются как что-то новое. Так же и с подобными стихами в современности: просто рассказать о жизни, озвучивая истины, недостаточно. Поэзия всегда была одним из немногих проводников чего-то не надоедающего, поражающего, а если сейчас больше поражают чувства, значит, и литературное направление будет не таким, как раньше, именно в моменте осознания действительного.

Кто такой Иван Волосюк? Явно не канонический концептуалист. Но если мы видим схожие цели и, главное, одинаковый инструментарий поэтики, то почему бы не назвать его постконцептуалистом? Ведь наследует же согласно требованиям времени, а не повторяет.

Примечания

1

Суп из требухи (кавказск.).

2

Мясное блюдо, тип острых сарделек (груз.).

3

Кавказская рыба (груз.).

4

Лепешки из кукурузной муки (груз.).

5

Блюдо из курицы с луком и томатом (груз.).

6

Игральные кости.

7

Кавказские речные рыбы (груз.).

8

Господин (груз.).

9

Мясник (груз.).

10

Блюдо из мяса и тушеных овощей (кавказок.).

11

Тбилисские художники.

12

Сорт сыра (груз.).

13

Зелень, подаваемая к столу в сыром виде (груз.).

14

Маринованная черемша (груз.).

15

Жареное мясо (груз.).

16

Маринованные свиные ножки, уши и хвосты (груз.).

17

Суп из курицы (груз.).

18

Бедренная кость (груз.).

19

От «мацони» – кислое молоко (груз.).

20

Сом (груз.).

21

Маринованные овощи (груз.).

22

Общее название блюд из овощей с молотыми грецкими орехами (груз.).

23

Блюдо из смеси тушеных или жареных овощей (груз.).

24

Мясное острое блюдо (груз.).

25

Блюдо из требухи, жаренной с луком (груз.).

26

Блюдо из молодой баранины с зеленью (груз.).

27

Район в Тбилиси.

28

Блюдо из вареной говядины (груз.).

29

Вареная молодая свинина (груз.).

30

Разварная баранина с рисом (груз.), обязательная на поминках.

31

Поминки (груз.).

32

Пурня (разг.) – хлебопекарня.

33

Жареные сладкие кукурузные хлопья (груз.).

34

Гора в Тбилиси.

35

Комплекс грузинских пещерных монастырей, религиозный центр восточной Грузии VI века.

Content

Журнал «Юность» № 10/2021

Поэзия

Дарья Князева

Обнуляемся

Звездолет

Из снега в снег

«Все качается, знаешь, от знамени до креста…»

Иван Волосюк

«Когда уйду в зеленый сон…»

«Два негра играли Шопена…»

«Нельзя за пазухой держать…»

«Кто умер для озера, рощи, костра…»

Максим Шмырёв

Про одинокого моряка

Розовое и синее

Шинель ноября

Ясный день

Семён Ромащенко

Я слышу что хотят цветы

Cur Song

«Сердце, куда бы тебе спешить…»

Конкурс современной поэзии Номинация «Не спи, моя душа», журнал «Юность», Москва

Елена Кирсанова г. Санкт-Петербург

Анапест

«Вирус запер людей в виртуальном мире…»

«Уйти в свои снега, в свою безмолвность…»

Земля

Марина Новиковская

Ощущение

Не бойся

Дом остановившихся часов

Сломанная кукла

Мария Васильева

«Как драже на матовом паркете…»

«Сладким кубиком медленно в кофе твоем растворяется вечер…»

Юлия Захарова

Ностальгия по московскому метро

Счастье

Утро

Дядя

Толгский монастырь

Полина Ивлева

Душа

Птица

«Черной ручкой писать по белому…»

Проза

Анна Чухлебова

Как я побывал на своей могиле

Открытка

Анастасия Володина

Полет нормальный

Тараканы

Триггер

Олеся Николаева

Уловки Мнемозины

Стихи с посвящением

Мемуаристке

Михаил Гиголашвили

Приключения собачонок (Маленькая повесть)

Олег Рябов

Миллион для училки (Маленькая повесть)

Анастасия Сорс (Anastasia Sorce)

Однажды в Америке

Ирина Колесникова

Новизна вечности

Зоил

Кирилл Анкудинов

Парадоксы реализма Светлой памяти Льва Александровича Аннинского

Татьяна Соловьева

Самое нерушимое и эфемерное во Вселенной О романе «Исландия» Александра Иличевского (издательство «Альпина. проза»)

Денис Лукьянов

Блэйлокианская Англия

Анна Нуждина

Тонко-толстые материи Ответ на вопрос, почему Иван Волосюк постконцептуалист

Примечания