Дмитрий Костюкевич

Клыки

(романы)

Художественное оформление Марии Фроловой

© Текст: Костюкевич Д., 2025

© Художественное оформление: Фролова М., 2025

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Три дня в Праге

Посвящается Нате, моей супруге, чье терпение безгранично.

Максу Кабиру, другу и соавтору. Спасибо, что не дал роману зачахнуть: подтолкнул, поддержал и помог. И за дружеское послесловие!

Пролог

И была ночь.

Глава 1

Поезда прибывали почти бесшумно. Возникали в ее жизни по своему расписанию, приближались, замирали. Олеся Ватиска смотрела, как наплывает австрийский красавец Rh 1216, и сердце ее полнилось привычной грустью.

Два года назад она попросила у Праги дружеского тепла, и город принял ее, но остался чужим. Все сложилось не так, как она загадывала. Сказки не случилось. Хотя… Сказки — в них всегда трудно: испытания, похищения, смерть близких. Какой дурак захочет жить в сказке?

Она.

Дура.

Вздрогнул и замер красный покатый клюв австрийского электровоза. Тут же, словно приняв эстафету, с соседнего пути тронулся скоростной поезд «Чешских железных дорог» с забавным для русского уха названием «Pendolino». На противоположной стороне перрона отдыхал экспресс Прага — Мюнхен, названный в честь Франца Кафки. Возле памятника «Николас Уинтон и дети» фотографировались туристы из Китая. Или Кореи, поди разбери.

До встречи с гидом и клиентом оставалось меньше часа. Олеся пришла на вокзал заранее — к прибывающим и отправляющимся локомотивам.

Прошлась по платформе и свернула на стоянку. Выкурила у спуска в современную часть Главного вокзала Праги тонкую сигарету — такие показательно ломал бывший парень, оставшийся в Киеве, в прошлой жизни. От парня она избавилась. А от ощущения ненужности?

Подземный зал встретил освещенными витринами. Людей почти не было. Мимо прошла женщина с сумкой на колесиках, мрачная, сонная. Продавец книжного возместил это приветливой улыбкой:

— Добро пожаловать!

— Доброе утро.

Олеся любила книги. К ним всегда можно вернуться после долгой разлуки, и они сделают вид, что ничего не изменилось — лишь прошло время. В уютной тесноте рядов пахло типографской краской и бумагой. И немного пылью. Возможно, она додумала запах: хотела почувствовать этот особый аромат книжной пыли.

Взяла со стеллажа томик Дины Рубиной и открыла на случайной странице: «Потому что Прага — самый грандиозный в мире кукольный театр. Здесь по три привидения на каждый дом…»

Олеся отвлекалась, чтобы глянуть сквозь витрину на стеклянную шахту лифта, который связывал торговый зал с паркингом. У лифта она встречала клиентов после нетипичного тура по Праге. После трехдневного знакомства с исподом чешской столицы.

Почему люди платят за шатание по подворотням в компании бездомного? Острые ощущения? Экзотика с душком? Или все дело в уверенности: три дня, ровно три дня — и ты снова на поверхности, можно выдохнуть и возрадоваться уютной повседневности? Это ведь как читать ужастики, верно?

Несмотря на свое участие в необычном туристическом проекте, Олеся испытывала к клиентам неприязнь. Почти всегда. Этих людей не устраивала приевшаяся реальность, и они сбегали на время в другую. Возможно, нечто подобное стоило проделать и ей. Плеснуть в серость будней новый цвет — черный тоже сойдет — и хорошенько перемешать.

Но Олеся не верила, что трех дней достаточно, чтобы пересмотреть свои жизненные правила. Столь быстрые перевоплощения случаются разве что в книгах.

Или главное — встряхнуться?

Проводник Карим и турист Первенцев (Олеся запомнила только фамилию) опаздывали. Немного странно. Обычно клиенты возвращались раньше оговоренного срока — наевшиеся, нахлебавшиеся. Светящиеся от одной лишь мысли о свежей одежде и мягкой кровати.

Она вернула книгу на место и вышла из магазина, робко улыбнувшись симпатичному чеху за прилавком. Почему ей не везет на таких мужчин? Гармонично-спокойных, бесконечно домашних.

Потому что слишком молоденькая? Потому что от комфортной мягкости через месяц начинается зуд, пробирает скука?

Потому что дура…

Опять это слово. Кто-нибудь, подарите ей футболку с таким принтом!

На полосатом полу, в метровом зазоре между стеной и лифтовой шахтой, сидел на корточках Карим. Бездомный гид обхватил колени, словно это была мачта попавшего в шторм судна. Глаза закрыты, веки едва заметно подрагивают.

— Карим, — позвала Олеся, приблизившись. В голосе раскачивалась красная нить беспокойства, с которой сорвался крошечный канатоходец.

По смутной причине Олеся не хотела, чтобы бездомный поднимал голову. Не хотела встречаться с ним взглядом.

«Развернись и уходи! Убегай! Ну же!»

Это виделось безопасным, однако, увы, неправильным. Как и многие решения в ее короткой, но насыщенной жизни. Слишком часто Олеся бежала: от плохого или хорошего, от людей, которые хотели помочь ей или нуждались в ее заботе.

— Карим, — снова позвала она. Вышло тихо и тревожно.

За спиной проплыла косичка из голосов: парень, девушка, парень, девушка. Щебет влюбленных.

Руки Карима безвольно упали на пол, он посмотрел на Олесю.

В его глазах была жуткая покорность перед чем-то неотвратимым, могущественным, сильным. Испуганные влажные глаза тускло светились из-под редких сальных волос: один прищурен, другой широко распахнут. Безумный и одновременно растерянно-детский взгляд.

— Где… где клиент? — прошептала Олеся.

Гид-бомж смотрел на нее затравленным взглядом ребенка, который не знает, как объяснить родителям приснившийся кошмар.

Открылись двери лифта, кто-то вышел, кто-то вошел. Людская струйка потекла в сторону метро. Олеся немного успокоилась: она в общественном месте.

Карим встал — обреченно, медленно.

— Зеленая дверь открыта… Он вернулся…

— Кто?

— Высокий хозяин.

— Высокий хозяин? О чем ты… Карим!

Бездомный не ответил. От него разило немытым телом и подвальной сыростью.

— Карим, где Первенцев?

Гид рухнул на пол и стал доставать из карманов разные предметы. На мраморную плиту между его ног легли карманные часы на цепочке со странными символами, выгравированными на крышке. Шариковая ручка. Выцветшая, потертая фотография. Бензиновая зажигалка. Спичечный коробок. Осколок красного стекла. Деревянная фигурка с просверленным в ладони отверстием. Серебристый портсигар со вставками искусственной кожи. Словно память о погибших друзьях… Погибших? Олеся ужаснулась пришедшему в голову сравнению.

Карим двигал вещи, поворачивал, менял местами, затем подтолкнул к туфлям Олеси фотографию.

Подсказка, в которой она так нуждалась? Или от которой хотела сбежать?

Олеся подняла карточку. На старом или состаренном снимке был изображен вокзал: пути, перрон, здание. На заднем фоне — высокая зубчатая стена, похожая на крепостную. В открытые ворота спешил окутанный дымом паровоз. На платформе — мужчины в плащах и цилиндрах, женщины в длинных платьях и со сложенными зонтами.

Олеся перевернула фотографию и прочитала на обороте в верхнем правом углу: «Nádraží Praha, 1858».

Значит, на снимке Масарика, самый старый вокзал Праги. С момента открытия в 1845 году он не единожды менял название, но первоначально носил гордое имя «Вокзал Прага».

Карточка имела светло-коричневую тонировку. Учитывая ее состояние и дату, продавленную на обороте кончиком стального или гусиного пера, похоже, снимок и в самом деле был очень старый.

Откуда он у Карима? Все эти вещи?

Она заметила на карточке небольшую размытость. Присмотрелась: вертикальный мазок, нечеткий силуэт за спиной мужчины, стоящего у самого края платформы.

Тень без хозяина.

Олеся почувствовала исходящую от снимка угрозу. Пойманное в объектив привидение, которым в век интернета уже никого не удивишь, по-настоящему напугало девушку. Она разжала пальцы и, когда фотография спланировала на пол, выдохнула почти с облегчением.

«Хватит. Хватит смотреть. Хватит бездействовать».

— Объясни, — потребовала она. Вышло неуверенно.

— Это бессмысленно, — пробормотал экскурсовод.

Может, пьян? Но от Карима не пахло спиртным. Наркотики?

Олеся снова посмотрела на предметы, исторгнутые карманами бездомного. Взгляд остановился на портсигаре. Она прижала руку к груди. Внутри сделалось тесно и больно, словно грудину вдавили в позвоночный столб.

Портсигар принадлежал туристу, который должен был вернуться с проводником. Олеся разрешила Первенцеву взять портсигар в трехдневный тур. «Это напоминание», — сказал он. Почти все просили что-то оставить. Просили или просто прятали. В основном — деньги.

Она присела на корточки и подняла плоский серебристый футляр. Рука дрожала. Олеся открыла портсигар. Внутри, придавленные зажимом, лежали две фотографии (маленькие, на документы): молодая женщина и девочка — рыжеволосые красавицы.

А еще там лежал клык. Большой, желтый, угрожающе изогнутый. Клык хищника.

Олеся выронила портсигар. Он упал на ногу бездомного, подпрыгнул и звякнул о плитку. Желтый клык покатился к стеклянной шахте.

Карим перебирал вещички. Некоторые — Олеся заметила это только сейчас — были покрыты темными, как засохшая кровь, пятнами.

Мысли путались; кололи, царапали. Трясущимися руками Олеся нашарила в сумочке смартфон, с третьей попытки сняла блокировку и стала листать список контактов. Надо позвонить куратору проекта, надо что-то сделать…

— Дверь открылась, — сказал бездомный гид, вернувшийся без туриста. — Высокий Хозяин проснулся…

Олеся не слушала.

Перед тем как нажать «вызов» и поднести телефон к уху, она искренне попросила Бога, чтобы красные пятнышки на разложенных по полу вещицах оказались засохшим кетчупом или краской.

«Пускай все будет не тем, чем кажется… А чем? Что, по-твоему, произошло?»

Бомж поднял на девушку покрасневшие глаза и, словно прочтя ее мысли, подернул плечами.

______________________

Накануне Второй мировой войны британец Николас Уинтон спас 669 детей, найдя для них приют и организовав вывоз из оккупированной немцами Чехословакии в Великобританию.

Из романа «Синдром Петрушки».

Вокзал Прага (чешск.)

Глава 2

Последняя стройка, с которой ему перепадет лишь зарплата строителя. Последняя работа «на дядю». Это грело душу Яна Колаша.

Но главной причиной воодушевления была дверь. Массивная железная дверь, облюбованная ржавчиной.

— Скоро, парни, скоро, — подбадривал Ян. — Золото гномов почти у нас в руках!

Иржи, молодой и коренастый, с энтузиазмом орудовал лопатой. Седовласый Лукаш курил у въездного пандуса; лицо рабочего выражало тревожную задумчивость. Семью метрами выше и в трех от края котлована припал к земле желтый длиннорукий экскаватор: Лукаш отвел машину согласно инструкции.

Час назад ковш экскаватора наткнулся на что-то твердое, клацнул зубьями. Трое мужчин переглянулись и спустились с лопатами в котлован.

Под слоем грунта открылась каменная кладка. Определили контуры и стали углубляться, освобождая северную сторону. Когда наткнулись на дверь, Ян присвистнул.

— Похоже на склеп, — сказал Лукаш.

Ян был полностью согласен. «На склеп, пахнущий сокровищами», — хотел уточнить, но промолчал, чтобы не спугнуть удачу. Перед уходом в семейный бизнес не помешает хороший бонус. Если фортуна наконец-то повернется к нему лицом, то у Томаша будут лучшие медикаменты и врачи! Они смогут оплатить операцию! При мыслях о сыне защемило сердце.

Лукаш присел, очистил фрагмент стены слева от дверной ручки, зловеще изогнутой человеческим ребром, затем снял рабочую перчатку и коснулся пальцами черного камня. Тут же отдернул руку. Ян заметил, как по лицу старшего напарника пробежала рябь одной-единственной эмоции. Отвращения.

— Гранит? — спросил Ян, тоже стягивая перчатку.

— Похоже, — тихо сказал Лукаш.

Ян понял: Лукашу все это не нравится. Очень не нравится. Унюхал что-то неладное, как мышь издалека чует крысу. Ерунда, конечно. Просто Лукаш не любит сюрпризов.

Ян не разделял хмурых предчувствий напарника. Он бы не отказался от сюрприза, а в том, что сюрприз будет хорошим, он не сомневался. Тут уж кому-то придется попыхтеть на небесах, постараться. Потому что плохих сюрпризов, главным из которых был страшный диагноз сына «врожденная эритропоэтическая порфирия», ему хватит до конца жизни. Пора уравновесить чаши весов, не так ли?

«Самое время для хороших новостей», — загадал Ян.

— Посторонись, старики! — пробасил за спиной Иржи. — Сейчас разбогатеем!

Парень примерился полотном лопаты к проржавелому замку.

Прежде чем отойти, Ян дотронулся ладонью до темного камня — и в беззащитные кости проник раскалывающий холод. Пять ледяных игл, вбитых в пальцы.

— Черт! — Он тряхнул рукой. — Холодно.

Лукаш непонимающе посмотрел на Яна. Что испытал напарник, когда коснулся черной стены? Похоже, что угодно, только не бритвенно-острый мороз.

«Каждому свое».

— Ну что? — спросил Иржи. — Снимаю печать?

— Валяй, — сказал Ян, чтобы не молчать, не пялиться на свою руку. Чтобы услышать удар металла о металл — что-то понятное и привычное.

Стужа не шла из костей. Яна зазнобило.

Иржи хватило одного удара. Лопата сорвала пудовую железяку, брызнули хлопья ржавчины. Иржи прислонил лопату к стене и повернулся к товарищам. Его широкую улыбку Лукаш встретил мрачным молчанием — смотрел на дверь.

— О чем хмуришься? — спросил Ян, уже разделяя озабоченность Лукаша.

— Лучше оставить как есть и позвонить начальству. Пускай разбираются.

— Да брось! — выпалил Иржи.

Ян смотрел на Лукаша. Инструкция, инструкция… Им следовало остановиться, как только ковш экскаватора наткнулся на подземную постройку.

Склеп.

На геодезических планах постройки не было, да и не могло быть. Ян сомневался, что еще два часа назад о склепе знал хоть кто-то… живой. Они должны прекратить и набрать нужный номер, и пусть люди с серьезными, задумчивыми лицами разбираются и решают. Скорее всего, стройку свернут, а котлован облюбуют археологи и историки.

«Не открывай дверь…»

Какая-то часть Яна — испуганная, слабая — молила послушать Лукаша. Остановиться. Но была и другая, та, что твердила о шансе, который нельзя упускать. О хорошем сюрпризе и исцелившемся сыне.

— Мы рискнем, — сказал он с фальшивой бодростью. — Открываем.

Лукаш глянул на Яна, но промолчал. Седовласый рабочий подошел к двери, ручку которой уже сжимал обеими руками коренастый Иржи.

Ян задрал голову. За краем котлована высилось пыльное небо, в котором были столб линии связи, краешек кабины скрепера и потускневшее солнце. Но Ян видел дальше, зрительной памятью: и сочно-зеленые поля, и изгиб дороги, и цепочку особняков, и конную площадку. Уже скучал по этим видам.

— Респираторы, — сказал он и надел первым.

— Газ? — спросил Иржи.

— Кто знает.

Последняя стройка «на стороне» — гольф-клуб в пригороде Праги. Дальше — свое дело. Брат Яна все продумал и просчитал. Они откроют строительную фирму. Брат подал документы на регистрацию и теперь занимался получением лицензий, обивал пороги Торгового реестра и налоговой. Тягаться со строительными гигантами, владеющими складами, современной техникой и инструментами, разумеется, будет сложно, но свою нишу они отвоюют. Технику возьмут в аренду, поставками материалов займется брат, а Ян сколотит бригады: знает толковых, рукастых ребят, которым можно доверять. Иржи — в первых рядах.

Дверь подалась с первого раза. Сыпанула ржавой мукой, заскрежетала, но покорилась напору Иржи.

«В конце концов, — решил Ян, — все нарушают предписания. Копаем тут яму в самый ад, а у осевых точек ни одного геодезиста с нивелиром».

Склеп дохнул сыростью и холодом. Открылся низкий проем; широкие ступени скатывались в густой мрак.

Включили фонарики. Лучи света скрестились, выхватили узорчатую паутину и слоистую пыль. Слой пыли на ступенях не казался достаточно толстым для погребенного под землей сооружения.

Ян повел фонарем: никаких следов. Он действительно ожидал увидеть следы? И да, и нет. Смотря у какой части собственного «я» спрашивать.

Лукаш достал сигарету.

— Не надо, — покачал головой Ян.

Напарник кивнул.

Первым пошел Иржи, следом Ян, замыкал Лукаш. Три кладоискателя в серых респираторах.

Звук шагов был до странности приглушенным, оскопленным на эхо, лишенным воздуха.

— Словно в воронку спускаемся, — усмехнулся Иржи.

Ян не считал это смешным. Старался думать о сокровищах.

За клад полагалось законное вознаграждение. Десять процентов от стоимости находки. Не слишком большая доля, как считал Ян. Но прелесть клада в том, что его истинный размер знают лишь две стороны: закопавшая и нашедшая. Лукаш и Иржи наверняка согласятся. А государство обрадуется и остатку.

Осколки прошлого то и дело звали из земли, просились на свет. Прогулки с металлоискателем соперничали с рыбалкой. Искали, а иногда и находили. Бронзовые гривны, браслеты, топоры, серпы — привет от торговцев прошлого, трясущихся за сохранность товара. Сундуки с серебром и золотом — привет от богачей других эпох. Кто-то охотился за золотом Рейха в лесах городка Штеховице, недалеко от Праги. А кто-то, как Ян, просто копал глубокие ямы, не думая о сокровищах, — и срывал банк.

Ступени закончились, Иржи нырнул под низкий свод глубокой арки и остановился.

— Что за дела…

Широкая спина парня мешала обзору.

— Эй. — Ян ткнул Иржи между лопаток. — Не прозрачный.

Позади что-то бормотал в респиратор Лукаш.

Иржи шагнул вперед и в сторону, нехотя, медленно, и Ян ступил в просторное промозглое помещение. Пошарил фонариком.

— Боже, — вырвалось у него.

Склеп — это и впрямь был склеп — пах легендами, древними, страшными, истертыми в каменную пыль, но по-прежнему опасными. В его ледяной гранитной глубине лежали открытые черные гробы.

— Боже мой, — повторил Ян.

— Кто это? — спросил Иржи без былой бравады в голосе. — Что это?

Ян подошел ближе. Его сердце колотилось.

В гробах лежали скелеты. Скелеты, обтянутые прозрачной, сморщенной кожей.

Ян заставил себя смотреть, не опускать фонарик. Сквозь ссохшуюся кожу виднелись темные кости, черепа. Впалые животы и щеки, скукожившиеся гениталии. Сложенные на груди руки — кости в серых «перчатках». Между истаявших губ торчали длинные клыки: сантиметров пять, не меньше. Эти жуткие клыки сцеплялись, точно зубья капкана.

Мертвые тела украшали золотые ожерелья, перстни и серьги. В соседстве с древними трупами золото не выглядело привлекательным и манящим. Скорее — порченым, про́клятым.

Съежившиеся головы, заплесневелые кожа и кости, полуметровые когти, закрученные в спирали.

Вокруг гробов валялись дохлые крысы. Грызунов растерзали и выжали до капли… выпили. Комки лежалого меха.

— Какого черта? — спросил Иржи. — Что здесь случилось?

Ян заметил, как парень оглянулся на арку, через которую можно было подняться в котлован. Сбежать из кошмара.

— Не знаю, — сказал он.

«Не хочу знать».

Гробов было одиннадцать. Тела лежали лишь в десяти.

— Я звоню в полицию, — прошептал за спиной Лукаш. — Я ухожу.

Ян кивнул.

Он увел фонарик в сторону, но мрак не наплыл на гробы: они лежали в удлиненном пятне тусклого света, похожем на влажно-желтую тень. Как он не заметил этого раньше? Свет испускала высокая бронзовая лампа с чашей из толстого стекла, стоящая в нише за стенным выступом, — и да, в ней горело масло, словно было волшебным, неиссякаемым.

Зажженная лампа напугала Яна сильнее, чем гранитные гробы. Сильнее, чем костлявые мертвецы с пятисантиметровыми клыками и сморщенными глазами, которые напоминали вываренные ягоды.

— Лампа… — выдохнул Ян в респиратор и запнулся, не зная, что собирался сказать. Возможно, просто хотел обратить на лампу внимание товарищей.

Захрустел песок. Сердце бросилось к горлу, словно спасающееся от огня животное. Ян обернулся, готовый к жутким откровениям, но это был Иржи, всего лишь Иржи. «Я едва не закричал, — подумал Ян, — едва не закричал от звука шагов».

Луч фонарика Иржи рыскал по стене за гробами.

Ян вернулся взглядом к лампе. Когда ее зажгли? Час, день, несколько веков назад?

Кто зажег?

«Тот, кто лежал в одиннадцатом гробу. Тварь с челюстями-капканом. Вампир».

Эта мысль парализовала Яна. Абсурдная, нелепая, но невероятно сильная. Она приковывала к себе, точно выплывший из кромешного мрака алый глаз. Она пугала.

Ян уже не думал о золоте. Единственным сокровищем в этом затхлом царстве, подсвеченном желтым дыханием масла, была его собственная жизнь. Следовало прислушаться к заикающемуся страху и убраться отсюда, как Лукаш.

— Иржи… — Ян повернулся, но там, где минуту назад стоял напарник, никого не было.

Иржи исчез. Включенный фонарик лежал на полу, луч света упирался в гранит и растекался пятном, словно открывал потаенный лаз, в который нырнул Иржи.

Пустой склеп. Никого.

Никого, кроме мертвых существ в гробах.

Мертвых?

Страх не отступал — усиливался. Оцепенение болезненно отзывалось в мышцах.

Иржи только что стоял у стены, а теперь — его нет. Иржи — лампа — пустота. Светодиодный фонарик на полу. В вязком воздухе плыла многовековая пыль. Иржи не мог беззвучно проскочить мимо, для этого у парня не было ни времени, ни возможности. И он ни за что не оставил бы свой фонарик — с мощной поворотной фарой и массивным корпусом.

Ян ощущал смерть, ее тяжелое присутствие. Разумеется, в этом следовало винить клыкастых мертвецов с золотыми серьгами: они воспринимались скорее спящими хозяевами склепа, чем его жуткими экспонатами. Они олицетворяли зло. Не тайну, не легенду, не приключение — а именно зло. А для романтизации смерти Яну следовало скинуть лет двадцать и превратиться в подростка.

Он сделал шаг к фонарю Иржи. По коротким волосам пробежал холодный ветерок. Сквозняк? В склепе?

Ян задыхался в респираторе, в догадках, отвратительных в своей невозможности. В висках стучала кровь. Чтобы спугнуть выморочную тишину, застывшее беззвучие, он кашлянул, и звук лениво отскочил от гладких плит.

На черных гробах были вырезаны имена.

Главное — не перейти границу нормальности. Любые вещь и событие имеют логическое объяснение.

Имели — до этого дня.

Граница нормальности. Не пытаться связать одно зло с другим. Легко сказать, особенно если думать о старинном еврейском квартале, что неподалеку от строительной площадки, о средневековых кошмарах — детских телах с разорванными шеями, убитых и обескровленных молоденьких девушках, — о причине изгнания евреев из Праги…

Ян обошел пустой гроб, проклиная смрадное дыхание легенд, бо́льшую часть времени маскирующихся под забавные сказки. Ботинок раздавил череп мертвой крысы, противно хрустнуло, и желудок Яна качнулся, как ржавый маятник. Парень поспешил убрать ногу с шерстяной кочки, но наступил на другую крысу. Снова хрустнуло. В рот попала кислая струйка рвоты.

Куда, ко всем чертям, делся Иржи?

Ян попытался отбросить глупые мысли, придушить страх. Глубоко задышал через клапан фильтрующей полумаски, крепче сжал фонарик. В его движениях появилась тихая решимость.

Круг света, яркий и неподвижный, рисуемый фонариком Иржи на черной стене, состоял из двух частей. Правая половинка была меньше левой и словно глубже въелась в гранит.

Ян подступил к тому месту, где в последний раз видел напарника, присмотрелся и разгадал тайну несимметричного круга.

Скрытый проход, который видно лишь с определенного ракурса. Две стены, одна за одной, внахлест, которые издалека кажутся монолитной преградой.

Впрочем, это внятно не объясняло исчезновение Иржи. Он что, нашел потаенный проход, положил на пол фонарик и молча двинулся на экскурсию по древней усыпальнице?

Бред.

Ян посмотрел под ноги, на фонарик Иржи. Почему-то не хотелось его касаться, будто фонарик являлся частью простой, но гибельной ловушки. Сыром в мышеловке.

Очередной бред.

Ян наклонился и поднял фонарик. Ничего не случилось. Разумеется. Мерцающий индикатор сообщал о разряженном аккумуляторе.

Стало темнее. Погасла масляная лампа в нише. Через арку в склеп стекало тщедушное мерцание дня, патока верхнего мира. Яну казалось, что он не видел солнечный свет несколько дней.

Он здесь один.

Если не считать иссохших мертвецов.

За поворотом в конце потайного прохода горел огонь — факел или что-то еще. Ян слышал зыбкий и тревожный шелест огня.

Ступил в пространство между стенами, покачивая лучами фонариков перед собой.

Шаг, еще шаг.

Проход сворачивал вправо и круто уходил вниз: наклонная прямоугольная шахта с узкими ступенями из каменных блоков. Из подземного коридора паром поднималось оранжевое мерцание.

Снова налетел ледяной ветерок, принес гнилостный запах.

А потом кто-то засмеялся. Неприятный смех, порывистый, далекий, чужой, он стелился по ступеням, подобно дыму. Бледно-голубой дым и оранжевый пар.

Смеялся не Иржи.

Волосы на затылке Яна встали дыбом. Он сделал несколько спотыкающихся шажков назад. Отступил в помещение с одиннадцатью гробами.

За спиной, несколькими ступенями выше, был жестокий, но понятный мир. И его сын в этом мире. Мальчик, который нуждался в помощи. И брат, их новая фирма. И бывшая жена, которая возвращалась лишь ради Томаша.

Впереди, где-то в скатывающемся в преисподнюю мраке, был Иржи. Всего лишь парень из бригады, которого Ян знал чуть больше года. Не плоть от его плоти, не кровь от его крови, даже не друг. Всего лишь человек, исчезновение которого пугало до икоты.

А еще этот гроб.

Пустой гроб.

В котором совсем недавно лежал — спал? — не-человек. Возможно, еще больший не-человек, чем существа в других гробах. Ян почти уверился, что гроб опустел не раньше, чем Иржи ударил лопатой по замку на двери склепа. Что какое бы решение он ни принял — подняться или спуститься, — ошибется.

Голос. На этот раз за спиной. Тонкой струйкой голос просачивался в склеп. Лукаш? Полиция?

Ян колебался.

Обтянутые кожей скелеты наблюдали за ним из черных саркофагов. Пялились глубоко запавшими в глазницы слепыми глазами. Фонарик освещал высокие сухие фигуры. Изо рта одного существа выбрался паук, поднялся по длинным передним зубам, пересек тонкую темную губу, просеменил мимо запавшего носа и исчез в пустой глазнице, в которой не было высохшего глаза.

По рукам и шее Яна бегали мурашки. Страх и тьма заполняли пустоты уязвимого тела.

Как поступить?

Развернуться и уйти?

Искать Иржи?

Поступить правильно… но в чем эта правильность?

Ян расстегнул верхнюю пуговицу куртки, оттянул ворот футболки и нащупал серебряное распятие.

Глава 3

1

До места встречи с социальным работником и экскурсоводом Стас Карминов добрался на метро: красная ветка, «Главный вокзал».

За современным зданием станции пряталось строение в стиле неоренессанс. В старом корпусе ютились ресторан и зона отдыха, а функции терминала взял на себя просторный подземный комплекс.

Стас пришел рано и отправился бродить по залам.

Наплыло и юркнуло вверх расписание поездов, для наглядности помещенное над стойкой кафе. Стас взял салат с ветчиной и бутылку минералки. Аппетита не было, но он напомнил желудку, что ближайшие три дня за питание будет отвечать пражский бомж. Кто знает, возможно, этой ночью ему приснятся ветчина, оливки и листья салата — как самое яркое кулинарное впечатление прошедшего дня.

Сидя за столиком, Стас наблюдал за прохожими. Без интереса и въедливости, с которыми присматривался к героям собственных рассказов. «Ничего не видишь вокруг, — говорила Катя. — Даже сына».

После завтрака потянуло в книжный. Стас апатично рассматривал корешки книг, выискивал знакомые фамилии, понятные даже на чужом языке. Наткнулся на Джона Р. Р. Толкина в суперобложке, открыл, пролистал картинки и пробежал глазами по началу главы «Neočekávaný dýchánek». Переводчик не требовался, он помнил название из комикса, который обожал с детства: «Нежданные гости».

Дальше пошло труднее, точнее, почти никак (кроме «подземной норы» и «хоббита» он ничего не понял): «V jisté podzemní noře bydlel jeden hobit. Nebyla to žádná ošklivá, špinavá, vlhká díra, plan konečků žížal a páchnoucí slizem…»

Стас вернул книгу на полку и направился к камерам хранения.

Катя любила Прагу.

Город, облюбованный архангелами, мадоннами и навесными фонарями. Они были здесь в позапрошлое католическое Рождество. Оставили годовалого Никитоса бабушке и дедушке и, еще сами, по сути восторженные дети, вчерашние одноклассники, ставшие родителями в школе, рванули на пять дней туда, откуда всю жизнь мечтал сбежать Кафка.

Прага встретила плюсовой температурой и предпраздничной полудремой. Рождественский дух куда-то спрятался. Припорошенные улицы, огромные снежинки, вездесущие елки, гирлянды и шары, звон колокольчиков и неуловимое волшебство, растворенное в морозном воздухе, — все это осталось внутри мыльного пузыря ожиданий. На картинках поисковиков. Отель ютился в районе Прага 4, а не Прага 1, как заверяли в офисе турфирмы. До Старого города — шесть остановок на автобусе и четыре на метро. Магазины работали через один, елки в витринах и на площадях выглядели буднично-обычными, а астрономические часы не впечатлили.

Но Прага ощущалась островком спокойствия, подкупала открытостью и добротой людей, красивыми барочными фасадами, узкими переулками и вкусным живым пивом. В палатках жарили каштаны, торговали сувенирами, из которых запомнилась лишь крючконосая ведьма Марженка. Катя примерялась к бутикам, позировала на фоне нарядных витрин и праздничной хвои. В пивной «У Медведку» подавали светлый и темный «Будвайзер», крепкое «XBEER-33», чесночный суп, кнедлики, печено вепрево колено, свичкова на сметане и гренки с пивным сыром. Все было хорошо, но яркое, белоснежное, звонкое пражское Рождество с календарей и телевизионных экранов прислало тусклого двойника. Возможно, единственным виновником был снег, точнее, его отсутствие.

В ту поездку Стас впервые услышал про бомж-туры.

Гид бегло поделился в автобусе: некоторые пражские бездомные теперь водят экскурсии. Стас заинтересовался. После прогулки по карловарскому курорту, куда группа выезжала из Праги, подошел к гиду с вопросами. Кто организует необычные туры? Нюансы, маршруты? Начал сбор информации для первого романа (давно собирался: пора переходить к крупной форме!). О том, чтобы самому поучаствовать в «бездомной» экскурсии, тогда и не думал. Рядом была Катя, а в Бресте ждал детский смех, к которому хотелось поскорее вернуться.

Стасу нравилось быть молодым папой. Он начал скучать по сыну заранее, за несколько дней до поездки. На расстоянии его любовь к сыну ощущалась так сильно, что граничила со страхом за его жизнь, с колкой душевной болью: может, по молодости, по неопытности он делает что-то неправильно, может, не надо было уезжать…

Никита, Никитос…

2

Девушка, с которой он говорил по телефону — одна из организаторов проекта, — сказала, что у них есть два русскоязычных гида. Отлично, с никудышным английским Стаса это был единственный вариант: переводчики-волонтеры помогали только в дневных турах.

Один русскоязычный экскурсовод предлагал «железнодорожный» маршрут: поездку в мотовагоне до микрорайона Зличин и осмотр сквота «Цибулька». Другой бездомный водил туристов по улочкам и антикварным магазинам района Жижков. Стас откупился фразой «на ваше усмотрение»: любил и поезда, и книги. Пускай антураж будущего романа определит случай.

Сотрудница агентства оказалась молодой и улыбчивой, как проводница поезда «Wltawa» на афише рейса Москва — Прага.

— Станислав? Здравствуйте. Меня зовут Тереза.

— Очень приятно, — сказал Стас.

«Нет, не она».

— По телефону я говорил…

— Вы общались с Лесей, — кивнула девушка. Поправила плечико белой пушистой кофты. — Но она… приболела.

Пауза между словами «она» и «приболела» казалась немного странной, но мало ли что у девушки стряслось? Умерла бабушка, избил муж, угодила в полицию из-за пьяных танцев под скульптурой Яна Непомуцкого. Ему, как клиенту, знать не обязательно.

— С русским у вас тоже полный порядок.

Тереза улыбнулась.

— Я выросла в Польше, в Сопоте. Училась в русскоязычной школе.

— Почти соседи, — сказал Стас. — А я из приграничного Бреста.

— А вот и ваш проводник. — Тереза кивнула в сторону эскалатора.

«Проводник, проводник, — покрутил в голове Стас, поворачиваясь к бездомному гиду. — А что, хорошо звучит, лучше, чем экскурсовод».

Проводника звали Роберт.

Не опухший от водки обитатель теплотрасс, ряженный в лохмотья и мало напоминающий разумного человека (не сказать, что Стас представлял себе гида-шатуна именно таким, но трудно отмахнуться от стереотипов), а нормально одетый мужчина с застенчивой улыбкой. Имелось в нем что-то от индейцев из старых фильмов, в первую очередь — длинные, собранные в косу волосы. Правда, лицо выдавало былые или не очень пристрастия — несло «печать алкоголизма». На Роберте были штаны защитного цвета со множеством карманов, серая ветровка, светло-синяя футболка с надписью «PRACUJI Z DOMOVA. Homeless guides in Prague» и потрепанные кроссовки на липучках.

Стас первым протянул руку, которую Роберт осторожно пожал — не сильно и не слабо.

— Как поступим? — спросила Тереза. — Сначала сдадите вещи, а потом подпишете документы? Или наоборот?

— Без разницы, — пожал плечами Стас. — Давай перевоплотимся. Мне ведь придется переодеться?

— Да, ваша новая одежда там. — Девушка показала на небольшую спортивную сумку у колонны. — Все выстирано и продезинфицировано. Надеюсь, с размером не будет накладок.

— Сейчас выясним. Мне прямо здесь переодеться?

Тереза снова улыбнулась. Она улыбалась почти так же располагающе и ненавязчиво, как и Катя. У Стаса кольнуло в груди, защипало глаза: та маршрутка с пластмассовым псом на приборной панели забрала у него слишком многое, все. Впереди ничего не было, только протянувшийся в темноту тормозной след — его жизнь после.

«Думаешь, что-то изменится, если ты снова начнешь писать?»

Стас одернул себя.

— Что вы сказали? — Он не слышал последних слов девушки.

— Комната за последним рядом ячеек, там вы сможете переодеться.

Она протянула сумку.

Комната в дальнем конце камеры хранения состояла из шести довольно просторных кабинок, разделенных проходом. Стас положил сумку на откидной столик и расстегнул молнию. Рассмотрел содержимое, поднял взгляд на свое отражение в зеркале, потом снова опустил, открыл и закрыл рот, недоуменно покачал головой.

«Это какая-то шутка?»

Он достал аккуратно сложенную одежду, в которой, если верить агентству, некогда разгуливал пражский бомж. Бледно-розовый пиджак, рубашка с коротким рукавом цвета яичной скорлупы, штопаные темно-коричневые брюки с острыми, как лезвие, стрелками, оранжевая вязаная шапка. Стас разложил пиджак на столешнице, глядя на поношенную вещицу как на подкинутого младенца. Розовый… Розовый? Розовый! Мир, конечно, давно изменился, перемешал оттенки женской и мужской моды, мужчины разгуливали в ярких оранжерейных одеждах, носили меха и провисающие в промежности штаны, больше напоминающие мешки для навоза под хвостом лошадей, но… розовый?

«Видели бы пацаны…»

Обуви не было. Ну да, с ней сложнее попасть в размер, к тому же три дня на ногах. Значит, при своих. Стас посмотрел на мокасины, кивнул, задернул шторку и стал раздеваться.

3

На стене напротив боксов нашлась инструкция на русском. Стас положил сумку со своими вещами в свободную ячейку, закрыл дверцу, кинул в монетоприемник девять кругляшей по двадцать крон — плата за трое суток, повернул и вытащил ключ. Ничего сложного.

— Можете оставить ключ от ячейки мне, — предложила Тереза, когда он закончил с боксом. — Мы отметим это в договоре.

Она сидела за столиком у входа в камеру хранения, готовила бумаги. Кажется, она распустила волосы, но Стас не был уверен: не запоминать людей он умел лучше всего. «Какого цвета у меня туфли? Не смотри!» — снова раздался в голове голос Кати, но Стас сделал вид, что не слышит.

Роберт сидел на стуле с другой стороны стола, но поднялся, чтобы уступить место.

— Спасибо, — сказал Стас.

Тереза рассматривала его, не в силах сдержать улыбку, таящуюся в уголках глаз.

— Извините. Комплект одежды формируют в…

— Все в порядке, — отмахнулся Стас.

Так и было. Почти. Если принять за порядок последний год его жизни. В черной воронке депрессии, покрытой налетом бессмысленности, розовый пиджак смотрелся безобидным развлечением.

— Так что с ключом? — спросила девушка-организатор.

— Оставлю вам.

— Хорошо. — Тереза поставила на бланке галочку, положила ключ от ячейки в зип-пакет и провела пальцами по застежке; пакет она прищелкнула степлером к листу бумаги. — Садитесь, читайте.

Стас понял, что по-прежнему стоит рядом со смущенно улыбающимся Робертом (в новых тряпках на бродягу походил скорее Стас) и мнет рукой торчащую из кармана пиджака оранжевую шапку. Сел и придвинул к себе бланки.

Мобильник, кошелек с наличкой, копия паспорта, карта Праги и фотоаппарат остались в боксе вместе с одеждой. Паспорт и пластиковая карточка — в сейфе отеля. Гол как сокол в розовом пиджаке.

Однако помимо нижнего белья, носков и мокасин он прихватил с собой кое-что еще.

— Вот. — Стас достал из кармана блокнот со вставленной в выборку ручкой. — Контрабанда.

Тереза кивнула:

— Могли бы и не показывать.

— Ну… это честно.

— Похвально.

«Ты хотела сказать: глупо».

— Мы ведь никого не обыскиваем, — сказала девушка. — Все сугубо добровольно. Обычно прячут мобильные, ну и, конечно, деньги, чтобы купить памятный сувенир именно из такого тура, хотя эти безделушки ничем не отличаются от других.

«Воспоминаниями, — подумал Стас, — они отличаются воспоминаниями, привязкой к ним». А еще он подумал: «Памятный сувенир — это плеоназм, дублирование смысла». А еще: «Хватит редактировать речь других».

— Ладно, где надо подписать?

— Вы уже изучили?

Документы всегда читала Катя.

— Можно и так сказать.

— Подпишите здесь и здесь.

4

— Увидимся через три дня, в десять, на том же месте: я буду ждать у камер хранения. Stastnou cestu!

______________________

«Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью…» (чешск.)

«Работаю не выходя из дома. Бездомные экскурсоводы Праги» (чешск.)

Счастливого пути! (чешск.)

Глава 4

Император ждал меня в личном кабинете. На крупных губах Рудольфа II играла легкая улыбка, но главным доказательством его благоприятного расположения духа была лежащая на краю стола «Monas Hyeroglyphica». Именно эту книгу я посвятил, а позже, по приезде в Пресбург, подарил Максимилиану II — а теперь вот стою перед его старшим сыном, императором Германии. На столе невысокой стопкой возвышались мои письма с просьбами об аудиенции. Тоже хороший знак.

Но давайте я сначала представлюсь и расскажу о себе — рано или поздно не удержусь — и о том, как попал в кабинет императора.

Джон Ди. Можете звать меня доктор Ди. Или Алхимик. Или любым другим именем.

Сначала была школа в Челмсфорде, графство Эссекс. Затем, будучи студиозусом Кембриджского университета, я утолял жажду научных познаний в колледжах Святого Иоанна и Святой Троицы. Изучал астрономию и математику в бельгийском университете Лувена, где рука об руку с фламандским географом Герардом Меркатором создавал модели Вселенной. Обменивался опытом с математиками Брюсселя. Позже давал лекции по Евклидовым «Началам» (хотя мой пытливый разум постоянно тянулся к «Катоптрике») в Париже.

Отказавшись от должности профессора математики (Франция меня утомила), я вернулся домой, к зловонному шепоту Темзы, в усадьбу Мортлейк, где оборудовал химическую лабораторию, астрономическую обсерваторию и библиотеку. Меня влекли математика, философия, оптика, статика, звездная семантика, лечебная практика и магические искусства. Мне удалось привлечь к себе внимание как к ученому, астрологу, алхимику и некроманту.

Я дни и ночи проводил у алхимического горна и перегонного куба — пытался получить философский камень и универсальный растворитель; постигал тайное учение каббалы, теософию и черную магию; практиковал теургию и спиритизм; изготавливал амулеты и талисманы.

Когда Мария I Тюдор сменила на троне Эдуарда VI, меня обвинили в наведении порчи на ее сестру Елизавету (я составлял для королевы и принцессы гороскопы) и государственной измене. В камере нас было двое — два чернокнижника-еретика. После суда Звездной палаты моего сокамерника сожгли на костре. Мне же удалось найти слова оправдания. Выйдя на волю после трехмесячного заключения, я оказался в довольно щекотливом финансовом положении: источники дохода потеряны, сбережения отца конфисковали с началом охоты на протестантов.

Через три года умерла королева Мария. День коронации юной Елизаветы был выбран после личной консультации, которую я дал герцогу Лестеру. Составленный мной гороскоп позволил снискать расположение Елизаветы — королева сделала меня своим научным советником и астрологом. Это означало покровительство. И золото.

В то время я был довольно привлекательным молодым человеком, стройным, высоким, румяным, светловолосым, и догадывался о симпатии Елизаветы. Меня вполне устраивало, что эта властная, сильная, дурно одевающаяся рыжеволосая девушка с длинным носом и гнилыми зубами собирается умереть девственницей.

Елизавета горела желанием заглянуть в мир духов. Желала увидеть волшебное стекло, открывающее канал общения с призраками. Я удовлетворил ее просьбу. Увиденное впечатлило и испугало Елизавету.

Зеркало — небольшой прямоугольник отполированного металла — я купил у французского художника, который был уверен, что вещица проклята. К подобному зеркалу обращался римский император Дидий Юлиан, используя дитя в качестве пророка.

В отражениях проклятого зеркала ко мне обратился Ариэль.

Имена за пределами человеческого мира пусты, особенно когда живешь дольше памяти о них, когда путь наверх долог и изгажен тенями. Но тогда я верил, что мне явился Лев Божий. Но я заблуждался в намерениях Ариэля. Я получил гораздо меньше, чем отдал. Гораздо, гораздо меньше.

Ариэль передал мне агатовую сферу, черный кристалл. В отполированных гранях жили смутные образы и треснувшие голоса. Смысл загадочных видений потустороннего мира часто оставался непостижим. Девочка, назвавшаяся Мадини, шептала на греческом и английском; пропитанная кровью тряпица болталась на острие обоюдоострого меча; жирные личинки ворочались в распахнутом рту умирающего страдальца. Что я видел? Прошлое или будущее?

Я не мог записать и запомнить все откровения магического шара и поэтому занялся поиском секретаря-медиума. Так в моей жизни появился нотариус Эдвард Келли (тогда еще Эдвард Талбот).

Черноволосый, худощавый, с узким лицом и цепкими глазами. Искушенный в некромантии, алхимии и оккультной философии, легко читающий рукописи на древнем кельтском языке, Келли прежде секретарствовал у герметиста Томаса Алена. Но меня интересовало лишь одно: выдержит ли Келли испытание, увидит ли тени иного мира в обсидиановой сфере, услышит ли голоса духов.

Келли отлично справился: видение Ариэля открыло ему секрет изготовления двух талисманов — сложного циклического символа под названием Ангельский Шифр, для создания которого требовался очищенный воск, и Священного Стола из хитинного дерева для работы с восковой печатью.

Поселившись в моем доме в Мортлейке, Келли стал неоценимым помощником в общении с загадочными сущностями. Тетради полнились записями. Чтобы постичь язык духов, мы составили алфавит из двадцати одной буквы. Мистические штудии отнимали бездну времени. Стараясь вызнать у духов тайну философского камня, я позабросил научные изыскания.

Я и Келли быстро обрели славу магов, способных получить алхимическое золото из других металлов. Это позволяло играть на чужих амбициях. Я был представлен польскому князю Альберту Ласки, тщеславному человеку, проредившему собственную казну безумными выходками и сумасбродными развлечениями. Ласки верил в существование красной тинктуры, Великого эликсира, способного залатать дыры в его казне. Полушепотом я поведал князю о могущественных возможностях «магического глазка» и после уговоров согласился организовать сеанс.

Сидя в затененном углу комнаты, князь завороженно следил за погрузившимся в транс Келли. Мой помощник издавал гортанные звуки и произносил непонятные отрывистые фразы, которые были лишь представлением, а не посланиями магического шара. Духи «предсказали» князю богатство и известность, победы над врагами и восхождение на польский престол, обладание философским камнем и обретение бессмертия. Мистификация увенчалась успехом. Воодушевленный Ласки пригласил нас с семьями совершить путешествие на континент.

В январе 1584 года мы прибыли в Краков. Нам предоставили роскошные апартаменты и просторную лабораторию. Я и Келли зажили как богачи.

Вскоре терпение князя начало таять. Мы ссылались на недостающие материалы, неблагоприятное расположение планет и семикратное повторение всех операций на протяжении семи недель. Ласки торопил. Чтобы унять его беспокойство, Келли организовал демонстрацию. Используя тигель с двойным дном, наполненный воском с крупицами золота, он «превратил» ртуть в драгоценный металл. На время удовлетворенный Ласки продал часть земель, чтобы насытить наши с Келли тигли. Но князь так сильно погряз в долгах, что в августе 1584 года уговорил нас отправиться к могущественному и сказочно богатому императору Рудольфу II. Снабженные приглашениями и рекомендациями, мы тронулись в Прагу, надеясь на милость и щедрость покровителя богемских алхимиков.

Мы остановились в заведении «Золотой шар», окутанном сплетнями, словно кладбище туманом.

Рекомендательные письма не произвели особого впечатления на вице-канцлера Куртиса, однако сановник познакомил меня с доктором Тадеушем фон Хайеком. Придворный врач распоряжался в императорских лабораториях и представлял Рудольфу прошедших испытания алхимиков. Фон Хайек предложил снять у него уютный домик, куда я и Келли незамедлительно перебрались с семьями.

Наш новый дом размещался на Золотой улочке в Градчанах. Грязная, пологая, узкая вертихвостка, застроенная карликовыми бездушными строениями. Улочка оккультистов, алхимиков и предсказателей. Улица мошенников.

Здесь жил Кристофер фон Хиршберг, водивший за нос зажиточного покровителя. Бавор Рудовский, в поисках философского камня докатившийся до убогой нищеты. Авторитетный некромант Леонард Вышпергер. И конечно, Клаудиус Циррус, алхимик из Италии, пообещавший графу Уильяму фон Розенбергу, рыцарю Золотого руна, раскрыть секрет трансмутации. На Золотой улочке обитали и обычные мастеровые, и художники да скульпторы, произведениями которых император охотно украшал дворец, и ювелиры, и огранщики, и резчики, и толкователи манускриптов.

Я продолжил общение с Ариэлем через магический шар. В этих сеансах все реже участвовал Келли: мой партнер связался с дурной компанией и погряз в гнусных развлечениях, проявив свою неуравновешенную, вспыльчивую, алчную натуру.

Прежде чем попасть к императору, следовало убедить фон Хайека (а вместе с ним и других видных обитателей Золотой улочки) в своих спагирических способностях. Доктор пригласил нас с Келли в свой особняк, в подвале которого находилась лаборатория. Перед важным испытанием я взял с Келли слово хотя бы несколько дней не прикасаться к алкоголю.

Демонстрация имела большой успех. Достоверность трансмутации, во время которой Келли получил герметическое золото, подтвердил Николас Барно, гость фон Хайека, а также сам доктор.

* * *

И вот я стою перед человеком, лицо которого, сломленного, бессильно-желчного, с дурным блеском в глазах, видел на днях в магическом шаре: «Неблагодарная ведьма! Ты отвергла меня, своего благодетеля, отвергла после того, как я вознес тебя! Будь ты проклята, Прага, да падет гнев Господа на всю Богемию!»

— Поднимите голову, доктор Ди, — приветливо сказал император. — Я пригласил вас не для поклонов. Чувствуйте себя свободно. Любой стул в вашем распоряжении.

— Благодарю вас.

Большие глаза Рудольфа смотрели спокойно, оценивающе.

— Говорите без стеснений.

Я рассказал о божественном послании, которое привело меня в Прагу, о беседах с ангелом Ариэлем посредством черного кристалла.

— Что ангел сказал тебе? — спросил Рудольф.

Свет из окна падал на него, превращая седину волос в драгоценную пряжу, тонкие, кудрявые нити серебра, обрамляющие бледное лицо.

— Он сказал: «За грехи твои призвал тебя, услышь меня и сделай по велению моему, и тогда восторжествуешь. Ежели поступишь иначе, Господь твой отбросит тебя прочь. Соблюди завет Господа, и воздастся тебе: повернись к Господу и забудь злобу свою, и трон твой обретет величие, какого не знала земля, и дьявол падет к ногам твоим и попросит о пощаде».

Я видел, что императора поразила моя смелость. И рассердила. На худощавом лице возникло напряжение темной мысли.

— Догадываюсь, — спешно добавил я, — что за ликом дьявола кроется Турция.

— Я весьма заинтересован вашим «сакральным камнем», мой друг. Побеседуем о кристалломантии. И о катоптромантии.

Я рассказал о металлическом зеркале Пифагора, созданном в полнолуние и используемом для ясновидения. О методах, позволяющих приподнять завесу будущего, которые недавно опубликовал итальянский философ Джованни Пико делла Мирандола.

— Я знаком с этой работой, — сказал император. — Но Мирандола описывает зеркала и кристаллы, изготовленные людьми, тогда как, я слышал, ваш магический шар имеет другое происхождение?

— Истинная правда, мой император. Я получил его через астральный канал.

— Не скрою свой глубокий интерес к этой реликвии.

— При случае обязательно продемонстрирую вашему величеству его силу, — пообещал я.

Рудольф, добровольный затворник Градчанского замка, удовлетворенно кивнул.

От праздной жизни венской столицы Рудольф сбежал в Прагу. Вскоре он переложил груз управления империей на своего брата, замкнулся и предался меланхолии, находя отраду лишь в посещении королевских конюшен, коллекционировании статуй, картин и всевозможных редкостей, а также в мистических науках. Главными увлечениями императора стали магия, алхимия и астрология. Шарлатаны наводнили Прагу, некоторые из них занимали посты важных сановников, заведовали искусствами и науками. Те, кому повезло больше, селились во дворце, пользуясь дарами императорской кухни и винных погребов, другие довольствовались жильем на берегу Влтавы и скромной стипендией.

— Что скажете? — спросил Рудольф после того, как я изучил его гороскоп, составленный богемским мастером.

— Тот, кто его писал, забыл об огромном влиянии зодиакальных знаков и математической сущности астрономии. Если на то будет воля императора, я возьмусь разработать верный гороскоп.

После беседы о хиромантии я покинул кабинет императора.

Путь к Золотой улочке лежал через конюшни, дальше — через фантастический сад, редкие цветы которого на зиму перенесли в теплицы. В оранжерее напротив Черной башни, на верхних этажах которой держали политических заключенных, росли древовидные папоротники и тропические пальмы. Легкий снежок покрывал огромный газон (летом на нем высаживали цветами надпись «ADSIT», первые буквы императорского девиза: «А Domino Salus In Tribulatione»), фигуры мраморных фонтанов, сказочные статуи и барельефы. За садом располагался зверинец Рудольфа, где в крепких зарешеченных хижинах держали африканских и азиатских хищников. Одного из них, родившегося в неволе львенка Оттакара, император иногда выпускал на свободу, что внушало придворным неописуемый страх.

Через две недели прибыл посланник императора.

С золотом.

______________________

«Иероглифическая монада», изданная в 1564 году в Антверпене.

Теория зеркал, впервые издана в 1557 году в Париже.

Так переводится имя Ариэль, имеется в виду Лев от колена Иудина.

Гадание с помощью зеркал.

К Господу прибегаю в скорби.

Глава 5

1

Часы, которые Павел Данек получил от жены на прошлый день рождения, показывали 00:19.

Продолжая говорить, он потрогал большим пальцем ремешок часов: имитация змеиной кожи, но качественная. С Анетой всегда так — сплошные качественные имитации. Вещей, любви, семейной идиллии, верности.

«Шкура, тварь, шлюха!»

Но ничего, скоро он разберется с изменницей. Подарит ее Длинному господину.

Павел закончил рассказ об электродепо «Качеров» и пригласил экскурсионную группу в исторические вагоны «Ечс». Музейный состав — три вагона, поставленные более сорока лет назад Советским Союзом.

Павел зашел последним, за крепким парнем в мотоциклетной куртке, который снимал все на смартфон. Наверняка русский (уж как ухмылялся, фотографируя табличку «Мытищинский машиностроительный завод»), иммигрант, который убивает время бесконечными видеороликами. Ролик № 1: «Гуляю по Пражскому Граду». Ролик № 2: «Как купить билет на метро в Праге». Ролик № ХХХ: «Трахаю женушку глупого чеха».

Разумеется, это не он, но типаж вполне подходящий: накачанный, светловолосый, молодой. «Тебе ведь нравятся такие, дорогая?»

Створки дверей съехались.

По обе стороны прохода спинками к окнам стояли мягкие диваны: шестиместные между автоматическими раздвижными дверями и трехместные в хвосте вагона. Группа уселась, и Павел объявил об отправлении, представляя на темно-красном диване обнаженную Анету.

Мотовоз отбуксировал поезд из депо и отправил в свободное плавание. Состав покатил по служебной ветке к станции «Качеров». На светло-серых потолочных панелях в три ряда светили круглые плафоны, похожие на мутные глаза. В сдвижных форточках тянулись нити красных и желтых огней.

Через двадцать минут сделали остановку прямо в тоннеле, и Павел рассказал о съездах, соединительных линиях и воротах, предусмотренных на случай затопления.

Парень — смуглый, широкотелый, с каменными буграми мышц — целился в него смартфоном. Таких за уши не оттянешь от аварий и происшествий. Если крепыш побывал неделю назад в одном из составов, застрявших на час в тоннелях подземки из-за сбоя питания, то наверняка жадно ловил на камеру панику пассажиров. А месяц назад тыкал своим аппаратом в стеклянную шахту, когда пожарники вызволяли из лифтовой кабины пару пенсионеров. А каждую ночь понедельника, среды и пятницы елозил лицом между ног Анеты, мял и щипал ее мягкую грудь, пока он, Павел, возил ночные экскурсии по столичному метрополитену…

На повороте поезд с перестуком насел на рельсы. Стал замедляться. Павел сообщил, что они подъезжают к одной из редко используемых платформ. Группа прилипла к окнам.

— Вы журналист? — спросил Павел у парня.

— Нет… не совсем, — ответил тот на ломаном чешском, явно польщенный вопросом; смартфон он поднял над головой, глазком камеры поверх любопытных голов. — У меня свой блог.

— Это достойно, — учтиво улыбнулся Павел. — После экскурсии не спешите уходить, есть для вашего блога кое-что интересное.

— Ого, — вдохновился парень. — Конечно. Спасибо!

Павел с серьезным видом кивнул и прошел в кабину машиниста.

Набирая скорость, поезд мчался сквозь подсвеченную огнями пещеру. Монотонное громыхание колес действовало на нервы. Павел закрыл глаза — на несколько секунд, как подумалось, — но смешки пассажиров привели его в чувство. Он устал, очень устал. От подмигивания ламп, от заученных фраз, от лживых глаз Анеты…

В вентканалы проникал ворчливый голос подземки, еще не привыкшей к ночным гостям. Не к таким.

Во время остановки под Нусельским мостом Павел выбрался из вагона, отошел, чтобы не видели пассажиры, и его вырвало прямо на рельсы.

В 02:56 поезд прибыл в депо «Зличин». Все вышли. Конец экскурсии. Спасибо за потраченные триста крон. Выход направо, по эскалатору или лестнице. Извините, ночью лифт не работает.

Павел стоял на пустой платформе и боролся с желанием закрыть глаза.

— Предложение в силе? — спросил парень.

— Да, пойдемте.

Не оборачиваясь, он направился вдоль состава. Серый кузов, красные двери.

— Когда их списали? — деловито осведомился парень.

— Последний поезд сняли с эксплуатации в девяносто седьмом году, — терпеливо повторил сказанное в начале экскурсии Павел. — Сами вагоны «Ечс» стали поэтапно списывать тремя годами ранее.

Они спустились, гид открыл дверь, включил чахоточный свет и повел пассажира по служебному тоннелю. За стенами подвывал трансформатор.

В душу Павла закралось сомнение: с чего он взял, что Длинный господин будет ждать его вместе с… подношением? Ответа не было. Он прислушался к звуку льющейся воды, не уверенный в его реальности: возможно, вода текла лишь в его воображении и ее тугие струи омывали покрытое пеной тело Анеты…

Под сводом тянулись черные жилы кабелей. По тоннелю растекался гнилостный смрад, плотный и шевелящийся, как туман. Лампы горели через одну или две.

— Куда мы идем? — В голосе парня не было подозрительности.

— В старое служебное помещение. Вскрыли совсем недавно.

— Долго еще?

— Почти пришли.

Впереди мелькнула тень. Скрылась за поворотом. Павел неожиданно решил, что ему плевать на измены супруги, что идущий рядом парень не так уж и плох, что болезненно-грязноватый свет вдоль стен похож на фосфоресцирующий кровавый след.

— Послушайте… — начал он неуверенно, но коридор вильнул налево — и глаза Длинного господина обесценили мысли гида.

Стерли их.

Забывать Павлу было не впервой, особенно после встречи с Длинным господином. Он благополучно забыл об инвалидном кресле, к которому была прикована Анета, последние десять лет способная на измену разве что в снах и грезах. Забыл о том, что ни разу до этого не усомнился в верности жены, даже когда ее молодой зад притягивал взгляды других мужчин, как магнит — металлическую стружку. Забыл о двух круглых проколах на своем плече…

Тень шевельнулась и шагнула навстречу из темноты.

Павел неосознанно прикоснулся к «змеиному» ремешку наручных часов. Супруга заказала часы в интернете. Аккуратную золотисто-черную коробочку доставили из магазина в пятьдесят восьмой день рождения Павла. Анета была старше его на четыре года. «Ты такой стеснительный и доверчивый, это так мило, — сказала она почти четыре десятка лет назад, когда они начали встречаться. — Просто находка для гипнотизера. Неудивительно, что такая мумия, как я, тебя околдовала».

Электрический свет дотянулся до лица Длинного господина. Тот, по-собачьи склонив голову к плечу, облизал огромные острые зубы. Анемичный, неправдоподобно тощий. Скелет, завернутый в сморщенную кожу и плащ.

Парень в мотоциклетной куртке вскрикнул и попятился от уродливого, похожего на высохший труп чудовища. Врезался спиной в Павла, дернулся, будто наткнулся на оголенный высоковольтный кабель, и снова не сдержался: крик получился тонким, истеричным.

Карие, ничего не выражающие глаза Павла смотрели на мужчину с высокими славянскими скулами, широким лбом и костистым подбородком. Умные, выразительно яркие глаза светились почти женской красотой и обольщением. Таким Павел видел чудовище.

Надвигался час демонов, но он забыл и об этом.

Желтый мозолистый палец массировал ремешок часов. Павел не отрываясь смотрел в глаза Длинного господина… они могли объяснить все на свете… были мудрыми и властными… обещали муки вечные таким бабникам, как этот жалко пищащий парень, людям без морали и души…

Парень развернулся и собрался бежать, но Павел схватил его за рукав куртки. Парень обратил к нему перекошенное страхом лицо, бледное, будто подсвеченное изнутри.

— Это вы… зачем… что он с вами сделал…

— Не со мной — с тобой, — улыбнулся Павел.

Парень замер, окостенел, пялясь через плечо гида. В его выпученных глазах отразился приближающийся Длинный господин. Бессмысленно оскаленная пасть, сверкающие клыки. Гримаса голода на безобразном изможденном лице. Пепельная кожа. Красные безумные глаза.

— Не отпускай его, старик, — прошипело существо, — я ужасно голоден.

Павел вдруг понял, что этот голос и эти глаза — о да, глаза в первую очередь — два дня назад рассказали о неверности его супруги, его Анеты, посеяли в сердце зерно недоверия, и оно взошло, как пальмы в фильме «Астерикс и Обеликс: Миссия „Клеопатра“».

Он закрыл глаза и увидел жену в инвалидной коляске, свою боевую подругу, которую три часа назад мысленно обзывал последними словами и собирался скормить Длинному господину.

Как он, старый дурак, мог подумать, что Анета… его Анета…

Господи, это создание загипнотизировало его.

— Господи, — сказал Павел вслух.

— Боюсь, что нет, — хихикнул Длинный господин, протянул руку, вцепился узловатыми пальцами в горло парня и рванул на себя. В ладони Павла остался рукав мотоциклетной куртки.

Крепыш не сопротивлялся, даже не шелохнулся, глядя на существо широко раскрытыми стеклянными глазами. Длинный господин оторвал его от земли одной рукой, другую с раскиданными веером пальцами положил ему на лицо и с ужасной силой впечатал голову в стену.

По проходу прокатился глухой звук удара. Череп треснул, выплеснул на стену горячую кровь. Существо развернуло обмякшее тело, припало пастью к расколотому затылку и стало с чавканьем пить, словно держало гротескную чашу.

Пелена гипноза схлынула окончательно. Павел закричал во всю силу старческих легких (он быстро постарел рядом с парализованной ниже поясницы Анетой) и бросил рукав на пол, будто это была змея.

Забыв, что нельзя убежать от того, кому принадлежишь, он повернулся на каблуках и сделал несколько неуверенных шагов прочь. Под свинцовыми ногами что-то захрустело — смартфон парня. Грудь наполнилась болью. Павел опустился на колени и схватился за сердце. Рука пульсировала, горела.

Он не подумал о сердечном приступе. Последней мыслью было: «Я предал тебя. Прости».

Он ткнулся лбом в холодный пол тоннеля, но уже не почувствовал этого.

2

Олеся Ватиска пропустила такси, перешла дорогу, остановилась у бетонного столба, запрещающего въезд на Вифлеемскую площадь, и достала пачку сигарет. Ужасно захотелось выпить холодного пива. Осталось выбрать где.

Ее обступали здания с пышной историей, нервировали, давили. Ренессансный «Рыбный магазин» кичился бюстом Иосифа I. Внутри располагался ресторан «У Плебана», столики и стулья вынесли на тротуар: уже можно, май.

Олеся покачала головой — знала, куда заглянет на пиво, — и подкурила новую сигарету от старой.

Туристы щелкали себя на фоне средневековых фасадов. Как рыбки, выпущенные в чужой аквариум. Ошарашенные, взвинченные, но счастливые после путешествия в целлофановом пакетике с проточной водой.

«Ну и как вам? — устало подумала Олеся. — Нравится гулять по могилам?»

Площадь возникла в конце восемнадцатого века на месте церковного кладбища. Олеся глянула на реконструированную Вифлеемскую часовню: по щипцовым крышам стекали солнечные лучи. Удалось сохранить подлинные готические порталы, проемы и санктуарий. На месте капеллы возвели жилую трехэтажку. Уничтожили могилы пражских профессоров, расчистили и замостили камнем пятачок.

Олеся затянулась с саркастической, адресованной прошлому улыбкой. Иммигрировав, она недолго работала гидом и, как думалось, могла без проблем вернуться в знакомую канитель. Далеко ведь от туризма не ушла. Ей нравилось участвовать в необычном проекте, нравилось сопровождать клиентов в трехдневные бомж-туры (даже испытывая неприязнь к их мотивации), но теперь… Что, если пропавшего в закулисье Праги туриста, Первенцева, так и не найдут?

«Это не моя вина. Я просто хочу помочь… попытаться…»

Она бросила в урну окурок и поправила сползшую лямку рюкзака. Держась приятной тени зданий, дошла до улицы На Перштыне. Бледно-желтый фасад ресторана-гостиницы, нарисованные медвежата. Пивоварня «U Medvídků». Кружочек над латинской «ů» всегда представлялся Олесе дном пивного бокала.

Наверное, самое раскрученное туристическое место. Она не была здесь с тех пор, как поняла, что настоящая Прага — подальше от туристов.

Олеся нырнула за дубовую дверь, свернула у сувенирного прилавка, прошла мимо столиков прямиком к массивной барной стойке, над которой высилась медная пивная колонна на шесть кранов с привычными медвежатами на вершине. Островок лакированного дерева и три высоких стула. Она устроилась на крайнем левом, напротив телевизора, и заказала светлый танковый «Будвайзер».

Был включен канал «ČT1». Олеся узнала экранного героя — умственно отсталого колхозника. Шел фильм «Деревенька моя центральная», единственная чешская картина, которую она смотрела; кажется, киноленту номинировали на «Оскар».

Бармен поставил перед ней бокал лежака.

На чарующую магию розлива Олеся насмотрелась в свое время: как по стенке под углом сорок пять градусов течет ароматное пиво, как поднимается наливная пена, как обратным ходом вентиля под нее проталкивается новый густой слой, как пиво доходит минутку, успокаивается, как бокал наполняется до бархатистой, защищающей от окисления пенной шапки, без крупных пузырьков, с кремовой подложкой.

— Спасибо, — не отрываясь от экрана, сказала Олеся.

И наконец спросила себя: «Ты ведь знаешь, что это работа полиции? Никого ты не найдешь».

3

Причина крылась в фотографии, так Олесе казалось. В рыжеволосой девочке, лет пяти или шести, дочке Первенцева, смотрящей с маленького снимка, который лежал в портсигаре, рядом с желтым звериным клыком.

«Не думай об этом, думай о девочке». Пальцы Олеси обхватили пузатый бокал с осевшей шапкой пены, онемели от влажного холодка.

В свои двадцать она очень хотела ребенка. Заранее придумала имена: Максим, Ксюша. И неважно, девочка или мальчик, главное — это новое чувство, теплое и щекотное, как представлялось, кто-то рядом, всегда. Когда у нее будет полноценная семья — все изменится. Дура Олеся превратится в маму Олесю.

Она сделала долгий жадный глоток, словно подгоняемая азартными криками зрителей.

«Я могу попытаться его найти. Я знаю маршрут Карима».

Олеся убрала ногу с подставки и коснулась кроссовкой рюкзака под барным стулом. Она готова, собрана.

«Тогда чего ждешь?»

Толчка, символа, оплеухи, острой мысли, бороться с которой не будет сил.

Бокал почти опустел.

«Не ищите его, — сказал Карим, прежде чем на вокзал, чуть раньше полицейских, примчался куратор проекта. — Не ищите его, вы не понимаете». — «Что не понимаем? — Олеся схватила бродягу за плечи и встряхнула. — Карим, где клиент?!» — «В темноте».

Она замотала головой, сморгнула и допила пиво. Бармен отставил протертый бокал, вопросительно вздернул над прозрачными очками светлые брови, и она кивнула: повторить.

К барной стойке приблизился мужчина в серой кофте с капюшоном.

— Не занято? — спросил он, положив руку на спинку свободного стула.

— Нет.

— Если вы не против.

— Все нормально.

Он задумчиво кивнул, отодвинул стул, сел и положил руки на стойку.

— Темное. Пивной сыр и гренки.

Олеся сделала небольшой глоток, слизала с губ пену и подняла глаза к телевизору.

Заставку передачи сменила мрачно-землистая картинка пригорода: строительный котлован, экскаватор, камера скользнула по крутому склону и наехала на бурую от ржавчины дверь. В кадре толпились люди в гражданском, в полицейской форме, в строительных робах, но все внимание Олеси приковала к себе дверь, которая театрально распахнулась. Камера на пороге остановилась и ждала вместе с девушкой. Конечно, это была постановка, игра на зрителя, и она сработала. Когда в дверном проеме появился человек в светло-желтом комбинезоне химической защиты, Олеся поняла, что сидит затаив дыхание. Герметичный костюм, соединенный со шлемом, сапогами и перчатками, напоминал толстую, блестящую кожуру грейпфрута. В большом смотровом стекле виднелось наполовину закрытое респиратором лицо, молодое, голубоглазое.

«Совсем мальчишка», — подумала она.

Сосед по стойке тоже смотрел на экран.

Мальчик в грейпфрутовой кожуре поднял перед собой высокую старинную лампу. В стеклянной чаше горел огонь.

Картинка застыла, человек в комбинезоне померк.

В кадре появился ведущий. Пожилой мужчина с умными глазами и смешными залысинами сидел на деревянном стуле на фоне кирпичной кладки. Смутно светил факел, вставленный в металлическое кольцо на стене. Графика или монтаж, разумеется. Разве что стул настоящий.

— Неделю назад в окрестностях Праги была сделана жуткая находка. Рабочие строительной фирмы «Зарука» наткнулись на древний склеп. Подгоняемые любопытством, они спустились в леденящий холод мраморной гробницы, где им открылась кошмарная картина. — Ведущий сделал паузу, камера наехала и взяла крупным планом его лицо. — Открытые черные гробы. Вот что увидели в подземном помещении строители.

Олеся подняла бокал. Пена осталась на кончике носа, по подбородку и шее заструилась прохладная змейка. Олеся машинально вытерла пену тыльной стороной ладони.

— Я словно оцепенел. — В кадре появился седовласый рабочий с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Лукаш Бржиза, сотрудник фирмы «Зарука», как сообщала оттитровка внизу экрана. — Мы все ужасно перепугались. В гробах лежали высохшие тела… скелеты. Первое, что бросилось в глаза, — это их зубы… клыки. Они напоминали ножи. А ногти были такие длинные, что закручивались в… эту, спираль. А еще там были ожерелья, серьги, золото… про́клятое золото. Если бы я коснулся этих украшений, то больше не смог бы переступить порог церкви… — Рабочий бросил беспомощный взгляд через плечо.

Снова студия, блики от факельного огня и забавные залысины ведущего.

— Вместе с полицией на место прибыли спасатели и археологи. Исследование странных останков позволило ученым сделать ошеломительные выводы, от которых волосы становятся дыбом. Тайна подземного склепа будоражит воображение. Некоторые историки уже поспешили связать находку с мрачными преданиями Средневековья. С обескровленными телами, найденными в подворотнях еврейского квартала, с обвинением иудеев в использовании крови христиан в своих ритуалах и с их последующим изгнанием из Праги.

Пустили рекламу.

Соседу подали заказ. Он взял треугольник поджаренного хлеба и принялся натирать его огромным зубчиком чеснока. Олесе показалось, что на лице мужчины, когда тот брал с тарелки чеснок, мелькнула нервная улыбка. Шарики пивного сыра источали пикантный запах, мужчина располовинил один и намазал на гренку. Было в его внешности что-то комическое — наверное, из-за небольшой лопоухости, — но в то же время твердое, надежное. Вряд ли она обратила бы на него внимание на улице или в транспорте: высокий, худощавый, загорелый, волосы подстрижены под машинку.

«Интересно, как его дразнили в детстве? Ушастиком?»

Людей в ресторане прибавилось, пустовал только маленький столик у прохода, ведущего в помещение с медными варочными чанами.

Олеся заказала картофельные кнедлики с тушеной красной капустой. Чужой пример заразителен.

— Вампиры существовали, теперь в этом нет сомнений, — сообщил с экрана профессор Карлова университета (спасибо титру). — Найденные в мраморном склепе тела принадлежат древним кровопийцам. От результатов первых исследований пробирает озноб. Клыки вампиров оказались испещрены кровеносными сосудами. Это подтверждает легенды о заключенной в кошмарных зубах кровососа силе: если вырвать вампиру клыки — он скончается от голода. Хотя я склонен считать, что его быстрее убьет потеря крови…

Покрытый желтым налетом клык на полу вокзала.

Олеся закрыла глаза и сдавила пальцами виски. Внизу живота вязко потянуло.

Клык твари.

— При желании мы могли бы клонировать взрослого кровопийцу. Нам удалось извлечь из клыков мельчащие частицы вампирской крови. Но, конечно, это лишь фантастическое допущение: католическая вера не позволит нам пойти на подобное преступление.

«Католическая вера? В стране крепнущего религиозного пофигизма? — подумала Олеся. — Да ты, профессор, и сам ископаемое».

Бармен покосился на экран, лицо осталось невозмутимо-нейтральным. Похоже, его не интересовали вампиры.

— Еще пиво, светлое, — сказал лопоухий мужчина, и бармен с учтивой полуулыбкой подался к стойке.

Небольшую заминку вызвал опустевший кег: бармен подключил новый, отрегулировал компенсатором поток и поднес к носику полированного крана охлажденный бокал.

За спиной Олеси сновали официанты, гомонили возбужденные посетители. Некоторые спустились в ресторан прямо из номеров трехзвездочного отеля, расположенного над пивоварней. Олеся была там один раз с годящимся ей в отцы чехом, банкиром из Праги 2. А потом банкир вернулся к жене и детишкам.

Именно поэтому — «и не спорь!» — она приходила сюда вновь и вновь. Как убийца на место преступления, нет, как жертва кораблекрушения к злосчастному берегу. Призрак, бродящий среди обломков судна под названием «ОТНОШЕНИЯ» и гниющих останков бывших любовников. Иногда она давала им, себе вторую попытку (просто трахалась). Секс с мертвецами, по инерции памяти.

А поезда приходили и уходили…

— А вот вам еще одна холодящая кровь странность, — говорил ведущий. — На останках вампиров присутствуют почти все абсолютные признаки смерти, все, кроме признака Белоглаза. Так называемый феномен кошачьего зрачка заключается в том, что при сдавливании глазного яблока зрачок меняет форму, удлиняется, чего не наблюдается у живого человека. Как утверждают эксперты судебной медицины, зрачки глазных яблок мертвецов из черных гробов оставались округлыми при сдавливании…

— Междоусобные разборки среди вампирских кланов, сражающихся за право контролировать районы, привели к их исчезновению, — продолжил нехрестоматийный профессор: безусый, безбородый, чернявый. — Сохранившиеся летописи говорят нам, что в Праге соперничали два рода кровопийц: носфераты, произошедшие от полоумных бродяг, которые испили кровь распятого Христа, и каиниты, прародителем которых являлся библейский Каин, приговоренный к вечной жизни за убийство брата. Пражские вампиры являлись исключительно состоятельными людьми. Найденное золото подтверждает это. Если верить хроникам, то в клане каинитов состояли даже некоторые князья дома Пршемысловичей. Сердце одного из них, князя Вацлава, проткнули осиновым колом, а под полом опочивальни обнаружили тела более двухсот женщин, девушек и девочек, выпитых до последней капли крови…

— Верите в вампиров? — спросил сосед, глядя в бокал.

Олеся встрепенулась.

— Вы серьезно? — Она посмотрела на его кисти, выразительные, крупные, грубые.

Мужчина кивнул и наконец взглянул на нее. У него были уставшие зеленые глаза. Он кивнул на телевизор.

— Надуманные истории. — Олеся развернулась к собеседнику. — Все для рейтингов.

— Я был там, — сказал мужчина.

— Где? На передаче?

— В склепе. Спустился первым. — Он отер лицо рукой. — Точнее, после Иржи. Но он исчез, а я… — Не договорив, мужчина сделал глоток.

Она подалась порыву:

— Меня Олеся зовут.

— Ян.

— Очень приятно.

— И мне. — Ян казался беззащитным, как поплывший на ринге боксер.

«Не жалей его, — предупредила себя Олеся. — Ты уже это проходила».

— Вампиры — это не сверхсущества, наделенные способностью летать, — говорил профессор. — Мы изучили скелеты и не нашли следов крыльев. Мы полагаем, что кровопийцы, за исключением непонятной мутации, превратившей их зубы в кровяные насосы, были обычными людьми. Их можно было убить мечом или стрелой, и не обязательно серебряными. Хотя миф о боязни серебра имеет под собой почву: у всех десяти вампиров была аллергия на этот металл. Контакт с ним грозил ужасной чесоткой…

— Их было одиннадцать, — сказал Ян.

— Что?

— Гробов было одиннадцать.

— Но они изучили десять скелетов.

— В последнем гробу никого не было. — Ян положил гренку на тарелку, облизал пальцы (странно, но она не почувствовала брезгливости, хотя перемывала ложку, даже если на секунду положила ее в раковину) и только потом взял салфетку. — Во всяком случае, когда мы туда спустились.

Олеся ждала продолжения, но сосед молчал, и ее вниманием снова завладел профессор.

— …страдали ли кровососы от солнечного света? Скорее всего, да. Думаю, нам удастся подтвердить догадку о том, что вампиры страдали от эфемендии, «солнечной» болезни. — Слова ученого сопровождались рисунками, компьютерным моделированием и фотографиями из разряда «додумай сам». Это уже начинало раздражать: ребята с телевидения не хотели или не могли подкрепить «дракулаугодную» реальность, о которой рассказывали, мало-мальски внятным видео из склепа или лаборатории. — При данном недуге любая инсоляция приводит к повреждению тканевой и клеточной структуры, язвам, ожогам. Подобную сверхчувствительность кожи к солнечным лучам или ультрафиолетовому излучению на сегодняшний день имеют около пяти тысяч человек.

— Кровопийцы вымерли, — с выразительной серьезностью сказал ведущий. — Нам хочется в это верить. Но когда готовилась передача, в мировых СМИ появилась новость об обескровленном теле тринадцатилетнего мальчика, найденном в аргентинском городе Годой-Крус. — Ведущий сделал паузу (камера наехала на его зубы, ровные, выбеленные, почти не опасные) и полушепотом произнес: — Горло мальчика было перегрызено.

Зазвучала тревожная музыка, пошли финальные титры.

Олеся пересела на свободный стул между ней и мужчиной. Пустой бокал остался на ламинированной картонке меню.

— Вы сказали, что были там, — проговорила она таким тоном, словно имела право на объяснения.

Ян молча смотрел на нее. «Он исчез», — сказал сосед о ком-то. Исчез. У Олеси неприятно сжалось в груди.

— Подземелье забрало моего напарника, а долбаные телевизионщики не сказали об этом ни слова, как и о пустом гробе. Порезали интервью Лукаша, и все.

— Что там случилось? — Ей так сильно захотелось курить, что при мысли о первой затяжке по телу пробежала волна озноба. — Можете мне рассказать… Ян?

Он кивнул.

— Я хочу рассказать.

4

В зал шумно вкатилась толпа немецких туристов: фотоаппараты, пивные животики, дистиллированные lächeln.

— Значит, вы строитель, — удостоверилась Олеся.

— Ставили на другую профессию?

— Если честно, на водителя.

Ян хохотнул. Вышло так, будто во рту у него полностью пересохло. Он глотнул пива.

— И такой опыт имеется. Два года на внутренних перевозках, старенький пятитонник, погрузка, разгрузка.

— Извините, что перебила. — Она немного опьянела, правда, легкости в этом хмеле не было. — Что дальше? Вы пошли за Иржи?

Мужчина кивнул, но продолжил не сразу.

— В тоннеле я запаниковал. Подземный ход, если я правильно сориентировался, уводил от гробницы на север и был похож на горную выработку. Проход в каменном грунте имел уклон, а значит, с каждым шагом я оказывался не только дальше, но и глубже… Вы были в Петербурге?

— Да.

Ресторанного шума Олеся больше не слышала: спустилась вместе с Яном в склеп и теперь шла по черному коридору, который вел… куда? К более ранним захоронениям?

— Какое там метро, — задумчиво произнес Ян. — Все едешь и едешь вниз. Если не ошибаюсь, в Северной столице самая глубокая станция в мире.

— «Арсенальная» в Киеве глубже.

— Хм, вот как. И там были?

— Была. Родилась в Кривом Роге. Потом переехала в Киев.

— Понял… — Ян на секунду прикрыл глаза. — Я вспомнил о петербуржской станции, когда спускался по подземному ходу. Крыша склепа находилась на шестиметровой глубине, гольф-клуб задумали основательным, с двухэтажным подвалом, да и сам грунт не баловал… А тоннель, по которому я пошел за Иржи, был еще ниже, к нему вел ступенчатый спуск. И чем дольше я шел, тем сильнее казалось, что мне уже не выбраться. Что-то непременно помешает. Я боялся, что мне попадется дверь. Дверь, которая закроется за спиной… В тоннеле горели факелы, представляете? Но только в начале, потом я включил фонарь. Паутина и пыль, иногда попадались трупики крыс, но никакого мусора, ход был не загажен. — Ян нервно облизал губы. — Я все шел и шел. Слева стали попадаться пустые ниши, не знаю для чего, там поместился бы человек. Иногда впереди слышался приглушенный смех, но я уверял себя, что это эхо моих шагов. Тоннель стал ветвиться. Узкие проходы вели в соседние коридоры, я туда не совался, но испугался, что потеряюсь, и остановился.

Мрачность образов встревожила Олесю. В ресторане словно приглушили свет, и лицо мужчины отдалилось, спряталось в одной из ниш подземной галереи. Олеся достала зажигалку и провела подушечкой пальца по колесику, чтобы немного успокоиться.

— В тоннеле ужасно смердело гнилью. Может, причина в крысиных трупах, хотя они казались сухими. Когда я остановился, вонь и сырость стали невыносимыми. И эти тени на стенах… Они двигались, черт знает почему. И тут погас фонарь. Я оказался в темноте. Услышал слева какой-то звук, словно кто-то крался, и чуть было не бросился наутек. Разбил бы себе лицо, а то и чего похуже, точно. Я вспомнил, что у меня есть второй фонарь, Иржи, достал его и включил. Но не сразу. Потому что боялся того, что могу увидеть. Приближающиеся шаги слышались со всех сторон. Я боялся включить свет — и увидеть Иржи, идущего на меня с белым лицом и огромными клыками…

— Ян, — выдохнула Олеся, точно прося передышку.

— Стоять в темноте было еще страшнее, и я включил фонарь. И увидел…

— Кого? Иржи?

— Нет. Из глубины тоннеля на меня смотрел человек с черными дырами вместо глаз. Черная шапочка. Темное лицо, морщинистое, точно в переплетении мелких корней. А потом он поднял руку к лицу, и я понял, что это не дыры — круглые черные очки. Он снял их, но я решил, что с меня хватит, и бросился бежать. Об Иржи я забыл. Бежал, падал, поднимался, а тоннель все не кончался и не кончался, пытался меня доконать, в нишах мерещились лица… Лукаш ждал меня в склепе. И полицейские тоже, они что-то спрашивали. Но я не остановился, пока не выбрался наружу. Чуть не расплакался, когда увидел небо.

Он замолчал. Олеся смотрела на Яна, сквозь него. Она все еще была в подземном коридоре, а лицо в луче фонарика было лицом Карима. Бездомный протягивал к ней руки, ладонями вверх, на которых лежали желтые клыки и фотокарточки.

— Думаете, что видели привидение? — решилась она.

Ян ответил, неохотно и тяжело, будто хотел сказать совсем иное:

— Я был на взводе. Все, что случилось… Этот склеп… В таких местах легко поверить в разное. Когда бежал, верил и в призраков, и в дьявола. Готов поклясться, что видел на полу не только свои следы, но и другие, много следов… Не знаю, кому и зачем понадобился этот склеп, не знаю, куда вел подземный ход. Знаю только, что подвел Иржи. Испугался и убежал.

Олеся снова вспомнила сидящего на полу вокзала гида. Вспомнила серебристый портсигар, фотографию девочки. Вспомнила, что собиралась сделать.

— Теперь ваша очередь, — сказал Ян. — У вас ведь тоже есть история?

Олеся открыла рот, чтобы спросить, почему он так думает, но вместо этого принялась рассказывать. О своей работе, о бомж-туре, о фотографии рыжеволосой девочки, о пропавшем клиенте…

Закончив, она посмотрела на свои руки и увидела расплющенную сигарету. Рядом с тарелкой с кнедликами высилась горка табака.

— И вы хотите его найти? — спросил Ян.

— Да.

— Справитесь лучше полиции?

— Вряд ли.

— Тогда почему?

— Долго объяснять. Не уверена, что смогу.

Ян кивнул. Глянул на рюкзак под ее стулом.

— Мне пора, — резко сказала Олеся, вставая, — я должна…

Он догнал ее у здания Национального театра. Золотая корона, статуи муз, Вагнера, Аполлона, крылатая бронзовая Победа.

— Вы собираетесь проверить маршрут, на котором пропал клиент?

Она почувствовала облегчение.

— Да.

Мужчина кивнул.

— Я хотел бы пойти с вами. Не спрашивайте: тоже долго объяснять.

Олеся поняла, что плачет; слезы были теплыми и стремительными.

— Хорошо, — прошептала она, — хорошо.

Он протянул руку к ее лицу. Олеся сжалась, предвкушая прикосновение и боясь его, но это был лишь платок. Ян предлагал ей платок.

— Спасибо, — всхлипнула она и опустила рюкзак на брусчатку.

Кусочек ткани ничем не пах — ни прошлым, ни будущим. Хорошо. Идеально.

______________________

Tankové pivo (pivo z tanku) — пиво, поступающее в кран из танка (цистерны).

Ležák (чешск.) или лагер — выдержанное пиво (дозревающее при хранении).

Улыбки (нем.)

Глава 6

1

День, когда Марек превратил ее в вампира, стал самым счастливым в жизни семнадцатилетней Итки.

Они встретились на сайте знакомств. Марек был на пятнадцать лет старше, но это не имело никакого значения. Мужчина — это твои мечты плюс чужой опыт. Наставник и любовник. «Пятнадцать лет!» — смеялась она, думая о вечности.

Итка знала, что одноклассники за глаза называют ее Слонихой. Это тоже было неважно. Зачем переживать из-за слов обычных людей?

Она влюбилась, словно сиганула из невыносимой жары в колодезную прохладу. Влюбилась, как в первый раз. Впрочем, он и был первым.

«Готическая любовь», — говорил Марек.

Итка не была дурочкой, которая может предложить мужчине только тело. Их общее увлечение готикой стало первым узлом или, если угодно, укусом. Она писала Мареку о раннеготических, цистерцианских формах Староновой синагоги, слала свои фотографии на фоне узких фасадов, украшенных эркерами и щитами. Он рассказывал о высокой готике, привитой Пражскому граду Карлом IV и архитектором Петром Парлержом, о невесомом своде собора Святого Вита, где звучит шелест крыльев летучих мышей. Вместе они оплакивали архитектурные памятники готического периода Праги, уничтоженные застройкой девятнадцатого века. Делились ссылками на фильмы и музыку и вскоре захотели пообщаться вживую.

Когда Итка узнала, что Марек вампир, то не могла поверить своей удаче. Всегда мечтала стать вампиром, но не знала как. Марек объяснил.

На третьем свидании он надрезал свое предплечье. Она впервые пила человеческую кровь — никогда не чувствовала ничего подобного, даже во время секса. Ощущение силы, власти, сладкой судороги. Они лежали на крыше пятиэтажного дома времен Первой Республики в Виноградах, где жил Марек, и ночь сползала на землю по крошечным кованым балкончикам — ее колдовской час. Потом Итка взяла у него бритву и разрезала свою руку.

Жизнь Итки изменилась. Она переехала к Мареку. Они спали днем и бодрствовали ночью. Пересматривали «Носферату» с Максом Шреком и «Дракулу» с Белой Лугоши. Раз в неделю, иногда чаще, совершали ритуал — угощались кровью. Марек говорил, что есть доноры, которые хотят поделиться кровью с вампирами, но пока Мареку и Итке хватало друг друга.

В Англии, Германии, Франции, Скандинавии, Штатах, даже в Японии (после смешения готики с «визуальным стилем») таких, как они, были тысячи, но Итка знала, что это лишь внешнее сходство. Она и Марек — особенные.

Настоящие пражские вампиры.

Их свадьба виделась Итке еще более волнующей и радостной, чем ее инициация. Марек предложил не ждать Хеллоуина, и она согласилась. Такое большое и неуместное чувство, распирающее ее грудь, на которой он любил оставлять крошечные ранки, — так зачем тянуть?

Место выбрал Марек. Договорился с кем нужно, подготовился. Устроил сюрприз. Ночью они прошли под аркой дома «У голубой звезды», спустились в сводчатый подвал, массивные стены которого некогда являлись первым этажом романской постройки. Марек провел Итку через ступенчатый портал, а потом еще глубже, в подвал подвала, готический уголок средневековой Праги, освещенный десятком свечей.

Идеальное место для вампирской свадьбы.

На Итке были черное платье с металлическими заклепками в форме костей и остроносые сапоги. Белая пудра, черная помада и тушь — загляденье, а не невеста. Волосы Марека шипами торчали во все стороны и отливали синим. Черные брюки и рубашка плотно облегали костлявую фигуру любимого, тяжелые ботинки уверенно чеканили по покрытому пылью и мусором полу подземелья. Не Лестат де Лионкур, конечно, но все-таки…

Они уселись на расстеленное покрывало и под альбом «Siouxsie and the Banshees» из портативной колонки стали готовиться к свадебному кормлению. С нежностью протерли спиртом кожу на запястьях друг друга, сделали надрезы одноразовыми скальпелями, надавили, пробуждая жизнь. Между ними, в коробке в форме черепа, лежали кольца из черного золота.

Марек — мужчина, господин, будущий муж — припал к ранке. Он жадно всасывал ее темно-красное согласие, Итка стонала. После нескольких глотков он облизал губы, осторожно перевязал ее руку и предложил себя. «Согласна», — сказала она. И стала пить. Марек был лакомым, как всегда, с острым привкусом металла и мудрости. Как смешны те, кто утверждает, что кровь вредна для человека, что к ней приспособлены лишь кровососущие животные.

Внезапно у нее разболелась голова. Боль была сильной, настойчивой. Итке показалось, что она потеряет сознание. Нет-нет, только не сейчас, у свадебного алтаря!.. Она оторвалась от запястья Марека и виновато улыбнулась. Перед глазами плыло.

В черном портале за спиной ее мужа выделялась высокая фигура. Ноги незнакомца растворялись во мраке, и Итка не могла с уверенностью сказать, стоит ли он на полу. Воздух сделался холодным, почти ледяным, фигура словно высосала из него все тепло.

Итка открыла рот, чтобы предупредить любимого, но тут высокая тень пришла в движение.

Кинулась на Марека.

Итке показалось, будто в подвале бесшумно взорвалась бомба, начиненная призрачным светом. Шквал пыли отшвырнул Марека в сторону, в поросшую мхом стену. Из щелей кладки полетели темные комки. На покрывале зашатались свечи, одна упала и потухла. Итка видела сквозь пыль и слезы, как фигура оторвала от земли тело ее мужа…

(Марек заверещал)

…выдрала зубами его кадык, затем вцепилась в лицо и стала пить, как из сочного плода, сосать, массируя шею длинными белыми пальцами.

Итка подняла руки, чтобы защититься от этого зрелища, звука, безумия.

Помещение билось испуганным сердцем. Запах крови стал невыносимым, ядовитым.

Теплые капли на ее лице и руках. Несмотря на холод, лицо Итки пылало, сухие губы дрожали. Она хотела встать с колен, со своих толстых, неуклюжих колен, в которые сквозь покрывало проникали ледяные иглы, но не могла пошевелиться.

Незнакомец повернулся к ней. Марек упал на пол и остался лежать на спине. Его лицо исчезло — стесанная влажная заготовка, красная пустота; правая рука сжимала одноразовый скальпель. Итка чувствовала запах… не крови, уже нет — экскрементов.

Потухла еще одна свеча.

Фигура сделала шаг, другой, присела на корточки. Во что одет незнакомец и одет ли вообще?

Итка встретилась глазами с убийцей своего мужа, и головная боль прошла.

Существо было древним, страшным… и красивым.

В нем не было ничего от слащавой сексуальности кровососов новой киноволны. Хищный прах с налетом бледной кожи. Угловатое изможденное лицо с глазами зверя, в которых перекатывалась капля пытливости. Тонкие губы, сломанные сардонической усмешкой, перечеркнутые окровавленными клыками.

Вампир вытер рот когтистой рукой — на тыльной стороне ладони блеснуло кольцо из носа Марека, кольцо на обрывке кожи — и прыгнул на Итку.

Прежде чем умереть, она поняла, что снова влюбилась.

2

«Бездомные» экскурсии стали модными несколько лет назад.

В Лондоне бомжи водили группы по району обитания; почти все вырученные с туристов деньги шли гиду, остальное — приюту.

В Сан-Франциско клошары знакомили туристов с пунктами горячего питания и приютами Тендерлойна. Наркотики, насилие, расстройства психики — бедность скалилась из каждого угла. Смотрите — реальность.

В Сиэтле бездомный предприниматель давал мастер-класс «Как выжить на улицах мегаполиса». Цена вопроса — две тысячи долларов.

В Амстердаме бродяжки учили добывать еду из баков и спать в картонных коробках. Туристов баловали историями о приключениях бездомных и ужином из ресторанных объедков.

Парижские бездомные, трудоустроенные социальным агентством, сопровождали гостей столицы в персональное путешествие по укромным местечкам города.

Схожие проекты работали в Мюнхене, Нюрнберге, Копенгагене, Утрехте, еще парочке городов. На очереди стояли Хорватия, Испания, Бельгия; прикидывали, советовались.

Шатунов пытались сделать полезными, вернуть вкус (или хотя бы напомнить о послевкусии) к работе. В Техасе бездомные раздавали мобильный интернет с карманных роутеров; в Нью-Джерси могли расплатиться за обед мытьем посуды; голландские бомжи патрулировали улицы, сообщая полиции о кражах магнитол и угонах машин; японские за копейки разгребали последствия катастроф…

Не осталась в стороне и Прага. К необычному сервису здесь подошли с особым размахом. Город, в котором Мефистофель встречался с доктором Фаустом, предлагал не только скользнуть под подол своей тени, но и провести там целых три дня. Были и однодневные туры, рассчитанные на нескольких человек, но Стаса Карминова влекло трехдневное погружение.

Три дня в Праге.

Пражская общественность, поливающая бомж-туры негативом, быстро успокоилась. Перестала кричать о зоопарке и национальном позоре. Количество необычных гидов росло, их искали в центрах кризисной помощи, в «Армии спасения». «Poor» скрестили с «tourism» — получили «poorism». Экскурсии поднимали этнические вопросы и уже, по мнению все той же общественности, не вредили, а учили видеть в бездомных обычных людей со сложной судьбой.

С каждым принятым на работу бездомным пражский проект развивался, ширил тематику туров. Бродяги привносили в прогулки что-то новое, личное: гид по имени Зузка показывал уличных музыкантов, лабухов; Тонда знакомил со злачными местами, в которых цвели проституция и наркоторговля; Пепа водил желающих (в основном семьи) на природу; Радка устраивал экскурсии по Новому Свету.

Но лишь трехдневная экскурсия ставила вопросы ночлега и питания, окунала с головой, пропитывала запахами и прикосновениями — Стас рассчитывал именно на это. Взглянуть на город глазами бездомного, прочувствовать уличную жизнь, побывать в местах, скрытых от гостей столицы. Подальше от соборов и Карлова моста, поближе к трущобам и подвалам.

Бомж-тур обошелся Стасу в шестьдесят евро, половину из которых получит через три дня, по возвращении с клиентом на вокзал, гид Роберт.

3

Девизом Роберта было: «Назови мне свои любимые книги, и я пойму, кто ты есть».

Хороший девиз, считал Стас.

Своих идолов он перечислял с приятным волнением: «Острова в океане» Хэма, «Морской волк» Лондона, «Террор» Симмонса, «Фиаско» Лема, «Книжный вор» Зузака… А Бабель! А Рубина! А Стругацкие!.. Стас понял, что любимых книг слишком много и каждую хочется озвучить, каждая чем-то важна, памятна.

— А ваши любимые?

— Все, — улыбнулся бездомный.

Стас не заметил, как проговорился о горстке опубликованных рассказов, пристроенных в тематические антологии.

— В каком жанре пишете? — поинтересовался бездомный, извлекая из виноградника карманов растрепанный огрызок сигары и бензиновую зажигалку.

— Фантастика. Хоррор.

Проводник кивнул. Одобрительно или нет?

По пути от Главного вокзала к Праге 3 они увидели бездомную женщину, сидящую у стены на брезентовом стульчике. Всклокоченные бледно-рыжие волосы, безразмерный свитер, черные армейские ботинки. Она держала в руках картонку со словами: «UNSEEN TOURS».

— Невиданные туры, — перевел проводник.

— А-а, так это ваши?

Роберт безразлично покосился на женщину с рекламной картонкой.

— Конкуренты.

Мимо прополз почти пустой трамвай. Они оставили позади площадь Черчилля, перешли на другую сторону улицы Сейфертова и двинулись вдоль старых, с пролетарским душком, кирпичных фасадов.

Район носил имя неустрашимого полководца Яна Жижки, первого гетмана таборитов, «Страшного слепца». Прозвище Жижка получил под конец жизни, после осады замка Раби, во время которой лишился второго глаза (первого недосчитался в Грюнвальдской битве)… За последние полгода Стас прочитал много книг и статей о Праге stověžaté. В основном — о ее темных легендах и преданиях. Пытался заглянуть за слой амальгамы, покрывающий зеркало истории. Тысячи прочитанных страниц. И ни одной строчки, исторгнутой на бумагу собственным разумом.

Какое-то время Стасу казалось, что вот он — герой его нового рассказа. Ян Жижка, мрачный и суровый, с излюбленным железным шестопером в занесенной над головой руке. Слепой гетман, который руководит войском с повозки, занимает Прагу, умирает от чумы. Кожей гуситского вождя обтянули военный барабан: так, согласно легенде, завещал сам Жижка. О трескучем лае зловещего барабана писал в «Вальпургиевой ночи» каббалист Майринк. Исторический антураж пугал и притягивал Стаса. Сделать нечто в духе «Башни шутов» Сапковского — да, было бы неплохо. Но главное — снова писать, заслониться от изнуряющей боли…

Он не взялся ни за рассказ о Страшном слепце, ни за какой-либо иной. Давился информацией, которая, похоже, только осложняла творческий запор. В глубине души понимал, что если не начнет писать, то уже не выкарабкается. Растворится в холодных голосах, захлебнется воспоминаниями, закроет глаза в одном месте и откроет в статической пустоте (или его глаза откроет, распялив холодными пальцами, кто-то другой). Бывали дни, когда Стас молил о том, чтобы это исполнилось.

А потом купил билет в Прагу.

Роберт остановился у мусорных баков, нашел сломанную ветку, приподнял крышку бака для бумаги и зашарил веткой внутри.

Мимо прошла дама в огромных солнцезащитных очках, с телефоном перед собой: снимала и комментировала видео. «Бомжи здесь — обычная картина», — сказала женщина на русском и нацелила глазок камеры на Стаса.

— Что вы искали? — спросил он у проводника, когда тот закончил.

— Книги. Они заслуживают второго шанса.

Стас уважительно кивнул.

— Продолжим, — пригласил Роберт.

Сейфертова, центральная улица Жижкова, провожала витринами магазинов и пивных, тишиной закоулков. Обшарпанные фасады пестрели граффити. Район хаотично застроили после того, как снесли городские стены, и Прага растеклась за Конные и Новые ворота.

— Нам сюда, — сказал бездомный, открывая стеклянную дверь, залепленную пожелтевшими книжными страницами.

Над головой неловко звякнул колокольчик.

Стас понял, что последует дальше: Роберт покажет ему другую сторону Чешской столицы — букинистическую.

4

Ничего общего с вокзальной книжной лавкой. Стаса окутал бесподобный аромат сухого подвального воздуха, бумаги, клея. По разноцветным корешкам хотелось провести пальцами. Поцарапанные переплетные крышки. Потемневшие капталы. Надорванные страницы. Помеченные ручкой обрезы и поля. Отбитые кожаные уголки. И даже в тех томиках, что скрывали изъяны, чувствовались излом и усталость. Потому и стояли они неровными рядами и стопками, что не могли, не умели по-другому. Армия детдомовцев, знающих вкус разочарования.

Витрина была меньше метра в высоту, чтобы прохожие могли заглянуть с улицы вглубь магазина. Книжные стеллажи шли рядами перпендикулярно улице, между ними в шахматном порядке стояли столы, еще один ряд стеллажей протянулся поперек задней стены. Стены были оклеены плакатами концертов, выставок, цветастыми суперобложками. Темные ковровые дорожки промяты неторопливыми ногами книголюбов.

Спина Роберта мелькнула за вращающейся книжной полкой, на которой своенравно устроились книги в мягком переплете. Стас выделил «Владыку Марса» Берроуза и рассеянно улыбнулся.

Роман о приключениях Джона Картера маленький Никитос, едва научившийся ходить, схватил пухлыми пальчиками с полки «Читатель дарит читателю» в библиотеке имени Пушкина. Стас проследил за тем, чтобы сын не испортил книгу, а когда тот потерял к ней интерес, вернул на полку. Он предвосхищал, как познакомит Никитоса со вселенной книг, будет показывать и рассказывать: здесь читальный зал, здесь заводят карточку и дают на руки книги, здесь журналы, смотри-смотри, твой любимый Грю на обложке…

Глаза защипало. Стас остановился у размытой секции с хоррором, приказал себе успокоиться, но получилось наоборот, как всегда бывает, когда пытаешься не заплакать. Он тупо уставился на корешки, взял какую-то книгу Кинга, — кого еще схватишь наугад на полке с ужасами? — повертел, взял другую. Когда болезненное ощущение в глазах прошло, Стас вернул томик «The Lake» на место и поискал взглядом Роберта.

Экскурсия по книжной лавке выходила странной, самостоятельной, но Стас не сердился на гида. Книги умели говорить сами за себя. К тому же прошло не больше десяти минут. Или больше?

Роберт трепался у прилавка с продавцом, долговязым блондином. Стас остановился у книжной стойки, чтобы не мешать. После какой-то фразы блондина бездомный встрепенулся, затараторил сбивчиво. Затем бросился к Стасу:

— Нам надо спешить!

Они выбежали на улицу.

— Два года ее ищу! — кипятился Роберт на ходу. — И Зденек это знает! Но я узнаю о книге от Бохдана!

— Что за книга? И кто такой Зденек? А Бохдан, как я понимаю…

— После, Станислав, после!

Они перебежали улицу в нескольких метрах от «зебры». Свернули на Блахникова.

Стас покосился на проплывшую мимо витрину продовольственного, на горы фруктов и овощей под матерчатым навесом. Желудок выказал первое робкое возмущение, которое усугубила пивная: на небольшой террасе стояли два столика, усатый мужик вкусно тянул светло-пенное. «U Pižďucha», — сообщала деревянная, на цепях, вывеска. То еще название для русскоязычного уха.

Проводник спешил. Стас не спорил: вождь — главный. Да и все равно денег по нулям. Держась спины гида, он подумал: куда бы повел туристов в родном Бресте? Брестская крепость — раз. Пятый форт — два. Несколько музеев. Застрявший в архитектурном социализме аэропорт, где снимали эпизоды фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой»… Аллея фонарей на Гоголя? Старые здания, исторические районы? Еще недавно казалось, что город принадлежит ему с друзьями: почти каждая подворотня, дырка в заборе, спуск к реке, замороженная стройка… Стас был уверен, что знает Брест от и до, и даже тетя не могла убедить в обратном: «Это вы у себя на районе, обормоты, все излазили и обнюхали. А остальной город?»

— Мне ведь только почитать! У себя долго не держу! — не выдержал Роберт. — Сам сдаю, треть цены мне! Обманывали, конечно. Примут за тридцать крон, а потом идешь, а на ценнике — пятьсот! У Зденека, кстати!

— Нехороший какой этот Зденек, — сказал Стас. — Может, его поколотить?

Роберт криво улыбнулся. Зубы у него были желтые, оголенные, с длинными верхними резцами, как при пародонтозе.

— Извините за спешку…

— Да все нормально, — сказал Стас. — Где ваш Зденек промышляет?

— Вот, уже. Видите вывеску?

Вывеска была деревянной, в форме раскрытой книги.

Они вошли.

Зденек оказался черноволосым, тощим пожилым мужчиной с энергичными глазами и нервной улыбкой. Заприметив Роберта, он словно выбросил свое тело из-за прилавка и принялся трясти руку бездомного. Поглядывал и на Стаса, оценивающе, подозрительно. Роберт вертел головой, высматривая вожделенную книгу. Зденек потянул его к брюхастой кассе, древней, реставрированной, нырнул под барьер прилавка, вынырнул — и лицо Роберта засияло.

Стас подошел к стеллажу, взял наугад томик в синей обложке, прочитал: «К. Маркс. Теории прибавочной стоимости. Том I. СОЦЭКГИЗ. 1931».

— Видишь розовый пиджак? Розовый, Карл! — Стас хихикнул. А затем хихикнул с того, что хихикнул. — На каком сезоне бросил смотреть «Ходячих мертвецов»?

«Ну, хватит».

Книга неплохо сохранилась в свои восемьдесят с хвостиком. Желтые страницы, галочки красной ручкой у выборочных формул. Тираж: двадцать пять тысяч. Цена: двести рублей.

— Она у меня, — раздался над плечом голос Роберта, в котором слышалась трогательная хрипотца.

В поле зрения Стаса попала золотистая обложка, истертая и бугристая, как и подобает пустыне. Он успел прочесть лишь имя автора — «Václav Matěj Kramerius»: бездомный сунул книгу в прозрачный файл, завернул край и бережно уложил во внутренний карман ветровки.

— Как называется?

— «Полное описание Египта», — с готовностью отозвался Роберт, будто счастливый папаша, у которого спросили о карапузе в коляске. — Издана в тысяча восемьсот втором году.

Стас присвистнул.

— Ого!

— Теперь Зденек долго с меня не слезет. Прочитаю и верну, но буду чувствовать себя обязанным, и он это знает. — Бездомный вздохнул. — Станислав, давайте уйдем отсюда.

— С книгами покончено?

— Эта книга, — Роберт коснулся груди, — не оставляет другим места, не сегодня. Ой, простите! Я ведь должен…

— Ноу проблем. Пойдемте. — Стас вернул «Теорию прибавочной стоимости» на полку.

За прилавком, на фоне высокого, рельефного дубового шкафа, улыбался Зденек. Слегка выдвинутые ящики казались рассохшимися языками, которые подгадывали удобный момент, чтобы со скрипом выстрелить в спину хозяина лавки.

Роберт семенил справа и лепетал оправдания.

— Я серьезно, без проблем, — сказал Стас на улице. — Давайте вернемся к книгам завтра. А сейчас сделаем перерыв. То есть перекус. Я бы забрался в чей-нибудь сад или огород. Или как это происходит?

Желудок бесстыдно заурчал.

— А-а, — понял гид, — конечно, конечно. Тут недалеко, если повезет. Ну, вы понимаете…

Стас улыбнулся уголком рта.

— Знал, на что подписываюсь.

______________________

Жанр «Visual kei» возник в Японии из коктейля J-Rock’а, метала, панк-рока и глэм-рока.

Бедняк (англ.)

Туризм (англ.)

Стобашенной (чешск.)

Герой мультфильмов «Гадкий Я» и «Гадкий Я — 2».

Ричард Лаймон «Озеро».

Вацлав Матей Крамериус, чешский писатель, журналист, публицист.

Глава 7

Между моим первым и вторым визитом к императору случилась жуткая необъяснимая (тогда) смерть. Убийство.

Тело нашли в арке крепостной стены. В узкой проточине между домами, где годами скапливались мусор и объедки. Обнаженный труп, не похожий на обычные человеческие останки. Съежившийся, как печеное яблоко.

Шум, что поднялся на Золотой улочке, заставил меня покинуть комнату и воочию рассмотреть этот кошмар. Обтянутый кожей скелет выудили из щели палками. Запавший к позвоночнику живот, сморщенные гениталии, обезвоженное лицо, передающее единственную эмоцию — безграничный ужас. Губы так высохли — как и кожа вокруг, — что уже не могли скрыть неровные зубы.

В иссушенных останках кто-то признал графа Мамугна Газа, греческого алхимика, приглашенного Рудольфом из Неаполя. Как и мы с Келли, Газа прибыл в Вечный город за благосклонностью императора. Свой дом на Золотой улочке грек неизменно покидал под охраной огромного мастифа, который имел неплохие шансы на победу в метафизической схватке даже с возмужавшим императорским любимцем Оттакаром. Газа уверял, что пес — дух его далекого предка.

Над мастифом надругались еще более изощренным способом, чем над его хозяином. Ребра животного были размозжены, кости ног сломаны, а лапы запиханы в рваную рану на брюхе. Труп собаки сначала приняли за скомканное одеяло.

Чудовищные находки сложили в мешок и отвезли в королевскую лабораторию.

Фон Хайек сообщил мне, что в трупах не осталось ни капли крови.

— Я приказал сжечь эти… оболочки, — сказал доктор. — Дело не в суевериях, хотя, признаться, ничего подобного я раньше не видел. У основания черепа Мамугна Газа я обнаружил две глубокие раны. Кто-то укусил нашего гостя. Если бы не мертвый пес, я бы предположил, что это следы его клыков, но… кто-то укусил и само животное. Укусил и обескровил. — Фон Хайек покачал головой.

Я чувствовал исходящую от него неловкость, даже растерянность, но, возможно, дело было в вечерней духоте.

— Знаете, что сделали бы крестьяне, будь Газа их родственником? Отрубили бы ему голову, сунули в рот кирпич и положили лицом вниз в ногах покойного. Или изрубили бы тело на куски, а гроб закидали камнями. А может, сварили бы сердце и вырвали зубы.

Я молча смотрел, как придворный врач медленно, словно каждый глоток причинял боль, допивает вино. Его каблук раздражающе стучал по полу.

— Доктор Ди, император весьма обеспокоен этим случаем. Он хочет видеть вас завтра и просил напомнить о гороскопе.

* * *

С каждым новым визитом я чувствовал растущее доверие Рудольфа. Приятно было осознавать, что император видит глубину различия между мной и придворными учеными, по сути — просвещенными нахлебниками, которые трудились в его обсерваториях и лабораториях.

Впрочем, я тоже обладал лишь иллюзией прозрений и открытий. Мы продолжали работать с Келли над расшифровкой посланий черного кристалла, но, как я понял впоследствии, секрет философского камня, обещанный Ариэлем, был лишь приманкой. Темный дух, называвший себя ангелом, занимался внутренней алхимией — трансмутацией человеческих души, сознания и тела.

Он изменил нас, особенно Келли…

Но я забегаю вперед.

Во время второго визита я поделился с императором мыслями о происхождении первородной материи; мы обсудили Menstruum universale, энергию Меркурия, метод получения питьевого золота.

После этого Рудольф пожелал коснуться темы смерти графа Мамугна Газа.

— Доктор Ди, что говорит алхимия о воскрешении мертвых тел?

— Наиболее близок к этому феномен палингенезиса, — ответил я. — Его суть заключена в восстановлении материи, в пробуждении праформы сущности из пепла или праха.

— Что для этого требуется?

— Воля Спагирика, жар пламени и spiritum universalem.

— Вы знаете, что доктор фон Хайек сжег тела. Графа и его пса обескровили. — Император замолчал, в раздумьях пожевывая пухлую нижнюю губу. — У вас есть мысли по этому поводу?

— Поглощение или удаление столь энергетически сильной субстанции, какой, несомненно, является кровь, наводит меня на мысли о процессе смешения. Если угодно, воспроизведения условия жизни. Но мы говорим о человеческой жизни, а не о лабораторных изысканиях, и то, что произошло с графом, просто немыслимо. Это выходит за пределы моральной ответственности и не идет ни в какое сравнение даже с экспериментами по созданию гомункулуса…

Император с тяжелым прищуром посмотрел мне в глаза.

— Вы слышали о кровопийцах, мой друг?

Я скрыл волнение, которое не мог объяснить.

— Раз или два. И, без сомнений, услышу впредь: имена кошмаров не тают на языках, они оставляют волдыри, а значит, память. До этого кровопийц звали «призраками», «мертвецами», «вернувшимися с того света».

— Вы спрашивали об этом свой магический шар?

— В посланиях Ариэля не нашлось и намека на столь богопротивные создания.

— Что ж. — Кажется, Рудольф был удовлетворен. А его хрупкое душевное равновесие — восстановлено.

О себе я не мог сказать того же: я видел намеки, обрывки видений, в которых темные силуэты поглощали беззащитную плоть.

— Что вы думаете об истинной сути «Изумрудной Скрижали»? — спросил монарх.

Я был рад сменить тему и порассуждать о труде Гермеса Трисмегиста.

Затем Рудольф спросил, когда состоится обещанная демонстрация агатовой сферы, и я заверил, что весьма скоро.

Обещания. Мы были опутаны обещаниями. Давали их тем, от кого зависело наше положение в Богемии, и слышали их в ответ от того, кто общался с нами через агатовую сферу.

Покидая императорский кабинет, я думал о древних египтянах и еще более древних демонах.

«Сила Единого проникает под всем: и тонким, и грубым — и управляет ими».

* * *

В день демонстрации возможностей черного кристалла Келли хорошо скрывал волнение перед императором, а еще лучше скрывал восторг — восторг крысолова, загнавшего жертву в угол. До того как стать моим компаньоном, Келли работал нотариусом (кажется, я уже упоминал об этом). Его изуродованные уши (Эдварду отсекли бо́льшую их часть) были наказанием за мошенничество с документами. Об этом я узнал лишь в Праге из порывистой пьяной речи Келли. Унизительное увечье мой ассистент скрывал под черной шапочкой, придающей ему вид пророка.

Келли подошел к эбеновому ларчику, украшенному бархатом и серебром, открыл крышку и осторожно извлек из мягкого колыбельного нутра магический шар. Келли опустил кристалл в центр покрытого алым шелком стола и встал напротив. Я прочитал молитву и замолчал. Потом зазвучал голос Келли: труднопроизносимый жаргон, призванный ввести в заблуждение легковерных слушателей. Я ощутил нервное движение Рудольфа, пристально следящего за моим компаньоном. За гранями магического шара клубилась мерцающая тьма, и только мы с Келли знали, что может пробудить ее обитателей.

Кровь. Несколько капель крови.

Я пододвинул поближе чернильницу, открыл крышку, обмакнул перо и приготовился записывать. Пророчества военных побед Рудольфа, намеки на альянс с силами вне Богемии — все то, что мы отрепетировали с Келли.

Подавшись вперед, монарх внимательно слушал.

— Я, Задкиэль, ангел сферы Цедек, — провозгласил «пребывающий в трансе» Келли, — желаю, чтобы император лично записал рецепт философского камня. К нему обращаюсь я.

Рудольф посмотрел на меня. Я кивнул и встал из-за стола. Император занял мое место, взял в руки перо и опустил его в чернильницу.

— Очисти Аудкал и добейся его четырех степеней разложения, — вещал медиум. — Последнее разложение надобно продолжать четырнадцать дней, пока не затвердеет Длафод, не превратится в красный сверкающий Образ Возрождения. Также возьми красное Луло и четырежды распыли его на огне, тогда Аудкал станет священным Дарром. Но взять его следует в миг наивысшего совершенства, когда он осядет на землю и вновь потянется к небесам. В этом Тайна.

Келли замолчал и уронил голову на грудь. Его глаза закрылись.

Рудольф отложил перо и поднес бумагу к лицу.

— Что значат эти слова? Длафод, Луло…

— Они принадлежат языку духов, — пояснил я. — Аудкал есть золото, первородная материя процесса. Длафод обозначает его главный компонент — серу. Луло следует читать как философский винный камень, а Дарр — как истинное название Великого эликсира.

— Благодарю вас, мой друг, — сказал император, — за столь необыкновенный сеанс.

Обман, в который хочется верить. Ничего нового.

Наградой за демонстрацию силы черного кристалла стала «бессмертная бумага», не разлагающаяся после «купания» в минеральных водах Нижней Силезии. Император получил ее от одного из обитателей Золотой улочки.

— На что нам эта соленая грамота?! — фыркнул Келли, когда мы остались одни. — За это не выручишь даже бутылки дерьмового бренди!

Он был близок к приступу ярости. Подобные вспышки возникали все чаще. Краткие, но уродливые. Келли ушел, хлопнув дверью.

В следующий раз я увидел его трезвым спустя три недели. Когда он, размазывая по щекам слезы, клялся, что ничего не помнит о событиях минувшей ночи. Его руки тряслись, они были в крови, как и лицо.

* * *

В ту ночь меня разбудил неявный шум. Стараясь не потревожить Джейн, мою вторую супругу, я встал и покинул комнату в одной рубашке для сна. Забыл даже обуть башмаки, пол был холодным, почти ледяным. Звук тянул к себе — так влечет колодезная темнота, если перегнуться через край.

Я двинулся в направлении лестницы на первый этаж, неосознанно вытянув голову вперед, ухом к странному гулу, который балансировал на грани слышимости. Он то нарастал, становясь похожим на подхваченный ветром голос, то стихал, но оставался едва различимым. Складывалось впечатление, что кто-то кричит из огромной раковины, замурованной под домом. Кожа на руках сделалась чувствительной к легкому сквозняку. Захотелось немедля вернуться в спальню, запереть дверь и заткнуть уши.

Я сошел по скрипучим ступеням. Воздух казался затхлым и сырым, словно двухмаршевая лестница вела прямиком в подвал, но это было не так. Стоя посреди темного холла, я поднял ночник и осветил стены и проемы, показавшиеся грязными и убогими в отсутствие яркого света. Возникло неприятное ощущение, будто я нахожусь в нутре огромного существа.

Рокот вибрирующей струйкой вился вниз.

Я спустился под землю, в подвал. Здесь жутко пахло — в горле стало кисло от желудочного сока. В лабораторию вела обитая железом невысокая дверь. За ней скрывался источник шума, он сделался громче, набирал силу. Приблизившись, я понял его природу.

Голоса.

Я прислушался, желая уловить смысл беседы. Голоса звучали торопливо и путано. Мне, точно псу, доставались объедки смысла:

— …сосуд…

— …вернешь, если я?..

— …еда, вечность…

Внутри находились как минимум два человека. Чем дольше я прислушивался, тем меньше мог понять: каким-то образом голоса вопрошающего и отвечающего смешивались в одном голосе. Плавились, словно их бросили в тигель, желая получить нечто хрипящее, сухое, наполненное ненавистью.

Раздался долгий, невыносимый звук — то ли болезненный вдох, то ли ликующий стон, — и стало тихо. Во мне росло беспокойство, поднимался ужас. Ледяной пол обжигал ступни, я боялся простыть, но не мог решиться на какое-либо движение. В конце концов я сказал себе, что должен узнать, кому принадлежат голоса или голос, и толкнул дверь.

Она открылась не до конца; я увидел кусочек довольно просторного, если сравнивать с лабораторией в Мортлейке, тускло освещенного помещения. У атанора, пристроенного к каменной стене рядом с окном, валялось несколько расколотых поленьев, заслонка наполовину перегораживала смотровое отверстие. Стол возле печи был заставлен стеклянными и керамическими сосудами, резервуарами, щипцами, приспособлениями для дистилляции, там также лежали кочерга и меха для раздувания огня. На длинной полке размещались манускрипты и инкунабулы, привезенные мной из Англии. В густой тени под столом прятались два стеклянных алюделя. Реторты напоминали отрубленные головы пеликанов: клюв одной птицы соединился с клювом другой.

Я скользнул в широкую щель, будто знал, что кто-то или что-то не позволит мне сдвинуть дверь ни на дюйм. Свечное пламя наполняло лабораторию беспокойными тенями. Лунный свет призрачным мерцанием проникал через затянутое паутиной оконце.

Внутри было еще холоднее, настоящий мороз. Мое дыхание превратилось в пар. Зубы застучали, но хуже всего был запах. Эта вонь… вонь запущенного стойла или лежбища диких животных, к которой примешивался запах серного дыма. Меня замутило.

Келли сидел спиной к двери в большом кресле, которым обычно пользовался я. На письменном столе были разбросаны циркули, листы пергамента, нагромождены раскрытые книги. Мой компаньон сидел неподвижно: прямая спина, расправленные плечи, покрытая черной шапочкой голова. Я догадался, на что он смотрит. Что стоит перед ним.

Черный кристалл.

Я подумал, что Келли мертв. Нет, пожелал этого.

— Эдвард, — позвал я.

Келли не шелохнулся.

Я посмотрел по сторонам. На глаза попадались лишь пыль и паутина. Я с трудом сосредоточился на полках шкафа: мазнул взглядом по конскому черепу, склянке с золотистыми лепестками, песочным часам… Сделал шаг к креслу, собираясь снова позвать Келли, но тут нога стукнулась о глобус, который гулко покатился по каменному полу, в груди кольнуло, я вскинул голову и увидел, что Келли смотрит на меня через плечо.

Его худое лицо, казалось, вырезали из камня, наполовину темного, наполовину белого. Жесткое, застывшее лицо, которое ниже носа словно покрылось водорослями, а выше — стерлось до черепа. Камень, который выковыряли из илистого берега.

На меня смотрели холодные, мрачные, злые глаза.

— Чем ты зде?.. — Вопрос застрял в глотке.

Келли растянул губы — то ли в улыбке, то ли в оскале. Кожа расплавилась и затвердела — улыбка-оскал стала частью лица. Ничего общего с экстатическими состояниями, в которые порой совершенно внезапно впадал мой компаньон.

— Он скоро вернется, — выдохнула маска.

Меня окатило козлиным запахом.

— Не надо, — вырвалось у меня, как будто вонь была угрозой.

— Ты привыкнешь, — сказал он.

Я все ждал, когда на лице Келли появится признак оживленности, но подвижными и выразительными оставались только глаза. Красные, враждебные, незнакомые.

Я шагнул в сторону — не отступил, но и не приблизился к креслу. Зато смог увидеть то, что лежало на столе перед Келли.

Это был не магический шар. Не только он.

На краю массивного стола, рядом с черным кристаллом, в бесконечных глубинах которого таяло фиолетовое свечение, лежала человеческая кисть. Ее покрывали серые и бурые пятна, она словно состояла из этих серых и бурых лоскутков, больше похожая на набитую конским волосом перчатку. На столешнице блестело несколько темных капель, но отгрызенная — господи, пожалуйста, я ведь не знаю этого наверняка — кисть выглядела полностью обескровленной. Иссушенной.

Выпитой.

Вот почему его лицо будто измазали в болотном иле. Щеки и подбородок Келли были перепачканы свернувшейся кровью.

— От тебя несет страхом, — сказал он.

Мое лицо снова обожгла зловонная волна, я попятился, ударился спиной о дверь и заскулил, хотя в груди клокотал вопль. Я захлебывался ужасом. Перед глазами переливались цветные узоры. В тот момент я думал только об омерзительном создании, которое раньше было моим компаньоном. Оно уже мало напоминало человека — скорее груду окостенелых теней. И там, внутри, что-то копошилось.

Червь.

Я вырвался из лаборатории и закрыл дверь, готовый в любой момент потерять сознание. Ждущий этого, как спасения. Но я не свалился без чувств, а запер дверь — ключи были в замочной скважине — вместе с тайной, которая за ней скрывалась.

— Что это… что… — бормотал я.

Лампа дрожала в руке. Я посмотрел на кисть: не ссохлась ли она, как та, на столе?

— М-м? — раздалось из лаборатории, словно я только что постучал.

Я пересек коридорчик и поднялся по лестнице. Из темноты выпрыгивали предметы. На втором этаже заскрипела кровать. Джейн? Артур?

«Что мне делать?»

Я спустился с крыльца.

На улице было холодно, темно и удушающе тесно, дома перешептывались крыша к крыше. Фонари висели на вбитых в стены крюках и на протянутых между домами веревках, но лишь в некоторых тускло горели свечи. Металлические коробки с сальными огарками за стеклянными окошками. Из труб не поднимался дым, но это ничего не значило: некоторые алхимики Золотой улочки пользовались специальными заслонками.

Студеный ветер забрался под ночную рубашку, протянул по голеням и лодыжкам ледяными когтями, меня пробрала дрожь. На моих прежде босых ногах были туфли, но я не помнил, когда их надел. Судя по тому, что они мне жали, это были туфли Келли. Озноб усилился.

«Что я делаю? Действительно собираюсь позвать на помощь и разрушить все то, чего добился таким трудом? Есть ли у меня другой выбор? Может, вернуться, поговорить с Келли?»

Я ухватился за эту мысль, сколь бы безумной и ужасающей она ни казалась. Он (Келли или нечто на него похожее) ведь не напал на меня, не причинил вреда…

Не успел!

Возможно, так. А возможно, и нет.

Лампа дрожала в вытянутой руке. Я побрел вниз по улочке, словно крестьянин, напавший на след вора, не понимая, что куда-то иду, как доктор фон Хайек, брякающий туфлей по полу кабинета, но не замечающий этого. Вновь и вновь я возвращался мыслями в лабораторию, видел неподвижное угловатое лицо Келли, видел кровь на…

Холод отрезвил: я застучал зубами, опустил лампу и с удивлением обнаружил себя в самом конце Золотой улочки, в пяти шагах от последнего фонаря. Брусчатка упиралась в крепостную стену и сворачивала направо, в живой белесый туман. Из хмари проступали очертания одноэтажного домика с перекошенными оконными проемами. Хищным провалом чернела дверь.

Постояльцы Золотой улочки шептались о призрачном доме, описывая его как белое зловещее здание, но я сразу понял, почему так вышло. Белой — цвета скисшего молока — была сама мгла, а скрывающийся в ней дом имел оттенок угольного нагара. И мало кто подбирался так близко к этому жуткому миражу, проступающему во время тумана.

Я попятился, развернулся, едва не разбив лампу о стену, и поспешил прочь. Меня позвали, сухо и настойчиво, но зачем слушать ветер, зачем думать, что видел в окне зыбкую бугристую фигуру…

Возвращение в лабораторию уже не казалось таким пугающим.

Келли еще там? Он ли? Что — реальность, а что — агония разума?

Келли сидел за столом, но не зловещим идолом с живыми глазами, а поломанной куклой. Я не ощутил прежней угрозы, она выветрилась вместе с козлиной вонью.

Кровопийца ушел.

Кровопийца.

Прежде чем отпереть дверь и войти в лабораторию, я какое-то время прислушивался. Напротив двери темнела арка винного погребка, опустошенного Келли. Но после спиритуалистического сеанса с волшебным камнем, который вознес мою репутацию до пражских небес, дела пошли в гору — я был уверен, что найду бочонок отличного вина из Малых Карпат или парочку оплетенных соломой тосканских фьяско. Припомнив отвратные выходки пьяного Келли, я поборол искушение заглянуть в погреб.

Поворачивая ключ, подумал: если зайду — пути назад не будет.

Маска, которая недавно была лицом моего компаньона, сказала: «Ты привыкнешь».

К чему?

В помещении стало заметно теплее. Меня еще колотило после уличного холода, но мышцы радовались долгожданному комфорту. Пока я в сомнамбулическом состоянии брел по прямой излучине Золотой улочки, а потом бежал прочь от покрытого белым туманом дома-призрака, Келли покидал кресло. Об этом говорил глобус, который вернули на стол. Я отметил наведенный на столешнице порядок: спрятанный в ларчик черный кристалл, листы пергамента и книги в стопках, выстроенные в ряд маленькие зеркала, предназначенные для улавливания лунных лучей, и никакой сморщенной человеческой кисти, никаких алых пятен на столешнице.

Как и на лице моего помощника.

Келли обратил ко мне влажное лицо, воротник его черной робы был мокрым и казался тяжелым, точно сердце утопленника. Концы кушака свисали на правом боку лентами серой кожи. На меня затравленно смотрел прежний Эдвард. Правда, я никогда не видел, чтобы он выглядел настолько растерянным и испуганным.

— Это случилось… снова…

— Да, — сказал я, не понимая, о чем он, просто желая успокоить и его, и себя.

Он неуверенно кивнул, его взгляд метнулся в угол лаборатории. Я заметил таз с водой, на поверхности которой плавала жирная пленка.

Кровь.

— Я не хотел… это был не я…

— С кем ты разговаривал, перед тем как я вошел? — спросил я.

Келли смотрел на горн. Оранжевые отблески ложились на его мокрое лицо. Только сейчас я понял, что он развел огонь.

— С ним.

— С кем?

— Он остался сыт.

— Эдвард, с кем ты разговаривал?

Келли закатил глаза.

— Ты знаешь. Но теперь он может не только говорить. Он шагает.

Мне повсюду мерещились грязные следы и отпечатки рук: на камнях, на мебели.

— Кто?

— Ариэль.

— Что это значит?

Рот Келли дернулся, по лицу потекли слезы.

— Я — дверь. И когда он шагает в меня… это… Джон, это ужасно…

Он заморгал, затем развязал шнурки и стянул шапочку. Сальные рыжие волосы облепили череп, на месте правого уха бугрились уродливые рубцы.

Я стиснул зубы, готовый в любой момент развернуться и уйти. Я не знал, куда направлюсь — в спальню или снова на улицу — и что буду делать, но компания Келли стала невыносимой. Я боялся его безумия и его страха. Я понимал, боже, понимал, о чем он говорит, но не мог этого принять. Не тогда.

— Я сжег ее, — всхлипывая, выдавил Келли и щипком потушил горящую на столе свечу.

Я посмотрел на печь и кивнул.

______________________

Универсальный растворитель, или Алкагест, название введено Парацельсом для жидкости с сильной растворяющей способностью.

Универсальный дух.

Гермес Трисмегист «Изумрудная скрижаль».

В каббалистической терминологии: духовное небо Юпитера.

Пузатая бутылка, в которой хранилось знаменитое кьянти (сухое красное вино).

Глава 8

1

В детстве заграница виделась Олесе сказочным местом, в котором все по-другому. Лучше. Попасть туда было трудно, но потаенная дверь существовала, и ни один монстр не смог бы проскочить следом за отчаянным беглецом.

В девять лет Олеся оказалась в немецком городке на границе с Бельгией. Поездку организовал благотворительный детский фонд. Пожилые бюргеры, уже выпустившие из семейного гнезда двух сыновей, приняли украинскую девочку радушно и тепло. Они очень гордились тем, что помогают ребенку из неблагополучной страны: возили по всей Германии, показывали, словно фарфоровую куклу, родственникам и друзьям.

Олесю словно вырвали из затяжного промозглого сна. Из криворожской комнатушки с узкой кроватью, под которой умещалась картонная коробка со всеми ее игрушками, тряпичными, деревянными, безжизненными. Из поношенных тусклых платьев. Пришло утро, и она проснулась в чужеземном раю, рядом с белокурой голубоглазой Барби, которую видела только по телевизору и на засаленных страницах журналов. Мир вокруг пестрел и переливался. Фрау Кениг (узнав, что фамилия добрых немецких «бабушки и дедушки» означает «король», Олеся не удивилась: как иначе в волшебном королевстве!) привела ее в огромный магазин с золотыми и серебряными манекенами. Примеряя наряды, Олеся не могла отлипнуть от зеркала. На улицу вышла яркой и сияющей, как радуга над океаном.

А затем сон закончился.

Она вернулась в Кривой Рог. К прогулкам вдоль извилистой речки-вонючки, в которой, если верить местным легендам, хоронила хирургические отходы огромная больница, прозванная в народе «Тысячка». К смущенно-красным трамвайчикам метротрама. К зеленым, в каштанах, микрорайонам, за которыми заканчивался город и начиналась степь. К скоротечному взрослению в компании рыжих от руды собак и голубей.

Длинноногая Барби вскоре подстроилась под окружение: спутанные волосы, невыразительный взгляд, ссадины и вмятины — отец по пьяной лавочке любил швырнуть куклу в окно, учил дочь самостоятельности, и только чудом игрушка не погибла в руках дворовой мелюзги или зубах одноглазых котов. Маленькая Олеся хандрила вместе с Барби, плакала, объявляла маме, что не хочет здесь жить. Мама устало улыбалась: «Стремись, дочка, тоди пойидешь, колы подрастешь… Может, и мэнэ заберешь».

Девочка искала возможность, стремилась, корпела в школе — в воображении, где можно промотать годы, собрать в клейкий ком знания и силы и, конечно, снова найти дверь. Дверь в Сказку.

— Эй, Ватиска, айда в киноху пугаться! — кричала Даша, помешанная на ужастиках подружка. — «Дракулу» крутят!

И Олеся бежала в «Олимп», лобастый, окруженный, словно могила, клумбами, где открывала другие двери, более доступные. И пугалась. И влюблялась — в бледнолицего Ривза (Дашка запала на Олдмана), в Суэйзи из «Привидения», в…

Она влюблялась слишком часто, и не только в кино. На небольшом живописно-мрачном кладбище, давно закрытом для новых постояльцев, Олеся впервые поцеловалась, а после позволила белозубому костлявому десятикласснику, на четыре года старше, кое-что еще. Мертвецы ее не волновали, она только боялась измызгать последние приличные джинсы. Лениво каркали вороны, а в пятнадцати минутах пешком от кладбища, усеянного, точно выбитыми зубами, надгробиями девятнадцатого века, стоял кинотеатр «Олимп», в двадцати — старая панельная пятиэтажка с квартирой, мамой, иногда папой… и окончательно сломанной грязноволосой куклой в картонной коробке под кроватью.

Олеся уехала из Кривого Рога в шестнадцать, не закончив школу. Не за границу — в Киев. К едва знакомому парню, с которым познакомилась (и переспала) во время школьной экскурсии в столицу. Недолгая романтическая история — и снова к ужасам, бытовым. Но она ведь догадывалась о привычках парня? Еще до того, как все покатилось в знакомые тартарары, Олеся заводила разговоры о переезде в Европу. Парень фыркал: «Здесь деньги делаю, дружбу вожу, а там — кто я?» У каждого свои сказки. Она не унималась. Он отговаривал, сначала словами, потом кулаками, жилистыми кувалдами с лагерными татуировками на костяшках.

«Есть причины для того, чтобы все было так, как оно есть».

На работе, в машинописном бюро, утрамбованном в подвальную сырость, Олеся познакомилась с пожилым врачом, собирающим документы на визу. Они встречались три или четыре раза, он рассказывал о странах, в которых побывал, а она тараторила: «Так классно! Классно!» — «Что такое, девочка, заграница манит?» — «Да!» — «Тогда собирайся и езжай, молодая ведь, силы есть, детей нет». Эти слова окончательно встряхнули Олесю.

Она вернулась в Кривой Рог и стала искать варианты. Сначала приглядывалась к англоязычным странам, грезила Австралией, но отпугнули требования: высшее образование, ворох документов. Ужасно постаревшая мама переживала, пыталась помочь. И помогла: свела с клиенткой, бойкой мелированной женщиной, которой время от времени чинила и подгоняла одежду; та пять лет жила в Праге, но вернулась из-за мужа — тот не смог интегрироваться на чужбине, не вынес культурной изоляции. Одна беседа на тесной кухоньке, и — усе! — Олеся решилась.

Интернациональная Прага!

Олеся с головой нырнула в интернет. Барьеры переезда оказались невысокими — за ними виднелась зеленая медь куполов и башен чешской столицы. Список документов, отзывы иммигрантов, фотографии — девушка глотала все подряд, влюбляясь в город над рекой Влтавой, подзывающей взмахами прекрасной Чертовки.

Конечно, Олесю не покидали сомнения, они налетали вместе с западным ветром, пропахшим зловонием коксохимического завода Желтых вод, и имели не менее специфический запах. Запах скорой неудачи, нового разочарования. Кроме немецкого городка из воспоминаний и желания убежать, у Олеси не было ничего. Она не знала чешского языка, не представляла, как будет жить одна в чужом городе, чужой стране. Однажды, задохнувшись слезами, неверием в себя, схватила телефон. «Ты справишься», — приободрил пожилой доктор, и отпустило, полегчало.

Знакомая матери подсказала фирму, которая нашла Олесе работу сиделки в отделении пражской реанимации. Шанс, маленький, хрупкий, живой. Подписав контракт, Олеся подала документы на долгосрочную визу. И началось ожидание. Возведенная в абсолют нервозность. Девушку словно заперли в душной пробковой камере. Уедет — не уедет. Вдохнет полной грудью — рухнет на землю.

Спустя пять месяцев позвонили из чешского посольства: виза готова!

Олеся собиралась со смехом, в слезах, в странном неконтролируемом потоке обещаний: «Тама обоснуюсь, заберу тебя, не оставлю с… этим». Мама отказывалась ехать: «Тута доживу». Олеся догадывалась, что дело в отце, в извращенной, изломанной, талой любви к этому агрессивному алкоголику с большими, некогда золотыми руками.

Отца она нашла на квартире одной из его шалав, рыжей добродушной Аллы, еще большей тряпки, чем ее мать. Нормального прощания не вышло. Пьяный отец принялся хаять, учить, смеяться.

Только на варшавском автовокзале, под угрюмо-пристальным взглядом хостела и покашливание местных бомжей, Олеся осознала, что дверь открылась. И шагнула в нее. Безвозвратно. Впереди — Прага, не туристическая, не мимолетная, а ее новый дом, где она — рано повзрослевший подросток — будет жить и работать. Только справится ли? Никто не поможет: ни мягкотелая мама, ни треснувший голос пожилого любовника, никто.

Она осталась одна.

И в этот момент осознания, сидя в кресле со сломанной регулировкой спинки, Олеся повернулась к окну и увидела, как в стекло старого автобуса бросилась зубастая, злобная, брызжущая слюной тварь.

Паника.

2

Поездка заняла полчаса.

Декорации за окном были сочно-зелеными с вкраплениями кирпича и ржавчины. К микрорайону Зличин вела также желтая ветка метро («следуйте до конечной станции»), но Олесе нравились наземные поезда: в них легче дышалось, свыкалось с приближением пригорода.

Моторный вагон вез по маршруту бездомного гида Карима. На запад от Главного вокзала Праги.

— Значит, вы работали гидом? — спросил мужчина в серой кофте, платок которого лежал в кармане ее джинсов.

Олеся оторвалась от окна и посмотрела на Яна.

— Подруга предложила. Мол, сама Прагу посмотрела, теперь и другим покажи. Веселая ты, Олеся, общительная, краси… — Она запнулась, стало неловко за случайную саморекламу. — В общем, я загорелась. Подустала в реанимации, да и платили копейки. Подтянула историю, чешский ночами зубрила. Английский со школы неплохо знала. Собеседование прошла с первого раза. Потом трехнедельные курсы — и приняла первую группу.

В вагоне дребезжали тихие голоса. Ян и Олеся сидели у окна, друг напротив друга.

— А в реанимации кем работали? — спросил Ян.

— Официанткой.

— Сложно привыкнуть? Ну, к новой стране.

И тут ее прорвало. Давно копилось, и ни одного «ушастого» мужчины рядом. Никто не хотел слушать — все хотели известно чего.

Да, сложно. Да, приехала, а тут новый мир, чужой, безразличный. Домой сразу захотелось, даже не поверила настойчивому чувству — ведь так долго искала дверь… и вот открыла… Сомнения на каждом шагу, непонимание, паника. До банального доходило: кнопку в автобусе не нажала — дверь не открылась. В парикмахерской обкорнают, потому что не можешь объяснить, чего хочешь. В общении одни тупики. Два слова сказала, и разговор закончился. Хорошо хоть еще силы и энергия были, восемнадцать лет всего, не старуха, поди. Но, но, но… Она скучала по дому, по маме. Часто плакала.

Если бы рядом кто-то был…

Этого Олеся вслух не сказала.

Навалились бытовые вопросы. Счет в банке открыть, на учет в полиции встать, оплата, сроки — везде нервы. Страх не уходил. Многое казалось некомфортным, критичным. Разница между Кривым Рогом (да и Киевом) и Прагой была огромной. Ущелье шириной в три шага Годзиллы. Другая планета со своими правилами: туда ступишь — удар током, сюда — снова разряд, куда ни плюнь, кого ни пни — шок. Олеся банально не умела жить в Праге. Здесь все работало иначе, решалось иначе. Ей казалось, что слово «прие́зжая» написано у нее на лице и с таким лицом лучше не соваться в общественный транспорт, магазин. Ситуации, в которых надо говорить, объяснять, пугали не хуже ночных кошмаров.

Самым большим стрессом стала работа. Олеся мыла посуду и поддерживала порядок на крошечной кухне в отделении реанимации. Не особо пыльный (вернее, мокрый) труд: имелась посудомоечная машина. Но платили, как неквалифицированному персоналу, мало. Говорливая белоруска Аня, иммигрировавшая в Чехию на два месяца раньше, помогла разобраться со всякими мелочами, поддержала, немного успокоила. Потом Аню перевели в другое отделение, и Олеся была вынуждена столкнуться с коллегами-чехами.

И начался тихий ужас.

Чешский, везде этот непонятный чешский язык! Она превратилась в неадекватную особу. От улыбок и вопросов хоронилась на кухне, пряталась за кастрюлями и тарелками. Комплексовала, тряслась. Чешки махнули рукой. Олеся стала призраком. Казалось, ее даже не замечают: сидит в уголке комнаты отдыха, поглядывает затравленно на балакающих медсестер; кто-нибудь принесет горсть конфет, начнет раздавать, а про нее и не вспомнит.

— Зличин, — сказал Ян и поднялся.

Поезд остановился.

Олеся нацепила рюкзак и пошла за мужчиной, который вызвался ей помочь. Они спустились на узкий перрон перед двухэтажным опрятным зданием и двинулись за чахлой людской струйкой. Сквозь деревья проглядывались кусочек парковки и автомобильная дорога.

— А потом я не выдержала, — продолжила Олеся, — совсем невыносимо стало. Подходила, разговаривала, извинялась. Среди медсестер оказались две россиянки и украинка. Взяли в тусовку, приглашали на собрания. За месяц все изменилось. Дружба вышла за пределы работы: ходили с девчонками в боулинг, караоке. Всем отделением меня учили чешскому, деньгами помогали, подсказывали, как решать вопросы с социальными службами. Если бы не они, наверное, уехала бы.

— Осторожно. — Ян придержал ее за локоть.

Мимо промчался белый «седан».

— Спасибо, — сказала Олеся, мельком подумав о внимательности и крепких пальцах парня. — Увлеклась.

— Ничего. Я рядом.

Она покосилась на его загорелое лицо.

— Так и обвыклась. Сроднилась с городом. До этого Прага казалась необитаемым островом. Одиночество душило, общения не хватало, одно развлечение — по улицам бесцельно таскаться. Вроде и красиво вокруг, вот она, мечта, а душа не на месте. С теми, кто приезжал на заработки, особо не пообщаешься: другие приоритеты, целыми днями пашут. Но сошлась с девчонками из отделения — и отпустило. Близко сдружилась с Аделой, чешкой. Адела серьезно взялась за мой язык. Я и сама загорелась: смотрела местные передачи, читала журналы, выписывала слова на бумажку, зазубривала. Курсы себе позволить не могла. Почти все деньги уходили на документы, магазины. Иногда ела в кафешках, на рестораны не хватало. И дело пошло. Девчонки подсказывали слова, выпытывали истории — я рассказывала на чешском.

Захотелось в туалет. Олеся обернулась: здание станции скрылось из виду.

Они прошли мимо крошечного пожарного депо. Черепичная крыша с двуглазым окошком, распахнутые ворота, красно-белый фургончик.

— Что-то не так? — спросил Ян.

— Нет, все хорошо. Увидите магазин, свистните.

— Договорились.

Олеся продолжила рассказ.

На второй год после переезда уже уверенно говорила на чешском. Пропало ощущение дискриминации, неловкости в общении. Любая проблема решалась простым звонком. Если бы ее попросили дать совет иммигрантам, она бы сказала: учите язык! Без него далеко не уедешь. Можно, конечно, окружить себя русскоязычными знакомыми, но тогда чехи, их культура и менталитет останутся для вас потемками.

— И вот однажды Адела предложила пойти в гиды. «Не кусаются чехи, сама же видишь, давай, чего терять». Я взяла себя за шкирку и пошла. Вот, в принципе, и вся история.

— А туристический проект?

— Позвала знакомая, одна из организаторов, когда запускали. Набрали гидов, социальных работников, мэрия гранты выделила.

— С бездомными трудно работать?

— Наоборот. Даже радостно. Видишь, как растет их самооценка, пропадает стыд.

Ян остановился перед магазинчиком на первом этаже жилого дома.

— Я слышал, что среди бездомных много русских.

— Скорее, украинцев и поляков, — сказала Олеся, доставая из рюкзака кошелек. — Они держатся особняком, даже от чешских бездомных. Закрылись в своей уличной общине. Некоторые устроились в сквотах.

Таких, как сквот «Цибулька», куда направлялись Олеся и Ян.

В магазине она купила бутылку минеральной воды и упаковку жвачек.

— Хотите пить?

Ян покачал головой.

В Зличине работал знаменитый концерн «ЧКД», продукция которого — локомотивы и трамваи — стучала колесами по рельсам стран СНГ. Археологи раскопали здесь кладбище пятого века, одно из самых крупных в Европе, и стоянку эпохи неолита.

Таунхаусы остались позади, спрятались за рощицей. Показался сквот «Цибулька».

— Раньше здесь были? — спросил Ян.

— Один раз, когда согласовывали с Каримом маршрут.

— Он здесь жил?

— Кажется.

Олесе не нравилось это место. Сквот. Заброшенные, замусоренные строения, которые кто-то зовет своим домом. Слишком похоже на кусочки Кривого Рога. Того и гляди выскочит из-за угла толпа «бегунов» и помчится навстречу, размахивая прутами и косами. Да-да, косами! «Бегунами» в криворожские девяностые называли банды, которые следили за тем, чтобы все криминальные движения совершали только местные, а чужаков жестоко отваживали. Воевали район на район. Маленькая Олеся видела в окно, как толпы отморозков, человек двадцать-тридцать, кромсали друг друга теми самыми косами и прутами. А еще было: «бегун»-школьник принес на урок пистолет и выстрелил девчонке в затылок.

Снова заныл мочевик. Черт, она забыла сходить в туалет!

— Будет интересно, — подбодрил Ян.

Кирпичный забор с колоннами и треугольной крышей. Они вошли в чугунные ворота. Бывшая усадьба на окраине Праги впустила их.

3

«Как здесь можно жить?»

Постройки будто склонялись к ним. Ян шагал впереди, притаптывая буйную траву условной тропинки, тянущейся между непроходимыми зарослями сорняка. Под подошвами хрустели обломки кирпича и штукатурки.

Олеся ощутила покалывание в груди — напряжение, граничащее со страхом. Рассудок тут не помощник. Призрачный страх явился из детства, из-под кровати или шкафа, зашептал тихо, утробно. В усадьбе — большом двухэтажном доме и приземистых строениях — не было ничего особенного. Рамы с осколками стекла, изломанные и растрескавшиеся двери, нарывы и глубокие раны стен. Догнивающий архитектурный покойник. Но почему кажется, что из трещин и дыр сочится зло?

«Не выдумывай!»

Она не верила, что найдет Первенцева. Или боялась обратного? Что, если клиент где-то здесь, только уже…

Другой.

Ян задрал голову. Его заинтересовала надстройка на крыше. Купол бельведера покрывала синяя строительная пленка. Рваные края сползали на окна — два круглых и одно прямоугольное посередке — и шевелились на ветру. Синий спрут поджидал добычу.

Они прошли под аркой вытянутого в первом этаже здания — синие щупальца шелестели, переплетались — и оказались в замусоренном дворике. Над стенами, там, где еще держалась желтовато-розовая штукатурка, потрудились граффитисты. Из всех художеств выделялась черно-красная звезда, справа от которой значилось: «First steps to RIOT!»

— Чей-то символ? — спросила Олеся.

— Анархистов, — сказал Ян.

Чувствует ли он то же самое, что и она? Тяжесть страха. Желание убежать, перед которым писклявый голосок совести становится неразумным. Бежать и не оглядываться. Как в детстве.

Слишком поздно. Детство прошло. Много чего минуло.

Некоторые окна были забраны бурыми решетками, кое-где уцелели стекла. Под крышей, точно обломок кости, торчала приплюснутая на конце вентиляционная труба.

Ян пнул пластиковый ящик из-под пива, осмотрелся.

— Колоритное местечко. — Он перевернул ящик, забрался наверх и приставил ладонь козырьком ко лбу. — Капитан, вижу пиратское судно.

Олеся улыбнулась.

— Как-то здесь тихо. — Ян спрыгнул с ящика.

Она тоже заметила. Но отвлеклась на себя, больше не могла игнорировать давление в мочевом пузыре.

— Извините, мне надо… Я быстро.

Олеся обошла вышку-стремянку, ржавую, оставленную без колес, на которой сохли пара штанов и рубашка, свернула за хозяйственную пристройку, дальше, дальше, для надежности спряталась за деревом, расстегнула и спустила джинсы вместе с хлопковыми трусиками и устроилась на корточках. Окинула взором поросший бурьяном пустырь с южной стороны усадьбы. Здесь могли быть оранжерея или небольшой парк. Зеленый партер, где цвели сливы, груши, яблони и каштаны. Бессмысленно-мечтательный взгляд девушки скользил слева направо, и тут им завладела темнота оконной рамы.

Олеся почувствовала слабость и, хотя мочевой пузырь опустел, подождала еще пару секунд, прежде чем встать и привести себя в порядок.

На нее кто-то смотрел.

«Просто бездомный, расслабься».

Легко сказать.

Она направилась к дому, с другой стороны которого ждал Ян. У основания стены штукатурка давно отсырела и обвалилась, в глубине темнел кирпич, гниение распространялось вверх. Олеся подумала, что фасад похож на зубы, обнажившиеся в воспаленных деснах.

Разбитое окно, опутанная проволокой рама, фигура за ней, в глубине комнаты.

Женщина… старуха в платке…

— Добрый день! — Олеся помахала рукой. — Можно с вами поговорить?

Старуха сделала шаг вперед, но по-прежнему оставалась в тени свода. Пыльные солнечные лучи не дотягивались до ее лица, что не помешало Олесе рассмотреть женщину. «Ей плохо. Она сейчас упадет».

Старуха не падала. Стояла окостенелым идолом, в обносках, в цыганском платке, и пялилась на Олесю.

Девушка по инерции подступила.

— С вами все в порядке?

Старуха запрокинула голову и посмотрела на потолок, словно там кто-то сидел.

«Что у нее с шеей?»

Ниже угла подбородка чернело круглое отверстие размером с мелкую монету, забитое то ли свернувшейся кровью, то ли грязью.

Маленький кляп.

Олеся вспомнила газетную статью, посвященную экспериментам Павлова. Она испытала шок, узнав, что ученый (садист!) не ограничивался собаками. Ставил опыты на детях: проделывал в щеке специальное отверстие — фистулу, — через которое капала слюна. На черно-белой фотографии был ребенок с открытым ртом и дырой в щеке.

Отверстие в щеке.

Отверстие в шее.

Отметина дьявола.

— Вы ранены? — сдавленно произнесла девушка.

Старуха опустила голову. Олесе сделалось дурно: в лице женщины остались только белая и черная краски, нездоровые, страшные оттенки, из него словно выпустили всю кровь. Под глазами — лихорадочными, опухшими — темнели рыхлые складки.

Олеся приблизилась к затянутому проволокой окну. Оказывается, все это время она делала мелкие шажки. Будто ее тянуло к тому, что было в комнате.

Возможно, на потолке.

Старуха отступила вглубь, развернулась и вышла из комнатушки, усыпанной мелкими осколками зеркал. Она двигалась медленно, как неуклюжая кукла.

Где-то недалеко озлобленно залаяла собака.

Подождав, когда перестанут дрожать руки, Олеся пошла вдоль сырой стены. Ей казалось, что она слышит шаркающие шаги.

Хотела, но боялась позвать Яна. Крик мог привлечь внимание… кого?

Слишком много необъяснимого. Сначала Карим на полосатом полу вокзала в окружении странных вещичек. Потом история Яна о склепе и подземном коридоре с призраком. Теперь — мертвенно-бледная старуха с дырой в шее. Это что, новый этап ее одиночества? Немного мистики для вкуса?

Она уткнулась в затененный крышей угол, в смрадной луже валялись куски черепицы. В углу пряталась дверь в облезлой зеленой краске, распахнутая, приглашающая войти.

Олеся обернулась. Она убедила себя в том, что не обязательно возвращаться и обходить постройку, чтобы найти Яна. Достаточно пройти дом насквозь.

Она зашла внутрь.

В щелях рассохшегося паркета застрял мусор. Повсюду валялись банки, бутылки, пачки, тряпки, бумага, дырявая обувь. Толстый слой пыли. Со всех сторон сочилось молчание. Старухи нигде не было.

Олеся свернула направо. Дверь, еще дверь. Просторный коридор гулко стонал. Почудилось, будто под ногами ломкая корка, паутина, покрытая трупиками мух, а ниже — ничего. Через потолочные дыры проникал тусклый свет. Хлам лежал на вспученном паркете грязными сугробами.

— Эй, — позвала девушка зажатым голосом, как будто находилась на грани сердечного приступа. — Где вы?

Вот, кажется, эта комната. Битые зеркала, проволока на окне. Олеся опасливо заглянула в проем без дверной коробки — под пальцами крошилась штукатурка — и вскинула глаза к потолку. Ничего. Только влажное пятно.

«Что ты ожидала увидеть? Огромную летучую мышь?»

Сзади хрипло загавкал пес, в закрытую дверь сильно ударили, — мускулистые, когтистые лапы, это ведь нетрудно представить? — и полотно исторгло облако мелкой пыли.

Олеся попятилась назад.

Мама… Как же ей сейчас хотелось услышать голос мамы, уставший, далекий, родной, спрашивающий «як дела?» и на том успокаивающийся, начинающий тараторить о другой жизни, сериальной. Иногда Олеся фантазировала, будто сериальная вселенная и есть реальность, а ее мама — вымышленный персонаж, может быть, престарелый создатель, о котором вскользь упомянет герой мыльной оперы. За последний год (Олеся звонила раз в две недели) мама подсела на турецкие сериалы: «Ой, как там, доця, интересно, отношения их, быт. Пьют чай из стеклянных стопочек, у них так вкусненько на столе всегда, как накрывают завтрак чи обед, якись яркие овощи, фрукты нарезанные, блюда разные. Хотела бы я туда попасть. А из тонкого-тонкого теста какие штуки пекут, промазывают…» — «И о чем сериал?» — спрашивала Олеся, зная, что маме будет приятно рассказать. «Ой, там бедная девушка в богатого влюбилась, а навколо него ще две вьются. И приходится обманывать его, чтобы влюбить в себя. Хавва…» — «Халва?» — «Хавва. Две „в“. Так ее зовут. Вот зараз она в аптеку идет… Доця, давай через часик перезвонишь, а?»

Собака заливалась лаем, бросалась на дверь.

Этот дом, это место… Здесь словно присутствовала черная воронка, которая высасывала из Олеси душевное равновесие. Половицы скрипели, хлам цеплялся за щиколотки. За стенами шуршали крысы. Девушка отступала.

— Ян!

Ей ответила псина: ав-ав-ав-ав-ав!

В прошлый раз тут было иначе. Добрые большеглазые собаки, приветливые сквоттеры: смотрите, гуляйте, только людей не снимайте. Карим улыбался и пах одеколоном. Они прошлись по усадьбе, помогли седовласой женщине загрузить дрова в тележку, пообедали жаренными на костре сосисками и пивом.

Олеся наступила на картинную раму и едва не упала. Сохранив равновесие, развернулась и побежала по коридору. Быстрей, быстрей: в вестибюль, потом на улицу, обежать вокруг здания, найти Яна, убраться отсюда.

Коридор неожиданно закончился, потолок над головой взмыл вверх, взгляд последовал за ним, и Олеся закричала.

На балочном перекрытии сидел человек.

На мужчине были лишь темно-синие плавки. Он устроился на брусе, будто обезьяна. Правая рука упиралась в подгнившее стропило. Посмотрел на Олесю. Сверкнули выпученные красные глаза, раскрылся кривой тонкогубый рот, и из него свесилась вниз нитка розовой слюны.

«Как он туда забрался? С лестницы?»

Человек на балке был бледным, холодным (и мертвым) на вид.

Олеся огляделась. Дверь, через которую она попала в дом, казалась бесконечно далекой. Олеся посмотрела направо: сломанный шкаф, захламленный бумагой и сухой травой подоконник, перевернутый стул без спинки, лестница на второй этаж, просвет между стеной и дверной доской… Вот! Выход во двор, где ждал Ян!

Перед тем как броситься наутек, Олеся подняла лицо к потолку.

Человек исчез. Из коридора накатывали волны собачьей ярости.

Девушка подскочила к сорванной с петель, приставленной к проему двери, рванула ее, едва не свалив на себя, отскочила и шмыгнула в золотистый прямоугольник света.

Ян — милый ушастый Ян — ждал около ржавой стремянки. Стоял к Олесе спиной и странно отреагировал на ее окрики: медленно повернулся и посмотрел непонимающим взглядом.

— Ян! — Она пыталась отдышаться. — В доме кто-то есть, они… Давай уйдем! Пожалуйста!

Ян нахмурился.

— Я видел кого-то. Мне кажется… это был Иржи.

— Кто?

— Мой напарник… Его забрал склеп.

Олесю испугал его бесцветный голос.

— Где? Где ты его видел?

Ян показал на бельведер. Окошки зияли пустотой. С купола исчезла синяя строительная пленка.

Спрут проснулся и покинул лежку.

______________________

Брэм Стокер «Дракула».

Рукав Влтавы.

Первые шаги к бунту (англ.).

Глава 9

1

В тот день Катя позвонила ближе к обеду. Стас собирался набрать сам, справиться, как там Никитос, — деду в гараже помогает, всю клубнику в огороде слопал? — но погряз в каком-то рассказе или статье и не заметил, как пролетело время; обнаружил себя перед компьютером с нечищеными зубами и кружкой остывшего чая, на поверхности которого плавала перламутровая пленка. Катя сказала, что жара немного спала, Никита все утро балбесничал в надувном бассейне, а теперь они собираются часок прогуляться.

В следующий раз он услышал Катин голос из встроенных в ноутбук динамиков — голос призрака в формате mp4. Короткие видеоролики, снятые на фотокамеру. Несколько секунд, максимум минута: дольше Стас не выдерживал — уродливо, задыхаясь, рыдал. Слезы текли из невидящих глаз, лицо подергивалось, руки тянулись к экрану, затем к лицу, чтобы защититься от безжалостных картинок в окошке проигрывателя.

Мазохистский акт с цикличностью в день-два. Play. Слезы. Слепота. Захлопнутая крышка ноутбука.

Закончилось тем, что через месяц или два Стас вычистил с жесткого диска (со съемного, где хранились резервные копии, тоже) все папки с фото и видео.

Закончилось для файлов.

Не для него.

2

«Подходим, не стесняемся. Фотографируемся с начитанными пражскими бомжами!»

Стас отправил в рот хвостик печеной колбаски, следом — хрустящий кусочек чесночной гренки, запил из пластикового стаканчика белым вином. Облизал пальцы, затем вытер руки о пиджак — ну вот и пригодился, розовополый.

«Тут недалеко, если повезет», — сказал полчаса назад Роберт и повел в направлении Витковского холма: по Блахникова, Йеронимова, Гуситской, под трактирными вывесками, сквозь дразнящие ароматы. С Гуситской улицы свернули на улицу У Божьих Воинов.

В пивной «U Vystřeleného Oka», названной в честь Яна Жижки версии 1.0 (еще не слепца, но уже потерявшего драгоценную зеницу), их бесплатно угостили не тронутой, со слов хмельного лысого бармена, посетителями едой. Если лысый и обманул — плевать. Даже заходя с парадного и размахивая банковской картой, никогда не угадаешь, что доставят из кухни: свежеприготовленное блюдо или разогретое ассорти из недоедков.

В общем, повезло. Более чем. По лицу проводника Стас понял, что в пабе «У простреленного глаза» они сорвали кулинарный джек-пот. Страх перед помоечной едой обернулся одним из лучших обедов за последний год его жизни. Впрочем, это было нетрудно: готовить для себя он не любил. Вот для Никитоса или Кати — другое дело: по интернет-рецептам с удовольствием варганил омлеты с оливками и зеленью, сырные пиццы-великаны, обжаренные до золотистой корочки творожные шарики, к которым подавал йогуртовый соус…

Он расправился с кубиками красной рыбы — кажется, лосося, — промокнул губы хлебным мякишем и налег на говяжий гуляш, к которому шел остывший, немного пересоленный, но безумно вкусный с голодухи овощной гарнир. Вино Роберт выудил из мусорного бака по пути к трактиру — литровая запечатанная коробка.

— Роберт, а где русский так хорошо выдрессировали? — прожевав, спросил Стас. Вопрос вертелся на языке еще с вокзала.

— Мама родом с Украины, — пробубнил с полным ртом проводник. — Отец переводчиком работал. Дома я слышал только русскую речь, чешский с трудом привили в садике.

— А откуда с Украины?

— Из Кировограда.

Они сидели за столиком летней площадки. Как же здесь вкусно пахло деревом! Стас прислонился спиной к дровнице, закрыл глаза и легко представил, что город отдалился, затерялся в изгибах деревенских дорог.

Под деревянным навесом высились силуэты звуковых колонок в брезентовых накидках и другой концертной аппаратуры. Ароматное дерево и холодный металл — ну прямо боевые вагончики Жижки, прообразы танков, соединенные цепями и набитые крестьянами с арбалетами и пистолями.

Официант, он же бармен с осоловело-блестящими глазами, принес простенькие салаты с тертым сыром. Перекинулся парой дребезжащих фраз с Робертом и, вихляя, отбыл в полуподвальное помещение пивной, карикатурно знакомящее со сценами из жизни Страшного слепца.

— Туристы сорвались с места, не дождались заказа, — объяснил Роберт.

— Выпьем за них. — Стас поднял стаканчик. — И доедим за них.

Соседство двух пражских бомжей никого, судя по всему, не коробило. Атмосфера была непринужденной, свойской, пропахшей марихуаной и пьяными голосами. Дешево и душевно, не сравнить c брестскими hospodami, где одно меню на троих, да и то в голове у официантки.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — решился Стас. Чем больше он узнает об одном из героев своего нового (скрестим пальцы) романа, тем лучше. — Такой блиц…

— Задавайте.

— В тюрьме сидели?

— Побывал. За алименты.

— Дети?

— Мальчик и девочка.

— Кем работали до проекта?

— Рекламным агентом.

Стас глотнул вина.

— Книга, которую вы искали, — сказал он, чтобы перевести тему («допрашиваю взрослого дядьку, как школьника»), — она о Египте. Вы…

— Обожаю Египет! — Глаза Роберта заискрились. — В этой стране столько загадок и тайн. Холмы фараонов, города мертвых, а мумии, мумии! И не только людей. Тысячи, миллионы забальзамированных ибисов, быков, змей, крокодилов, крыс, рыб, все эти тела в подземных лабиринтах. Зачем? Какой в этом смысл? С человеком понятно, он стремился к личному бессмертию. Но миллионы птиц в глиняных кувшинах, миллионы! Вы читали Баджа, Виза, фон Деникена?

Стас покачал головой. Проводник смотрел сквозь него — возможно, на усыпальницы Долины царей или пирамиды Раннего царства.

— Столько неизученного, потаенного. Саккара, например. Не исследовали и половины, четверти! Египет — это склеп, набитый тайнами, понимаете?

— Хорошее сравнение, — оценил Стас. — Не против, если украду?

— Разумеется. Мне будет приятно.

Стас достал блокнот и записал. Все по-честному.

Взгляд Роберта снова затянуло мутное марево.

— Многое бы отдал, чтобы увидеть Каир своими глазами. Мачты минаретов, тонущие в сумерках. Пирамиды в золотой пыли заката. Стелы, скульптуры, захоронения… Как я завидую путешественникам, которые первыми увидели пирамиды, разбили палатки под древними гладкими камнями…

Роберт промочил горло вином, выудил из салатницы кусочек мяты и принялся вертеть между пальцами с подстриженными, но грязными и слоящимися ногтями. Стас автоматически глянул на свои: пилочка не помешала бы.

— Когда европейцы, вторая волна, снова открыли для себя Египет, среди них были и чехи. Далековато для путешествий, неудобно, «Чедока» еще нет…

— Кого?

— «Чедок». Бюро путешествий, одно из старейших в Чехии.

— Понял.

— Однако чехи не так просты. Кое-кто побывал в Египте раньше, чем нога Колумба ступила на остров Сан-Сальвадор. Первым — ну, во всяком случае, первым, кто об этом сообщил, — был поэт Богуслав Гасиштейнский, он собирал старинные рукописи и книги, которые сейчас хранятся в «Святовитской сокровищнице». Богуслав попал в Египет, кажется, в году четырнадцать-девяносто, но пирамид не видел… — Язык Роберта то и дело облизывал резцы, словно искал там кусочки пищи. — Через год или два в Каир приехал Мартин Кабатник, писатель. — Роберт подмигнул. — Мартин интересовался церквями Востока, по поручению гуситской общины искал в них чистый христианский характер, да так усердно, что даже не заметил пирамиды Абусира, Гизы и Саккары. Вернувшись в Чехию, написал «Путешествие до восточных пейзажей».

Стас пожалел, что под рукой нет диктофона. Вот бы включить, положить на стол между опустевшими тарелками.

— Затем в Египте оказался Криштоф Гарант. Ученый хотел добраться до пирамид, но не рискнул переплыть на лодке разлившийся Нил. Единственный мост унесло течением, в реке гнили туши животных… Гарант поспрашивал-поспрашивал о пирамидах и выпустил книгу с длинным названием. Зато к пирамидам попал автор «Путевого дневника апостольских восточных миссий в Египте», священник-францисканец Якуб Ржимарж. Случилось это в начале восемнадцатого века. Он подробно описал Сфинкса, гизские пирамиды, размеры, внутренние помещения, где, скорей всего, побывал лично. Рукопись хранится в Университетской библиотеке, здесь, в Праге. Ржимарж описал погребальную камеру и саркофаг с телом того, кто повелел построить пирамиду.

На сцену под навесом поднялся небритый парень в линялой рубашке, стянул брезентовый чехол и стал возиться с микрофоном.

— Вацлав Ремедий Прутки, францисканский миссионер, уроженец Праги, тоже описал пирамиды. И про мумии не забыл. Он первым из чехов поднялся на Великую пирамиду Хуфу и измерил ее высоту, привязав к ноге веревку. О мумиях фараонов писал с иронией… Станислав, а вы знали, что перед тем, как впустить пришельца в пирамиду, арабы очищали ступени от песка и стреляли из ружей?

— Все ради денег, бакшиша. Небольшое представление.

Бездомный надолго замолчал. Стас негромко кашлянул.

Роберт никак не отреагировал.

— Все нормально?

Левое веко Роберта опустилось наполовину, задергалось, словно в мозговых центрах произошло короткое замыкание.

У Стаса засосало под ложечкой. Он привстал, протянул руку, чтобы встряхнуть гида, но тут с глазом вождя произошло что-то странное, нехорошее.

Белок — та часть, что виднелась под дергающимся верхним веком, — почернел, будто окрасился венозной кровью.

К их столику повернулись двое: бородатый парень, который до этого проверял микрофон, и патлатый тип в кожанке. В сознание Стаса будто вбили огромную пробку, которая не пропускала здравые мысли, лишь подтекала страхом.

«Ты это додумал… дорисовал… это просто… просто… зрачок», — закончил мысль Стас, и пробка вылетела.

Всего лишь расширившийся зрачок. Так себе объяснение, но кошмар отступил.

Чтобы окончательно скинуть оцепенение, он потряс Роберта за плечо. Левая бровь и уголок глаза бездомного потянулись вверх, веко перестало плясать.

Бездомный открыл глаза и растерянно глянул на Стаса.

— Да?

— С вами… вы, кажется, задремали, а ваш глаз…

— Извините, — смутился Роберт. — Иногда такое бывает.

Стасу показалось, что на самом деле вождь плохо понимает, о чем речь.

— Вы в порядке?

— Да.

— Точно?

— Более чем. Спасибо. Я остановился на Прутке?

Стас кивнул, хотя, сбитый с толку, не был в этом уверен.

— Значит, почти закончил с чешскими путешественниками в Египет. В стране фараонов побывал и Ян Неруда, тоже посмеивался над фараонами и их саркофагами, назвал их «четырехгранными ящиками». Путешественников становилось все больше, как и публикаций, даже невзирая на то, что сто лет назад такие поездки не были заурядным событием.

Проводник снова замолчал. Стас подозрительно глянул на его левый глаз. Голубая радужка, обычный зрачок. Но сюрреалистичная картинка отпечаталась в памяти: зрачок разрастается, наполняет до краев радужку, выплескивается через край…

— А потом в Египет подались ученые. Был среди них Лекса Франтишек, основатель чешской, то есть тогда чехословацкой египтологии. Пирамидами интересовался Збинек Жаба, возглавил раскопки в Абусире и первым из чехов опубликовал научные работы о пирамидах.

Роберт выдохся, его лицо осунулось. Он словно пробежал не один километр. Возможно, дело было в вине, а возможно, и нет. Стас потряс коробку: пустая.

— Готовы продолжить прогулку? — спросил бездомный.

— Всегда готов, — немного натянуто улыбнулся Стас.

Они прошли сквозь уютную тесноту расписанного карикатурами паба, воспользовались бесплатным туалетом, поблагодарили лысого бармена и попрощались с ним.

Через несколько минут перед ними вырос холм Витков, вскипел зеленью деревьев, вспенился низкими, похожими на мокрую вату облаками; угрожающе поднялся шестопер одноглазого усача. Статуя и впрямь была огромной. За монументом стояла постройка песочного оттенка — бывший мавзолей, где при Советах укладывали тела партийцев и правителей (позже мумии перезахоронили), а ныне музей.

— Хотите сфотографировать двух всадников одновременно? — спросил Роберт. — Жижку и Гашека?

Гротескный монумент в честь чешского писателя, отца бравого Швейка, украшал Прокопову площадь. Гибрид лошади и барной стойки: памятник не только Гашеку, но и самому району, «пивной столице Праги».

— У меня нет фотоаппарата, — сказал Стас.

Проводник не видел проблемы:

— Будет повод вернуться.

3

Похорон он не помнил. Тот день словно вырезали — чик-чик тяжелыми кухонными ножницами, склейка, мотор. Ничего сложного. Нехитрый монтаж.

Смутно припоминал: не умолкая звонил телефон. Наверное, тетя. Стас не отвечал.

Ну ладно, не монтаж, а один из механизмов психологической защиты, которые он изучал во время работы над рассказом «Клочья». Изоляция, погружение в себя? Игнорирование внешнего мира? Вытеснение? Или отрицание? Или даже идентификация себя с человеком, которого не коснулось столь страшное горе?

Все вместе?

Плевать. Волновало другое.

Почему мозг не защитил его — даже не попытался — от осатанелой боли? Хотел бы Стас забыть не только похороны (его закиданную землей жизнь), но и все остальное? Отодвинуть, держать на дистанции, с которой не справится сознание? Да… Как бы жестоко это ни звучало — да, да, да! И пускай о примере Стаса напишут в учебниках. Плевать, только бы вырвать осколок и никогда не чувствовать его острых краев. Просто не помнить. Ничего.

4

До сумерек, по словам Роберта, оставалось полтора-два часа. Время прощаться с районом Жижков и двигаться к месту ночлега.

— Далеко? — спросил Стас. Ноги гудели и просили передышки.

— Не очень. Старе Место.

После Витковского холма бездомный показал холм Парукаржка, террасы которого спускались к опрятным домикам и тихим улочкам. На лужайках отдыхали парочки и компании, собачники выгуливали питомцев. Стас и Роберт сошли вниз, немного поплутали по дорожкам Ольшанского некрополя, разросшегося из карантинного кладбища: эпидемия чумы выкашивала Прагу в конце семнадцатого и начале восемнадцатого веков. Угрюмые, кровоточащие мхом ангелы, увитые плющом склепы, могильные стелы. Через улицу Яна Желивского находилось другое кладбище, Еврейское. Они повернули назад. Жижковская телебашня, бетонным колоссом прорастающая из опрятных Малеровых садов, не впечатлила. От соцреалистической громадины веяло угрозой, а ползущие по опорам гигантские младенцы — да какие младенцы! безликие монстры! — скандального скульптора Давида Черны, казалось, заходились безумным криком, которого никто не слышал, зато откликалось что-то внутри, вибрируя, раскачивая нити безотчетного страха.

По дороге к Староместской площади, средневековому месту казни, они снова говорили о книгах. Стас забывал, кто идет рядом. Не бездомный, не равнодушный гид, а человек, обожающий литературу. Они смеялись и рассматривали в лучах заходящего солнца книжных героев, иногда видя их с нового ракурса, глазами спутника.

До Парижской улицы и церкви святого Николая, в восемнадцатом веке недолго служившей цирком, было рукой подать. Роберт что-то говорил о Холдене Колфилде, но Стас потерял нить. Внутренний диалог пробудил чувство сонной тревоги.

Staroměstské náměstí привычно пряталась за старинными, по-рождественски волшебными зданиями. Архитектурный коллаж: суровая романика, величественная готика, грузное барокко. Разлинованные фасады, разноцветные, выпукло-скульптурные, с фресками и резьбой.

На общем фоне выделялся дворец Кинских, который слышал игру Бетховена, видел томление юного Франца Кафки (на третьем этаже располагались классы немецкой гимназии) и торгово-галантерейные потуги его отца (магазин на первом этаже), с балкона звучали голоса первого президента Чехии Вацлава Гавела и других политических фигур.

— Слышали легенду о костях невинного ребенка? — спросил Роберт.

— Хм. Кажется, нет.

— Строительству дворца постоянно что-то мешало. Каменщики спорили с советом. Обваливались стены. После очередного обрушения вспомнили о древнем обычае. Надо замуровать в фундамент девственницу — и тогда крепость будет стоять как скала. Иногда под камни клали животных. Пражские каменщики решили не мелочиться и закопали беспризорника. Стены перестали падать.

— Не по проекту, — пошутил Стас.

Узор гранитной брусчатки привел к аркам дома «У голубой звезды». В воздухе плыли ароматы свежей выпечки, шоколада и древесного дыма, к ним примешивался кисловатый пивной запах и еще один — пряный, похожий на аромат церковного ладана.

— Чем это пахнет? — спросил Стас.

— Марихуана. — Роберт кивнул на тлеющий у стены окурок и достал из кармана сигарету с зажигалкой. Огрызки сигар, видимо, закончились.

— Нам сюда. — Бездомный показал зажигалкой на узкий, как знаменитая улочка Винарна Чертовка (только без светофоров в обоих концах), проход между домами.

Проулок уходил вниз. В перекрещивающихся тенях кто-то курил. Стас зачарованно наблюдал за колеблющимся огоньком. Почти так же он по пути из аэропорта наблюдал за окном пригородного домика. На окне не было занавесок, женщина готовила завтрак, и Стас подумал: «Вот настоящая Прага, и, чтобы ее узнать, надо сидеть за столом, на который женщина выставляет свежие рогалики, джем, сыр, фрукты…»

За спиной взорвался бессвязный крик.

У памятника Яну Гусу, после сожжения которого в Праге стало модно выбрасывать людей из окон, бесновался бородатый бомж. Кружа вокруг монумента, он размахивал руками и кричал. На шатуне были клетчатая рубашка навыпуск, светлые джинсы и кепка с пришитым к козырьку меховым хвостом. Хвост бился о щеку бездомного, словно подстрекая к гневным протестам.

— Чего орет? — спросил Стас.

Роберт поморщился.

— Призывает запечатать склеп.

— Что за склеп?

— В пригороде недавно нашли. Строители копали и наткнулись на древнюю усыпальницу. По телевизору показывали.

— А там мумия фараона…

Проводник будто бы смутился.

— Что?

— Ничего. Неудачная шутка.

Стас увидел белый с зелеными полосами микроавтобус. Полицейский наблюдал за крикливым бомжом с водительского сиденья и выходить не спешил. На другой стороне площади дежурила вторая машина.

— Пойдемте, — излишне настойчиво сказал Роберт.

Стас бросил прощальный взгляд на экспрессивного бездомного — тот сунул в рот кончик рыжего хвоста и усердно его жевал — и последовал за гидом в проулок.

Курящий отступил, освобождая узкий проход, его лицо без остатка растворила жирная тень. На город спустились сумерки.

— В этом доме сохранился один из самых старых винных погребов Праги, — сообщил Роберт. У Стаса возникло неприятное чувство, что ему заговаривают зубы.

Они стали спускаться по широким ступеням к кованому, в ажурных подтеках фонарю, вздернутому над железной дверью. На заплесневелую штукатурку стекал пыльно-желтый болезненный свет.

Стас тряхнул головой: «Накрутил себя. Дергающийся глаз. Безликие скульптуры. Бесноватый бомж… Впитывай! Вот тебе атмосфера, толчок!» Он неуверенно кивнул, убеждая себя в том, что из этих тревожных предчувствий сможет выудить и развить мистическую составляющую будущего романа.

Ему только предстояло узнать, что странные мелочи и прочие недомолвки другой Праги — ничто перед тем, на что способен этот город.

5

Разумеется, Стас читал о психологическом писательском барьере, ступоре, затыке, запоре, как угодно. У Кинга и других авторов.

Но что представлял собой его собственный затык?

Стасу казалось, он знает.

Никаких скачков давления, глазной боли, тошноты и обмороков, как у Майка Нунена, ничего такого…

Сложные механизмы мозга, которые засбоили из-за крушения мелких ритуалов, что предшествовали первым ударам пальцев по клавиатуре, — лишь часть правды. Возможно, не самая большая.

Он помнил, как нервничал, когда в голове толкался эпизод рассказа, просился наружу, сейчас, сейчас, самое время, но отвлекали просьбы Кати, неугомонный, не привыкший играть в одиночестве Никитос. «Вот бы денька на два остаться одному, в тишине, — думал Стас. — Горы сверну». И такие дни приходили: жена уезжала с сыном к родителям, а он уединялся с ноутбуком. И — рубился в какой-нибудь шутер, крутил фильмы. А «горы»? Страница, максимум две, через силу, с досадным послевкусием. В долгой разлуке (а выходные без Никитоса были долгими и медленными, как черепаха-гофер) магия переставала работать. Опускались руки. Хотелось дождаться возвращения, удостовериться, что семья рядом, и только тогда писать — ранним утром на цыпочках пройти к ноутбуку с кружкой горячего чая и творить под доносящееся из спальни мерное посапывание сына…

Другая часть правды заключалась в том, что после трагедии Стасу стало не для кого писать. Это касалось не вопроса «понравится ли текст Кате?», а скорее некой ауры, ощущения «я пишу, потому что вы рядом, потому что хочу, чтобы вы мной гордились».

Для себя Стас писать не умел.

______________________

Паб (чешск.)

Уоллис Бадж — британский египтолог, археолог.

Говард Виз — британский полковник, исследовавший пирамиды в Гизе в 1837 году.

Эрих фон Деникен — швейцарский писатель, кинорежиссер.

«Čedok» — чехословацкое туристическое бюро, основанное в 1920 году.

«Путешествие из Королевства чешского в Венецию, оттуда по морю в Святую землю, в землю Иудейскую и далее в Египет», издана в 1608 году.

Хеопса.

Герой романа «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера.

Староместская площадь (чешск.)

Герой романа «Мешок с костями» Стивена Кинга.

Глава 10

Тело — высосанную оболочку без левой кисти — нашли спустя два дня после жуткого превращения Келли, на градчанской улочке Новый Свет, обжитой мастерами и ремесленниками, в скупой тени дома «У золотого грифона». На этот раз у меня не состоялся разговор с доктором фон Хайеком, но догадаться о судьбе останков мастера-чеканщика было нетрудно: их предали огню.

Солдаты дозором обходили город. Градчаны полнились слухами, один другого кошмарнее. Некоторые придворные верили в существование гигантской пиявки — об этом мне рассказал Артур, мой сын, к тому времени ассистирующий в императорской лаборатории.

Я, Келли и другие обитатели Золотой улочки, посвященные в Великое Деяние, — вот кто являлся настоящими пиявками. Кому-то удавалось высосать из казны больше, кому-то меньше. Наше же с Келли положение изменилось столь сильно, что мы перевезли свои семьи в более просторную резиденцию.

Меня пугало соседство с Келли, но сейчас мы были связаны как никогда прежде. Своим молчанием я покрывал тайну черного кристалла, который теперь хранился в моей спальне, под замком в сундуке.

Ариэль был кровопийцей.

Ариэль научился проникать в тело (и гнилую душонку) Келли. Нашел дверь в мир живых.

Ариэль опасен, но — для кого? Насколько сильны его голод и власть? Как велика тень, накрывавшая мою семью? Все, что я имел: доверие Рудольфа, жизнь на широкую ногу, друзей среди аристократии Старой Праги и Градчан, — случилось благодаря магическому шару. Это понимание делало меня слабым, немым.

В том, что произошло после, несомненно, есть и моя вина. Но смог бы я изменить ход вещей, остановить вечность, если бы объявил Келли — или самого Ариэля, злого духа — кровопийцей?

Никто не знает ответов на подобные вопросы. Они остры, словно кремневые ножи египтян, но годятся только для одного. Пустить кровь мыслей. Растерзать разум.

Малодушие и испуг Келли через месяц сменились нахальной самоуверенностью. Он напоминал эгоистичного ребенка, которому сошла с рук очередная пакость. Келли упивался безнаказанностью. Я защищал его своим молчанием. Другие видели в нем лишь помощника прославленного алхимика. Упрямый и дерзкий Келли снова источал желание совершать ошибки, из-за которых в первую очередь будут страдать другие. Тот человек, который умолял помочь ему, оградить от влияния черного кристалла, обещавший, что покончит со спиртным, вскоре уже обивал пороги трактиров и винных погребов.

Мы продолжали поиски философского камня: корпели в новой, отлично оборудованной лаборатории, разбирали записи, искали ответ, но прекратили мистические штудии. Агатовая сфера не покидала бархатных внутренностей ларца, спрятанного под тяжелой сундучной крышкой.

Мой авторитет укрепили последующие демонстрации замысловатых философских инструментов, а также возможностей магических зеркал, с которыми император был знаком весьма скудно. Рудольф слепо верил в чудо трансмутации и без задержек снабжал нас дорогостоящими аппаратами и материалами.

Да, моя слава находилась в зените. Осенью 1585 года Федор Блаженный пригласил меня в Москву. Я отправил в Московское царство Артура. Это оказалось мудрым решением: мой сын, занимая должность придворного врача, быстро стал фаворитом всесильного монарха, закончил работу над «Fasciculus Chemicus». Но главное — он избежал соприкосновения с ужасом, постигшим его отца. Возможно, я спас сыну жизнь. По крайней мере, мне хочется так думать. Артур вернулся в Англию уже глубоким стариком.

Мне следовало принять предложение русского царя и оставить Прагу вместе с семьей. Если бы я… Нет, хватит! Очередной кремневый нож. Полосовать себя можно вечно. Магический шар никогда не показывал мое будущее (в кувшине Дьявола плещется вино неведения), только чужое. И только горестные моменты: задушенные в постели королевские отпрыски, головы в плетеных корзинах, чумные кресты на дверях, кровосмешение, банкротство, расшитое языками платье, помешательство, колесование, горстки зубов, костры, кровь и дерьмо в сточных канавах…

Спустя два года после отъезда Артура на религиозном поле Богемии яростно сошлись католики и протестанты. Придворные иезуиты призывали Рудольфа к жестоким мерам. Общество пенилось от теологических споров, по улицам и площадям бродил призрак Варфоломеевской резни.

Будучи протестантом (или, скорее, сторонником теологии раннего христианства), я ходил по тонкому льду. Он треснул, когда Октавиус Спинола, испанский посол, обвинил меня в колдовстве, общении с инфернальными сущностями и наведении порчи на императора. Я впал в немилость монарха и был вынужден покинуть Прагу.

Слава и изгнание. Путь почти всякого алхимика.

Итак, я и Келли направились в Краков, где остановились у преданных друзей.

За три дня до того, как съехать из роскошного особняка в Градчанах, я помог Келли (Ариэлю) отнести обескровленное тело Октавиуса Спинолы в Дом-Которого-Нет.

* * *

Черные квадраты окон и прямоугольник двери висели в плотной дымке. Сквозь завесу тумана, странного, не блестящего в свете лампы, просматривались стены призрачного строения, которые казались обугленными. Белесый туман скрывал бесформенное присутствие. Мерещилось, что стоит протянуть руку в его густую неизвестность — и пальцы нащупают холодное лицо.

Мы проникли в дом. Останки были легкими: Ариэль высосал из Спинолы всю кровь и лимфу.

Почему демон помогал мне избавиться от трупа? Защищал тело, в котором соседствовал с разумом моего помощника? Мне до сих пор неведомо, как и в какой момент «ангел» окончательно освободился из темницы черного кристалла. Складывалось впечатление, что Келли даже гордится инфернальным гостем, как могущественным покровителем. Но где кончался Келли и начинался Ариэль? Спал ли дух после кровавых трапез? С кем я разговаривал последние полтора года, с того дня, как мы схоронили в тумане тело молодого мастера-чеканщика?

Да, мы делали это не в первый раз. Разговоры о таинственном кровопийце стихли только после того, как на берегу Влтавы стали находить растерзанные тела, главным образом крестьян. Людской страх обрел новое воплощение — вервольф. Насколько я знаю, Келли (оставлю адской сущности имя никчемного ирландца) не имел к этому отношения. Был оборотень или нет — у меня хватало других проблем.

Например, не думать о голосах мертвецов за зеленой дверью.

Или вопрос надо ставить иначе: почему я помогал демону избавляться от выпитых тел?

Не стану оправдываться. Я часто проявлял мягкость, это касалось моих поступков и поведения, всего, кроме научных изысканий. Я жаждал открытий и защищал не себя, а право продолжить поиск красной тинктуры…

А еще я ужасно боялся Келли.

Поймите, будучи человеком — и молодым учителем, и одержимым таинством стариком, — я не позволял своему гневу обернуться насилием, я никого не убил. Я всего лишь хотел, чтобы смерть других не навредила моим трудам и моей семье.

Взвешенная в воздухе влага неприятно липла к коже. Я старался не смотреть на резкое мраморное лицо Келли, но, когда смотрел, глаза демона сияли едким холодом. Где сейчас настоящий Келли, как глубоко под волей Ариэля?

Я страшился оказаться на месте Келли.

Капельки тумана внутри Дома-Которого-Нет источали свет. Это скорее мешало, потому что все вокруг плыло в вязком, плотном свечении. Я не видел других стен, кроме той, где был дверной проем. Над головой звучали шуршащие шаги, но самого потолка я тоже не видел. Стиснув зубы и жалея, что не могу зажать уши, ждал, когда появится другая дверь — зеленая. Ждал, ждал. А потом Келли поднимал руку, и грязный длинный ноготь показывал: там.

Он всегда видел ее первым (и, как мне кажется, опасался не меньше моего). Распахнутую настежь дверь, влажную, покрытую пористой гнилью, тускло-зеленым мхом. Она висела в тумане, внушая неодолимое желание лечь на устеленный пеплом пол, скорчиться, закрыть глаза и переждать безумное пробуждение этого места вне границ привычного мира.

— Давай, — приказал Келли, и я пришел в себя.

Мы качнули останки Спинолы взад-вперед, бросили их в зеленую дверь — и она тут же захлопнулась, со скрипом провернулась на петлях тумана. Я вздрогнул.

«Я — дверь», — вспомнились слова Келли.

Общаясь с магическим шаром, Келли всегда видел и слышал больше меня. Он был приоткрытой дверью, я — закрытой. Мне приходилось вглядываться в замочную скважину, прислушиваться. Келли же смотрел в щель, которая расширялась, расширялась…

Дом содрогнулся. Мгла по-прежнему скрывала все, кроме мшистой двери впереди и черного провала за нашими спинами, но на меня давили невидимые части дома: окна, арки, лестницы, проходы, залы. Боль полосовала глазные яблоки яркими мазками. Я видел огромный сад во внутреннем дворике, покрытый от пола до потолка ломкими коричневыми цветами и травами.

На несколько мгновений я перенесся в прошлое, где было лето с кострами на холме и беззаботными прогулками вдоль ручья. На сгибе локтя висела корзина, чулки промокли до колен, жужжали пчелы, а мортлейкское поле пахло растертыми листьями мяты. Мне нравилось собирать травы: я чувствовал себя самим Галеном, смеялся над эссенциями на аптекарских полках, над засохшими стеблями в склянках, наклонялся и срывал дарованное солнцем облегчение. Оборачивал корни влажной бумагой и бережно клал в корзину. Теплый ветер развевал полы моего пальто, копался в седине бороды. Эдвард Келли, молодой человек с изуродованными ушами, еще не постучал в мою дверь, я был счастлив как никогда, хотя не понимал этого…

— Назад, — зашипел Келли.

Схватив за рукав, он потащил меня обратно на Золотую улочку. Демон дернул слишком сильно, и я, потеряв равновесие, упал на левое плечо. Келли склонился надо мной, изо рта — трещины в окаменевшей глине — вместе со словами вырвалась невыносимая вонь:

— Не слушай их!

Он говорил о голосах за зеленой дверью. Решил, что они стали причиной моей обездвиженности. Перед глазами снова мелькнуло мортлейкское поле, я зажмурился, чтобы удержать его…

— Джон… Ди… Джон! Ди!

По зеленой двери застучали кулаки, зацарапали ногти. Губчатый мох задвигался, словно под ним ползали пальцы. Голоса звали меня. А затем закричали, так громко и пронизывающе, что всколыхнули туман. Еще секунду назад они верили, что я выпущу их. Душераздирающие вопли несчастных обрывались на высокой ноте, точно мышцы четвертуемого, и тогда начинали кричать другие.

Келли волочил меня по кочковатому полу. Мои ладони перепачкал мокрый пепел — чужие смерти. За порогом мне удалось вырваться и с трудом подняться на ноги. Я обернулся к призрачному дому.

Из дверного проема не долетало ни звука. Туман больше не освещал пространство за угольной стеной, зеленая дверь исчезла.

— Джон…

На голове зашевелились волосы. Я не сразу понял, что голос исходит не из Дома-Которого-Нет. Меня звал Келли. Стоя за моей спиной, он смотрел в ночное небо, где корчились от боли диковинные огни.

— Пойдем, — без властности, но и без должного уважения сказал мой помощник.

«Он ушел, — подумал я, — Ариэль ушел».

Но полной уверенности у меня не было. К тому же, как я уже упоминал, демон вырвался из клетки черного кристалла. Куда он мог уйти? В некую изнанку, тень между мирами?

«Нет, — говорила та часть моего „я“, которую не хотелось слушать, — он никуда не уходит. Он смотрит на тебя из тела Эдварда, даже когда спит. Злые духи спят с открытыми глазами».

Мы стали подниматься по Золотой улочке. Октавиус Спинола остался в призрачном доме. Или где-то еще. Где угодно.

Посреди улицы стоял пустой воз. В одиноком окне горели свечи, тусклые огни фонарей текли по брусчатке. В дверях дома, в котором жил некромант Леонард Вышпергер, показался обнаженный по пояс однорукий мальчик. Даже не взглянув на нас с Келли, он поднял перепачканное жиром лицо к переливающемуся всполохами небу.

Мы прошли мимо.

Прощай, Прага.

Почему я не рассказывал о других жертвах вампира Ариэля, остановившись постфактум лишь на одном эпизоде сокрытия тела?

Думаю, Ариэль был прав.

Я привык. Привык, несмотря на страх.

* * *

В Кракове мы с Келли снова оказались на грани нищеты. Остатки сбережений уходили на поддержание внешнего вида, соответствующего притязаниям на владение тайной Гермеса. Мы прятали свою бедность от чужих глаз, как уродливого ребенка. Неделю или две обходились без ужинов, на скудную пищу зарабатывали составлением гороскопов.

Ждали.

Флаги нашей славы развевались над Польшей, оставалось надеяться, что их шелест услышат доверчивые уши влиятельного мецената. Благосклонностью судьбы им стал Стефан Баторий, король Польши и Великого княжества Литовского. Король согласился на аудиенцию.

Стефана глубоко впечатлила демонстрация черного кристалла, в которой Эдвард Келли привычно сыграл роль медиума и провидца. Магический шар предрек смерть императора Германии и восхождение на трон Стефана. Воодушевленный перспективами, польский король финансировал опыты по трансмутации.

Покровительство Стефана длилось недолго. Король занимался восстановлением Старого замка в Гродно, что ощутимо сказывалось на казне. Посчитав алхимические эксперименты излишне дорогой забавой, Стефан перепоручил нас заботам лорда Уильяма фон Розенберга.

Так случилось наше тайное возвращение в Богемию. Не настолько, впрочем, тайное, чтобы Рудольф остался в неведении. Поверенные императора прибыли в резиденцию фон Розенберга: Рудольф требовал моей выдачи. Лорд ответил отказом. Я искренне восхищался этим человеком, твердым, смелым, амбициозным. И разумеется, безмерно богатым.

— Я верю в вас, доктор Ди, — сказал болезненно худощавый фон Розенберг в первый вечер после нашего прибытия в Крумлов. — И хочу, чтобы единственной вашей надобностью в стенах моего замка стала надобность в открытии Абсолюта.

Секрет философского камня манил лорда, как кровь манит существо, подобное Ариэлю.

Желая оправдать доверие фон Розенберга, я вернулся к расшифровке языка духов и штудиям с магическим шаром (не без опасения, что в мир живых попробуют проникнуть и другие потусторонние обитатели). Но работе мешала развратная жизнь Келли. Мой компаньон снова погряз в беспробудном пьянстве. С каждым днем во мне росло отчаяние. Кристалл пробуждался лишь в присутствии Келли, наедине со мной оставаясь пустым. Я зависел от своего помощника, и эта зависимость становилась угрожающей.

Эдвард Келли.

Мерзкий, подлый человечишка. Грязь, гниль. Какая немыслимая ирония крылась в том, что за столь трусливой душонкой стоял могущественный демон, древний кровопийца! Или именно этим и объяснялся выбор Ариэля? Змéю легче заползти в разбитый сосуд?

Своими безобразными выходками Келли доводил меня до внутреннего исступления. Мы постоянно ссорились. Я почти желал, чтобы Ариэль стал единоличным хозяином тела: его холодная расчетливость и звериный голод казались меньшим злом, чем гадкая человеческая природа Келли, требующая все бо́льших почестей, внимания и славы.

— Без меня ты ничто, старик! — кричал Келли, брызжа слюной из перекошенного пьяного рта. — Ничто! Как давно ты видел в чертовом камне хоть что-то? А, старик?

Неприглядные, громкие распри в замке фон Розенберга грозили разоблачением.

Но в одном Келли был прав: я не знал, как его заменить. Труд всей моей жизни опирался на возможность общаться с черным кристаллом, я не прекращал надеяться приручить красного льва и постичь иные таинства жизни и смерти. В резиденции лорда мне удалось достичь некоторых успехов — трансмутировать олово и медь в серебро, подлинность которого подтвердили лучшие ювелиры Праги. Это внушало осторожную надежду.

Однажды Келли взбесился из-за того, что все почести достаются мне, а в нем видят лишь прислугу. Он был ужасно пьян и продолжал прикладываться к бутылке даже после того, как его стошнило. Отвратительно. Он попытался встать с лавки, но упал и ударился головой об угол сундука, а когда я хотел поднять Келли, он укусил меня за руку. Я выставил мерзавца за дверь и занялся кистью: отсосал через трубку кровь, скапливающуюся в глубоких ранах, обмыл вином и перевязал.

Через две недели я безропотно принял Келли обратно, согласившись терпеть и оплачивать его гнусные развлечения.

Гостеприимством и щедростью фон Розенберга я пользовался до марта 1589 года. В моих руках находилась почти неограниченная власть над деньгами лорда, и, хотя это больше помогало моим накоплениям, чем результатам экспериментов, я до последнего надеялся преподнести хозяину замка секрет Жизненного эликсира, на который он уповал.

Вернуться в Англию меня побудило приглашение королевы Елизаветы. Находясь в Богемии, я благоразумно поддерживал с королевой дружеские отношения, писал письма, слал небольшие подарки, призванные напомнить о моем тайном опыте и мастерстве.

Келли покинул замок фон Розенберга еще до того, как конверт с теплыми словами английской королевы оказался на столе моего кабинета. Окончательный разрыв наших компаньонских отношений спровоцировало его бесстыдное предложение. Я догадывался, что мой помощник испытывает плотское стремление к Джейн, но не мог и помыслить о…

— Нам следует поменяться женами, — однажды заявил Келли.

— Что? — только и мог промолвить я.

— Таково веление духов, — ответил он своим скулящим голоском. — Мы должны делить наших женщин друг с другом, так они сказали.

Негодяй даже не попытался изобразить возмущение. В первые минуты я был ошарашен, морально слаб.

— Это какая-то ошибка… сущности имели в виду другое… мир и согласие в семьях…

Келли неохотно провел новый спиритический сеанс.

— Нет. Они настаивают на обмене.

В нем не было ни капли морали! Уверен, имей Келли даже крошечное влияние на Ариэля, он бы воспользовался силой кровопийцы, чтобы заставить меня подчиниться. Но злому духу не было дела до мыслишек смертных, гнусных или возвышенных.

Келли отправился в резиденцию короля Богемии. Обманом и хитростью ему удалось вернуть расположение Рудольфа, стать придворным алхимиком и фаворитом императора, а спустя год удостоиться титула «Eques Auratus».

* * *

Прибыв в свою резиденцию в Мортлейке, я нашел ее разоренной. Местные жители, видевшие во мне некроманта, сожгли бесценную библиотеку (четыре тысячи книг!), разбили в щепу мебель, растащили или сломали музейные диковины и философские инструменты. Стены дома пропитались яростью и проклятиями. Несмотря на милость Елизаветы, радушно принявшей меня в Ричмонде, я не получил от государства никакой компенсации.

Чуть позже королева навестила меня в Мортлейке; я приводил резиденцию в порядок. Изданный Елизаветой приказ избавил меня от преследований. На Рождество я получил от нее двести золотых ангелов и прочие подарки. Благосклонность королевы позволила продолжить эксперименты и исследования, за которые через пять лет я был награжден титулом канцлера. О былой роскоши, правда, пришлось позабыть: покровительство ее величества ограничивалось моральной поддержкой и редкими вознаграждениями. «Алхимик, умеющий добывать серебро и золото из неблагородных металлов, не нуждается в деньгах», — считала Елизавета.

Я не смог найти достойного помощника, медиума, способного услышать голос черного кристалла. Кандидаты оказались сильны лишь в бесчестности. При этом я совершенно утратил связь с кристаллом: без Ариэля магический шар превратился в сгусток мертвой тьмы. Я трудился над расшифровкой языка духов, более древнего, чем санскрит, однако и здесь потерпел неудачу. Корпел у печей, тиглей и реторт, вдыхая ядовитые испарения, — безрезультатно.

Иногда мне снился Дом-Которого-Нет и белесый туман. За зеленой дверью пульсировали голоса, звали: «Ди! Ди! Ди!» Мне снился Келли — Келли-Ариэль, существо с мраморным лицом и алыми глазами. Джейн говорила, что я кричу во сне… словно кто-то кричит внутри меня. Проснувшись, я чесал руку в месте укуса Келли, хотя рана давно зажила, не оставив и шрама.

Порой я не мог проснуться. Лежал парализованный рядом с Джейн, моей покладистой, милой Джейн, и смотрел, как Келли занимается с ней тем, чем мужчина занимается с женщиной в моменты телесной истомы. Они делали это на другой половине кровати, а я не мог пошевелиться. И когда мне это удавалось, я протягивал трясущуюся непослушную руку, и они одновременно впивались в нее зубами, похожими на острые камни. Лицо Джейн было похотливым, белым, неживым. Сон или впрыснутый в раны яд делал мое тело безразличным — я не чувствовал боли. Так ли было с жертвами Ариэля?

Живя в Кракове и в крумловском замке фон Розенберга, я не помогал Келли прибираться после его кровавых трапез. До меня не долетали разговоры о съежившихся останках, высосанных до последней капли, но я знал: кровопийца продолжает питаться. Он нуждался в крови. Куда он девал тела? «Он их пожирает», — преследовала назойливая мысль, казавшаяся разом нелепой и пугающей.

Осенью 1595 года меня назначили ректором Манчестерского колледжа. Работа не принесла радости: взрывной нрав здешних преподавателей и студентов, считавших меня черным магом, отравлял будни, проведенные в стенах колледжа, просачивался за их пределы. В 1603 году я подал в отставку. Ветшал вместе со старым домом и зарабатывал на жизнь предсказаниями. В 1605 году чума забрала Джейн и двух наших сыновей.

Моя жизнь…

Я снискал похвалу и уважение выдающихся людей своего времени, заработал имя и славу, оставил след во многих науках, но нечто всегда стояло тенью за прожитыми годами. Разочарование. Страх. Я не постиг загадку философского камня. Я жил рядом с монстром, я прятал трупы в прожорливом тумане за чертой осязаемого мира, я…

Я умер в 1608 году и был погребен в склепе за усадьбой Мортлейк.

Но продолжил существовать.

* * *

Вынужден вернуться к истории Эдварда Келли, поскольку наши пути пересеклись за черной чертой.

Мне мало что известно о прошлом моего бывшего компаньона до того момента, как он появился на пороге моего дома. Знаю лишь, что он был ирландцем, а его настоящее имя — Эдвард Талбот. Он сменил его после наказания за подделку и продажу грамот на владение собственностью (у позорного столба ему отрезали уши) и изгнания городским магистратом. Поскитавшись по Уэльсу, приехал в Лондон. Остальное, вплоть до разрыва наших отношений в замке лорда фон Розенберга, есть на страницах этой рукописи.

Сейчас я поведаю о жизни и смерти Келли при дворе императора Рудольфа, о том, что случилось с ним после моего возвращения в Англию.

Келли заручился поддержкой придворного круга. Коварный шарлатан умел располагать к себе людей. Молва быстро разнесла славу о его эфемерных успехах. Рудольф сделал Келли придворным алхимиком, подарил титул рыцаря Богемского Королевства и обширные земли. Император испил приготовленный Келли эликсир жизни — познал жидкий обман бессмертия.

В своих опытах Келли избегал простых трюков. Он разработал собственный оригинальный рецепт, одну из ролей в котором должен был сыграть сам Рудольф.

В день главной демонстрации на пол императорской лаборатории поставили тяжелый деревянный ящик, на который водрузили алхимический аппарат. Придворные алхимики извлекли из ящика кузнечные мехи, тигли, инструменты, уголь, свинцовый глет, сульфид мышьяка, соль и буру.

— Ваше августейшее величество, — обратился к императору Келли, — прошу.

Доверенные алхимики Рудольфа разожгли атанор и отступили. Монарх приблизился к ящику, чтобы, как и было оговорено, лично совершить проекцию. Ради чистоты эксперимента Келли отказался даже от роли ассистента.

— Сэр Эдвард?

— Тигли и ингредиенты полностью в вашем распоряжении.

Император начал церемонию. Доведя пламя до белого каления, он приказал всем покинуть лабораторию и запечатал двери. Когда помещение опустело, из потаенного отделения ящика выбрался младший брат Келли. Костистый и низкорослый юноша бросил в тигель горсть золотых слитков, поработал мехами и вернулся в укрытие.

В условленный час дверь распечатали. Рудольф вошел в лабораторию и увидел, что пламя горит с прежней силой.

— Разбейте тигель, — повелел император.

Слуга поднял и опустил молот. Придворные восхищенно вздохнули: «Чудо».

Фаворитизм Келли при дворе Рудольфа длился три года. Жизнь мошенника, в теле которого пряталась сущность древнего кровопийцы, протекала у печей лабораторий и за липкими от пива столами «Золотого шара». Сплетни, разгулы, шумные компании, сомнительные знакомства, порой заканчивающиеся слишком быстро (Ариэль обескровил несколько собутыльников Келли).

Келли несколько раз виделся с фон Розенбергом и выманил у лорда почти три тысячи флоринов, огромную сумму, позволившую вскоре завладеть чешскими землями и перебраться в роскошные апартаменты. Келли развелся, чтобы жениться на своей служанке.

Он принимал участие во всех сомнительных развлечениях императора: вызове душ почивших, оживлении мертвецов. Шарлатан утверждал, что Сатана копит силы, дабы совокупиться с Прагой и поднять из земли Зверя с тремя затылками и пятью лапами; тянул из Рудольфа деньги на производство особых капель, которые усыпят Лукавого. Ложь Келли одурманивала монарха. Самый могущественный человек Богемии лично окропил землю Пражского Града густым зеленоватым зельем, взошедшим в одной из реторт Келли.

Но флюгер фортуны внезапно повернулся в противоположную сторону. Вспыльчивость Келли стала причиной дуэли и смерти его противника. Ярость Рудольфа, запретившего поединки такого рода, выплеснулась на вчерашнего фаворита и любимого алхимика. Келли бежал в Собеслав, где драгуны схватили дерзкого дуэлянта, вернули в Прагу и бросили в башню Гудерка, прораставшую из замшелых черепичных крыш древнего готического замка Кршивоклат. В темнице Келли превратился в непристойное, жалкое существо, издерганное доносящимися из подвала криками. Вопли истязаемых силилась заглушить громкая hudba, часто звучавшая в башне, но Келли слышал их постоянно, даже сквозь собственный крик, когда корчился на столе камеры пыток.

Во время жестоких допросов Келли скулил и гадил под себя. Комендант крепости зачитывал одни и те же вопросы, переданные секретарем Рудольфа:

— Каким образом приготовляется питьевое золото, которое вы подносили императору?

— Каков рецепт незрелого серебра?

— Что значат тайные символы в записной книжке, которую нашли в вашем кабинете?

Напрасные попытки. Что при всем желании мог сказать узник? Очередную ложь?

Ему запретили писать книги, кормили через дыру в двери, пытали, пытали, пытали.

Ариэль голодал, и этот голод окончательно растворил Келли. Там, в сырости и отчаянии Гудерки, кровопийца отказался от сна вблизи человеческого сознания и выбрался из убежища. Возможно, Ариэль передал Келли свою силу, свои знания, воспоминания и бесконечный голод. Или же полностью подавил Келли, расплющил, как клопа, позаимствовав реакции и привычки человека. Кто знает, сколько осталось в новой сущности от моего бывшего помощника? У меня до сих пор нет ответа.

Не добившись желаемого, император отменил пытки, разрешив Келли (как и прежде, я буду звать демона этим именем) пользоваться бумагой и пером. С узником стали обходиться более снисходительно.

И тогда кровопийца попытался бежать.

Келли удалось связаться с оставшимися на воле друзьями, которые занялись тюремщиками и подготовили укрытие, а также выносливых лошадей. Одной из январских ночей 1597 года он выбрался из камеры, терзаемый ужасным голодом. Упав на колени перед телом опоенного стражника, Келли прокусил его руку и принялся пить, но очень скоро понял свою ошибку. В крови человека был яд.

По винтовой лестнице загрохотали тяжелые сапоги замковых стрельцов, грозно забряцало оружие. Вцепившись в сырую, скользкую веревку, кровопийца выбрался из окна. Отравленная кровь ослабила мышцы. Келли сорвался с высоты тридцати футов, сломал обе ноги и несколько ребер. Его внутренности лопнули.

Замурованный, умирающий в крепости Келли передал Рудольфу послание, и оно было услышано. На следующий день в темницу внесли большой, обвязанный веревками сверток, из-под ткани торчала черная кисть, жесткая и сухая на вид. За последним экспериментом Келли следил доктор фон Хайек: вжав лицо в холодные прутья, он засвидетельствовал смерть узника. Через два часа сверток вынесли, тюремщики посмеивались в бороды. Их рассмешили пустые потуги заключенного, чье остывающее тело еще не избавили от оков.

Но за эти два часа демон кое-что успел.

Спастись. Сбежать.

Обо всем этом мне поведал сам Келли. После своей и моей смерти.

______________________

«Химический сборник», издан в 1650 году в Лондоне.

Гален (129–200) — греческий медик, естествоиспытатель и философ, авторитет европейской медицины.

Другое название философского камня.

Золотой рыцарь.

Музыка (чешск.); легенда гласит, что отсюда происходит имя башни Гудерка. «Гудба» была призвана защитить нежный слух гостивших в замке вельмож.

9,14 м.

Глава 11

1

— Давай отсюда уйдем… Ян!

Ночь еще пряталась за космическими валунами, но Олеся ощущала ее тяжелую, неумолимо опускающуюся на усадьбу тень. Спина под рюкзаком вспотела, мочевой пузырь снова просительно жаловался.

— Я его видел, — повторил Ян. — Видел Иржи.

— Это не он. Тут все по-другому, не так…

Не так, как раньше. И надо быть сумасшедшим, чтобы выяснять — насколько не так.

Она вцепилась в руку мужчины, в напряженный бицепс, и потянула в сторону ворот. Глаза Яна оставались мутноватыми, неподвижными: он смотрел на бельведер. Однако пошел за ней.

Олеся нервно огляделась на ходу. Дом, внутреннее убранство которого уничтожили запустение и люди, молчаливо наблюдал за ними. Опасный калека без водопровода и электричества, переваривший обитателей: анархистов, панков, простых бездомных — до новой формы существования.

Обескровленного бытия.

Девушка чувствовала следящие из теней глаза. Кого? Безумцев? Вампиров?.. Вот, слово прозвучало. Не в привязке к телепередаче или споре о рассказе Джона Полидори, а в контексте реальности. Олеся подумала о старухе в цыганском платке, с фистулой на щеке; о мужчине на потолочной балке, который пускал розовые слюни; о голубых глазах за смотровым стеклом герметичного грейпфрутового костюма. Подумала о бесноватом псе за закрытой дверью.

— Ворота закрыли, — сказал Ян. Он, кажется, пришел в себя.

Оба посмотрели на сведенные створки ворот, которые сцепили мотком проволоки. На загнутом вверх конце металлического шнура болтался обрывок синего полиэтилена. Ян наклонился (Олеся отпустила его руку) и поднял из травы обрезок трубы.

— Зачем? — вырвалось у Олеси, хотя она знала ответ.

Их не хотели выпускать.

2

— Дешевый фокус, — сказал Ян и направился к воротам.

Теплый ветерок овеял мокрый лоб. Ржавчина и сварные катышки трубы впивались в ладонь.

«Я его видел… видел…» — крутилось в голове.

Видел Иржи. Простодушного парня, который пропал в лабиринтах под склепом. Своего напарника, которому не помог.

Как Иржи здесь оказался?

Ян прикинул. Стройка будущего гольф-клуба располагалась юго-восточнее заброшенной усадьбы. Как далеко? Двадцать километров? Больше? Подземный тоннель такой длины?

Допустим. С учетом того, что он видел и от чего бежал.

Сердце Яна ухало в груди. Он почти не замечал семенящую рядом девушку, привлекательную брюнетку, с которой познакомился в пабе «У Медвидку». От построек исходил запах гнилого дерева и известковой сырости. В голову Яна прокрались глупости о заброшенных домах и их мертвых обитателях. Он переложил трубу в левую руку и уже собирался потянуться к скрепляющей створки проволоке, когда из груди вырвался ошарашенный возглас:

— Черт!

Из-за кирпичной колонны шагнула синяя тень. Ян дернулся и отпрянул, выставив перед собой огрызок трубы. Олеся всхлипнула и прижалась к нему со спины. В другой ситуации тепло девушки — очень молодой и очень красивой девушки — показалось бы интимным, трепетным, но сейчас к Яну словно подключили ток слабого напряжения: Олеся дрожала.

За воротами стоял человек, облаченный с головы до ног в синюю строительную пленку. Будто кто-то решил поиграть в привидение, но не нашел простыни. На уровне головы в толстом полиэтилене чернели два рваных отверстия. Щупальца спрута шуршали по истоптанным ботинкам и дорожной пыли.

Ян исступленно втянул воздух. Недоумение сменилось раздражением.

— Какого черта? — крикнул он. — Иржи?

Фигура не шевельнулась.

— Кто это? — Олеся больно вцепилась в его локоть. — Что ему надо?

— Не знаю. Какой-то идиот.

Ян приблизился и ткнул трубой в моток проволоки. Разбуженные ворота скрипуче заворчали.

— Отошел, живо!

Человек-пленка шагнул вперед, из разреза, как из-под мантии спрута, появилась мраморно-белая рука и попыталась ухватиться за оружие Яна. Тот отдернул трубу.

На пальцах человека-пленки не было ногтей. В горле Яна поднялся комок тошноты. Он задохнулся чем-то дымным и горьким. Мышцы лица помертвели, под восковой коркой обжигающе струилась кровь.

Ян размахнулся и ударил трубой по бледным пальцам, похожим на гигантские опарыши. На месте — выпавших, вырванных? — ногтей из-под черных кутикул выглядывали острые желтоватые клинышки.

Труба опустилась с глухим костным звуком. Кисть мотнулась вниз, запястье врезалось в кольца проволоки.

Олеся вскрикнула.

Спрут не издал ни звука. Выудил сквозь прутья руку и поднес к прорезям для глаз. На указательном и среднем пальцах лопнула кожа. Раны были прозрачно-молочными, вместе с кожей торчали кусочки сухожилий, желтые, жесткие.

— Ударил, — прохрипело под пленкой, — меня… Жарко…

Это был не Иржи — чужой голос.

Ян судорожно развернулся.

— Уходим, надо найти другой выход!

Он двинулся по траве к расписанному звездами и лозунгами гаражу, прочь от человека-пленки с проклевывавшимися когтями в ногтевых лунках.

Олеся не отставала.

— Не подходи к дому, — сказала она.

Он кивнул. И не собирался.

До того момента, как увидел в серой глубине дверного проема Иржи.

На Иржи был рабочий комбинезон, порванный на правом плече и заляпанный темным на груди. Напарник улыбался. От широкой открытой улыбки Иржи не осталось и следа: теперь это был оскал, переходящий в рваную обескровленную рану.

— Ян, — позвала тень.

Он испытал настоящий ужас. В горле разбух комок.

Иржи повернулся к нему спиной и стал деревянно, как кукла-марионетка, подниматься по лестнице.

Ян пошел к дому.

— Не надо, — взмолилась Олеся, — пожалуйста…

— Иржи, — окликнул Ян. — Иржи!

У страха, смешанного с чувством вины, был терпкий вкус, он давил на кадык изнутри. Теперь Ян видел лишь ноги Иржи, отсеченные дверной перемычкой. Потом исчезли и они. Труба выпала из ладони, пальцы сжались в кулаки.

Голову окутал алый туман.

Тот, кто сделал такое с Иржи, ответит сполна! Ян свернет ему шею голыми руками, будь то зараженный бешенством бродяга или клыкастый скелет.

На полпути к крыльцу, над которым под сумасшедшим углом висели останки козырька, Олеся тронула его за руку.

— Там.

Ян повернулся и посмотрел, куда указывала девушка.

От флигеля ковыляли двое бездомных, один за другим, как заведенные игрушки. Женщина впереди, мужчина сзади. Мужчина держал в руке бутылку с отбитым донышком. Сначала бродяги двигались в тени высокого кирпичного забора, затем вышли на свет, и тогда их пустые лица… зашевелились. Под бледной кожей задвигались мышцы, будто пытаясь оттолкнуть солнечные лучи, упавшие на щеки, лоб и подбородок. Женщина в резиновых сапогах зашипела. Мужчина заслонился рукой с «розочкой». Они похромали мимо лежащей на боку цистерны, и Ян рассмотрел их жуткие одержимые лица. Нечеловеческие глаза.

Мужчина протянул руку и ткнул женщину бутылкой в плечо. Оттолкнул, чтобы добраться до Яна и Олеси первым. Сальные волосы подпрыгивали поверх правого глаза. Женщина снова зашипела и, сбавив ломаный шаг, развернулась. Бродяга проскочил мимо. Она попыталась схватить его за пиджак, но подвела пугающая медлительность. Женщина клацнула челюстями, выплюнула изо рта белый осколок и пошла за мужчиной.

— Пожалуйста…

Ян услышал и почувствовал голос Олеси, прохладный, невесомый.

Их окружали. Не только мужчина с «розочкой» и женщина в резиновых сапогах. Другие. Об этом сообщали звуки со всех сторон: шелест, хруст, постукивание. Об этом кричали расширившиеся глаза Олеси.

Ян взял ее за руку и повел в дом. Олеся слабо запротестовала. На лбу девушки пульсировала голубая жилка. От нее пахло фруктовой жвачкой и никотином.

«Она сейчас упадет в обморок».

Ян подхватил ее на руки и внес в вестибюль. Олеся не протестовала, лишь шепнула что-то.

Он наклонил голову, чтобы расслышать.

— Не уходите со света, — сказала она.

Усадьба снова назвала его имя. Выдохнула его вместе с пылью второго этажа. На этот раз громко и требовательно:

— Ян!

3

На вторые сутки пути (ночная пересадка в Варшаве) она сошла с автобуса в Праге.

Вкатила неподъемный чемодан в здание автовокзала. Гул кондиционеров, люди у окошек касс. Кафешки, лавочки, интерактивные карты, зона ожидания, камеры хранения, недорогой хостел. Чернокожие парни с суетливыми глазами. Туристы с пухлыми чемоданами. Сонные бомжи.

Чемодан весил около пятидесяти килограммов. Взбухшие карманы, едва цепляющиеся зуб за зуб молнии. Там было все. Кривой Рог. Мама. Кусочки самой Олеси. И по мелочи: тушенка, сгущенка, утюг (ведь догадалась потащить!), ложки-вилки, сковорода (не чугун, и на том спасибо), обувь, одежда, книги, много книг.

Денег с собой почти не было, но девушка понимала: без такси — беда.

Колесики жалобно стучали по плитке зала ожидания, а потом левое крякнуло и отлетело в сторону. Вместе с ним сломалось и что-то внутри Олеси, нехитрый механизм, отгоняющий панику и грусть от окна автобуса.

Она села рядом с огромным, завалившимся набок чемоданом и расплакалась.

Никто не подошел к ней, не предложил помочь.

Олеся до крови прикусила кожу на костяшке большого пальца, вытерла лицо воротником кофты и поднялась на ноги.

Тогда, волоча по привокзальной площади тяжелый сломанный чемодан, она пообещала себе, что найдет того, кто будет носить ее на руках.

Сейчас, в большом доме сквота «Цибулька», могла ли считать мечту исполненной?

Ян нес ее по лестнице: одна рука под ягодицами, другая — под спиной. Олеся обвила его шею руками.

На втором этаже их ждал мертвец.

Вампир.

Вампир ждал на верхней ступени правого лестничного марша. Его соломенные волосы слиплись от грязи, пыли и спекшейся крови. На лице, помимо порванного рта, были и другие следы борьбы — потемневшие ссадины и припухлости.

Под ногами Яна скрипели ступени.

— Пожалуйста, — прошептала Олеся в оттопыренное ухо.

Ян словно не слышал. Зрачки вампира плясали в бесцветных радужках, расширялись и сужались, и Олеся вспомнила об игровых автоматах с вращающимися барабанами, на которых любил зависать один из ее криворожских ухажеров.

Шаг. Второй. Третий.

Веки опустились и поднялись. Вампир с восковой ухмылкой сфокусировал взгляд на Яне, будто бы кивнул и нырнул в примыкающий к лестнице коридор.

Повел за собой.

Ян подчинился.

Олеся беспомощно глянула на квадратный колодец вестибюля, поднимающийся до самой крыши, под которой вечность назад сидел мужчина в плавках.

Еще один вампир.

Но больше всего девушку пугало иное.

Кто-то или что-то вне поля зрения. Нечто таилось во мраке слепого, без окон, коридора, ужасное, злое, и оно не дышало. Глаза наблюдателя уставились на Олесю, и темнота была для них светом. Черным светом.

— Ян… Ян… — простонала она.

Потолок нависал нал головой, коричнево-серый, в трещинах и разводах. В рюкзаке, что болтался на сгибе локтя, лежали футболка, носки, прокладки, шоколад, телефон, купленная в магазине бутылка воды (жаль, не святой), мини-аптечка, мелочевка, фонарик. Что обличит луч электрического света, если направить его поверх перевернутого стола со сломанными ножками?

Тень в конце коридора шевельнулась.

«Ватиска! Сделай хоть что-нибудь!»

Олеся прильнула губами к уху мужчины, который нес ее на руках, словно безвольную жертву, и стиснула зубы на мочке. Ян со свистом втянул воздух, остановился и выронил девушку. Она упала на задницу и больно ударилась локтем.

— Что? — Ян потряс головой.

Он посмотрел на Олесю, затем на своего бывшего напарника, который стоял между ними и тем, что скрывалось в невидимой части коридора.

Из полураскрытой двери, рядом с которой сидела Олеся, проникал свет. Спасительный, теплый свет. Она толкнула дверь, и полоска света расширилась до золотистой ковровой дорожки, поделенной на квадраты.

— Иржи… — Зрачки Яна расширились, он был насмерть перепуган. — Что с тобой случилось? Куда ты нас привел?

— Это уже не Иржи! — заорала Олеся, саданула Яна подошвой кроссовки по щиколотке и стала пятиться на карачках. — Сюда! Быстро!

Она успела увидеть, как вампир в строительном комбинезоне отошел к стене и замер там, точно покорный ребенок, а из темноты выплыла высокая тварь с бессмысленными горящими глазами, которые жаждали крови.

Под кожу забрался ледяной ветер. Олеся больше не кричала. Вползла в комнату и с мольбой глянула на оставшегося в коридоре Яна.

Страх отнял последние силы. Однако прежде, чем упасть спиной на дощатый пол, она увидела, как Ян — побледневший, растерянный, но с упрямым выражением в ясных глазах — шагнул внутрь, закрыл дверь и повернул фиксатор.

Хвала небесам, в двери был замок.

4

А еще было окно, забранное решеткой.

Они оказались в ловушке.

— Черт, черт, черт!

Вцепившись в прутья, Ян попытался выломать решетку, хотя бы раскачать ее в креплениях. Тщетно. Решетка крепилась сваркой к всаженным в откосы штырям. Толстые закладные покрывал бурый налет.

— Черт…

Он отпустил прутья и повернулся к Олесе.

Девушка смотрела на дверь. Следила за ней, как за спящей змеей.

Старую деревянную дверь покрывали темно-серые чешуйки масляной краски, неглубокие трещины складывались в ветвистые узоры. Медная ручка. Залепленный известкой дверной глазок.

Что будет, если длинный белесый палец вытолкнет комки раствора и проникнет внутрь, обнюхивая комнату желтым когтем?

У Яна похолодели ладони.

Однажды он читал сыну сказку о запертом в чулане медведе… Паддингтоне? Возможно… Чем сейчас занят Томаш? Ладит ли с мамой, которая за последние годы превратилась в приходящую няню?

Щель под дверью была слишком узкой, чтобы заметить движение, тень.

Коридор молчал.

Ручка не шевелилась, никто не пытался выломать дверь, не стучал и не расхаживал с той стороны.

— Через окно не получится, — прошептал он.

Сознание металось в черепной коробке, но и там были решетки и двери, которые лучше не открывать.

Он стал дышать ровно, чтобы прийти в себя. Посмотрел на девушку.

— Как ты?

Олеся обернулась, и по ее лицу Ян понял: лучше, чем он надеялся. Сильная девочка, как и Томаш. Это она спасла его от тварей за стеной. Разбудила.

Мышцы оставались напряженными, он обливался по́том, но перестал задыхаться, сигналы опасности не жалили, а пощипывали мозг.

Что делать?

Убить хозяина одиннадцатого — пустого — гроба.

— Полагаю, нам следует провести военный совет.

5

Ян устроился на полу у стены, лицом к двери. Олеся села рядом, под зарешеченным окном, щедрым на солнечный свет. Достала мобильный и посмотрела на экран: пятнадцать тридцать семь. Часов пять до темноты, не больше.

С чем они столкнулись? Что случилось с обитателями заброшенной усадьбы? Чем они стали? Может, это какая-то болезнь?

— Итак, что мы имеем? — начал «военный совет» Ян. — Что знаем о лю… созданиях за дверью?

— Они боятся солнца, — сказала Олеся.

— Не сказать чтобы сильно. Они не дымятся и не вспыхивают.

— Ты прав.

— Оно им просто неприятно, как…

— Кому?

— Неважно. Что еще?

— Они медленные.

— Верно. Иржи… и те двое во дворе двигались заторможенно.

— Трое, — поправила она. — Во дворе было трое. Третий у ворот. А еще я видела старуху в доме, когда ходила в туалет. И кого-то под потолком.

— Что они делали?

— Старуха вышла из комнаты, а мужчина под потолком куда-то делся. Может, спрятался. Я тогда плохо соображала. Мне кажется, они умеют гипнотизировать. Ты вел себя странно. Пошел за своим напарником…

— Гипноз? Не знаю… Я был очень зол. На себя. За то, что случилось с Иржи.

— Понимаю.

— Они не чувствуют боли.

— Они бледные как смерть.

— Подведем итоги. Они избегают солнечного света. Возможно, владеют силой внушения. Их не беспокоят раны. Они медлительные. — На лбу Яна собралась задумчивая складка.

— Не все, — сказала Олеся.

— Да. Тот, что прятался в коридоре, — другой. Он двигался быстро и уверенно.

— Рассмотрел, как он выглядел?

Ян издал нервный смешок.

— Как сущий кошмар. Даже не знаю… Высокий и тощий, в темном плаще. Похож на те скелеты в черных гробах. Лицо в морщинах и оскаленное, будто он рычал, но я его не слышал. Клыки, сверху и снизу. И эти его глаза…

Олеся видела их, всего секунду, но это была долгая секунда пульсирующего ужаса. Две блестящие, трепыхающиеся рыбины. От Высокой Твари исходили волны ярости.

— Значит, мы говорим о вампирах? — сказала она.

Ян вымученно улыбнулся.

— Похоже на то. Я почти уверен, что тварь, которая нас сюда заманила, еще несколько дней назад спала в гранитном гробу.

— Но ведь это…

— Знаю. Это безумие.

Безумие вполне реальное, чтобы прятаться от него в пропахшей тленом комнате.

— Но если безумные легенды помогут нам выбраться, я готов трепаться до утра…

На мгновение паника снова сковала рассудок девушки. Сознание забилось в поисках выхода, увидело узкую щель и бросилось в темноту, где поджидали воспоминания.

Голос отца за входной дверью:

— Ось, попробуй еще раз. Просто поверни налево.

— Не получается… хм-хм…

Она, пяти- или шестилетняя, хныкала, стоя на табуретке. Фиксатор заклинило. Олеся не могла открыть защелку, впустить отца. То, чего боялась, оставаясь дома одна, произошло: она оказалась взаперти.

Олеся попробовала снова. Фиксатор, черная круглая кнопка с выступом для пальцев, не поддавался. Замок был старым, накладным: он висел на уровне груди взрослого и открывался только изнутри.

— Закрой за мамой, доця.

Она видела язычок защелки, высовывающийся из железной коробки; его скошенный кончик прятался в запорной планке на откосе. Где-то внутри замка была злая пружина, которая давила и давила, мешая Олесе повернуть фиксатор. Пружина издевалась, беззвучно и маслянисто хохотала.

— Ну же! — начиная нервничать, крикнул отец; она хорошо знала этот крик. — Что трудного! Поворачивай!

Олеся разрыдалась.

Пальцы по-прежнему сжимали кнопку, но уже не пытались открыть, просто держали, чтобы злая пружина не смогла еще глубже вдавить стальной язычок в стену.

— Не могу…

— Ничего не можешь! Вся в мать! Хватит плакать!

Он ударил в дверь, и Олеся едва не свалилась с табуретки.

— Твою!..

Она услышала шаги: отец сбега́л по лестнице. Он бросил Олесю, она никогда не выберется из квартиры. Будет пить воду из-под крана, есть старую еду, а потом… потом еда закончится, и придут крысы, она часто слышала их внутри стен, нет, они придут раньше, чтобы отобрать последние крохи, станут подбираться к ней, поблескивая красными глазками и капая слюной с острых зубов…

— Папа!

Никогда. Не. Выберется.

Именно это с ней и случилось. Они с Яном оказались заперты в комнате с зарешеченным окном. Фиксатор защелки находился с их стороны, но они не могли его открыть.

И никто не придет на помощь. Не будет слов «Отойди от двери!», тяжелых ударов, оглушающего треска, летящих на пол щепок, ударов, новых ударов… и отца с раскрасневшимся недобрым лицом и соседским топором в руке. Не будет даже пощечины — платы за сломанную дверь.

Олеся зажмурилась.

— Нельзя до утра. Что, если они… он… этого ждет?

Ян встал и принялся ходить по комнате.

В стенной нише некогда умещался шкаф, но сейчас от него осталась лишь задняя стенка, прикрученная к кирпичам болтами. В правом от окна углу стояла кровать без ножек, матрас заменял слой газет и тряпок. С потолка свисал электрический кабель, распушенный медными жилами.

— У тебя есть крестик? — спросил Ян. — Что-нибудь серебряное?

Олеся провела ладонью между ключицами — на всякий случай.

— Нет.

— И у меня…

Она порылась в рюкзаке.

— А это?

Он посмотрел на пузырек в ее руке.

— Святая вода?

— Перекись водорода. Кровь ведь шипит, если…

Ян усмехнулся.

— Не кровь, а сама перекись. Она окисляется и распадается на кислород и воду.

— Но там ведь есть яд?

— Совсем немного, в полезных дозах. Иначе перекисью бы не чистили зубы и не промывали носы.

— Ты слышал о заболевании, которым пытаются объяснить существование вампиров?

Ян странно посмотрел на нее.

— Почему спрашиваешь?

— Ну, в нашей ситуации…

Олесе показалось, что его глаза затянула тонкая блестящая пленка.

— Болезнь называется порфирией. — Ян посмотрел на свои руки, сцепленные замком на животе. — Ей болен мой сын.

— Боже, прости.

— Ничего. Ты не виновата. Никто не виноват.

Олеся судорожно искала слова. Была уверена: он нуждается в них.

— Как его зовут?

— Томаш.

— Сколько лет?

— Восемь.

— С кем он сейчас?

— Со своей матерью. Мы развелись, но она помогает.

— Расскажи мне о Томаше, — попросила Олеся.

6

Эритропоэтическая порфирия. Ужасный генетический недуг. Испорченная кровь. Болезнь вампира.

Ян столько всего прочитал: о порфиринах, красном кристаллическом веществе, нарушение обмена которого приводит к заболеванию; о повышенной фоточувствительности, ожогах, поражении хрящей носа и ушей, изменении суставов. Он видел все это: книгой с обожженными страницами был его сын.

Пальцы Томаша искривились, слизистая оболочка глаз и зубы отливали красным, кожа вокруг губ огрубела, натянулась, обнажив клыки. «Па, я похож на волка?» Мышцы ослабели, часто немели ноги и руки. Живым, подвижным, здоровым оставался лишь ум Томаша. Он читал книги, сочинял истории, мечтал о далеких странах.

Врачи и сайты говорили о наследственности. Вероятность очень высока. Яну было плевать. Чем он поможет сыну, если выудит из генеалогического древа еще одного несчастного с дефектным геном?

Что спровоцировало болезнь? Лекарства? Отравление токсинами? Тоже плевать. Главное, сделайте так, чтобы мой мальчик не страдал!

Все началось, когда Томашу было пять. Спонтанно. Как снег на голову. Или — бетонный блок. Животик бо-бо. Багровая моча в горшке, слезы Нады, визит доктора, анализы. На солнце кожа Томаша краснела и всходила пузырями, гнойными язвами. У малыша выпало три ногтя: два на левой руке и один на правой.

Господи, как истошно орал сын. Как припадочно надрывалась Нада. Как, зажав рот, всхлипывал в ванной Ян. Жена не выдержала и года, ушла, сбежала, чтобы возвращаться набегами — уже не домой, а в храм, где искала прощения.

Ян почти никогда не расшторивал окна. Смазывал трещинки вокруг маленького рта, массировал уплотнения вокруг глаз и переносицы. Курил по две пачки в день, пока сын не попросил бросить.

Снижение тромбоцитов, повышение уропорфинов в моче, сфероцитоз…

В семь лет Томашу удалили селезенку. От сепсиса и гемолитической анемии спасали антибиотики. Каротин повышал терпимость к солнечному свету. Переливания эритроцитарной массы…

Надо быть осторожным, всегда быть осторожным. Солнцезащитные очки, крем перед прогулкой.

Ян научился жить рядом с коварной болезнью. Но не свыкся с ее присутствием.

7

Он плакал.

— Это излечимо? — По щекам Олеси тоже текли слезы.

— Пока нет. — Ян вытер лицо тыльной стороной ладони, заскрипела щетина. — Есть надежда на пересадку костного мозга, но это очень сложная процедура… и очень дорогая. Надо найти донора. Я и мой брат не подходим по HLA-антигенам, наши родители умерли, других родственников нет…

Олеся подалась вперед и обняла его. Прижала к себе. Ян положил голову на ее плечо.

— За что ему это…

У нее снова защипало глаза. Она крепче обняла Яна, не обращая внимания на больно впившийся в локоть шуруп или гвоздь.

Олесе хотелось погладить его по голове, но она не стала. Услышала мерное дыхание Яна, почувствовала, как слипаются веки.

Заснуть? Здесь? Привалившись к обшарпанной стене?

Почему нет…

8

Они проснулись через двадцать минут, полные — о чудо — решимости и сил.

Яну удалось расшатать крепления в откосах, Олеся подсобила, тянут-потянут — могут! Она бросилась к нему на шею и поцеловала в колючую щеку.

Они спустились по водосточной трубе, прямо в щекотную траву и предупредительно хрустящее стекло. Держась за руки, побежали к воротам — никаких синих спрутов и проволоки — и оставили проклятое место с носом.

На поезд успели с закатом цвета раствора марганцовки — не крови.

С вокзала отправились к Олесе. Не сговариваясь, не произнеся в мотовагоне ни слова, общаясь ладонями и глазами.

Район Винограды, исторические виллы, многоэтажки, ухоженные кустики и деревья на пологих подъемах и каменке. Реклама на спинках лавочек. Дома времен Первой Республики, ее — пятый от светофора. Железные турники с поддонами для сушки белья. Огороженная деревянным заборчиком детская площадка.

Неудобная планировка, замурованная внутри квартиры кухня, отсутствие окон, зато — просторная гостиная, уютная спаленка. Огонь под кастрюлей ужался до голубого кольца, и Олеся кинула в воду замороженных креветок. Яркие обои, мягкий свет, два винных бокала под струями холодной воды, его широкие ладони, ложащиеся на ее бедра…

Она повернулась и поцеловала Яна, положила мокрые руки ему на спину. Он встретил ее губы, нежно смял, вобрал в себя. Она почувствовала его язык и познакомилась с ним. Теснота джинсов и рубашки сводила с ума.

На кровати, на широкой кровати с черным шелковым бельем, его рука юркнула под ткань, по мембране живота, выше, выше, нашла ее грудь.

— Они маленькие, — сказала Олеся. Она чувствовала себя девчонкой, глупой извиняющейся девчонкой, но это было хорошее чувство.

— В самый раз, — улыбнулся Ян. — Просто у меня большие руки.

Его ладони — крупные ладони с грубоватой кожей — дарили приятное тепло.

— Дурак…

Он приподнялся и поцеловал каждую из причин ее беспокойства. Еще и еще.

«Ты всегда знала, что не снимешься у Мейера или Дитриха, — мелькнула на задворках сознания забавная мысль, — так чего переживать?» Олеся закрыла глаза и тихо застонала. Ее пальцы перебирали волосы на затылке Яна.

Сейчас все будет иначе, сейчас и потом.

Всю жизнь она словно мстила отцу: за слезы и синяки мамы, за других женщин. Выросла с воспоминанием о купейном вагоне, в котором Евгений Ватиск, ее отец, трахал на верхней полке миниатюрную попутчицу, учительницу из Львова, трахал полночи, думая, что его девятилетняя дочка спит. Секс, боль и разочарования — этого в их семье хватало в избытке, но делилось неравноценно. Бо́льшая часть доставалась маме. Олеся потеряла девственность в тринадцать лет, а разочаровываться не переставала до сих пор. Она неосознанно пыталась испортить свою жизнь, чтобы бросить это в лицо отцу: «Смотри, видишь, виноват только ты! Я стала тобой, папочка. Шлюхой, которая уродует все вокруг себя». Но единственной местью, которая ей удалась, стала месть самой себе.

…Ночь заструилась и сползла с окон толчками, поднятыми вздрагивающими коленями, смоляным отливом волос на ее щеке, обволакивающим предметы рассеянным лунным светом, сокращениями мышц нижней части живота.

Олеся открыла глаза.

В ванной шелестела вода. Ее киевский парень частенько напевал под душем что-то из Михаила Круга. «Ян, главное, не пой, хорошо? — подумала она, переступая через лежащие на полу джинсы и влезая в халат. — Не пой, и я отблагодарю тебя по-особому».

Растрепав волосы, она подошла к двери ванной и нажала на ручку. Та не поддалась. «Ты смотри, какой стеснительный, заперся…» Олеся привычно сунула ноготь в прорезь круглой заглушки, повернула до щелчка — «попался, водяной», — улыбнулась и положила руку на полированную медь.

— Не открывай! — закричал Ян. Почему-то не из-за двери, а сзади. — Закрой замок!

Она оглянулась и…

9

…увидела вскочившего на ноги Яна, маленькое окно, рассеченное на ромбы с черно-рыжими гранями, сломанную кровать.

Олеся проснулась.

Медленно, не доверяя новому сну или страшась пробуждения, повернула голову и посмотрела на свою правую руку. Побелевшие пальцы сжимали ручку двери. Выступ фиксатора располагался вертикально.

Защелка открыта.

Она отперла дверь, за которой…

Олеся шумно вздохнула — в горле заскрипело, грудь сотряслась — и крутанула фиксатор влево.

Щелк.

«Успела».

Если Ян кричал что-то еще, то она не слышала. Отшатнулась от двери, врезалась в грудь мужчины, в его руки.

— Я проснулся и увидел, что ты стоишь у двери. Все-таки гипноз… Ты что-нибудь помнишь?

— Мне снилось, что…

Ян заглядывал в ее лицо.

— Я не знаю, что это было, — прошептала Олеся. — Мне просто приснилось, что я открываю дверь.

Фиксатор повернулся направо.

Щелк.

Олеся взвизгнула.

Фиксатор повернулся налево.

Щелк.

Направо, налево, направо, налево, направо.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Ручка не шевелилась.

Девушка хотела броситься к двери, чтобы закрыть замок, но Ян удержал ее.

— Они могут открыть с той стороны. Всегда могли.

Садилось солнце. Сумеречный свет придавал теням во дворике жизнь. Олеся закрыла глаза и призвала спасительный сон, но усадьба лишь рассмеялась, заухала упрятанными под землю чугунными трубами. За стеной залаяла собака.

В дверь постучали.

Олеся выпустила из легких шелестящий, протяжный выдох ужаса.

— Шо це? — вырвалось у нее.

Она подсознательно ждала этих ударов, жуткого стука костяшек пальцев по рассохшемуся полотну, ждала с того самого момента, когда Ян закрыл дверь, но оказалась не готова.

— Иржи? — спросил Ян. В его голосе снова появились нотки отупения.

Тук, тук, тук…

— Прекрати! Хватит! — заорала Олеся.

В дверь стучали, однотипно, неустанно.

— Пускай он уйдет… Ян! Пускай он уйдет! Хватит!

Он отпустил ее, поднял кусок штукатурки, подошел и нацарапал на двери крест.

Тук, тук, тук — как судорожные смешки.

— Уходи! Вон! — До нее вдруг дошло то, о чем говорил Ян. — Замок… они… он… — Глаза Олеси широко распахнулись, губы задрожали. — Чего ты ждешь?! Вали на хрен или открывай эту чертову дверь! Ну! Давай, вхо…

Горячая ладонь зажала ей рот, не выпустив слово целиком.

— Не надо, — прошептал Ян. — Не приглашай… это.

— Н-но…

Он убрал руку.

— Знаю, снова безумие, но… не стоит ему помогать.

— Боже, — выдохнула Олеся.

Она подумала о страшилках Стокера, перед глазами пронеслись фрагменты из десятка фильмов, просмотренных в кинотеатре «Олимп».

Тук, тук, тук…

Кто ждет приглашения?

«Не хочу знать… пожалуйста…»

Живот налился свинцом. Страх был похож на приступ рвоты. Олеся согнулась и уперла руки в колени.

«Стоп!»

Она повернула голову и посмотрела на Яна.

— Вампир, кровосос… — произнесла она. — Зачем ему приглашение? Это ведь не наш дом. Он может зайти и так…

Ян — бледный, сосредоточенный на источнике шума — поднял бровь.

— Тогда что это? Игра?

— Мне приснилось, что мы, ты и я, выбрались отсюда и поехали ко мне домой. — Олеся смутилась. — Это было так реально… Что, если оно чувствует это? Чувствует мое ощущение дома?

Ян посмотрел прямо ей в глаза.

— Тогда буду думать, что я у тебя в гостях. Чем займемся утром?

— Я приготовлю…

Олеся не договорила. Он притянул ее к себе, порывисто, немного нервно, но нежно. Его правая ладонь запуталась в ее волосах.

Это сработало, ненадолго, но сработало. Олеся отключилась от жуткого «тук-тук-тук». Осознала, что хотела поцеловать Яна с того момента, как он протянул ей носовой платок у Национального театра. Им не следовало никуда идти, разве что к ней. И тогда, тогда… ничего этого не было бы…

Олеся крепко прижалась губами к его губам, пальцы Яна гладили ее шею, она задрожала, электрические разряды скользили по телу, от позвоночника к пяткам. Поцелуй показался таким знакомым, словно она давно знала эти мягкие губы. Ну конечно, она ведь целовала их во сне… и не только их.

Олеся возбудилась.

Ян отстранился. Он улыбался.

— У тебя очень уютная квартирка. И мне кажется, мы только что…

Дверь со скрежетом распахнулась.

Олеся стояла лицом к ней, в объятьях Яна, уткнувшись подбородком в его плечо.

На нее обрушился ужас.

Она осознала его, будто смогла увидеть не отдельные фрагменты, а все мозаичное полотно кошмара, и тогда он стал подлинным, оглушительным. Олеся застонала, ноги подкосились, и она обвисла в руках Яна.

Тот, кто стоял на пороге, тот, кому не требовалось приглашение…

Высокая тварь с дикими красными глазами и острыми зубами

…громко, радостно и мерзко захохотал.

______________________

Расс Мейер и Эрвин Дитрих — режиссеры, любящие снимать в своих проектах пышногрудых дам.

Глава 12

1

Свою лепту во внешний вид Праги внесли наводнения. Спокойная на первый взгляд Влтава, широкая и покладистая в границах Старого города, на подходе к чешской столице имела непредсказуемое, сдавленное берегами течение.

Раз в год вездесущая вода вымывала первые этажи зданий, высасывала из щелей между камнями цемент, облизывала романские своды грязно-пенными языками, тянулась выше. Потом нехотя уходила.

Всякому терпению приходит конец: возвели насыпи, улицы Старого города поднялись на четыре метра, и первые этажи превратились в подвальные помещения.

Именно в такой подвал Роберт привел Стаса.

Они прошли мимо узких арочных дверей, за которыми, по словам проводника, прятались винные погреба, и спустились ниже. В конце извилисто-длинного коридора была короткая лестница, которая сбега́ла в готические арочные залы. Одну из стен пачкала белая надпись на русском: «Я иду, судия».

— Что это?

— Палиндром. — Роберт пожал плечами. — Одинаково читается с обеих сторон.

— Ага!

— Мы пришли.

Бездомный посветил мощным фонариком, пять минут назад выуженным из глубокого кармана у щиколотки. «Слепое» и сырое помещение. Почти физически ощущаемая тяжесть потолков. Как глубоко они спустились?

В картонной коробке, загодя подготовленной Робертом, нашлись пледы, спальники, свечи, бутылки с водой и кое-что съестное.

«Моя первая бездомная ночь в Праге».

Роберт зажег свечи, выключил фонарик и положил его в опустевшую коробку. В помещении было довольно чисто, пол подметен. Спальные места — пример минимализма, главный герой романа «Декоратор» Тургрима Эггена оценил бы: два прямоугольника слоистого картона. Стаса немного смущало отсутствие окон, но прейскурант обязывал.

Свечное пламя взбаламутило кромешный мрак, превратило в желтые сумерки. Низкая арка и зал за ней слились с темнотой, мутный свет исказил линии и оттенки. Если долго молчать, тишина становилась вязкой. Стасу казалось, что он сидит на дне глиняного сосуда.

Уплетая подсохший хлеб и сыр, Стас пытался устаканить свое отношение к бездомному. С одной стороны, его очаровали литературные, почти энциклопедические знания Роберта, любовь к книгам, общительность, тактичность. Время в компании проводника летело быстро (порой стремительно, как погоня за редким экземпляром). С другой стороны, все эти вопросы без ответов, смутная тревога, опасливо-извиняющийся взгляд, да и глаз… этот чертов глаз с танцующим зрачком!

— Вы работаете по контракту? — спросил Стас.

— Да, все официально.

Роберт достал еще несколько свечей, прошелся по залу, расставляя их и поднося к фитилям серебристую «Зиппо».

— Даже налоги плачу.

— Помимо зарплаты бонусы есть?

— Талоны на еду, скидки на спектакли и выставки, проездные.

— Неплохо. А лицензия?

— Раньше был нужен сертификат, потом отменили. Другие гиды… хм, нормальные… из-за этого постоянно лают.

Стас кивнул и забрал из пачки последний крекер.

Что-то привлекло его внимание. Он взял свечу, встал с пледа и направился к арке входа. Присел на корточки возле источника слабого металлического блеска.

В пыли лежал скальпель. Одноразовый хирургический нож. Блестело стальное лезвие, выглядывающее из пластиковой рукоятки с нанесенной линейкой. Находка вызвала смутный испуг. На полу рядом со скальпелем темнело несколько пятен, они могли быть чем угодно, но, судя по всему, были именно тем, о чем Стас подумал, — засохшей кровью. Кровь была и на лезвии ножа.

— Станислав, — позвал Роберт, и тот вздрогнул. — Что там?

— Кто-то выкинул скальпель.

— А.

Реакция гида не понравилась Стасу. Он посмотрел на скальпель и резко встал. Пламя колыхнулось и едва не потухло. Он вернулся на плед.

Хорошо, что Никитос и Катя не видят этого…

Мысль заискрила. Теория относительности не работала, потому что Никитос и Катя не могли быть здесь ни при каких раскладах. Он мог, а они — нет. Все происходящее с ним на протяжении года было завязано на одном кошмарном дне, часе, на одной минуте, секунде, без «хорошо» или «плохо» относительно его семьи… потому что, потому что…

2

Если бы не та маршрутка… Водитель заснул, всего на секунду закрыл глаза, и машину вынесло на встречку. Она проломила отбойник, водитель проснулся и попытался затормозить, но было поздно. Маршрутка слетела с трассы, прямо на его жену и сына. На приборной панели танцевал пластмассовый пес. Водитель сказал, что не понимает, почему на несколько секунд закрыл глаза, ведь был трезвым и выспавшимся. Катю отбросило в лес, а Никитос… он…

Все это Стас реконструировал в своей голове; словами, а не образами. Самая жуткая миниатюра из написанных.

Тормоза намертво схватились с асфальтом, противный скрип распугал птиц, и над подлеском взвились черные крылья. За рулем сидел немолодой, неженатый, бездетный водитель междугородней маршрутки. Ехал без пассажиров, даже снял два задних кресла, чтобы вывезти с дачи какие-то материалы.

Стас не знал, как пережить две смерти. Каждая — размером с планету, огромную опухоль. Ему было двадцать, как и Кате, девочке со двора, которую он любил с детства. В таком возрасте не думаешь о многих вещах. Гибель жены и сына — одна из них.

И не было помощи, призрачного спасения — даже в писательстве.

Раньше во время работы над рассказом Стас впадал в некое подобие транса. Корпя над текстом, проживая его, практически не замечал семью. Существовал в режиме автопилота. Прилипал к компьютеру, изредка отвлекаясь на чай и сигареты. Перекуры на балконе были быстрыми, нервными, особенно когда в голове роились еще не написанные слова; он видел свое отражение в балконной двери — сонный, растрепанный человек, всю энергию которого забирали герои произведений. Сознание прояснялось ближе к финалу рукописи.

Катя так и не научилась его вытягивать из этого состояния. Стасу казалось, что она не понимает всю глубину его погружения. Или не хочет понять.

Рассказы не приносили денег. Основным источником доходов был копирайтинг: Стас наполнял веб-сайты контентом, редактировал.

После того дня ничего не осталось.

Он не мог выдавить из себя даже статьи. Заказчики разбежались.

Первый месяц после смерти жены и сына он думал, что сойдет с ума, но провалился в нечто более жуткое и темное — зыбкое безвременье, пропахшее пара́ми алкоголя и запахом разложения; его разум гнил заживо. Стас не мог стряхнуть с себя следы ужасной потери. Казалось, они лишь углубились, как тлеющие раны, расползлись по душе и телу бурыми пятнами, и все, что он мог им противопоставить, — внутренняя пустота.

Поездка в Прагу была развилкой. Попыткой начать что-то новое.

Снова начать писать.

Прочитать время задом наперед, как палиндром, чтобы вернуться в тот интервал прошлого, когда он был здесь с Катей, а Никитос ждал их у Катиных родителей.

3

Они выпили минеральной воды, каждый из своей литровой бутылки, и стали устраиваться в спальниках. Стас то и дело поглядывал на валяющийся у арочного проема скальпель.

Нож и кровь.

— Вы верите в вампиров? — спросил Роберт.

Стас пристально посмотрел на бездомного. Лицо гида словно закрылось ставнями. Стас глотнул из бутылки: в горле сделалось сухо. «Похоже, я просто накручиваю себя, ищу подвох в каждой мелочи».

— Я верю в фильмы о вампирах.

Бездомный смотрел на свои ступни, торчащие из незастегнутого спальника. Поднял взгляд.

— Простите?

— Я верю в то, что они существуют. Фильмы. «Обычного человека не заставляют пить серебро», помните?

Гид покачал головой.

— Это из «Носферату в Венеции» с Клаусом Кински.

Роберт глянул на него с сомнением в глазах.

— Ладно, проехали. Вы ведь читали романы о вампирах?

Лицо проводника ожило.

— Разумеется. И поэму «Гяур» Байрона, и рассказ его врача…

— Полидори, — не удержался Стас.

— Да. Полидори списал романтичного лорда Ратвена с Байрона. Читал оба романа Олшеври, «Кармиллу» Ле Фаню, конечно, «Дракулу» Стокера. Стокер — первый, кто изобразил вампиризм как заразную болезнь.

— Вас устраивает такое объяснение?

— Не знаю… Стокер ведь имел в виду демоническую одержимость. А ученые пошли иной дорожкой. Раскопанные животными могилы. Отросшие ногти, кровь на губах, исцарапанный гроб. Кома, каталепсия, когда человека хоронят заживо… В средневековой Чехии упыря видели в любом человеке с отклонениями. С родимыми пятнами, глазами разного цвета. В умственно отсталых и уродах, в лунатиках… Вы слышали о вампирах нового поколения?

Стас приподнялся на локте. Он чувствовал скверный запах, исходящий от собственного тела, которое зудело тут и там.

Вампиры нового поколения? На ум приходили только кровососы из фильма «Блейд».

— Нет. Не слышал.

— Новое время, новые легенды. Недавно в Праге появилась легенда о платке-вампире.

Стас усмехнулся. Роберт ответил взглядом.

— Старый кружевной белый платок появляется на витринах антикварных лавочек, его покупает какая-нибудь дама, надевает на шею, и платок ее душит. Тела находят с красным платком на шее. Ночью платок исчезает, чтобы вновь появиться в другом магазинчике.

— Довольно жутко, — сказал Стас. — Текстильный хоррор.

— А еще я слышал легенду о Маме Дракуле. Это пожилая женщина, которая появляется в полнолуние на Вышеградском холме и ищет, кем бы полакомиться…

Они еще немного поговорили, а потом пожелали друг другу спокойной ночи.

Засыпая, Стас представил над головой рыжую черепицу домов, впитавшую солнечное тепло и сырость дождей. Он видел таблички с цифрами на фасадах, красные, číslo popisné, означающие номер дома в районе, и синие, číslo orientační, означающие номер на улице. Видел два лика Праги: ее депрессивную сторону, Кафку, и жизнерадостную, Швейка. Он…

Заснул.

4

Во сне Стас гулял по старому Еврейскому городу, на кладбище которого покоился чародей бен Бецалель, переходил Манесов мост, стекающий на берег Летенской улицы, глазел на Валленштейнский дворец, затем поднимался к собору Святого Вита, на холм с Пражским градом, оттуда — на Малостранскую площадь с астрономическими часами, статуей Яна Гуса и Карловым мостом. Наплывала арка Малостранской башни, на гребенке моста толпились туристы, дивились на торгашей, кукольников, художников и музыкантов. Усыпанная оловянными бликами Влтава омывала опоры мощных, облицованных камнями арок. У гранитного парапета под страдальцем Яном Непомуцким, устроившись на брезентовом стульчике, корпел над деревянным брусочком молодой парень с серьгой в ухе и в очках в модной оправе. Рядом сидела собака в ошейнике. Резчик орудовал скальпелем. На мольбертах художников рождалось нечто черное и густое. Улицы проплывали цветными фасадами, рустами, декором, барельефами, скульптурами, узорчатыми окнами и дверями. В переулках прятались тени, таинственные и страшные, как пробуждение в незнакомом месте…

Вторая половина ночи выдалась неспокойной. Стас часто просыпался, отчего казалось, что не спит вовсе, а лишь открывает и закрывает глаза в заколоченном пыльном ящике. Ноги крутило от долгой прогулки. Сердце покалывало, мысли ковыляли по черному берегу, как птицы, перья которых тоже были черными — испачканными нефтью, не взлететь.

А может, рваный сон и тянущая боль в ногах (сухожилия в подколенных ямках словно намотали на барабан) принадлежали главному сновидению, и снилось Стасу, что он часто просыпается, отчего казалось, что…

Оставленные Робертом свечи догорели, или их задули призраки. Стас поднимал веки, и ничего не менялось. Его будто похоронили заживо в просторном склепе. Он прислушивался к собственным ощущениям, пытался представить: погребение реально, он умрет и не увидит ничего, кроме мрака. В предисловии к рассказу «1408» Стивен Кинг говорил о том, что каждый уважающий себя писатель жанра «хоррор» должен хотя бы единожды пройтись по темам «Комната призраков в отеле» и «Погребение заживо». Первую тему Стас закрыл рассказом «12, 14», вторую старательно обходил.

Он неподвижно лежал в спальнике на глубине десяти или более метров от пражских мостовых, чувствовал, как тьма мнет его тело студенистыми пальцами, и думал о медленной смерти, о жизни без света, о коллекции фонариков, которую собирал Никитос, о том, как понять, когда наступит утро. Или спал, и ему снилось, что он думает обо всем этом. Или умер и бродил по чужому сновидению…

Стаса разбудил скребущий звук. Он открыл глаза, расстегнул боковую молнию спальника и зашарил рукой в поисках коробки, в которую Роберт положил фонарик. На затылок давила боль. Стас ничего не видел, кроме темно-синего контура собственных рук. Звать проводника не стал. Глупо, конечно: он чувствовал себя ребенком, который не хочет показать слабость, страх. Но, черт побери, он даже не слышал дыхание бездомного.

Один. В темноте.

Стас попытался успокоиться. «Представь, что ты обедаешь в одном из этих шизанутых ресторанчиков, „Невидимая кофейня“ или что-то в подобном духе». Он видел передачу о новомодной тенденции: есть в полной тьме, ощупывая стол, посуду, свое лицо, чтобы не промахнуться вилкой.

Мысли о еде добавили проблем: желудок тоже проснулся и заурчал.

Спустя несколько минут ощущение беспомощности стало таять, Стасу показалось, что он различает мазки тусклого света в глубине помещения. Там, где лежал скальпель.

Скребущий звук повторился — и все пошло прахом. От ужаса запершило в горле. Возникло отвратительное предчувствие чего-то плохого, совсем рядом.

А потом слева чиркнуло (иной звук, безопасный) колесико зажигалки, и зал взорвался разноцветными искрами: желтыми, оранжевыми, красными. Роберт зажег свечу, вторую, третью. У бездомного было меловое, почти серое лицо; он не смотрел на Стаса.

— Вы слышали?

— Что? — безразлично спросил Роберт.

— Какой-то звук. Я…

И тут он увидел тело.

Труп толстой девушки на том месте, где вчера вечером валялся хирургический нож. Возможно, голова толстухи лежала на скальпеле. Бездыханное тело девушки в черном платье с заклепками забаррикадировало проем, единственный выход. Словно кто-то навалил в арку мясистых камней. Из-под перепачканного белой пылью подола платья торчали огромные голые ступни, правую окольцовывал ржавый обруч.

Какое-то мгновение Стас сидел в расстегнутом спальнике, уставившись на тело. То, что толстуха была мертва, не вызывало сомнений. При неспокойном свете свечей он видел восковое безжизненное лицо, обращенное к кирпичному своду; распахнутые неподвижные глаза, стеклянные шарики, присыпанные известковой крошкой и будто вопрошающие: «Ты тоже не знаешь, как я здесь оказалась?» Губы девушки изгибались в жуткой мечтательной улыбке, они были черными… Запекшаяся кровь?

«Нет, — заторможенно понял Стас, — это помада. Я смотрю на мертвую готку…»

— Какого хрена, — вырвалось у него.

— Я не знаю. Давайте уйдем. Тут есть другой выход. — Голос Роберта сквозил фальшивыми нотками, но Стас не смог сосредоточиться на этом: все внимание приковал труп. Зрелище парализовало.

«Что это? Как?..»

Холодная четкость смерти казалась непонятным посланием. Он искал подсказки — на пухлых руках девушки, в черных комьях волос, в красных отметинах на шее…

Что?!

Стас медленно повернул голову и посмотрел через плечо на проводника. Тот уже стоял у противоположной от арки стены: в руках — фонарик, на лице — тревожная гримаса. Рука Роберта будто утонула в стене. Там что, потайной проход?

— Станислав, пойдемте. Это не наше дело.

— Что ты несешь? Откуда здесь труп?

— Не знаю…

— Врешь, сука, — процедил сквозь зубы Стас. Злость обрадовала, оттенила страх.

Он тяжело поднялся на ноги, приблизился к телу и посветил свечным огарком. Между мраморно-сальных ступней разглядел мертвую крысу, съежившуюся костлявую тушку без головы.

Его длинная скользкая тень билась о стену и потолок. Человек с восковым огрызком в жестяной баночке и бутылкой воды в руках. Стас не помнил, как брал бутылку с пола.

— Станислав, прошу. Не надо…

Снова этот скоблящий звук, где-то за трупом, в сдавленной тишине. Крыса? Живая крыса?

По пальцам, обжигая и застывая, стекал воск. Стас сделал еще шаг, нависнув над огромными, расплывшимися под черным платьем грудями, и увидел, что скребло по полу.

Ногти девушки.

Скр-скр-скр, оставляя на каменных плитах чешуйки черного лака.

Стас задохнулся. Язык приклеился к нёбу.

В этот момент девушка рывком поднялась с пола и схватила его за ноги. Он услышал скрежет слов, керамических осколков, сыплющихся из горла трупа:

— Не уходи, любимый…

Ее оплывшее, круглое, как творожный торт, лицо вдавилось в промежность Стаса. Обмочившись прямо в брюки, он стал заваливаться назад и не упал только потому, что руки толстухи обвили его, как бетонное колодезное кольцо. Огарок ткнулся фитилем в грязные спутанные волосы — пламя потухло — и кувыркнулся через спину трупа. Зубы мертвой девушки жевали ширинку, клацали в считаных миллиметрах от его оконфузившегося члена.

— Нет! — закричал Роберт. — Нельзя!

С животным воем Стас размахнулся и опустил бутылку на голову покойницы. Пластик жалобно хрустнул, промялся — не удар, а посмешище. Он отшвырнул бутылку, запустил в волосы толстухи дрожащие пальцы, схватил за холодные уши и потянул от себя.

— Любимый… — заскулило обманутое существо.

Стас дергал и дергал, но ничего не выигрывал в этой борьбе. За спиной что-то кричал Роберт. Ему или девушке — не разобрать.

— По-мо-ги, гад… по-мо-ги…

По залу метались спазматические отблески. Обломанные ногти девушки впились Стасу в ягодицы. Из его рта летели хлопья слюны. Кажется, все это время он не прекращал орать.

Стас дернул сильнее и оторвал правое ухо толстухи. Девушка отстранилась от его паха с шипением, в котором слышались недовольство и му́ка. Стас опустил пульсирующий взгляд на шею девушки и увидел две гниющие дыры над складкой жира. Не задумываясь, он кинул на пол оторванное ухо и с судорожным криком вцепился пальцами в ледяное горло. Сдавил что было сил. Она захрипела. Все еще нуждалась в воздухе, его мизерных дозах, даже после смерти. Рот толстухи раскрылся, как половинка старого кожаного чемодана. Тело задергалось. Долго, как долго… Ее ладони сорвались с его ягодиц. Из дыр на шее вытекла струйка гноя. Раздавленное горло вытолкнуло огромный серый язык. Водянистые запыленные глаза подались из орбит, они ничего не видели, не могли видеть, но продолжали выдавливаться из черепа… Сейчас они полетят к Стасу, раскачиваясь на мышцах и зрительных нервах, прямо ему в рот, как в «Зловещих мертвецах»…

Девушка стала заваливаться на бок, Стас тут же ослабил хватку. Голова толстухи глухо ударилась о каменную плиту. Он рухнул на задницу и отполз. Он… он… ее… Стас думал, что его вырвет, вывернет наизнанку. Не вывернуло. Он тяжело сглотнул, как человек, которому удалось избежать смерти. Как…

убийца.

«Она уже была мертва!»

Только тогда он заметил ржавую цепь, звенья которой змеились от кольца на ноге трупа. Толстуха была прикована к подвальной стене. Сторожевой пес. Указатель: «Вали в обратную сторону».

В голове помутилось. «Где Роберт, где эта сволочь?» — успел подумать Стас, прежде чем второй раз в жизни потерять сознание. Первый случился, когда он был ребенком, измотанным вирусом гриппа: полоскал рот на кухне, запрокинул голову и пришел в себя уже на кровати, под перепуганным взглядом мамы.

5

Он очнулся.

Организм, запустив на максимум работу щитовидной железы и надпочечников, подавал сигналы тревоги. Нехватка воздуха. Сердечный колотун. Головокружение. Сухое полено языка в таком же сухом русле рта. Сильней всего Стаса беспокоили рези в животе. Он уже надул, не спустив брюк и трусов, не хватало еще…

Кто-то тащил его сквозь полумрак.

Клетки тела глотали питательные вещества и кислород. Токсины страха расшатывали сознание. Он хотел знать, что происходит, кому он понадобился и для чего…

Стас задергался в чужих руках, просунутых ему под мышки. Кто его тащит? И куда? Мокасины оставляли в пыли борозды. Если он поднимет голову и увидит разлагающееся лицо без век и носа, с алым провалом рта, похожим на дыру от ножа в пустой жестянке, то его сердце тут же взорвется кровью.

Стас поднял голову и посмотрел.

Над ним болталось перевернутое, вспотевшее, перекошенное от напряжения лицо Роберта. Его волок проводник, волок подземными, наклоненными к аду коридорами.

— Погоди, — прохрипел Стас. — Я сам…

Роберт отпустил его.

Стас захрипел. Мертвая толстуха, которую он задушил; скальпель, капли крови на полу и стенах; подвальная сырость, в которую его пытался уволочь прикинувшийся человеком огромный паук. На Стаса посыпались обломки кошмара, и он едва не задохнулся под ними.

Единственным источником света был фонарик, который Роберт просунул в шлевку на правом плече куртки.

Сидя на пятой точке и уперев в грудь колени, Стас пытался отдышаться, словно не его только что тащили, а он тянул непосильный груз.

Бездомный присел напротив.

— Станислав, мне очень жаль… Поймите, та девушка, вы не должны были к ней подходить… Вам не угрожает опасность, он просто хочет…

Не понимая, да и не пытаясь понять, о чем говорит Роберт, Стас засветил бомжу кулаком в скулу. Особого опыта в драках он не имел (после смерти родителей тетя окружила его книгами и музеями, затенившими дворовую жизнь), но неожиданный удар в лицо всегда остается действенным средством. Особенно если подкрепить его вторым.

— Н-на, сука!

Проводник упал навзничь. Пятно света прыгнуло на потолок.

Стас наклонился над Робертом. Разжал кулаки. Гид был без сознания, на скуле зрела лиловая шишка. Черт, кажется, он перестарался. Или именно на это и рассчитывал? Стас не знал. Слишком много «не знаю» для второго дня в гребаной Праге. У него было лишь одно преимущество — ощущение превосходства, силы перед щупленьким интеллигентным Робертом, и он его использовал. Что теперь?

«Возвращайся по следам…»

Не самая плохая идея, но что делать с проводником?

«Брось его, хватай фонарик и беги».

Стас взял фонарик, посветил на левую руку, пальцы которой покрывало что-то инородное и холодное, и увидел белые лоскутки. Кусочки кожи с горла девушки-гота. Борясь с накатившей тошнотой, он выронил фонарик и стал отирать ладони о брюки.

6

«Тяжелый, сука, какой тяжелый». Бездомный словно состоял из больших, тесно сбитых атомов.

Они поменялись ролями. С одной оговоркой: Стас тащил его в обратную сторону. Поначалу так и было, потому что довольно скоро он заблудился, потерял следы. Господи, тут повсюду были следы.

В проходах попадались засыпанные щебнем шахты. Залы — или лучше называть их камерами? — имели десять шагов в длину и пять в ширину, он проходил их со скоростью раненного в живот бойца. Пятился задом, тянул Роберта. Спотыкался, наталкиваясь на что-то, делал передышки. Хлестал проводника по щекам, но тот не приходил в себя.

Стас остановился.

Ступени — три невысокие ступени, никакой надежды на путь к солнцу — покрывала пыль. По ней протянулись две отчетливые цепочки следов и широкая полоса, будто кого-то втащили в круглый зал. «Двое, тащили двое!» Может, Роберту кто-то помогал?

Стас ощущал чье-то бесплотное присутствие. Казалось, что ему на спину вот-вот прыгнет уродливое зубастое чудище.

— Все, хорош… — Он положил бездомного в центре зала и упер ладони в колени, накачивая в легкие воздух. Нос давно перестал дышать, забился соплями и пылью. — Эй, либо открываешь глаза и идешь своим ходом, либо…

Из низкой арки вылетело черное ребристое тело и прыгнуло Стасу в лицо.

Чисто рефлекторно он выставил между собой и раззявленной пастью левую руку, точно палку, в которой так нуждалось животное. Зубы сомкнулись на предплечье, брызнула слюна.

Стас не закричал.

Фонарик, продетый в пуговичную петлю розового пиджака, болтался вверх-вниз.

Через желейные бока пса были видны ребра, по которым змеились подкожные вены. В костяной клетке бились сердце и легкие, отделенные друг от друга серой пленкой. В шее чернели трахея и пищевод, ветвились нервные стволы и сосуды. Неправильными были и кости собаки — изогнутые прозрачные трубки, наполненные подвижным свинцом. Позвонки выглядели воспаленно-красными, а лопатки — кусками синего льда. Не просвечивалась лишь голова пса, бугристая, лоснящаяся чернотой, покрытая порезами и шрамами.

«Прямо в глаз — и до мозга», — всплыл в голове голос дворового хулигана Пашки. Пашка уверял, что однажды убил пальцем бешеную собачину, которая вцепилась ему в ногу: воткнул палец в глазное яблоко и дальше, в жировую подушку костного мозга, глубже, во влажную мякоть черепа. Иногда, видя бездомных псов, Стас вспоминал об этом совете, но никогда — черт возьми, никогда! — не думал, что ему придется совершить подобное. Попробовать совершить.

Пес висел на руке тяжелым рудиментарным придатком. Стас опустился на колени — когтистые задние лапы животного заскребли по полу — и поднял над головой собаки свободную руку с оттопыренным указательным пальцем. Трудно, почти невозможно было думать о пальце как об оружии, ноже или большом толстом гвозде.

Тварь держала капканом. Верхние и нижние веки обрамляли жесткие ресницы, бесцветные гноящиеся глаза собаки, казалось, молили о понимании — «я вынуждена», — в них прятались страдание и страх.

— Не надо, — тихо сказал Стас, — отпусти.

Он почти не чувствовал руку, будто со слюной пса в мышцы попал анестезирующий раствор. Но как только мощные челюсти, обтянутые полупрозрачной кожей, разжались — в рваные раны хлынула боль. Копошащаяся, глубокая.

Пес отступил назад. Он ждал — ждали его глаза.

— Все нормально, — стискивая зубы, проговорил Стас.

«Нормально? Как же!»

Жуткая псина, помесь ротвейлера и демонического отребья, заскулила, развернулась, словно ловя хвост, которого у нее не было, снова тонко взвыла, вывалила из пасти подвижный язык и бросилась в арочный проем.

Стас остался стоять на коленях. Рассматривал искалеченную руку. Из глаз текли слезы. Мнимая победа обернулась полным бессилием.

Рукав пропитался кровью. Стас стянул розовый пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом, и осмотрел раны. Кожа у рваных краев имела нехороший густо-багровый цвет.

— Твою мать…

Он подполз на карачках к Роберту и обшарил карманы. Свинтил с почти пустой бутылки пробку, отшвырнул в сторону и полил рану. От боли напрягся, затем задрожал. Крови было немного. Кажется, крупные вены и артерии не повреждены. А связки и сухожилия?

«Что не так с этим псом? Почему я видел его внутренности?»

Руки ходили ходуном. По лицу тек пот, смешивался со слезами.

Нужны антисептик, антибиотик, швы, перевязка… «Сейчас, только дождись подвального лекаря». Стас порывисто рассмеялся. Все по Эдгару По: «И слышен смех — смех без улыбки».

Фонарик светил на арку, из которой появилась и в которой исчезла собака. Глаза почти привыкли к темноте, обличили ее дымчатую изнанку. Стас осмотрел зал.

Под самым потолком через помещение тянулись серые нити. Внутренние сквозняки играли странными лианами — слабо раскачивались. Обои на стенах («обои?») отвалились, сформировав неясные, тревожные очертания; они ворошились и затихали, ворошились и затихали.

Рука онемела, боль отступила от раны, но сгустилась, повисла камнем в голове. Мозг словно плескался в теплой тошнотворной жидкости. Боль сжимала виски, давила на затылок.

А потом Стас услышал шаги.

Из легких с шумом вышел воздух. Сил не осталось. Сейчас из одного из проходов выйдет мертвая толстуха, и он не сможет убить ее в третий раз.

Широкая тень украдкой скользнула по стене. У тени были клыкастый рот и мерцающие глаза. Черное тело хлопало и шелестело, словно платье на ветру.

Скользящая изломанная тень устремилась на Стаса.

Из его горла вырвался придушенный вскрик. По ребрам прополз многолапый ужас, обвился вокруг позвоночника.

Стас увидел того, кто вышел на свет.

Тени ниспадали складками, из них выглядывало сморщенное лицо, напоминающее ком пыли. Глаза, точно гвозди, забили глубоко в череп.

Стас где-то слышал, что мозг человека в первую очередь фиксирует самое неожиданное из услышанного и увиденного. Мозг Стаса остановился на зубах существа.

Зубы гипнотизировали. Зубы тигра? Волка? Кабана?.. Наверное. Очень похоже на кадры из программы о дикой природе Севера. Развитые клыки обеих челюстей (только у существа в черных очках они были одинаковой длины и направлены в разные стороны), узкие резцы, торчащие вперед; промежутки между резцами и клыками позволяют челюстям сцепляться крест-накрест.

Жуткое лицо нырнуло в тень и через несколько секунд снова выплыло на свет. Неподвижно-пристальные, будто металлические глаза парализовали волю Стаса. Его засасывало в глазницы с блестящими каплями на дне. Полукруглые гребни ребер торчали в распахнутом пиджаке. Кожа существа была бледной.

Мертвец, еще один мертвец.

Чудовище словно красовалось в луче электрического света. В ногах монстра сидела собака с полупрозрачной кожей и черной шишковатой головой.

— Он обещал мне… — проскулил пришедший в себя Роберт. — Он сказал, что подарит…

— …книгу, — закончил за него Стас.

— Да, да, вы должны понять… она бесценная… «Египет в описаниях и картинах» Георга Эберса…

Самое смешное (или страшное): Стас понимал.

Существо напялило на тонкую переносицу круглые черные очки. Склонилось над Стасом:

— А вот и мой биограф.

______________________

Имеются в виду «Вампиры» и «Вампиры замка Карди», только у романов разные авторы, скрывающиеся под псевдонимами: Барон Олшеври и Барон Олшеври-младший.

Эдгар Аллан По, «Падение дома Ашеров».

Георг Эберс — немецкий египтолог.

Глава 13

Целую вечность я провел в полутьме своего первого склепа: нагой, полубезумный, мертвый.

Я видел, как лопается и расползается лентами кожа, как вытекают наружу органы, как тает на костях прогнившее мясо, как трескаются сами кости, опутанные иссохшими мышцами. Глазницы, две открытые могилы, наполнились темной жидкостью. Какое-то время мое тело кишело жизнью. В нем пировали личинки. Наевшись, линяли и становились крупнее, снова ели, снова линяли, потом окукливались, чтобы повзрослеть и обзавестись крыльями. Полакомиться мушиными личинками и яйцами приходили клещи, муравьи, жуки и пауки.

Все это время я лежал рядом, внутри деревянной скульптуры (так я тогда считал), которая имела одну-единственную полость — раскрытый в крике рот. Я был замурован в странном изваянии, как насекомое в янтаре, и все, на что был способен, — необъяснимым образом приподниматься, как призрак, над своим новым твердым телом и неясным взором смотреть вокруг.

На сырые стены тесного склепа, на мраморную дверь, запечатанную с обратной стороны слоем извести и глины, на расположенные в сводчатом потолке узкие отверстия воздухообменных шахт. На каменные полки, где без гробов покоились два человеческих подобия: сгнивший труп старого алхимика (мое старое тело) и темно-коричневая статуя, кажущаяся нелепо-живой не только из-за моего присутствия в ней.

Скульптура была выполнена мастерски. Невероятное анатомическое сходство с настоящим человеком пугало: положение фигуры, тонкая резьба, цвет мертвой кожи, наверняка переданный постукиванием молотка по приложенным к дереву листьям. На меня смотрело лицо — лицо жертвы. Я не мог отделаться от ощущения, что статуя — человек, погибший от руки неведомого убийцы и принявший в ужасной смерти положение эмбриона. Мой затуманенный взгляд постепенно прояснялся, и в один из дней я различил едва заметную щетину на верхней губе и подбородке изваяния, коротко подстриженные волосы и туго затянутую на шее веревку, которую считал скупым ожерельем. И тогда я понял.

Моим новым телом стала…

…болотная мумия.

Это был удушенный или повешенный с помощью веревки мужчина, тело которого сохранилось в торфяном болоте, а после было перенесено сюда. Кем? С каким умыслом? В ответе крылась кошмарная истина: чтобы даровать мне воскрешение.

Корневая ткань (теперь я знаю, что торф — не земляное масло или горная смола, а горючая болотная земля, связанная минеральными частицами и волокнами сгнивших растений) сохранила внутренние органы мертвеца, подвергла кожу дублению, а кости сделала гибкими, как хрящи. Я не раз слышал про подобные мумифицированные находки в трясине верховых болот Германии, Польши, Британии и Ирландии.

И вот — я внутри чужих останков, уцелевших в колыбели стоячей воды.

Я не знал, что это за склеп, кто поместил в него болотное тело и как моя душа (или ее темная слизь) оказалась к нему привязана. Будучи человеком, я думал о жизни после смерти как о проклятии отравленной вампиром крови, способной поднять из могилы холодную бездыханную плоть. Но то, что происходило в гробнице, лежало за гранью моего воображения. Дикая неспешная постановка, которой руководили силы иного мира.

На стене погребальной камеры висела металлическая лампа, истекающая ярким голубым светом. Светильник горел с момента моего пробуждения, не коптил и не требовал замены фитиля и масла. Работа Дьявола, Всевышнего или древних мастеров. Плутарх утверждал, что одна из вечно горящих лампад украшала вход в храм Юпитера-Аммона. Другая неугасимая лампа светила на страницах сочинения Августина Блаженного. А также в нише городских ворот Антиохии, пока ее пятивековое бдение не прервали солдаты византийского императора Юстиниана. Рудольф не скрывал желания заполучить в коллекцию светильник с вечным маслом, но придворные умы могли предложить императору лишь фитиль из «кожи саламандры», огнеупорного асбеста, и лампу, которую питали тайные трубки, — очередной обман.

Каменные полки располагались одна напротив другой, с узким проходом между ними. Я, облаченный в саван болотной мумии, скорчился на правой от двери. Сначала я не чувствовал боли, только бесконечный ужас, он лился сквозь меня бурлящим потоком. Страх был моей болью — живой, илистого оттенка.

В одну из засечек вечности мое старое тело принялось извиваться, словно кто-то пытался вдохнуть в зловонный тлен жизнь, но пламя так и не занялось. Это продолжалось день или неделю: судорожные попытки, треснувшая плоть, кровь из личинок. Я ощущал враждебное присутствие, чью-то змеящуюся темную волю, слышал уродливый шепот — и узнал его. Голос ошпарил мой разум, все, что могло двигаться в неподвижном чреве, в хаосе космоса, и едва не отбросил в воронку безумия. А потом я остался один, один в мумифицированном мертвеце рядом с гниющим трупом.

Сначала я мог лишь смотреть.

А потом из отверстия над моей головой, которое я принял за вытяжную шахту, потекла кровь. Вязкие капли падали на застывшее лицо, шипели на щеке, просачивались в раззявленный рот. Горло обожгло судорогой. Боль обрела новые, физические оттенки: я почувствовал металлическую тяжесть с привкусом лимонного сока, который не давал крови свернуться, сделал сухой глоток, оцарапавший гортань, и закричал. Это был беззвучный внутренний крик, отозвавшийся во всем теле, которое просыпалось с каждой новой темно-красной каплей. По ссохшимся мышцам и размягченным костям пробежал ослепительный, режущий, жгучий импульс. Меня будто ударило черной молнией. Намертво вплавило в окаменевшую плоть болотного человека.

Капля. Еще одна. И еще. Струйка истощалась в чреве невидимого канала, каждый новый глоток приходилось ждать все дольше и дольше, он вызревал на краю отверстия, тяжелел и, казалось, замирал. Последний, этот последний… но нет, багряная бусинка срывалась с потолка и взрывалась внутри меня болью и жизнью. Мышцы сокращались, окатывая тошнотой пробуждения, кости распрямлялись и крепли, ребра громогласно трещали, плоть отслаивалась от плоти, оттаивающей, скидывающей окоченение. Наполненные мучениями толчки раздували тело. Я пил капающую с потолка склепа кровь, пока живительный ручеек не иссяк.

А когда хватило сил и дыхания, выгнулся на твердом ложе и снова закричал. На этот раз — в голос.

На то, чтобы снова научиться ходить, понадобилось несколько дней. Боль ушла раньше.

Сначала я просто лежал, поворачиваясь с одного бока на другой, медленно сгибая и разгибая ноги, поднимая к лицу тощие руки и ощупывая запавшие глазницы, в которых двигались полуслепые глаза, трогал колышек носа, тер ноющие под растрескавшимися губами клыки. Меня мучили судороги. Я слышал, как хрустят мои кости, выкашливал прилипшую к смоченной глотке пыль. Беспомощный, голодный, дрожащий в затхлом воздухе просторной могилы.

«Кто ты? — спрашивал я себя, снова и снова. — Кто, во имя любого ангела или демона, ты такой?»

Но не решался ответить.

Когда из потолочного лаза снова заструилась густая кровь, я забрался на полку и припал губами к холодному, покрытому известковой коростой камню. И лишь тогда, всосав каждую доступную языку и пальцам каплю, прохрипел:

— Кровопийца.

* * *

Кто-то поил меня, как беспомощного детеныша. Человеческая кровь вместо козьего молока. Ждал, пока я освоюсь в новом теле, расправлю и разглажу его, окрепну и начну желать большего, чем впалый сосок свода погребальной камеры.

Пять кормежек спустя за мной пришли.

Сначала я подумал, что слышу крысу. Настойчивая тварь скреблась в дверь склепа с той стороны, такая же голодная, как и я (кровь дарила контроль над голодом, силу, но не насыщала). Звуки усилились, стали подниматься, очерчивая прямоугольный контур. За дверью возился человек.

Человек, который распечатывал усыпальницу, освобождая швы от засохшей извести и глины.

Я ждал у противоположной стены между двумя полками. Слева лежал разложившийся труп, покинутый мелкими бесхребетными тварями и моей душой.

Плита тяжело поддалась.

В открывшемся проеме стоял незнакомец в черном плаще-накидке с рукавами. Глубокая тень капюшона скрывала лицо, проступающее ужасно бледными углами и пятнами. Пригнувшись, он шагнул внутрь, бросил что-то на пол, а затем медленно выпрямился.

— Одевайся, — сказал он без каких-либо эмоций.

Я подчинился.

Незнакомец снял лампаду с медного крюка, отступил назад и стал ждать. Он пришел без лампы, узкий коридор за его спиной не был освещен — значит, гость (стражник? слуга моего кормильца?) неким образом ориентировался в темноте.

Серый халат с распущенными от локтя рукавами был велик, но это мало меня волновало. Я мог и вовсе остаться нагим: чувство стыда безвозвратно ушло, как и ощущение холода.

— Мне идти следом? — Собственный голос оставался для меня чужим; между словами шелестел песок.

Незнакомец кивнул, издав тихий несдержанный смешок, развернулся, наклонил голову и нырнул в дромос. Я последовал за ним. То, что мне не пришлось пригибаться, красноречиво говорило о росте моего сопроводителя.

Так я покинул каменную утробу, родившую и взрастившую меня в неправильном послесмертии.

Долгий путь по бесчисленным потернам, галереям, тоннелям и лестничным подъемам вывел нас к окованной железом двери. Выход охранял несимпатичный субъект с огромной головой, отяжеленной выступающей вперед челюстью, и итальянским стилетом. Отблески факелов облизывали влажные стены.

— Хольц, открывай, — приказал незнакомец, и громила медлительно, словно нехотя впустил нас в угрюмое квадратное помещение, в центре которого стояли стол и два стула.

Мы были на поверхности. Я почувствовал это еще до того, как глаза обжег лунный свет, сочащийся сквозь узкое окошко. Осязаемый мрак катакомб, подземного некрополя, ветвящегося и бесконечного в воображении, остался позади.

— Склепы, склепы, склепы… — проговорил человек в накидке-плаще, отодвигая стул. — Как тебе город мертвых, впечатляет? Правда, ты не видел и малой его части. — Смешок, холодный и острый. — Но домыслишь без труда, с твоим-то умом.

Он поставил на край стола лампу и сделал жест рукой. Я сел напротив.

— В погребальных обычаях немцы переплюнули всю Европу, — снова заговорил незнакомец. — Христианская чушь Мартина Лютера хорошо прополоскала их головы, и вот зажиточные протестанты уже готовы платить по десять рейхсталеров за место в подземелье, где, подобно египетским мумиям, их тела не будут тлеть. «И восстановит Бог распадающуюся кожу мою из праха, и узрю я Искупителя во плоти моей»…

— Книга Иова, — прошептал я.

— Пускай, — фыркнул незнакомец. — Но десять талеров! Только представь, годовое жалование кучера! Саксонец Лютер кормил паству своими переводами Писания, затем помер от болячек в городе-ярмарке, а бюргеры продолжают верить в то, что не воскреснут и пропустят Страшный суд, если сгниют в могиле. «Мертвые ничего не знают». Ха! Как тебе это?

Несмотря на некую фривольность беседы, во мне нарастал страх.

— Где мы? В каком городе? — спросил я.

— В Берлине, — ответил собеседник. — Если угодно, можешь считать этот город своей второй родиной. Местом, где ты воссоединился с давнишним другом, который очень на тебя рассчитывает.

Он стянул капюшон, и первое, что я увидел, — красные сумасшедшие глаза, в которых горела опасная усталость вперемешку с весельем. Из-под пепельной, почти прозрачной кожи, кожи мертвеца, хищно выпирали кости черепа. Незнакомец оскалился.

Незнакомец?

Эти глаза, отвратная улыбка, пусть и на другом лице…

— Эдвард?

— Рад новой встрече, старик, — сказал Келли, подтверждая мою догадку. — Как тебе бессмертие? Не слишком тесно и голодно?

Демон глухо рассмеялся.

За окном сокращалась и увеличивалась луна. Видимый порядок вещей был нарушен — во всяком случае, в моем разуме. Но, возможно, это и был истинный порядок. Взаимосвязь законов жизни и смерти, их переплетение…

— Эдвард, — повторил я. — Что ты со мной сотворил?

— А ты разве не видишь, не чувствуешь? Выдернул твою дряхлую душонку с того света. И ты меня вымотал, старик. Пришлось охотиться каждую ночь, чтобы тебя кормить. — Келли захохотал. — Ох и попил ты моей крови.

Я вспомнил узкое отверстие под потолком и тяжелые сытные капли. Отвращение было отголоском старых чувств, но не телесной реакцией: я испытывал голод и не отказался бы от новой порции.

— Теперь я тоже?..

— Ты знаешь ответ и без моих подачек. И я надеюсь на твою бесконечную благодарность. Мы создадим новую империю, и ты будешь стоять рядом, когда мир подчинится моей крови.

— Где ты взял эту лампу?

— Джон! Даже смерть не властна над твоей любознательностью. Зачем тебе маленькое чудо, когда ты стал свидетелем большого? Всмотрись в себя, старик, это черное пламя куда занятней!

Келли склонился над светильником и задул фитиль. Комната погрузилась в полумрак, разбавленный серебристо-лунным туманом, но я по-прежнему хорошо видел своего собеседника, а он видел меня — изучал большими темными зрачками. Кровопийцы видели во тьме, как кошки или ящерицы. Вот почему он явился в склеп без факела или лампы.

— Ты укусил меня, когда я еще был человеком. Это началось тогда?

Келли положил на стол длинные смуглые кисти.

— Это позволило тебе остаться в тумане, не соскользнуть за зеленую дверь. Я оставил тебе новую оболочку, а после вскормил ее, как сухой мох. — Он откинулся на спинку стула и злобно глянул на меня. — Твоя благодарность проявляется странным образом, старик. Раньше ты задавал меньше вопросов.

— Тогда я был жив. И испуган.

Келли обнажил дюймовые клыки.

— А теперь? Теперь ты не боишься?

О да, я боялся.

— Ладно, дам тебе время. Но не рассчитывай на мое терпение. А пока слушай.

* * *

После того как моему бывшему компаньону удалось обмануть смерть и выбраться из темницы башни Гудерка в обгорелом трупе, он бежал в Восточнофранкское королевство.

Келли нужны были деньги, много денег, и он добился своей цели. С алхимией и поиском философского камня было покончено: он нашел иную золотую жилу. И превратил ее в ручей.

Патрициат германского общества захватывали главы торговых монополий, чиновники, разжиревшие владельцы мануфактур и цеховые мастера, собственники замков и сеньорий. Рушились цеховые и гильдейские ограничения, на авансцену выходили предприниматели, смело осваивающие новые сферы торговли и производства. Берлинские, нюрнбергские, гамбургские, кельнские и другие купцы инвестировали в металлообработку, кораблестроение, ткачество, книгопечатание и горное дело, преобразовывали, капитализировали. Ширилась торговая сеть, как грибы после дождя росли биржи, банки и ярмарки. Бюргерство плодилось, поспешая за объемами производства. Ветряные мельницы, отливка винтов из латуни, токарные станки, печатные винтовые прессы, водяные помпы, дешевое сукно, чугун и сталь — уже были частью истории, пасынками века шестнадцатого. Впереди ждали новые открытия и изобретения.

Эдвард Келли преуспел в торговле мумиями.

Принадлежащие его компании корабли сходили с верфей Любека и Гамбурга, совершенные в такелажном и парусном оснащении, нацеленные бушпритами на берега Африки.

Рынки Каира предлагали мумии на любой вкус и цвет, расхитители гробниц торговали ими, точно хлебом. Закупками для Келли занимался некий Симон Сандерсон. Сандерсон вывез из Египта в Европу около двух тысяч фунтов древних останков, в том числе разрозненных голов, ног и рук. Трюмы парусников Келли полнились забальзамированными телами людей и животных.

Спрос на мумии был велик. Промышленники кормили древнеегипетскими «витаминами» скот. Коллекционеры размещали высохшие чудища на полках, ладили из них амулеты и сувениры. Но наиболее прожорливыми оказались pharmakeutēs. По их логике, почтенный возраст мумий доказывал их целебность. Вельможи престижно вдыхали ноздрями растертый в пыль прах, который носили с собой повсюду в шелковых кисетах. Живительным порошком злоупотребляли короли и королевы: добавляли в вино, использовали для припарок. Врачи уверяли в чудотворных свойствах древних останков и погребальных покровов, которые «излечивали» от мигрени, простуды, сыпи, нарывов, язв желудка, эпилепсии и даже чумы.

Мода на забальзамированных покойников началась в середине шестнадцатого века, а человеческие тела и до этого не всегда предавали земле или огню: противилась медицина. Так, Елизавета I скрывала рытвины от ветрянки при помощи топленого жира, который получали из тел повешенных преступников. Король Яков I Английский, борясь с артритом, растворял в белом вине толченый человеческий череп. Похожим снадобьем («королевскими каплями») от тысячи недугов врачевался Карл II.

Но Келли удалось вывести торговлю мумифицированными останками на новый уровень. Он заложил прочную основу под свою финансовую стабильность, сделав древнеегипетские трупы ходовым товаром вплоть до начала двадцатого века, когда англичане придумали скармливать мумии паровым машинам. Особенно ценились тела кошек: сгорая, они почти не оставляли золы. Найдите, если получится, старый каталог компании «Merck» — и, возможно, прочтете что-то вроде: «Настоящие мумии из Египта, 1 фунт — 35 марок».

Да, за всем этим в какой-то мере стоял Келли, глава торговой компании, мой хозяин и древний кровопийца.

Но.

Перевозка забальзамированных тел была не только бизнесом. Избранные, самые качественные мумии Келли оставлял себе.

* * *

Келли переплел пальцы, саркастически улыбнулся. Его череп облепливали жиденькие волосы рыжеватого оттенка (не такие, как при жизни, поющие гимн его ирландской крови), несколько локонов падали на сморщенное лицо.

Тело болотной мумии. Такое же, как и у меня.

— Это только начало. Болотные тела — временная мера. Твой пример вдохновил меня. Я нашел идеальные сосуды.

— Какие? — спросил я.

— Мумии. Настоящие мумии. Если все пройдет хорошо, мы еще на шаг приблизимся к бессмертию. Сможем на время забыть о бренности мертвой плоти.

Я жадно впитывал его слова, как когда-то — послания магического шара. Они не казались чем-то химерическим. Я слушал о возможностях своего нового бытия. Голодного и лунного. В каком-то смысле Келли достиг цели алхимии — перерождения одушевленного предмета. Демон Ариэль жонглировал компонентами души, сознания, тела и энергии.

— Египтяне верили, что душа умершего возвращается из царства Осириса к покинутому телу, — с одержимостью в голосе говорил Келли. — Нет тела — нет продолжения. Зеленая дверь захлопывается.

Из-под стола торчали его ноги, тощие, перевитые черными венами. Вампир снял сандалии, водрузив сверху босые ступни со скрюченными пальцами.

— Душа-двойник обитала после смерти в гробнице, иногда перебиралась из мумии в статую-копию. Но это все чушь — меня интересовала только сохранность тела. Труп заворачивали в ткань и закапывали в песок. Тело высыхало, кожа темнела и уплотнялась, внутренности превращались в бесформенные пленки. Что-то похожее происходит и с болотными телами — естественная мумификация. Ты ведь чувствовал, старик, как распрямляется твое нутро?

Я кивнул. Чувствовал. Кричал об этом.

— Затем жрецы взялись за бальзамирование и достигли в нем совершенства.

— Откуда ты это знаешь? Ариэль?

— Не перебивай!

Я потупил взгляд на исцарапанную плоскость стола. Как мальчишка после окрика родителей.

— О, тебе бы понравилось, Джон. Каменным ножом они разрезали мертвую плоть и доставали внутренние органы. Затем главный жрец железным крючком извлекал через ноздри мозг. Все полости промывали вином, тело опускали в соленое озеро. Ждали, пока не отвалятся ногти, доставали, обмывали труп и оставляли на солнце. В череп через нос заливали нагретую смолу. В тело запихивали смоченные в масле бинты, а разрезы скрепляли воском. Потом пеленали. Бинты, парусиновые простыни со смолой и соком акаций. И начиналось загробное веселье. «Ты ушел живым», — вот что они писали на стенах своих склепов.

— И ты хочешь…

— Мне нужны приспешники, а не жалкие полутрупы, которыми становятся обычные людишки, если высосать их досуха. Таких хватает на несколько дней. Что проку?

— А если не выпивать всю кровь?

Келли усмехнулся деформированным ртом.

— У тебя еще будет шанс продемонстрировать свою хваленую выдержку, старик. Но если и так — они гниют, они мертвы, и все, что удерживает их в этом мире, — это кровь. Моя кровь.

Я смотрел на Келли — и видел себя. Дубильный эффект трясины сошел, как загар; глаза разбухли, неплохо сохранившиеся волосы и брови пустили корни.

— В Кракове и Богемии я прятал тела в болотах, мумифицировал, готовил первые оболочки. Одну из них я использовал после побега из темницы. Весьма занятный опыт, Джон. Он позволил понять: чем старше мертвое тело, тем легче его изменить после переселения, перестроить под себя, и тем меньше оно подвержено тлену. Ночью после побега я пробрался в свой дом на Градчанах, но там уже побывали прихвостни Рудольфа. Они все вынесли еще до того, как умерло мое первое тело. Отодрали каждую доску, достали каждый расшатанный камень: искали эликсиры, порошки, рецепты. Но кое-что я припрятал вне стен: золото, серебро. Этого хватило, чтобы начать свое дело здесь. Я стал возить мумии. Из каждой партии отбирал одну-две лучших. Ты скоро их увидишь, а если снова станешь моим другом, то и наденешь, как дорогое удобное платье.

— Это так просто? Достать древние останки?

— Ты удивишься, заглянув в витрины аптек! Хотя после запрета властей… Беременные дамы не в восторге от мумий крокодилов и кошек. Знаешь, как трудно собрать матросов, которым плевать на мертвецов в трюме и проклятия фараонов? Я потерял два судна и трех капитанов. Когда матросы напуганы до полусмерти, то видят в шторме призраков, слышат голоса. Чтобы успокоить море, они свою мать за борт швырнут, не то что древний труп. Продувные бестии! Schweine! Пришлось уделить особое внимание набору экипажа. С этим отменно справился Симон…

— Этот Симон, он… тоже?

— Преданный, догадливый пес, который сам попросил о вечной жизни. Я позволил ему вылизать мою рану. Был слишком голоден в ночь до этого, неосмотрителен… Солдатская морда задела меня из мушкета.

— Ты обратил его, — сказал я.

— Его бессмертие — обман. Жалкие крохи силы и красные нити тумана, прорастающие из его мозга. Так я могу приказывать Симону на расстоянии, подталкивать к угодным мне действиям и решениям. Ты научишься всем этим фокусам, старик. А Симон умрет, и его заберут Тени, если…

— Если ты не захочешь его перерождения.

Келли издевательски похлопал в ладоши.

— Ты быстро схватываешь, старик. Я рассчитывал на это. Как и на твою преданность.

Я поднял руку, чтобы огладить молочно-белую бороду, как всегда делал в моменты глубоких размышлений или минуты лихорадочных сомнений, но у меня больше не было бороды. Зато оставался пытливый разум:

— Эдвард, ты говорил о вере людей в проклятия фараонов. Насколько они беспочвенны? Ведь духи существуют, и ты…

— Ты путаешь создания потустороннего мира, высшие силы, с жалкими человеческими душонками. Эта реальность не пронизана паутиной призрачных дорог, а с редких троп очень легко сползти в ничто, из которого уже не выбраться, разве что прислонив к пленке миров черный кристалл. — Глаза Келли засветились красным. — Кстати, где сфера, Джон? Ты завещал ее одному из своих отпрысков?

— Я потерял шар после возвращения в Англию, — соврал я.

Келли прищурился, но промолчал.

В дверь постучали.

— Да? — гаркнул вампир.

С улицы донеслось нечленораздельное мычание.

— Входи!

Косясь в пол, ввалился громила с огромной головой и итальянским стилетом за поясом. «Кто он? — подумал я. — Пес, отведавший каплю крови хозяина, как Симон Сандерсон? Или обычный человек?»

Я не сразу заметил, что Хольц кого-то тащит. Мощные толстые пальцы сцепились на ноге неизвестного мне мужчины, охранник волок его по занозистым доскам пола, будто мешок с зерном.

— Огорчаешь, Хольц. Я же просил… — Келли увидел бездыханное тело, и его челюсти непроизвольно, как мне показалось, распахнулись. — Кто это?

Хольц невнятно ответил, словно его язык был излишне велик для его рта.

— Ошивался возле храма? Подглядывал?

Детина с тяжелой челюстью и блестящими свиными глазками закивал. Он отпустил ногу незваного гостя, и обитый металлом сапог лязгнул о пол.

— Хороший мальчик, — сказал Келли, поднимаясь со стула. — А теперь — вон.

Хольц попятился и поспешно, но без грохота притворил дверь.

— Ну что, старик, наш первый совместный ужин за долгое время. Ты ведь не побрезгуешь есть с пола?

— Я не буду… не могу…

Демон бездушно хихикнул. Я видел его профиль — вытянутый, как у хищника, клыкастый и страшный.

Келли бросился к ногам гостя, разорвал синие чулки и вгрызся в розоватую щиколотку под нависающей над коленом штаниной. Глаза мужчины — еды — распахнулись, он задергался и отчаянно заорал. Так кричит человек, которому осталось совсем немного.

Келли ударил мужчину по лицу. Голова жертвы с жутким хрустом провернулась вправо, глаза спрятались подо лбом.

Смерть незнакомца нисколько не тронула меня. Я не отрываясь смотрел, как рваная рана на щиколотке мужчины продолжает выталкивать кровь, подбрасывать в воздух темно-красные фонтанчики, такие ароматные и сладкие…

Я упал со стула и на коленях пополз к телу. Слышал порывистое дыхание Келли, причмокивание и чавканье. Слышал марш хрустальных барабанчиков в висках, ощущал зубовный зуд. Мои окрепшие в деснах зубы еще не превратились в клыки зверя, но и они могли рвать и вгрызаться.

Я освободил шею мужчины от пышного воротника и стал пить кровь, брызгающую из раны. Я сосал и сосал… и не мог остановиться.

Пока не иссякла блаженная влага.

Внутри меня, будто плоды, зрели новые органы, вены и артерии пульсировали теплом, а мелкие капилляры прорастали внутри блестящих от крови клыков. Я нашел свой эликсир, вязкий, горячий, пьянящий…

— Твоя выдержка выше всяких похвал, старик, — сказал Келли и захохотал.

* * *

Да, я стал монстром. Не таким, как Келли, но все-таки. Есть ли разница между монстрами?

Я пил кровь — чужую жизнь, которой пытался наполнить себя. Это казалось символом, когда твое тело — кусок сухого дерева, окаменевшей плоти. И даже когда оно пластично и подвижно, как отекающий воск. Потому что ты знаешь, что есть огонь. И что будет, когда он погаснет. Когда зеленая дверь закроется и не останется сомнений в том, с какой ее стороны ты находишься.

Я помню, как поет мох. Гниль. Замурованные в темноте.

Какое-то время я не мог думать ни о чем, помимо крови.

* * *

Когда мы вышли на улицу, наступило утро.

Солнце вонзало в глаза острые прутья. Мне приходилось щуриться, как кошка, чтобы зрачки пропускали лишь немного света. Но на нас с Келли были глухие черные плащи с капюшонами, а до роскошного дома моего нового хозяина было рукой подать.

Келли показал мне мою комнату. Она располагалась рядом с его комнатой и мало чем отличалась, разве что размерами. Одна дверь и ни одного окна.

Меня это устраивало.

* * *

В восемнадцатом веке мы вернулись в Прагу под вымышленными именами (имена не важны, вы помните?) и стали обустраивать свой новый дом — подземный лабиринт тоннелей и комнат, упрятанный в недрах Северного Рима.

Свой город вампиров, как стало модно тогда называть кровопийц.

______________________

Ведущий в погребальную камеру коридор.

Айслебен как город упоминается с 1180 года; в 997 году был упомянут как ярмарка «Islebia».

Эккл. 9:5.

907,18 кг.

Фармацевты (греч.)

Старейшая в мире фармацевтическая, биологическая и химическая компания.

Свиньи (нем.)

Глава 14

1

Цепляясь за ветви старых яблонь, оранжево-красное солнце проваливалось в щель за крышами гаражных построек. Это оставляло слабую надежду. Потому что стоящая в дверном проеме Высокая тварь морщилась в полинялом солнечном свете.

Морщилась и злорадно улыбалась.

С худых, остро вздернутых плеч свисал пыльный темно-коричневый плащ, застегнутый на все пуговицы; воротник торчал вверх, как треснувший ошейник. Черные штаны были заправлены в высокие ботинки.

— Попались, — произнесло существо низким голосом. Если в нем и была игривость, то игривость ребенка, который собирается взорвать хомяка петардой.

Узкое аскетичное лицо прорезали глубокие симметричные морщины, будто проточенные в щеках слезами. От вампира пахло тленом.

Олеся громко застонала. Лучше бы она лишилась чувств, когда распахнулась дверь, лучше бы ее сознание провалилось в черную лакуну спинного мозга. Желудок сдавило, потянуло вниз. В ушах зазвенело. Ее губы превратились в пластмассовые лодочки.

— Можешь стоять? — тихо спросил Ян, не сводя глаз с Высокой твари.

Олеся подтвердила: потерлась вспотевшим лбом о его грудь. Он выпустил ее плечи и обошел кругом. Заслонил собой.

Яна и существо в плаще разделяли три метра. Пустота, готовая схлопнуться.

— Чего ты хочешь? — сказал Ян.

— Я видел тебя, — произнесла Высокая тварь. — В склепе. Ты разбудил меня.

— Отпусти ее…

— Довольно. Человеческое благородство отвратительно, как рвота. От него дурно пахнет. Это все, что ты можешь мне предложить?

— Чего ты хочешь? — повторил вопрос Ян.

Вампир ответил не сразу. Будто размышлял. «Он играет с нами, как кошка с мышками», — поняла Олеся. Не видеть существо — лишь слышать его голос — было еще страшнее.

— Вернуть тела, которые лежали в гробах. Сможешь?

— Смогу, — без раздумий сказал Ян.

— Тогда займешься этим, когда я выпью тебя до дна.

Нёбо Олеси покрылось пенной пленкой. Остатки мужества вытекли через трещины в руках и ногах, хрупких и слабых. Она попятилась, окольцованная паникой, пока не уткнулась в решетку. Сквозь прутья ползли малиновые щупальца заката.

Олеся выглянула из-за плеча Яна.

Вампир перестал улыбаться. Уголки рта были оттянуты вниз; изнеможенное, бесноватое лицо выражало нетерпение и злобу. Из легких Олеси рвался новый крик. Но прежде, чем существо раздвинуло одеревеневшие губы, Ян прыгнул вперед и саданул кулаком в его лицо. Прямо в капкан клыков.

Высокая тварь покачнулась, но не отступила ни на сантиметр. Зарычав, полоснула когтистой пятерней. Ладонь разрезала воздух там, где мгновение назад стоял Ян. Олеся видела, как отпрыгнувший мужчина разжимает и сжимает ушибленный кулак.

— Отбивная плюется жиром, — проревел вампир. — Ну что, человек, попробуешь еще раз? Выложись по полной, другого шанса не будет.

Олеся плакала, плечи тряслись. Несмотря на это, она шагнула вперед, точно не зная зачем: чтобы помочь Яну или спрятаться от кошмара за его широкой спиной? Левая рука выскользнула из лямки, и девушка перекинула рюкзак на грудь. Спеленавший ее страх затрещал ломкими бинтами, путы разошлись под ножницами новой тревоги, не связанной с Высокой тварью. У Олеси возникло чувство трагической забывчивости — так бывает, когда кажется, что не выключил газ или утюг, выйдя из дома.

Она о чем-то забыла… но о чем?!

Если она не вспомнит, то умрет. Они оба умрут.

«Ну же, Ватиска!»

Олеся посмотрела на рюкзак.

Глаза девушки расширились.

2

— Тогда займешься этим, когда я выпью тебя до дна, — сказал вампир.

Ян в который раз пожалел о выброшенной трубе. А потом сожалению не осталось места. Даже страх потеснился на задворки нервной системы. Осталось желание — желание причинить монстру боль. За Иржи, за Олесю, за Томаша…

Сколько можно бежать от опасности, оглядываться на свое запыхавшееся, глотающее пыль мужество? Умом Ян понимал, что любая отвага сейчас — самоубийство, она не поможет справиться с леденящим кровь кошмаром, без оружия у него нет шансов. Но переплетенное тугими мышцами тело считало иначе.

Время замедлилось, как в компьютерных стрелялках, в которые он играл для сына. Томаш мог только смотреть, его пальцы… «Не сейчас! Потом! Отправь демона в нокаут!»

Стремительно двигаясь сквозь суфле воздуха, в котором застряли ленивые пылинки, Ян в два шага сократил расстояние между собой и вампиром и громыхнул по кабаньим зубам.

Кулак пронзила острая боль.

Голова твари качнулась назад, точно боксерская груша. Глаза высокого существа вмиг изменились, словно были раскрашенными деревянными шариками, которые закатились внутрь. На Яна смотрели колкие и злые зрачки, рубиновые в своей глубине, они плавали в разбухшем красном студне. Вампир раззявил пасть, клыкастую бездну, и ударил в ответ.

Ян отскочил назад. Не так легко, как хотелось бы, но главное — избежал удара острых желтых когтей. Замедленное время по-прежнему играло в его команде. Преимущество, дар Томаша.

— От-бив-на-я плю-ет-ся жи-ром…

Ян не расслышал, что еще сказала тварь. Воздух трещал от помех. Гениталии сжались. Кулаки пульсировали кровью. Он не смотрел в глаза противнику, фокусировался на клыках. Комната плыла в мерцающем алом свете.

«Сейчас!»

Он прыгнул, целясь выброшенным вперед коленом во впалую грудь существа, а ушибленным кулаком — в тощую шею.

Монстр отмахнулся от него, словно от надоедливой мухи. Отмахнулся в буквальном смысле: рука вампира повторила траекторию первого холостого удара, только сделала это в обратную сторону. Удар оглушил Яна, выбил дух, превратил плечо в налившийся кровью кусок мяса. Комната перевернулась в двух плоскостях. Его бросило на стену, впечатало спиной в ломкую ветошь. Внутренности содрогнулись. Затылок взорвался матовой вспышкой.

Вместе с кусками штукатурки Ян свергся на пол.

Почти тут же вскочил на ноги. Пошатываясь, принял боксерскую стойку: левая нога за правой, кулаки перед грудью.

Вампир исчез.

Ян мотнул гудящей головой и тут понял, что смотрит на зарешеченное окно. Он просто потерял ориентацию: монстр остался за спиной. Солнце почти зашло.

Время больше не текло жидким льдом. От удара о стену сломалась кнопка или закончилась секретная способность. Теперь события развивались ускоренно, рывками — и Ян не успевал за ними. Перед глазами плодовыми мошками кружили черные искры.

В тумане зрения двигалась Олеся. Девушка с раскрытым рюкзаком на груди. С каким-то флаконом в руке…

Ян заторможенно, словно другой Иржи, повернул голову.

Монстр смотрел на него. Длинные кисти плавали по обе стороны вытянутого лица, как мертвые уродливые цветы. Пальцы пьяно извивались, нацелившись когтями в Яна. Рот твари глумливо искривился, приоткрылся:

— А теперь моя очере…

В лицо вампира ударил прозрачный веер. Тяжелые капли, будто медлительная дробь, попали на лоб, нос, щеки, уши, в рот монстра. В воздухе резко запахло — едким, химическим. Кожа зашипела, запузырилась. Существо задрало дымящееся лицо к потолку, накрыло ладонями — тут же отдернуло и пронзительно заверещало.

— Бежим!

Ян почувствовал руку Олеси, схватившую его ладонь, и бросился следом в открытую дверь. Прочь из темницы.

Вампир истошно орал. Крик рикошетил о стены усадьбы, его подхватил стоящий в коридоре Иржи — визжал, задрав, как и хозяин, голову вверх.

— Ян, скорее! — голос Олеси слабел, зато рука оставалась сильной.

Его больше не надо было просить, подгонять. Ян перестал озираться на своего бывшего напарника и кинулся вниз по лестничному маршу, перепрыгивая через две ступени, увлекая за собой девушку.

Лестница купалась в невыразительных тенях, жутких, подвижных. Бледные тела ждали внизу. Шесть или семь человек. Уже не человек…

— Ян…

— Спускаемся! Им не до нас.

Живые мертвецы стояли неподвижно: прислушивались к боли хозяина. Оглушительный крик оборвался. Неожиданно наверху что-то громыхнуло, будто кувалда проломила фанерную перегородку, затем раздался полный ярости голос:

— Я разорву вас на куски!

Ян и Олеся опрометью сбежали по лестнице. Дверь была распахнута, но вернувшийся страх ударил в грудь с такой силой, что Ян почти поверил: они не выберутся, монстр ждет во дворе. Олеся всхлипывала и спотыкалась.

Они выскочили на улицу и помчались по засоренной тропинке. К тому времени, как оказались у скрепленных проволокой створок ворот, солнце уже почти село. Над головой, в гнилостно-сливовом небе, с криком кружили вороны.

Ян на секунду обернулся. Их не преследовали.

— Давай, забирайся!

Он переплел пальцы и подставил под ногу Олеси ступеньку из ладоней. Прежде чем забраться на ворота, она посмотрела на свою руку и швырнула на землю стеклянную баночку, похожую на те, в каких продают детское питание.

— Перекись? — спросил плохо соображающий Ян.

— Нет.

Олеся схватилась за прутья и перенесла вес на руки Яна. Он поднял ее, и она стала протискиваться в промежуток между крышей и верхней дугой створки.

— Святая вода? Ты носишь с собой святую воду?

— Соляная кислота, — сказала девушка, сползая на другую сторону.

Ян полез следом.

— Ого.

«Так вот откуда эти красные пятнышки на ее кисти».

— Ты обожглась.

— Ерунда.

— Черт…

Он думал, что застрял, как мышь в мышеловке, но даже не успел толком испугаться: Олеся повисла на его руке, ребра пронзила вспышка боли, и он рухнул вниз на сплошной синяк правого плеча. Стиснул зубы, чтобы не застонать.

В темном небе болтался рыболовный крючок луны.

Взявшись за руки, они рванули в сторону Зличина, а чудовище кричало в полуразрушенных стенах сквота, и злоба твари была столь велика, что ноги мужчины и женщины превратились в свинцовые костыли.

Свирепые порывы ветра били по лицу.

Около станции метро они перешли на шаг.

— Надеюсь, что прожгла ему пищевод, — выдохнула Олеся.

— Откуда у тебя кислота? Зачем?

— Напоминание. — Лицо девушки сделалось холодным. — Я нашла ее в сумочке одной курицы, которая набросилась на меня на школьном дворе из-за парня, с которым я тогда встречалась. Думаю, кислота предназначалась мне.

— И ты до сих пор носишь ее с собой?

— Как напоминание, — упрямо повторила Олеся.

Ян посмотрел на нее, путаясь в чувствах: восхищении и опаске.

Из тоннеля наплывал электрический свет. Воздух станции задрожал от рокота приближающегося поезда. Олеся присматривалась к последним пассажирам: с легкой краской на лице, уставшие от мелочей дня, живые. Они сталкивались с кровососами только на экранах телевизоров или страницах книг — немного комфортного страха.

— Ты снова спасла мне жизнь, — сказал он.

— А ты неплохо его отвлек, пока я складывала два плюс два. Видела ведь пузырек, когда доставала перекись.

— Отвлек… — Ян осторожно дотронулся до плеча, которое вампир превратил в сплошной кровоподтек. — Да уж.

И правда, отбивная.

3

— Давай так, — начал Ян, сидя напротив Олеси за небольшим, на два человека, кухонным столиком, — каждый расскажет, что запомнил и как видит то, что произошло. Для полноты картины. А потом мы подумаем, как быть.

— Хорошо, — согласилась она.

До этого они большей частью молчали. В метро. По пути к ее дому. В квартире. Скупые фразы вроде «ко мне?», «полотенца на верхней полке» или «что будешь пить?». По очереди приняли душ, Олеся предложила Яну свою огромную домашнюю футболку, он отказался — остался в джинсах, на скорую руку отчищенных от усадебной пыли и грязи, и серой футболке с треугольным вырезом (Олеся непроизвольно косилась на его грудные мышцы и бицепсы). Пока она мылась, Ян позвонил домой: он толковал с бывшей женой на повышенных тонах, его тяжелый голос проникал сквозь фанерку двери ванной, но разговор немного успокоил его. Олеся хотела спросить о Томаше, но не стала. Она обработала ссадины и кровоподтеки на плече и спине мужчины, потом немного покорпела над своей рукой. Там, куда попали капли кислоты, под кожей тлели крошечные индейские костры. Несколько пожелтевших и загрубевших пятнышек и один пузырь с прозрачным содержимым. Она промыла ожоги мылом, обработала раствором соды и перебинтовала.

И вот они на кухне. На столе — бутерброды с сыром, быстрый салат из помидоров черри, огурцов и болгарского перца (мамин, фирменный, если турецкая кухня не внесла коррективы), мясная нарезка из вакуумной упаковки. Она пила ликер, Ян — пиво.

«Военный совет» номер два.

— У старой цыганки, — начала Олеся, — которую я видела в окне, была дырка на шее. Думаю, имелось и второе отверстие, просто я не заметила. По логике их должно быть два. — Она горько усмехнулась. — По логике…

* * *

Свой рассказ Олеся закончила в пятнадцать минут двенадцатого. Рассказ Яна передвинул длинную стрелку настенных часов еще на пол-оборота. Они подчистили все тарелки, Ян выпил две бутылки пива, Олеся — четыре рюмки мятного ликера.

— Больше похоже на больничные беседы, — сказала она, зажигая конфорку под чайником. — В психушке.

— Не самый плохой вариант, — заметил Ян. У него был вид человека, которого огрели по голове стулом.

«Наверное, я выгляжу так же», — подумала Олеся.

— Мне не дает покоя, что Высокий не погнался за нами, — сказал мужчина.

Олеся нервно усмехнулась.

— Жалеешь, что он нас не догнал?

— Нет, я о другом. Тварь словно знала, что мы никуда не денемся. Что…

— …найдет нас, — шепотом закончила Олеся.

— Значит, поговорим о защите и нападении. Чего боятся вампиры? — Ян взял дымящуюся чашку и благодарно кивнул.

— Может, нам это приснилось? Массовая галлюцинация?

Ян устало подернул плечами.

— Звучит привлекательно. Было бы неплохо, но давай считать, что мы видели то, что видели. Представим, что столкнулись с вампиром и он хотел нас убить. Что мы о нем знаем? Он сильный, имеет власть над жертвами, не любит солнечный свет, но не умирает на солнце. Как с ним бороться? Осиновый кол, чеснок, святая вода, серебро… Что еще?

Олеся подхватила эстафету. Спасибо кинотеатру «Олимп» и книгам.

— Распятие, Библия, молитва, огонь. Считается, что вампир не может пересечь реку. Хотя вряд ли нам это поможет. — Она подумала. — Да и остальное звучит еще более нелепо. Если рассыпать зерна, вампир тут же бросится их считать. Или его отвлечет связанная веревка, что-то спутанное. А еще колокольный звон — он причиняет вампирам боль.

— Ты бы нашла с Томашем общий язык.

Олеся села напротив. Пальцы девушки барабанили по пачке сигарет рядом с чашкой кофе.

— Может, все-таки позвонить в полицию? В эпидемиологическую службу?

Ян обжег губы и вернул кружку на стол.

— Ума не приложу, как себя вести и что говорить, чтобы нам поверили. Особенно после шумихи со склепом. Можно, конечно, промолчать о вампирах, просто заявить о нападении…

— Пускай полицейские проверят сквот.

— Высокий их убьет.

— А нас не убьет?

— Не хотелось бы.

Олеся тяжело вздохнула.

— А если он создаст колонию? Уже начал… Превратит пригород в Салимов Удел.

— Что?

— Вымышленный город из романа «Жребий» Стивена Кинга.

— Угу.

Олеся чувствовала себя героиней хоррор-истории, но забавного в этом было мало.

— Если вампиры начнут расширять зону влияния, проявят себя как клан, то повсюду будут полицейские и военные, верно? Введут комендантский час или что-то такое.

Ян обдумал ее слова.

— Смотря какой масштаб. И кто жертвы. Если будут пропадать единицы, в основном бездомные, да и как — пропадать… Вот они, на месте, только очень бледные. Все происходит в темноте, в подвалах и подворотнях. Все больше людей, то есть уже не людей, переходят на ночной график. Но пока они не кидаются на туристов и не кусают всех подряд… Такую эпидемию заметят не сразу.

— Эпидемия, — повторила Олеся. Слово было тухлым на вкус. — Тогда надо понять механизм заражения. Эти, медленные, они больше похожи на низшее звено, побочный продукт. Надеюсь, что превращать в вампиров может только Высокий, Дракула… Иначе…

Она осеклась. Подалась вперед — стул скрипнул — и глянула в распахнутую дверь кухни на черный прямоугольник окна гостиной. Фрамуга была открыта на проветривание, туда тянулись сизые струйки сигаретного дыма.

— Что? — спросил Ян.

Девушка прищурилась.

— Ничего. Показалось.

Ян встал, вышел из кухни и задернул шторы. Затем вернулся за стол.

— Спасибо.

— Я все думаю о твоей истории с кислотой. Ты полезла в сумку обидчицы?

— Ну, — Олеся пожала плечами, — обидеть меня она не успела. Скорее наоборот. А в сумке я искала сигареты, хотела отметить победу. Да, я была плохой девочкой.

«И осталась». Она вытрясла из пачки сигарету, склонилась над острым огоньком зажигалки, затянулась. Пошарила взглядом по столу, подтянула блюдечко с печеньем; сахарных слоников и обезьянок выложила на клеенчатый коврик.

— И увидела в сумке банку кислоты?

— Ага. На самопальной этикетке было написано: «Для СУКИ». Я почему-то сразу все поняла. Может, ждала чего-то подобного.

Ян поскреб по шершавой щеке, глянул на пепел в блюдце.

— Наверное, стоит сказать проигравшей мысленное спасибо.

— Ей неплохо и без этого. Выскочила за знатного петуха. Хотя кто знает, как оно дальше сложилось. Ладно, хватит о ней.

Рассудок Олеси продолжал искать Большое Рациональное Объяснение. Она подняла на Яна глубокие карие глаза.

— Не хочу снова прятаться, как тогда, на кухне реанимации. Лучше — лицом к лицу.

— Лицом к лицу с вампиром. А не с медсестрами.

— Да… Но у меня такое чувство, что нам не спрятаться.

— Значит?..

Олеся затравленно улыбнулась:

— Придется снова выйти из зоны комфорта.

— Не помню, когда был там в последний раз.

— Остался еще один вопрос.

— Какой?

— Кто из нас будет Ван Хельсингом.

Ян непонимающе уставился на нее.

* * *

Допив кофе, она постелила Яну в гостиной. Часы показывали половину второго ночи.

Не снимая спортивных штанов и футболки, Олеся легла на кровать. Напротив спальни настырно горел фонарь. Желтый свет падал на постель, тянулся к изголовью, где в уютной тени устроилась голова девушки. Олеся не стала зашторивать окна.

Мысли путались. Они ни к чему не пришли, ни к чему конкретному. Завтра, завтра… Утро вечера мудренее… Они… Ян…

Олеся хотела перебраться к нему на диван, но заснула, пока сочиняла причину не делать этого.

4

Карим избегал зеленого света: витрин, учтивых светофоров, щитов метрополитена с названиями станций линии А.

Зеленая дверь открылась, дверь в Ад. Бездомный чувствовал это онемевшим рассудком. Высокий хозяин проснулся. Клиент, которого он привел в сквот «Цибулька», умер.

Остальное Карим помнил плохо: туман у порога преисподней разъедал память.

Клиент умер. А теперь стоял перед ним. Лежа на лавочке, Карим смотрел сквозь мертвеца на торец автовокзала, исписанный граффити. Никакого зеленого — только красное, черное и синее.

— Где она? — спросил клиент.

— Она, — повторил бездомный.

— Девушка, на которую ты работаешь.

— Олеся, — сказал Карим; ему хотелось спать. — Она не главная.

Зрачки мертвеца метались в ловушке радужек, будто мотыльки под стеклянными наперстками.

— Как ее найти?

— Я не знаю.

— Кто знает?

— Тереза. Она главная.

— Где она живет?

Тереза была доброй: каждый проводник хоть раз побывал на ее огромной кухне в районе Подоли. И каждый мог выбрать чай на любой вкус. Он выбрал зеленый с мятой. Это было давно, когда голоса призраков обитали лишь в снах.

Карим сел и назвал адрес.

Клиент передал информацию Высокому хозяину. Зрачки мертвеца замерли, а затем увеличились и затопили чернилами глазные яблоки. Карим вспомнил о заброшенном колодце недалеко от усадьбы, в который девять лет назад скинул назойливого старика, своего кредитора.

Колодец. Дверь.

Черное. Зеленое.

Ладонь клиента, как заправский клинок, вошла в живот бездомного; глаза Карима распахнулись навстречу беззвездной ночи; ладонь-клинок двинулась вверх, вспарывая, посыпая асфальт четырехглазыми пуговицами; серые, синеватые клубки плюхнулись на колени; отламываясь от грудины, щелкали реберные хрящи; где-то далеко прозвучал автомобильный гудок; деревянные пальцы мертвеца уперлись в щитовидку Карима; ночь была липкой и горячей, она лилась и фонтанировала; глаза бездомного заиндевели; дверь захлопнулась.

* * *

Она сразу назвала адрес.

Просторная квартира, много светлого и пушистого. Это испортило Келли аппетит. Он выпил Терезу не до конца. Переполняющая его злоба изуродовала лицо девушки. Он оставил ее в светлом и пушистом, багряную сверху и белую снизу.

Она хотела отдаться ему, умоляла взять ее прямо на диване из кремовой кожи, прокусить не шею, а плоть вокруг сосков, но последней женщиной, которая его интересовала, была жена старика. Крошечная, тихая Джейн. Надо было взять ее силой, когда старик выставил его за дверь, услышав предложение поменяться женами. Надо было убить старика, а не воскрешать…

Келли распахнул окно, прыгнул в темноту, пружинисто приземлился на ломкую, выжженную солнцем траву и побежал. За узкой аллеей тихо шелестела вода, прозрачная, жидкая, живая, схожая с вампирской кровью лишь в неудержимости движения; две разругавшиеся тысячелетия назад стихии. Голос реки спазмами отзывался во внутренностях и мышцах вампира. Ему предстояло перебраться через этот ядовитый шепот, второй раз за ночь, и от одной мысли о близости неуправляемой воды его тошнило. Омытое кровью лицо мерно пульсировало, выталкивая жар из-под ожоговых корок.

Близилось утро.

Келли был сыт, но не удовлетворен. Да что там — от всепоглощающей жажды мести перехватывало дух. Снова и снова накатывали волны ярости, как тогда, в комнате на втором этаже. Его задержали не физические страдания (хотя было больно, до сих пор было больно) — черный прилив. Злость затопила разум. «Как она посмела?» — сокращалась, точно загнанное сердце, одна и та же мысль.

Как! Она! Посмела!

Шлюха, которая спалила его лицо, ответит за все.

Завтра ночью.

5

В Кривом Роге была поздняя осень, хрустящая, невзрачная, с бурыми подтеками. После шумно-пыльного рождения очередного супермаркета река почти полностью скрылась в бетонном русле, словно кто-то убрал с глаз долой старого врага.

Во сне она приближалась к стадиону «Металлург», вмещающему без малого тридцать тысяч зрителей. Сюда любил ходить отец: выпить пива с водкой, покричать за футболистов «Кривбасса». Клуб расформировали в прошлом году. Об этом сообщила по телефону мама, и Олеся сразу подумала: «Откуда ты это знаешь? Снова его приняла?» Разумеется. Она ведь знала, что так и будет.

Сон начал вести себя странно. Стадион подернулся маслянистой пленкой — Олесе пришлось порвать ее, чтобы пробиться к окошку кассы. Внутри кассы горела дребезжащая слабая лампочка. Олеся заглянула в окошко. У двери шептались две пожилые женщины.

— Приснилась она мне вчера, — делилась с собеседницей низкорослая кассирша (судя по одежде и очкам на тесьме). — Лежит рядом, а лицо злое-злое. Смотрит, рот кривит и говорит: «Не Бога ты, дьявола́ ты». А я даже пошевелиться от страху не могу. Чего она здесь, думаю. Мы же похоронили ее…

— Дьявола ты… — прошептала Олеся, проснувшись.

Или подумала. Два слова, мстительно подаренные сновидением, протянули сквозь озябшее сердце стальную струну. В них было что-то зловещее, неправильное, дремучее. Женщина из сна произносила первое слово странным певучим манером: «диа-авола» с ударением на последнем «а», — отчего в нем мерещилось жуткое имя.

Олесю словно обернули в кокон необъяснимой тревоги. Личинки беспокойства ползали по мокрому от пота телу. Во рту было сухо, в голове тихо шумела далекая речка, бегущая в бетонной трубе.

Девушка стянула влажную футболку, скомкала ее и отерла себя; соски казались кусочками металла, а левая грудь болезненно ныла.

Накинув тонкий халат, Олеся вышла из спальни.

На диване никого не было. Ни лопоухого мужчины, ни эха его присутствия. Она поискала глазами постельное белье и, не найдя, поддалась слабой панике.

Заглянула на кухню. Никого. На столе — блюдце с пеплом, рюмка и бутылка ликера. Подошла к дверям в ванную и туалет, прислушалась. Тихо. Нижняя кромка выключателей утоплена в рамку. В коридоре стояли только ее кроссовки. Обуви Яна не было.

«Поздравляю, Ватиска, ты сходишь с ума».

На секунду ее охватила вязкая радость: ничего не было, только дурные сны, длинные дурные сны. Паб, мотовагон, усадьба, вампиры, побег…

С жалостливым скрипом открылась входная дверь, и Олеся зажала рот рукой. Сквозь пальцы просочился писклявый крик.

Ян переступил порог, увидел ее, стоящую посреди коридора с ладонью у лица, и потряс пачкой сигарет.

— Не выдержал, можешь меня презирать.

— Дурак, — выдохнула она. — Я подумала…

Он понял.

— Извини, что напугал.

— Не мог на кухне покурить?

— Совесть не позволила. Да и хотелось проветриться.

— Дурак, — повторила она, на этот раз с облегчением, щелкнула выключателем ванной и открыла дверь. Постельное белье аккуратной стопкой высилось на стиральной машине.

Через полчаса снова сидели на кухне. Утренний чай-кофе, подсохшие позавчерашние круассаны.

— У нас нет плана, — сказала Олеся.

Ян покивал.

— Тоже думал об этом, когда пытался заснуть. Мы знаем, где прячется вампир. Или не знаем, потому что усадьба может быть лишь одним из наземных пунктов, куда он попадает по тоннелям. В любом случае мы вряд ли застанем его врасплох. Даже если выманим на солнечный свет, он не превратится в беспомощного мальчишку.

— Что предлагаешь?

— Тварь говорила о скелетах из склепа…

Олеся не донесла чашку до рта.

— И что?

— Мне кажется, они нужны ему.

— Зачем?

— Кто знает. Попробует их оживить?

— Боже…

В уголке рта Яна блестела капля малинового варенья. Олеся смотрела на нее — и видела каплю крови.

— Это всего лишь теория. Но у меня волосы встают дыбом, когда вспоминаю черные гробы и скелеты в них.

Олеся смотрела на Яна во все глаза.

— И что ты предлагаешь? Украсть тела, чтобы заманить Дракулу в ловушку?

— Черт, я так далеко не заходил. Но, похоже, предлагаю. Может, нам удастся проникнуть в университет и выкрасть один скелет, а остальные уничтожить. Если они, конечно, там…

— И что потом?

— Тварь сама найдет нас, вынюхает. И мы встретим ее во всеоружии.

— А у нас есть оружие?

— Хороший вопрос. Парочку деревяшек заострить, конечно, не проблема. Но я бы не отказался от дробовика или винтовки.

Олеся улыбнулась. Ян глянул с хитрым прищуром.

— Не прячешь в шкафу бочку кислоты?

— Дурак!

Она хлопнула Яна по ладони и увидела, как изменился цвет его глаз.

— Опять? — сухо спросил он.

— Что — опять?

— Ты назвала меня дураком.

— Прости. Слово-паразит, я…

Его лицо потемнело. Глаза сузились до крошечных амбразур. Ян протянул руку через стол и схватил Олесю за локоть.

— И это все? Просто слово-паразит?

Она дернулась. Чашка опрокинулась и покатилась по столешнице. По напольной плитке застучали тяжелые капли.

— Ты не следишь за своим языком, девочка.

Олеся почувствовала горечь во рту. Страх узнавания прополз по позвоночному столбу, сверху вниз.

До отвращения знакомая миниатюра: она и мужчина, который собирается сделать ей больно. Кулаком и словом. Только не Ян, он ведь совсем не похож на других, на утопленников из ее прошлого.

Она попыталась высвободить руку. Глаза защипало.

— Я не хотела тебя обидеть…

— Еще бы ты хотела!

Его пальцы все сильнее сжимали локоть. По щекам Олеси покатились слезы.

— Ты делаешь мне больно.

— Ага! — Щеки, губы, глаза Яна сочились ядом триумфа. — У нас победитель в конкурсе проницательности! Чертовски догадливая сучка! И она выигрывает жирный синяк!

— Ян!..

— Что? Ты ведь ждала? Хотела!

Она находилась в полуобмороке от смятения и страха. Закрыла глаза и съежилась.

«Это не Ян… это… это вампир…»

— Это не ты… — прошептала она.

«Они все — вампиры! Ну же, бей!»

Олеся не сразу поняла, что давление на локоть исчезло. С минуту сидела не двигаясь, баюкая свой страх, свою готовность к боли. В темноте за опущенными веками было почти уютно.

Услышала шум льющейся воды. Тугая струя била в каменную раковину, прерываясь на что-то более мягкое, заглушающее напор.

Олеся открыла глаза и повернулась на звук.

Склонившись над раковиной, Ян бросал себе в лицо пригоршни холодной влаги. Бросал и тер кожу, будто хотел смыть струпья. Он повернулся к ней, бледный и испуганный.

— Извини. Это…

— Уходи, — сказала она; рукав халата пропитался остывшим кофе.

— Нет, ты не понимаешь…

Олеся не хотела понимать.

— На меня что-то нахлынуло, — сказал Ян; в раковину с шумом била вода. — Что-то плохое… он…

— Уходи, а не то… — Она осеклась. Ян смотрел на свою правую руку.

— Черт, — вырвалось у него, — черт, черт…

Олеся прочитала его мысли.

— Нет, — вырвалось у нее. — Он ведь не кусал тебя, не кусал, так?

— Я поцарапался о клыки, когда врезал твари по морде.

Он опустился на пол, сжал и разжал кулак.

— Как такое возможно?

Она села рядом, взяла его руку. На костяшках воспаленно краснели царапины.

— Как ты себя чувствуешь… сейчас?

— Нормально. Чем бы это ни было, оно ушло.

— Ты его слышал? Он приказал сделать мне больно?

— Нет, не совсем так. Это было как… тошнота. Чужая злоба.

Олеся приказала себе собраться.

— Надо что-то с этим сделать.

— Что? Отрубить мне руку? Как в том ужастике про крысу-людоеда? — Ян измотанно улыбнулся. — Или перелить кровь?

Ее глаза зашарили по шкафчикам.

— Ничего, я справлюсь. Если это вернется, я справлюсь.

— Уж постарайся, а пока… — Олеся встала, распахнула дверцы слева от мойки и удовлетворенно кивнула. — Готовь свой желудок ко второму завтраку. И никаких круассанов — только чеснок.

Глава 15

1

Вы любите цитаты?

«Добро пожаловать в реальность, малыш. Как тебе быть взрослым? Не волнуйся, это с тобой ненадолго».

Стас снова чувствовал себя маленьким. Ребенком, который ничего не понимает и — самое ужасное — уже не может объяснить все магическим «потому что». Потому что в кухонных шкафчиках живет мохнатый старичок. Потому что сны переносят нас в другие миры. Потому что…

Он почти не использовал цитаты в своих последних рассказах. Бездумная любовь к чужим словам, корни которой ветвились в одном школьном сочинении (каждую часть он предварил эпиграфом из басен Крылова; пять за содержание, три за грамотность), ушла. Цитатами можно украсить, но не объяснить.

Чем вообще можно объяснить то, что его блокнот был на две трети исписан небрежным почерком?

Влажными пальцами Стас переворачивал посиневшие от чернил листы.

«…общение с Ариэлем через магический шар. В этих сеансах все реже участвовал Келли…»

«…были размозжены, кости ног сломаны, а лапы запиханы в рваную рану на брюхе…»

«Какая немыслимая ирония крылась в том, что за столь трусливой душонкой стоял могущественный демон, древний кровопийца!..»

«…мое старое тело принялось извиваться, словно кто-то пытался вдохнуть в зловонный тлен жизнь, но пламя так и не занялось…»

Шесть или семь десятков исписанных листов, повесть без названия.

Стас поднял глаза на мужчину (существо) в черных очках, который сидел в дубовом кресле с высокой спинкой. Справа лежал пес: гнойные водянистые глаза смотрели на гостя, с пасти свисала розоватая слюна.

— Читай, — сказал тот, кто назвал Стаса своим «биографом». — Читай вслух.

— Это ведь мой почерк… но когда?..

— Читай.

Это был приказ.

Стас облизал сухие губы и открыл блокнот в самом начале. Происходящее все больше отдавало удушающей, кошмарной нелепостью.

— «Император ждал меня в личном кабинете. На крупных губах Рудольфа Второго играла легкая улыбка, но главным доказательством его благоприятного расположения духа была лежащая на краю стола „Monas Hyeroglyphica“…»

Он прочитал написанное, всю чертову прорву страниц, тесно испещренных паутинным почерком. Его почерком. Стас видел, как меняется «биографический» стиль, фокусируясь на деталях, запахах, звуках в эпизодах с превращением Келли в вампира и Домом-Которого-Нет, как снова перетекает в беглое повествование. Видел, как отдельные абзацы утяжеляются прилагательными, точно ветви яблони — зреющими плодами. Порой автор («ты, Стас, ты!») замедлялся, чтобы сгустить атмосферу и нагнать саспенса, словно писал хоррор-роман. И чем дальше в лес, тем все больше расписывался, предпочитая дотошную детализацию скупым фактам.

Стас зрительно отмечал использование курсива (обозначенного в блокноте подчеркиванием), адресованных к читателю вопросов, закавыченных мыслей и других литературных приемов. Сомнений не было: это написал он. Но когда и, главное, как? Он ведь ничего не знал о Джоне Ди и его жизни, никогда не собирал информацию об этом средневековом алхимике.

«Потому что я написал это под гипнозом». Неужели его мозг (мозг писателя? мозг человека, живущего под тенью страшной утраты?) настолько искалечен, что в глубокие раны можно вливать чужие мысли?

— Так вы и есть… Джон Ди?

— Зови меня так, если хочется, — сказало существо. Вампир в мумифицированном теле, если верить записной книжке.

Стас всмотрелся в себя и понял, что верит.

Как вышло, что он так быстро принял происходящее? Перестал швырять камешки-вопросы, которые — дзинь, дзинь! — отскакивали от стекла с наклейкой «разумное»? Или его рука была по-прежнему полна камешков, попросту разбилось стекло? Замешательство, страх перед чем-то хтонически-призрачным будто источились, их сменили переживания, крепко вросшие в реальность, неотделимые от нее. Все дело в том, что суеверия прошлого всегда, как сор, плавали где-то рядом?

Нет, дело в рукописи. В блокноте, который Стас держал в руках. Его убедил блокнот.

«Написанному верить».

Камешки-вопросы обрели новые цели.

Насколько этот текст его? Пропущенный сквозь призму мозга, адаптированный со слов… с мыслей вампира. Какой-то жуткий рерайт.

Он написал все это за одну ночь, во второй ее половине, когда ему казалось, что он не спит, а беспрерывно открывает и закрывает глаза?

Как быть дальше? Сочинить счастливый финал, вернуться в отель и опустошить мини-бар?

Чего от него хочет вампир?

Мумия-вампир.

— Браво, — сказало существо в деревянном кресле. — Я впечатлен. Отлично, Роберт, отлично. Идеальный выбор биографа. Возможно, у меня сыщется еще один пыльный и очень старый том для тебя. Знаешь латынь?

Бездомный перестал ползать в круге талого света, в центре которого на пьедестале картонной коробки устроил две книги, и поднял на Ди полное ребяческого восторга и предвкушения лицо.

Стас почувствовал раздражение: писал он, а отлично справился Роберт?

«Что, включишь обиженного творца? Мало вкусного сахара? Ты ведь даже не помнишь, как водил по страницам ручкой!»

Все так, но…

Он подтянул колени к груди, зажал между ними записную книжку, положил сверху подбородок. Ему нужна была Катя, господи, как сильно сейчас ему нужна была Катя…

…чувствуя его депрессию, опасаясь ее, она прижималась к нему в постели и рассказывала о прошедшем дне, о Никитосе. Пытаясь скрыть раздражение, вызванное заговорщическим шепотом, Стас лежал в темноте и постепенно погружался в истории о сыне. В какой-то момент он понимал, что с интересом слушает Катю. Это были повести об утраченном времени, о том, что он пропустил, но может красочно представить. Возможно, самые важные и драгоценные рассказы из всех ненаписанных.

Он сжал зубы, чтобы не заплакать. Хватит, не перед этой нежитью… А что, если бы он мог переселить души жены и сына в новые тела? Хватит! Слишком много безумия, слишком много долбаного катарсиса за долбаные сутки в долбаном городе!

Стас заплакал.

Прокушенная собакой рука пульсировала болью: волны поднимались и опускались. Он неровно дышал, раскачиваясь и слизывая с уголков рта слезы, пока боль не растеклась по всему телу, не сделалась тошнотворно-гладкой.

Ему удалось успокоиться, и, словно почувствовав момент, к нему обратился вампир.

— Это станет твоей лучшей книгой, — сказал Ди.

— Возможно, — произнес Стас.

«Только вряд ли».

Лучшим своим произведением он считал рассказ «Витражные осколки». Он написал его, когда готовился к первой поездке в Прагу. Катя взяла на себя чемоданы и переговоры с турфирмой, ему же поручила собрать информацию по городу. «В автобусе почитаю, — сказала она, — а то гиды вечно одно и то же талдычат». Стас засел за ноутбук: копировал в вордовский файл содержимое сайтов, собираясь после отжать выборку — сделать для Кати небольшую статью. Но вскоре наткнулся на воспоминания о визите в Прагу какого-то петербуржского писателя, окунулся — и вынырнул из них со знакомым чувством внутреннего зуда. И переключился на рассказ.

2

Стас Карминов

Витражные осколки

В декабре 1968 года он достал из плотного свертка осколок зеленого витражного стекла и долго держал в руках, зажмурив глаза, боясь заглянуть…

В 1967 году Виталик Кривченя закончил Ленинградский госуниверситет. Поездка в Прагу случилась летом, до заветного диплома. Их, десять студентов историко-лингвистического факультета — разумеется, лучших на курсе, — направили в Чехословакию в рамках обмена молодыми умами с Карловым университетом. Две недели в неизведанном, манящем зарубежье.

В парткоме шерстили несильно, все-таки важное политическое мероприятие. Поезд домчал до пограничного городка и передал чехословацкому собрату. Виталик, за свои двадцать три побывавший в Казахстане и Сибири, был потрясен тем фактом, что ширина колеи бывает разная. В Европе, выходит, ýже.

Руководитель делегации, доцент Михаил Паулюсович Марис, тактично обходил ребят, спрашивал, отвечал на вопросы. Поезд ехал между мирами, реальностями. В Праге, до которой добирались семнадцать часов (длинна страна Чехословакия!), их встретили чешские студенты.

После прямолинейного, строгого, растворившегося в серых воде и небе Ленинграда Виталик оказался в городе из детской книжки. Хитросплетения улочек, средневековых, томительно тесных, дворцы, соборы, статуи, барельефы, сады… Здесь оживали легенды, мелькала в переулках тень голема, а с холмов открывались взгляду невиданные красоты… Улица одного человека, Под каштанами, Анежки, набережная Масарика, речка Чертовка, район Королевские сады, Мала Страна — что за чудные имена! Сколько поэзии! Особенно для уха ленинградского дипломника, который вырос на углу Московского проспекта и Обводного канала, ходил за продуктами в магазин «Чулок», а за впечатлениями — в кинотеатр «Прогресс».

Их поселили в студенческое общежитие. И снова — небольшой шок. Общага ЛГУ показалась медвежьей берлогой. Двухместный пражский номер сиял чистотой, мебель была удобной, новой, окна закрывали выглаженные занавески без черных дырочек и оплавленных краев, на кроватях лежали перины, совсем не жаркие, как подумалось вначале. Толик Лазов, с которым Виталик делил комнату, аж присвистнул: поживем!

Утром они покупали сок и свежую выпечку в небольшом магазинчике по соседству (никаких очередей, полные витрины!), завтракали в номере, смаковали впечатления. Жизнь — здесь и сейчас, в солнечной, красночерепичной и меднокупольной Праге — казалась чудесной, яркой, ясной. За спиной — могучие Советы, за окном — гостеприимная Чехословакия… Все изменилось довольно скоро, а через тридцать пять лет и вовсе показалось сном, в котором остались друзья, не дожившие до пятидесяти, а некоторые, возможно, и до двадцати двух…

Из чешских ребят, что приняли советских студентов и должны были позже отправиться в Ленинград, Виталик быстро сблизился с Войтехом. Войтех был младше его на два года, он только закончил второй курс математического факультета и мечтал после учебы поступить в аспирантуру. Белолицый, черноволосый, подвижный, цельный. Они крепко сдружились.

Виталика в Ленинграде ждала девушка, Оля, поэтому он любовался не пражанками, а городом. Войтех помогал, направлял, показывал. Две недели открытий! Они катались по Влтаве на теплоходе, колесили по окрестностям, много и изнурительно-приятно гуляли пешком. Знаменитые музеи, театры, церкви! Трактиры «У Флеку», «У Гроха», «У супа»… Вкуснейшее пиво, свинина с кнедликами, маринованные колбаски с перцем, жирный сыр с плесенью, душевные беседы. В старых районах между стенами домов на уровне третьего этажа были растянуты металлические сетки. Войтех пояснял: черепица осыпается, давно не ремонтировали.

От походов в картинные галереи Виталик отказался: разбаловал Эрмитаж. Ограничился музеями. Войтех сводил в старинное Еврейское гетто, Военно-исторический музей на Градчанской площади (блестящие доспехи, пушки, мечи и мушкеты), удивительный Технический музей, разместившийся в огромном современном здании. Виталику особенно понравились коллекции пишущих машинок и кинотехники.

После экскурсии они уселись прямо на теплые камни и, глядя на реку, наслаждались общением. Войтех неплохо говорил по-русски: учил вместе с бабушкой со школы, мечтал побывать в Союзе. В тот день он таскал на плече матерчатую сумку, с которой напоминал Виталику почтальона, и вот открыл ее. Заговорщически посмотрел на друга.

— Готов к чудесам?

— А то!

Войтех кивнул и достал старую футболку. Развернул. Внутри оказались толстые разноцветные осколки с тонким слоем краски. Пять или шесть, Виталик точно не помнил.

— Это что? — спросил он.

— Что-что, — по-дружески передразнил Войтех, — стекло, не видишь?

— Вижу. Но откуда?

— Из витража.

Войтех поднял кусок синего стекла и посмотрел сквозь него на солнце, его лицо стало голубоватым. То же самое он проделал с двумя или тремя другими: желтым, зеленым, возможно, коричневым.

На коленях чеха остались лежать два осколка. Войтех не спешил, словно они были особенными.

Так и оказалось.

— Готов?

Виталик с предвкушением кивнул. Он знал, что, скорей всего, ничего не увидит, но напущенная Войтехом таинственность передалась и ему.

— Тогда смотри.

Виталик взял зеленый осколок, размером с пол-ладони, поднял и заглянул, будто в линзу.

Неба и солнца он не увидел. Не в стекле.

Зато увидел Войтеха. Сверху вниз, с расстояния нескольких метров. Изображение мутнело по краям, туманилось на стыке с пражским небосводом. А еще он увидел себя, сидящего рядом, увидел улицу и сбегающий к реке склон… Войтех — двойник Войтеха в зеленом стеклышке, — держа перед лицом красный осколок, поднял свободную руку и помахал…

Виталик опустил линзу и повернулся к другу. Войтех тоже повернулся, потряс красным неравнобедренным треугольником.

— Знаю, — улыбнулся он, — это сносит крышу.

— Одуреть, — сказал Виталик.

— Одуреть, точно.

Виталик быстро пришел в себя. Поднял витражный осколок, пропустил через него солнечные лучи, отвел руку правее, затем левее, посмотрел через стекло на мостовую.

— Ага, работает только на солнце, — подтвердил догадку Войтех.

— А как… как работает?

— На чудесах, ясное дело!

— А если ты спрячешь красный осколок?

— Тогда ты ничего не увидишь, только белый туман. Кусочки фокусируются друг на друге, обмениваются картинками. Представь, что осколок — это глаз. Представил? Так вот, ты подносишь его к свету, глаз оживает, смотрит на тебя, запоминает и передает на другое стеклышко. И наоборот.

— Во дела…

— Ну, еще отдаляет изображение, — заметил Войтех.

— Круто.

— Дарю! Теперь сможем не только письма писать, но и подмигивать друг другу. Условимся выходить на связь каждую субботу, вечером.

От растерянности и восторга Виталик даже забыл поблагодарить друга.

— А где ты их взял?

Войтех смутился.

— Водился раньше с одним… Тот придурок в собор Вита камень швырнул, витраж разбил… осколков набрал — и деру… Только ты никому, понял?

— Само собой. Ты с ним был?

Войтех смутился еще больше.

— Неподалеку.

— Понял, — кивнул Виталик. — На шухере стоял.

Он не поверил Войтеху. Не было никакого «придурка», зато был стыд перед содеянным в прошлом…

Как бы то ни было, пять или шесть осколков Войтех спрятал под кроватью. И однажды один из них повел себя странно — показал совсем не то, что должен. Несколько экспериментов — и… чудо.

Которым Войтех поделился с Виталиком.

— Только часто не заглядывай, картинка мутнеет, — напутствовал Войтех.

Зеленый витражный осколок Виталик спрятал в дорожную сумку и не трогал до возращения в Ленинград.

Дальше следовала театральная программа. Чешские ребята развлекали советских друзей визуально и сладкозвучно: водили на концерт средневековой музыки, на рыцарские бои, разворачивающиеся на фоне пестрых стен Военно-исторического музея, на пантомиму «Волшебного фонаря», которую Виталик, к своему стыду, частично проспал.

В ту поездку он понял, что ткань «железного занавеса» здесь, на окраине социалистического лагеря, истончилась и проржавела, была готова порваться: чешские ребята уже успели побывать в ФРГ и ГДР, Польше и Англии, Швеции и Греции. Войтех видел Югославию. Виталик по-доброму завидовал. Ему хотелось взглянуть на эти страны… хотя бы через волшебное стекло.

На улицах Праги звучало лето. Кинотеатры зазывали афишами со столбов, деревьев и фасадов: римские войны, галеры, умопомрачительная Клеопатра! Голливуд не мог перебраться через крепкий коммунистический забор в заповедник Союза, и у Виталика текли слюнки — так хотелось на «Клеопатру». Пусть и на чешском, но посмотреть. И Войтех повел! Элизабет Тейлор сыграла блестяще! Манкевич был не режиссером, а богом! Три часа чистого удовольствия, немыслимого шоу! Войтех весь фильм шепотом переводил на ухо…

Что осталось от тех двух недель в Праге? Фотографии, четыре письма Войтеха (он так и не приехал в Союз: заболела мама), осколок витражного стекла, через который раз в неделю на протяжении девяти месяцев Виталик слал приветы своему чешскому другу…

Последнее письмо от Войтеха пришло за месяц до «Пражской весны», о которой возгласил рев и гул над Карпатскими горами, где Виталик и Оля отдыхали по путевке. Вторжение унесло больше сотни жизней граждан Чехословакии. Среди тех, кто нападал на советских солдат, мог быть и Войтех. Кричать, кидать бутылки и камни (как когда-то, Виталик был в этом уверен, в витраж собора Святого Вита) в круглобашенные танки…

Проклятый шестьдесят восьмой год.

Виталика разрывало на куски. А если бы вместе с другими офицерами запаса в ЧССР послали его?.. Взбунтовался бы, не пошел!.. В Прагу с автоматом?.. Дикость! Ни за что! Отсидел бы, уехал после…

Он постоянно думал о Войтехе, но теперь — как о потерянном друге, которого предал. Часто доставал сверток, внутри которого ждал кусок зеленого стекла, сидел мрачный и потерянный и не решался его развернуть.

Так длилось месяц или два…

В декабре 1968 года Виталик достал осколок зеленого витражного стекла и долго держал в руках, зажмурившись, боясь взглянуть. Не смог. Спрятал, схоронил, пообещал больше не прикасаться.

Улеглось, выцвело, что ли, затуманилось.

Он не трогал осколок, спрятанный от мира среди пылящихся на балконе инструментов, вплоть до лета 2002 года, когда у жены обнаружили рак груди.

Тогда, один на один с ярким недружелюбным небом, он думал о смерти и ничего не мог с этим поделать. А потом вспомнил Войтеха, молодого, черноволосого, и по щекам потекли слезы.

Виталий Павлович открыл шкаф, вытянул деревянный чемодан, на дне которого, под ключами, отвертками и тюбиками клея, откопал картонную коробку с потемневшим полотенцем внутри.

Он достал холодный кусок стекла, зеленого, как пражские холмы летом, которые видел лишь в далеком 1967 году, подставил его субботнему солнцу и открыл глаза.

Ничего.

Но что значила тьма внутри витражного осколка, растрескавшаяся, неживая?

Возможно, тоже ничего… непоправимого.

Ему хотелось думать, что Войтех разбил свой осколок. Так же, как сделал он, Виталий Павлович Кривченя, летом 2002 года.

3

Вампир прерывался лишь на вопросы Стаса, он завладел разговором, точно комнатой, из которой хотел выжить соседа.

В Стасе проснулся писатель. Разве не это он искал (как бы страшна ни оказалась находка)? История, герои, типажи… Он смотрел на Ди глазами автора, слушал, спрашивал, запоминал, подмечал.

— Значит, Келли не простой вампир, а…

— Что вы вкладываете в словосочетание «простой вампир»? — усмехнулось существо. — Да, он древний голодный дух в человеческом теле, сначала в теле Эдварда, затем в других телах. Я присутствовал при пробном переселении в мумию. Первым был Симон Сандерсон, так решил Келли. Потом сам Эдвард: ему не терпелось примерить новую оболочку, как некоторым дамам не терпится влезть в новое платье. Келли часто менял тела, без необходимости, из одной лишь прихоти.

— Как выглядит переселение? — баюкая раненую руку, спросил Стас.

— Представьте миграцию красных личинок из одного трупа в другой. Это не мое сравнение, но емче и образней не придумаешь. А дирижирует ритуалом Келли — собственной кровью, голосом. Словами, более древними, чем магический енохианский язык. Они уволакивают память мертвеца через дыру во мраке, чтобы вернуть готовой к новому пристанищу.

— Как молитвы Книги Мертвых, — подал голос Роберт. — Они помогали успешно перенести душу в иной мир, чтобы она могла соединиться там с забальзамированным телом…

— Ты не прав! — жестко сказал Ди и откинулся на спинку кресла. Он выглядел уставшим. На секунду Стас увидел в вампире застывшую мумию со сморщенной, высохшей кожей. Покойника, усаженного на музейный трон, пугающего не пробудившейся в нем жизнью, а историей, связью со временем, когда на глиняных горшках писали имена врагов и бед, чтобы после разбить, а восковым фигуркам сворачивали головы. — И впредь не перебивай меня!

Бездомный испуганно потупил глаза, прижал к груди книги, скукожился и затих.

— Обычные человеческие тела недолговечны, — продолжил Ди, — они гниют, а египтяне готовили мумии, как известно, особым образом. Келли помешался на идее создания вампирской империи. Утопия. Нам следовало быть осторожными. Охотников на вампиров хватало в избытке, даже если они гонялись за своими захворавшими родственниками. Я убедил Келли не спешить, собрать вокруг себя лишь небольшую команду. Он согласился, но, когда волна раскопок поглотила Египет, Келли услышал о новых находках — миллионах мумий зверей. Змей, ибисов, быков… И тогда он, как ему думалось, понял свои корни, познал мечту своих предков. Тысячелетия назад древние вампиры уже правили на земле. Они скрывались за масками богов Египта, Осириса и прочих, у них были власть и огромные запасы еды. И они готовили армию — миллионы забальзамированных тел…

— Это безумие, — вырвалось у Стаса.

— Чуть большее, чем существование таких, как я и Келли? Хотя истинное назначение египетских гробниц — да, безумие, здесь соглашусь. Всего лишь борьба со страхом человека перед окончательной смертью.

— Что происходит с теми, кого укусил вампир? Они тоже…

— Нет, — сказала живая мумия, недовольная тем, что ее часто перебивают. — Все не так. Когда вампир питается, он выпивает жертву до дна, иногда поедает. Но если обескровить человеческое тело, оно продолжит существовать какое-то время. Все дело в частичках вампирской крови, попавшей через слюну в раны.

— Та девушка на цепи… вы убили ее.

Ди безразлично кивнул.

— Я убил много женщин и мужчин. Вы не знаете, что такое голод крови. Это похоже на скобление, только скоблят тебя, каждую вену и полость. Когда этот зуд заполняет тело, на манеры не остается времени. Даже на элегантный укус — ты просто ешь. Но я стараюсь питаться теми, кто мне менее симпатичен. Не волнуйтесь, вы в полной безопасности.

— Та мертвая девушка чуть было не убила меня.

— Следовало быть осмотрительнее. Я посадил ее на цепь лишь для того, чтобы направить вас в нужную сторону.

— А второй вампир? Келли?

— Могу ручаться только за свои зубы. И зубы своих однодневок.

— Кого?

— Это название придумал Эдвард. Оболочки, выпитые до последней капли крови, которые годятся на роль слуг (если на то будет желание хозяина). Но они недолговечны и медлительны. Гораздо эффективнее не высасывать жертву полностью и поделиться с ней своей кровью. — Ди бросил на Роберта презрительно-ласковый взгляд; проводник сидел на корточках, обняв, как дитя, книги и покачиваясь. — Так можно контролировать слугу, держать с ним связь.

Стас вспомнил дергающийся зрачок Роберта, живую черную мембрану. Вампир усмехнулся:

— Вы тоже в этой упряжке, биограф.

Стас с ужасом посмотрел на свою руку, внутри которой стучали молоточки боли, затем — на животное с желейными боками. Ди покачал головой.

— Нет, это сугубо инициатива Рудольфа. — Вампир провел длинной кистью по шрамированному загривку пса. — Он переусердствовал, выполняя мою команду. Ну да ладно. А вот Роберт… Догадываюсь, что он добавил несколько капель моей крови в воду или еду.

«Бутылки с водой…»

Стас поднял на Роберта полные злости глаза.

— Кровная связь, как вам такое словосочетание? — Ди перестал улыбаться, убрал руку с уродливой головы собаки. — На такое способны лишь двое.

— Вы и Келли.

— Да, — произнес вампир. — Эдвард вскормил меня своей кровью. Остальным избранным достались лишь крохи.

Стас прислушался к своему телу — кровь вампира, проклятие, поводок, — но ничего не ощутил. Как распознать заразу, затаившуюся в твоих венах? Или алхимик соврал? Нет. Доказательство — исписанные блокнотные листы.

— Вы называете его Келли, не Ариэль…

— Имена не важны! Ты еще этого не понял?

Переход на «ты» испугал Стаса до онемения в шее и ладонях. Почетная роль биографа, гарантии безопасности — пыль. Он находился в одной комнате с древней нежитью, злобным существом, которое пьет человеческую кровь, а все остальное — отсрочка, иллюзия. Нечто похожее он испытывал в юности, когда по воле случая оказывался в компании дворовых беспредельщиков. Водка из пластиковых стаканчиков, бутерброды с вареной колбасой и майонезом. Некоторые из отморозков уже успели отсидеть за «разбой» или «нанесение тяжких телесных повреждений» и теперь ходили по району королями. Они вроде как покровительствовали остальной дворовой молодежи, своим: звали выпить, интересовались, «не обижает ли кто», но в любой момент могли сорваться — продемонстрировать силу, растерзать за неосторожную мелочь.

Стас опустил взгляд на записную книжку. Блокнот с его незаконченным романом о пражских вампирах. Зачем Ди биография? Самым простым объяснением было тщеславие вампира.

— Прошлое… — Вампир приподнял на лоб круглые очки, постучал когтем по черной линзе. — Вот что я взял из прошлого. Очень практично, когда выходишь на поверхность при свете дня.

По-рыбьи холодные и блестящие глаза Ди скрылись за темными стеклами. Стас подумал о монетах на веках покойников.

Ди привстал и без видимых усилий развернул и переставил массивное кресло. Теперь существо сидело лицом к Стасу, который едва поборол желание отползти в угол. Он думал о побеге, но это были мысли человека, умирающего от голода на дне колодца.

Что ему делать? Сбежать внутрь себя?

— Мне без малого пять веков. Я совершил несколько переходов, как один химический элемент трансмутирует в другой. Нарушил запреты природы, но по-прежнему существую. Алхимия теней и анафем, неподвластная геохимии и физике. Эликсир бессмертия, если угодно. Представь себе чистую жидкую жизнь, не зависящую от плоти, жизнь, которая может оплодотворить не одно тело, а два, четыре, восемь…

— Вы говорили об избранных…

— Верные псы Келли. Эдвард окружил себя избранными слугами, даровал им новые тела из своих мумифицированных запасов. Последний раз их было десять. Раньше — намного больше. Если кого-то убивали охотники, всегда находились добровольцы «прокатиться на Санторин».

Стас непонимающе приподнял плечи.

— Всего лишь переигранная поговорка, — отмахнулся Ди, но пояснил: — Греки, называвшие вампиров «вриколкас», верили, что после смерти в тело вселяется дьявольский дух. Они запечатывали рты покойников восковым крестом, а спустя три года выкапывали, дабы убедиться, что те превратились в прах. Страх перед вриколкас был особенно силен на острове Санторин. Вулканы острова — их пыль — сохраняли тела от тлена, отсюда родилась греческая поговорка: «Отправить вампира на Санторин».

Ди вскинул голову, словно услышал что-то.

— Ему больно…

— Кому? — спросил Стас.

— Келли.

— Как вы узнали?

Ди прислушивался.

— Эхо. Вчера ему было очень больно.

Стас решился спросить (он не мог не спрашивать, хотя каждый раз казалось, что его голос — это голос маленького ребенка в темной комнате, кишащей монстрами):

— Где он? Что с ним стало? С десятью избранными?

Вампир скривил сухие и ломкие на вид губы. Голова бывшего алхимика была лысой. Кожа на черепе имела оттенок потемневшей в земле кости.

— Эдвард где-то рядом. Он ходит теми же путями, что и я… подземными коридорами, которые мы создавали на протяжении веков, темными лабиринтами, что служили нам домом все это время. Я надеялся, что другие не проснутся. А если проснутся, то будут настолько обессилены, что не выберутся из склепа. Мне следовало сжечь тела, хотя бы попытаться.

«Он боится, — подумал Стас, отмечая сбившуюся речь Ди, — по-прежнему боится Келли».

— Остальные, похоже, не проснулись. Люди нашли склеп, я видел одного из них в тоннелях недалеко от того места, где Эдвард хотел переждать незримую смерть, видел пустые гробы. Тела забрали наверх для исследований. И чтобы пробудиться, им потребуется кровь хозяина.

— Незримую смерть? — спросил Стас.

— СПИД. — В устах вампира это слово прозвучало как нечто неуместное, футуристическое. — Вирус, который заставил Келли устроить лежку, чтобы переждать. Свежая кровь стала угрозой в начале прошлого века. Когда СПИД попал в Европу из Конго, Келли потерял бо́льшую часть приспешников. Обезьяны передали недуг людям, а те превратились для таких, как я, в отравленные плоды.

Он посмотрел на Стаса сквозь черные монеты очков, попытался втянуть губы между клыками.

— Эдвард оставил меня охранять склеп. Следить, принюхиваться. Каждая новая трапеза означала риск, я питался лишь тогда, когда голод становился невыносимым, неблагоразумным. Я выжидал, занимаясь исследованиями, используя однодневок. И я научился распознавать порченую кровь по запаху, а значит, научился и он… Келли.

— Что случилось потом?

— Ты слишком невнимательный для писателя, — зашипел вампир. — Потом Келли проснулся. И вряд ли остался доволен тем, что я не разбудил его.

4

Девушка медленно шла по городу на юго-запад. Темная шаль скрывала изуродованное лицо.

______________________

Поппи З. Брайт, «Изысканный труп».

Рерайтинг (рерайт) — переписывание исходного текста своими словами для дальнейшего использования.

Глава 16

1

В секционной ворчливо работала вентиляция.

Стоя у стола с приподнятыми бортами и сливным отверстием в центре, Кристоф Флам сделал первый ночной глоток. Абсент обжег горло жидким огнем. Хорошо. Огонь — всегда хорошо, даже если скрываешь это от мира на протяжении почти тридцати лет.

Кристоф смотрел на мумию, лежавшую на обитом оцинкованными пластинами столе. Обнаженные останки с запавшими чертами. Скелет в чехле из кожи. Бестеневые лампы освещали искаженные пропорции. Вскрытый труп выглядел жутко и неестественно, но в то же время… выжидающе.

Кристоф не мог отделаться от этой мысли.

Грубое, очевидное опустошение — обезвоженное лицо, сжавшиеся гениталии, провалившийся к позвоночному столбу живот — не казалось окончательным. Никаких следов разложения. Впрочем, что взять с мумии — так и задумывалось. Так, да не так.

Он приложился к горлышку — раз, два, три, задержал дыхание — и поставил бутылку под секционный стол (донышко цокнуло о керамическую плитку), рядом со сходящим в канализацию шлангом для стока воды, выделений, кусочков ткани, крови.

Кровь.

Профессор Новак, которому Кристоф ассистировал при первом вскрытии, утверждал, что мумифицированные трупы нуждались в крови. Профессор уверовал в существование вампиров.

Во что верил Кристоф?

Патологоанатом криво улыбнулся родившемуся в голове образу.

Девять других тел лежали на полу вдоль стены между секционной и лабораторией. Кристоф сделал девять рейсов с каталкой: вывез и разложил тела на толстой медицинской клеенке. Как сухие рыбешки. Как последние девять спичек на дне коробка.

За годы практики Кристоф вскрыл достаточно трупов. Мужчины и женщины, старики и дети, жертвы аварий и болезней. Но ни одно из тел не могло сравниться с найденными в склепе останками. Эти трупы пролежали под землей сотню или несколько сотен лет, а до этого — тысячелетия в древнеегипетской усыпальнице (анализ тканей шокировал) и бог знает где еще.

Кристоф сделал новый глоток и позволил воспоминаниям просочиться в разгоряченный мозг.

Профессор Новак хлопотал над телами, словно ему вверили проникнуть внутрь прародителей человечества, Адама и Евы. Чушь, конечно, Кристоф не верил в библейскую версию происхождения человека, но нашел сравнение, шепотом оброненное вторым ассистентом, занятным. Как же хорошо сохранились тела, лица, глаза — можно было рассмотреть радужку и зрачок. Ткани, волоски… Скелеты прекрасно сохранились и внутри. (Как такое возможно? Жрецы, если верить Новаку, перед бальзамированием полностью вычищали покойников, чтобы избежать разложения.) Целые ребра, кости. Несмотря на внешнюю сухость, ощущаемую сквозь перчатки, внутри оказались нормальные органы.

Вскрыв грудную полость, они увидели блестящую пленку несвернувшейся крови — сердце и легкие будто упаковали в красный целлофан. Профессор разрезал печень на три части, и воздух быстро окислил нежно-розовый цвет до коричневого. Кристоф наблюдал за этим с приоткрытым под маской ртом.

Вот только былое воодушевление улетучилось. И ни алкоголь, ни ночная смена были здесь ни при чем.

Кристоф коснулся пальцами разрезанного желудка, но тут же нервно убрал руку. Желудок был идеально чист, словно вылизанная голодным мальчуганом тарелка.

Он перевел взгляд на сердце — слишком большое для обычного человека. Видоизмененное, подумал патологоанатом. Как и другие органы, подстроившиеся под новую, необъяснимую систему кровообращения.

Систему кровообращения вампира.

Кристоф запрокинул голову и влил в себя крепкий зеленоватый напиток.

Маленькие легкие, шарообразный мешок желудка, приподнятый выше обычного, спутанные магистрали сплющенных от засухи вен и артерий. Темные нити, пучком проводов подключенные к мощным челюстям с кабаньими клыками.

Кристоф почувствовал озноб, по шее и рукам побежали стаи мурашек.

Ночь, десять странных трупов и он. Один.

«Думай о хорошем», — приказал он себе. Например, о горящем автомобиле, новенькой «Ауди» его школьного учителя, из-за которого у Кристофа случались неприятные сцены с родителями. Разбитое камнем стекло, подожженный и брошенный в салон журнал…

Мысли снова непослушно перескочили на день первого вскрытия. Точнее, на небольшое и эмоциональное совещание после.

Профессор говорил и говорил, его длинные с белесым пушком на кистях и предплечьях руки, торчащие из-под закатанных рукавов халата, месили воздух лаборатории.

— Мы ведь не первые. Захоронения вампиров находили в Чехии и до нас! В Угерске-Градиште — большое кладбище конца девятого века, дюжина повернутых набок скелетов с проломленными черепами, отрубленными стопами и запястьями. На Челаковицком кладбище, десятый или одиннадцатый век. В Левине, четырнадцатый, руки и ноги покойных перетянуты кожаными ремнями, а в животах — осиновые колья. В моравском городке Простежев — обитый железными прутьями гроб под половицами местной часовни, внутри — рассеченный пополам труп. В Чески-Крумлов на останки вампиров наткнулись, когда реконструировали улицу Плесивецка. В Опаве, то есть это сегодня Опава, а тогда село Хермсдорф, рядом с польской границей, головы и туловища вампиров были набиты камнями. А кладбища человекоподобных существ в Гвилице! Обезглавленные тела с черепами между ног. Да, мы не первые, но, мой бог, таких образцов еще не касался ни один скальпель!

«Уж лучше бы и не касался», — подумал Кристоф, клацая зубами о горлышко. Он хотел, чтобы в лаборатории оказался кто-то еще (разумеется, живой), кто не настучит начальству, а просто побудет рядом. Он знал, что в здании университета есть парочка охранников и, возможно, кто-то из сотрудников факультетов, но легче от этого не становилось.

В прозекторской он был один.

Кристоф осмотрел помещение. Отдельный столик с книгой для записи протокола вскрытия. Шкафы с инструментами, халатами, перчатками, реактивами, фиксирующими жидкостями и стеклянной посудой. Умывальник с открытой упаковкой перчаток у шейки крана, над ним — полотенца для рук и чистые тряпки для инструмента, сосуд с дезинфектором на полке.

Десять древних снаружи и подозрительно не древних внутри трупов с обнаженными брюшными полостями и грудными клетками.

У одного из тел была вскрыта полость черепа: срезаны кожно-мышечные покровы, перекушены шейные позвонки, сняты затылочная и теменно-височные кости. Головной мозг — серый волокнистый ошметок — достали из черепа и отправили в банке с фиксатором на биохимические исследования.

С бутылкой в болтающейся у бедра руке Кристоф прошел к шкафу и открыл дверцу. Делал мелкие глотки, глядя на анатомические пинцеты; кишечные, костные и пуговчатые ножницы; секционные, реберные и мозговые ножи; щипцы, скальпели, бритвы, молоточки, пилы, весы для органов, линейки, лупы и измерительные цилиндры… Успокаивался.

Секционная была хорошо освещена, но патологоанатом заметно нервничал. Алкоголь не помогал. Кристоф не боялся смерти, а на трупы всегда смотрел как на пустые оболочки.

До прошлой недели.

И зачем он вывез мумии из камеры?

Ты знаешь…

Бутылка выскользнула из руки. Кристоф неуклюже попытался поймать ее у пола, но лишь сунул руку в разбегающиеся по плитке осколки.

Сидя на корточках, он поднес кисть к лицу. Абсент притупил боль до стыдливого зуда. По запястью текла кровь. Кусочек зеленого стекла торчал из кожи, вспоротой на бугорке ладьевидной кости.

Кристоф поднялся, достал осколок и швырнул в раковину. Затем повернулся к секционному столу.

Запавшие глаза мумии уставились в потолок.

Патологоанатом протянул руку.

— Пан Новак распорядился напоить… — Кристоф растянул на лице пьяную улыбку, призванную обмануть страх.

Темная кровь капнула вниз. Капля стекла по клыку мумии на морщинистую гусеницу языка.

Кристоф обозвал себя идиотом и, зажав рану, шарахнулся в сторону, толкнул плечом пластиковую дверь. Нестройное постукивание каблуков отражалось от кафельных стен лаборатории. Ему не удавалось отделаться от глупой мысли, что он оставил в прозекторской тела, но… не пустые оболочки. Обогнул рабочий стол, прошел мимо установок для дистилляции воды, письменного и титровального столов. Снял со стены аптечку, устроился на полу, обработал и перевязал рану. Халат и рабочие штаны украсили алые пятна и разводы. Он уже было хотел вернуться в секционную, но вспомнил о газовых фонарях, о том, почему прихватил сегодня на работу бутылку спиртного, хмельно зевнул, поежился и направился к вытяжному шкафу.

Кристоф был коренным, как выражались чехи, пражаком. Родился и вырос в Нуслях, в двух километрах от Вышеграда. В детстве его околдовывал свет газовых фонарей, окаймляющих обе стороны улицы. Точнее, рассказы отца о теплом золотистом пламени, которое пробуждал в горелке старик-фонарщик; последние газовые фонари демонтировали, когда Кристоф был младенцем, — заменили столбами с круглыми светильниками. Фонарщик неторопливо переходил от фонаря к фонарю, засовывал в специальное отверстие металлический крючок на конце длинной трости, тянул, открывая вентиль, и фитиль волшебно вспыхивал. Радостно озарялись лица кариатид. В стеклянных баллонах оживал огонь, лучший и единственный друг Кристофа, как оказалось со временем. Друг, любовь к которому приходилось скрывать.

Кристоф выудил из шкафа стеклянную емкость с резиновой пробкой.

Скелеты встретили его неподвижным костным приветствием.

Как глубоко вросли эти существа в историю его города, зачатого в бревенчатой крепости Вышеград, взращенного потомками княжеской четы Либуше и Пршемысла, в историю его страны? В христианское средневековье? В языческую древность?

Мать Отечества, огради, защити от…

Он видел этих необычных мертвецов, созданных одной цивилизацией и найденных другой, причем не только видел, но щупал, надрезал и вскрывал. Так отчего медлит?

Потолочные лампы сморгнули, из углов и окна бросились черные тени — и мумия на столе шевельнулась.

У Кристофа похолодели ладони, горло сжалось, а сердце зачастило. Три-четыре мгновения он не мог понять, что именно видел, с какой части трупа началось воскрешение, а потом глаза нашли источник движения.

Голова мумии. Она оставалась неподвижной, но в коричневых деснах мелко дрожали клыки.

Свой первый «фонарь» Кристоф зажег в девять лет. Поднес спичку к щели в почтовом ящике соседа и завороженно смотрел, как огонь начинает свой танец в железной коробке, идет в пляс, выбрасывает на стену свои оранжево-желтые руки, трясет густой дымной гривой. Потом были машины, тринадцать чьих-то машин, в которых попировал его друг. Кристоф наблюдал за ним, за его гипнотическими движениями из укрытий, смотрел, как он рождается и угасает, и чистая пламенная страсть наполняла его сердце. Он знал о порочности этого чувства, знал, как называют таких людей, как он, но до поры до времени ничего не мог с собой поделать. Он боготворил огонь, любил его дурманящий голос. Ему везло. Везло настолько, что казалось, будто их дружба способна на большее. Кристоф скитался по городу: квартал Йозефов, Лорета, Пражский град, садики и дворы Градчан, — искал укромные места для кратких, но пылких свиданий. Между домами таилась новизна узких проходов, один из которых однажды вывел тринадцатилетнего Кристофа в незнакомый мир, в наполненное музыкой прошлое. В костеле играл орга́н. Дворик примыкал к старой красной стене, у которой высокой горкой были свалены пустые картонные коробки, целые и смятые, а также деревянные ящики. Прекрасная еда для его друга! Кристоф испугался, хотел вернуться, но друг уговорил его…

В том пожаре едва не погиб человек.

И тогда Кристоф испугался по-настоящему.

Почти тридцать лет он не виделся со своим другом — не так, как хотел бы.

Кристоф смотрел на клыки трупа, которые вибрировали, точно скрученные в узел вены. Или это ему кажется? Если сфокусировать взгляд, на секунду-другую усмирить хмель, то челюсти мертвеца станут неподвижными…

Но как объяснить другое? С языка и клыка исчез кровавый подтек, исчезла его, Кристофа, кровь.

Он до тошноты испугался, что тела в прозекторской шевельнутся по-настоящему. Оживут.

Что, во имя всех пражских святых, здесь происходит?

Кристоф уже не чувствовал себя пьяным. Напуганным до полусмерти и решительным в этом войлочном ужасе, но не пьяным.

Пришло время познакомить мертвецов с его старым другом. Что, если на этот раз их любовь спасет мир?

Кристоф вытянул пробку из взятой в лабораторном шкафу бутылки и плеснул содержимое на лицо и в грудную клетку скелета. Достал из кармана зажигалку, откинул крышку, чиркнул колесиком о кремень.

Поднес к телу.

В его воображении рот мумии перекосился от беззвучного вопля, длинные острые клыки разомкнулись, сухие глаза наполнились тупой звериной болью, останки содрогнулись, истаявшая кожа треснула, и руки, уложенные вдоль бортов стола, поднялись в вентилируемый воздух.

В реальности мертвец вспыхнул. Бензол загорелся ярким коптящим пламенем, которое быстро росло. Друг Кристофа заплясал на секционном столе. Он радостно трещал, уверяя, что никто не посмеет обидеть Кристофа. Никто!

Патологоанатом шагнул к уложенным на пленку телам и вылил остатки бензола. Затем принялся кидать на мертвецов полотенца, тряпки и халаты. Датчики пожарной сигнализации он отключил три часа назад.

Воздух помещения превратился в обжигающий кисель.

Они радовались — человек и огонь, прыгали, кричали и клялись друг другу в вечной любви.

Горящая мумия покрылась пузырящейся коркой. Несколько ярких плевков достигли пола, и на облитом бензолом трупе занялось пламя. Чернели и съеживались полотенца. Огонь бежал по пергаменту кожи. Лица мумий ворочались и пузырились.

Они просто горели, никакой смертельной агонии, ни единой попытки встать — огненные рулоны, искрящая ветошь. Они стали огнем.

Лицо Кристофа покрывал жар поцелуев. У него пересохло во рту — не от страха, от радости встречи. Он метнул пустую склянку в стену и нашарил пальцами ручку двери в лабораторию.

Древний прах, пламя и несколько капель шипящей крови. Идеальная совместимость.

2

Ян вел «опель» по трассе, давя колесами тощие тени грабов и буков, затем свернул к заправочной станции.

Олеся подняла голову с изголовья кресла, темные ресницы, еще мгновение назад лежавшие на щеках, вспорхнули. Ее профиль увлек Яна: было в нем что-то чеканное, задумчиво-золотистое.

— Опять? — спросила Олеся, наблюдая за ним краем глаза. — Чувствуешь, как он злится? Хочешь меня ударить?

— Нет! — поспешно воскликнул Ян и остановил машину под табличкой, в нижней строке которой значилось: «Nafta». — Просто задумался.

— О чем?

Она посмотрела на него, но Ян избежал взгляда — открыл дверцу и поставил одну ногу на асфальт. Помедлил.

«О том, что не хочу, чтобы мой Томаш жил в мире, в котором обитает монстр с ужасными глазами».

— Тебе что-нибудь надо в магазине? — спросил он вместо ответа и направился к багажнику, чтобы достать канистру.

— Да, — сказала Олеся, поправляя воротник-гольф, словно скрывала укус, отметину вампира. — Схожу.

— Если задержишься, я отъеду и стану там.

— Хорошо.

* * *

Олеся вошла в здание.

На заправке работало небольшое кафе. За стойкой возвышалась громоздкая, блестящая хромом кофемашина, предвестник восстания роботов, остальное — привычные глазу ряды стеклоомывающих жидкостей, журналов, напитков, чипсов, шоколадок и прочих дорожных радостей. По телевизору на кронштейне под потолком показывали «Пражского студента».

Она прошла по узкому коридорчику и затолкнула две монеты в щель турникета. Справа находилась душевая кабинка, слева — туалеты. Олеся свернула налево.

Через десять минут вышла из здания, опустилась на переднее пассажирское сиденье и с силой захлопнула дверь, словно желала не пустить в салон жирную тень страха.

Ян молча завел двигатель.

3

Костел венчал малахитовую макушку холма. Холм возвышался над парком. Восьмилетний Ян всегда поднимался с дедушкой по тропе. В кармане дедушки звенела мелочь. В костеле стояла диковинная копилка — сидящий на пятой точке негритенок, который кивал всякий раз, когда в него бросали монетку. Ян просто обожал скармливать фигурке геллеры из дедова кармана. Негритенок глотал мелочь и кивал, кивал, кивал, пока не кончались монеты.

Худосочный тип, беседующий с Олесей на ступеньках Каролинума, главного здания Карлова университета, напомнил Яну храмовую копилку. Тип был черным, и он постоянно кивал, будто девушка неустанно бросала в него монеты.

Олеся сбежала по крыльцу (поток людей тек вверх), остановилась на нижней ступени, чтобы о чем-то спросить светловолосую девушку, и направилась к «опелю».

— У тебя есть аспирин или что-нибудь от головной боли? — спросила она, устроившись на сиденье.

Ян нагнулся, чтобы открыть бардачок (рука случайно коснулась колена девушки, та вздрогнула), и выудил из запруженного бумажками нутра флакон с белыми таблетками.

— С кем говорила?

— Студент, третьекурсник. — Олеся запила таблетку минералкой. — Пытался устроить мне экскурсию по медицинскому факультету.

— Почему отказалась?

— Тела сгорели.

— Как?

— Пожар.

— Когда?

— Два дня назад.

— Это точно?

— Я спросила о пожаре девчонку, и та посоветовала прокатиться по территории, мол, сами увидите.

— Студент не сказал, почему случился пожар?

Олеся покачала головой:

— Он не знает.

Ян размял плечи, будто готовился к драке.

— Десять вампиров мертвы, — сказала девушка. — Грустить не о чем. Но Дракула все еще в игре.

Ян судорожно сглотнул. Олеся вытащила сигареты.

— Ничего, если в машине?

— Кури.

— А ты?

Ян покачал головой, глядя на крыльцо. Лед в груди и горле начал таять: он испытал облегчение от мысли, что им не потребуется воровать из лаборатории сухой труп.

— Может, это сделал сам Дракула? — Олеся жадно затянулась. — Сжег тела.

— Зачем?

— Просто перебираю варианты.

В салоне витал сизый дым. Ян опустил стекло.

— Что дальше? — спросил он. — Вернемся в сквот?

— Давай объедем университет. Лаборатория с другой стороны.

Он кивнул, повернул ключ в замке зажигания и повел машину по объездной дорожке.

Они обогнули средневековое ядро Пражского университета, Каролинум, в котором разместился административный корпус, покатили вдоль чугунной зебры забора, свернули налево и пристроили автомобиль в мыльнице небольшой парковки.

Синхронно подняли головы вверх.

Оконные проемы затянули синей материей, вид которой пробудил воспоминание о человеке-пленке за воротами заброшенной усадьбы: ударил… меня. На кремовом фасаде лабораторного корпуса чернела слюна былого пожара — огромный язык облизал здание от второго этажа до скатной крыши. Рабочие уже собирали из металлического конструктора строительные леса.

— Что теперь? — спросила Олеся.

Ян заглушил двигатель.

* * *

В салоне по-новогоднему пахло мандаринами. Олеся начистила целый пакет: оранжевые водянистые семечки для долгого ожидания. Засады. В ногах стояла початая бутылка минеральной воды.

Голова раскалывалась от мерного навязчивого давления.

Они ждали. Высматривали в идущих людях монстра, хватали взглядами высокие фигуры.

Олеся украдкой косилась на Яна.

Да, она выучила чешский и нашла подруг, но так и не вышла из зоны комфорта. Потому что комфортней всего ей было в одиночестве с налетом проклятия, с упреками в сторону отца: «Ты испортил мне жизнь, сделал такой!» Ей было проще винить всех и вся, журить себя «дурой».

Мысль о том, что она всего лишь сломанная кукла, забытая в картонной коробке Барби, причиняла Олесе боль.

Зарядил ливень. На мигом собравшихся лужах всходили и лопались под нажимом невидимых игл большие пузыри — предвестники скорого солнца.

В какой-то момент Ян положил руку на тыльную сторону ее бедра, и Олеся свела ноги, зажимая широкую ладонь в тисках податливой плоти. «Самое теплое место», — говорил врач-любовник из Киева. «У тебя просто плохое кровообращение», — ответила она призраку, погружаясь целиком в безмолвную сцену в машине Яна. Оба игнорировали этот хрупкий контакт, будто сомневались в его реальности, не знали, что делать дальше. Его рука продвинулась выше…

— Это Роберт, — сказала Олеся, выныривая.

— А? — не понял Ян.

— Там. — Девушка показала на скверик в тени каштанов. — Бездомный гид, который работает в компании.

Ян убрал руку с ее бедра.

Он увидел издерганные фигуры, которыми скоро заинтересуется университетская охрана. Один — мужчина за сорок в штанах цвета хаки и серой ветровке. Второй — совсем молодой, как те студенты, в коричневых брюках и розовом пиджаке.

— Кто? В розовом пиджаке? — спросил Ян.

— Нет. Другой.

— В розовом кто?

— Клиент. Им занималась Тереза. После случая с Первенцевым я взяла больничный.

— Они уходят, — озвучил очевидное Ян: Олеся и так смотрела на Карима и Карминова во все глаза.

— Они на машине?

Ян присмотрелся к синему «Рено», к которому направлялись мужчины, и его захлестнула тошнотворная волна ужаса.

В салоне «Рено», повернутого бампером к его «опелю», сидело существо с черными опухолями на глазах. Ян ощутил подземную сырость и тлен.

— Ян! — Олеся взялась за ручку, готовясь открыть дверь и выскочить наружу. — Опять?

— Очки, — прошептал Ян. Его тело превратилось во взведенную стальную пружину.

— Что?

— Черные круглые очки… Человек из тоннеля.

Она повернулась и посмотрела на «Рено» через ветровое стекло.

— Боже… Ты уверен?

— Да, — угрюмо сказал Ян. — Уверен.

— Ты в порядке?

— Вроде бы. — Ян удивился, обнаружив, что так и есть. Посмотрел на свои ладони: те не дрожали. Потер друг о друга желтыми кольцами мозолей, а потом сжал кулаки.

— Он следит за зданием.

— Думаешь, они…

— Очень похоже на то. Тоже ищут Дракулу. Только для чего?

В багажнике «опеля» лежали заточенные Яном черенки лопат, топор и ручная циркулярная пила.

Олеся зажмурилась. Боль давила на затылок. Аспирин не помогал.

Они должны придумать, как выманить вампира (откуда?) на солнечный свет, а потом убить. Задачка для сценариста фильмов ужасов, если, конечно, тот станет заморачиваться. На какие финалы сейчас мода? На безнадежно-мрачные, когда умирают все главные герои? На жертвенные, когда смерть одного спасает жизнь остальным? На счастливые?

Карим и писатель сели в машину.

— Едем за ними, — сказала Олеся, вдыхая кислый мандариновый аромат.

______________________

Так чехи называют княжну Либуше.

Дизельное топливо (чешск.)

Денежная единица Чехословакии (затем Чехии и Словакии), демонетизированная в 2009 году.

Глава 17

1

«Вампиры… Как тебе реальность с вампирами, Стас? Так себе?»

Он посмотрел в большой осколок зеркала, приставленный к поросшей серым мхом стене, на изнеможенное желтоватое лицо, будто оскорбленное существованием понятия «жизненная сила». Скривился — то ли от вида своей физиономии, то ли из-за боли в руке.

— Пиши, — сказал Ди, прежде чем закрыть его в «рабочем кабинете».

Пиши…

Не ускользай в прошлое, в котором были Никитос и Катя… Гуляя с сыном — яблони, вокруг цветущие яблони, — он предвкушал возвращение к тексту, над которым работал, и эти мысли приносили удовольствие. Так же, как и смех Никитоса. Стас спал по пять-шесть часов, а проснувшись, сразу начинал писать и писал до пробуждения сына.

В помещении ужасно воняло. Букет ароматов древнего подвала вкупе со смрадом испражнений: туалетом служил один из углов. Роберт оставил ему немного еды, но Стас даже не заглянул в бумажный пакет.

Он открыл блокнот (выборка порвалась, обложка на ощупь казалась сальной) на чистой странице и опустил на бумагу кончик шариковой ручки.

Писать для жуткого существа, сейчас, наяву, было до отвращения муторно. Описывать то, что услышал из уст вампира, продолжение его истории, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый века… Мысли постоянно скатывались в глубокую и темную пещеру, где звучал всполошенный шум перепончатых крыльев. И там, вдали от дневного света, прятался его истинный страх.

Невыразимый ужас, от которого не спасали ни взгляд писателя, ни безразличие к собственному будущему, ни бег ручки по бумаге. Клыкастое существо в круглых черных очках было рядом — в его голове, подсказывало нужные слова, подбрасывало картинки.

Стас писал, сидя на грязном пластиковом ящике перед стенной нишей, в которой горела масляная лампа. Его трясло крупной дрожью. Это наказание. Наказание за преступление прошлого: «Ты мог поехать с ними, мог быть рядом, а не писать очередной никчемный рассказ, мог сводить Никитоса на стадион, к озеру, и тогда они были бы живы».

Левая рука подпрыгивала на колене. Глаза щипало от тянущей боли. Тысячи нитей тянулись из настоящих и фантомных ран… тянулись к кому? К Ди?

«Он сказал, что кровь была в воде. И пес, чертов пес ведь тоже вампир? Нельзя увидеть сердце собаки сквозь кожу!»

Но… он снова писал.

«Иногда я думаю, что так и не покинул призрачный дом. Потому что зеленая дверь — она везде, там, в тумане. Она не привязана к стенам. Если ступил во мглу, нельзя быть уверенным, где ты — перед ней или за ней…»

«Кровь медленно впиталась в сморщенную кожу лба — так влага просачивается сквозь хорошо подогнанные доски пола. Я отступил от каменного стола и тела на нем, бросил на Келли неспокойный взгляд. Келли всматривался в иссушенную плоть, несколько минут назад окропленную его кровью, всматривался напряженно и нетерпеливо, будто хотел оживить ее лишь одним своим взглядом. А потом уголки его рта поползли вверх. Я обратил лицо к гранитной плите.

Голова покойника лежала в овальном углублении, наполненном уже свернувшейся кровью Сандерсона; из кровяных сгустков, похожих на красное створоженное молоко, тянулись тоненькие ниточки — тянулись и ввинчивались в ушные раковины и ноздри мертвеца. В забальзамированное тело вкрадчиво проникала жизнь. Содрогнулись, будто от боли, руки; голова перекатилась на левую щеку. Из глазниц мумии на меня смотрели блестящие свиные глаза Симона Сандерсона…»

«У нас были убежища по всей Праге. Я часто думал о том, как убить Келли, как решиться на это. Сделать наверняка, потому что, уцелев, он стал бы еще более опасным…»

«Перемена, которую творит смерть, когда душа возвращается вспять, падает в иное тело (по частям, разрозненная на капли), больше и сложнее каких-либо слов. Что есть она, что есть ты сам? Собранный воедино оригинал или фальшивка, принявшая облик прошлых мыслей? Сначала приходит голод, а потом — ненависть к миру, в котором ты вынужден голодать. Естественные привязанности выгорают до ломких углей, их подменяет гадкое раскаянье, осознание, но и оно не вечно… ничто не вечно…»

Он писал.

Его разбирал конвульсивный смех. Смех страдания, отречения, утраты, жертвы.

Это продолжалось довольно долго.

Рождение текста, когда чувствуешь, что получается — складывается из тумана образов в голове — единственно правильно, мелодично, сравнимо с настоящей дружбой или любовью… или это чувство намного сильнее?

Сейчас Стас ничего подобного не испытывал.

Его по-прежнему ознобисто трясло, а глаза сочились влагой, когда он поставил точку и отодвинулся от записной книжки.

Остался финал.

Свет падал на исписанную мелким почерком страницу. Стас приподнял блокнот, и тень от маленькой книжечки упала на его лицо, погрузила во мрак треть помещения.

— Моя история еще не закончена, — сказал Ди несколькими часами — вечностью — ранее. — Я хочу, чтобы точкой стала смерть Келли. Когда это произойдет, ты будешь рядом, чтобы все описать.

Быть рядом, когда два клыкастых чудовища в телах древнеегипетских мумий сойдутся в схватке? Так же привлекательно, как смотреть на ядерный гриб.

Какой выбор?

«Ты знаешь».

Да, он знал. Ждать шанса.

В замке повернулся ключ.

Вампир молча прошел к нише, взял блокнот и стал читать. Он возвышался над Стасом могущественным идолом, глаза которого скользили по строчкам.

— Хорошо. Потом кое-что подправим, — сказал Ди, закончив.

Стас напрягся. Он совершенно не умел править законченные тексты, даже те, что считал неудачными. Относился к ним как к бастардам.

— Как вы меня нашли? Как поняли, что я стану вашим биографом?

— Видел тебя в шаре, — усмехнулось существо. — Нашу встречу, твое прошлое, твою боль. Лишь боль способна создать шедевр.

Он прислонился к стене и стоял так, глядя прямо в глаза Стаса.

— Даже если боль — самообман, — закончил вампир.

— Что это значит?

Ди не ответил. Направился к двери, остановился в проеме, словно чем-то разочарованный, и сказал:

— Идем. Надо уничтожить тела.

2

В конце длинного, частично засыпанного кирпичным боем коридора возник другой коридор, шедший под уклоном вверх («как в пирамиде Хуфу», если верить Роберту). Он вывел в помещение с прямоугольным основанием, шириной метров десять и длиной — двадцать, покрытое полуцилиндрическим сводом. В стене зияло отверстие, от которого начинался новый тоннель с оштукатуренными нишами.

И дальше, и дальше.

Стаса не покидало ощущение, что из одной погребальной камеры он попадает в другую и им не будет конца и счета. Наклонные стены, широкие и узкие двери, арки, дыры, вверх, вниз и снова вверх.

В красном свечении пламени плыло скуластое лицо Ди. Налившиеся кровью глаза. Лампу нес Стас: он то и дело разглядывал диковинный артефакт, который, возможно, попал к вампиру из кунсткамеры Рудольфа II, а до этого освещал подземную гробницу какого-нибудь важного римлянина.

— Огонь сросся с горючей материей, — едва различимо шептал бездомный. — Ни ветер, ни дождь не могут погасить его, работа демонов, адское чудо, призванное ослепить язычников, искрящаяся плоть нечестивой богини…

Похоже, Ди забавляли полубредовые комментарии Роберта.

— Волшебных дел мастер изготовил ее из серебра и золота, и будет сия лампа источать свет, по чистоте и яркости сравнимый со светом дня, и будет гореть непрестанно…

Стас боролся с желанием снять стеклянную колбу и задуть огонь.

На плече Ди висела кожаная сумка-карман, потертая, древняя, бугрящаяся от лежащего внутри предмета.

— Куда мы идем? — спросил Стас.

— Наверх, — бросил Ди. Раздражение в его голосе больше не беспокоило Стаса.

— Но куда — наверх? Где тела помощников Келли?

Живая мумия щелкнула в воздухе пальцами.

— В Пражском университете, — подал по команде голос Роберт. — Должны быть там.

Вампир остановился и медленно, по-киношному, обернулся. Из-за черных окружностей очков казалось, что он фокусируется огромными зрачками на всем пространстве тоннеля.

— Что значит «должны быть»? — спросил Ди.

Роберт сглотнул.

— Так сказали в передаче… по телевизору…

Верхняя губа существа поползла к клинышку носа, оголяя основание желтых с темными прожилками клыков.

— То есть ты не уверен? Не проверил лично, а положился на лживый ящик с картинками?

— Я… — Проводник осекся, когда голова вампира хищно, точно гадюка, дернулась вперед, остановившись в опасной близости от его лица.

— Ты испытываешь мое терпение, — прошипел Ди. — Уже жалею о собственной щедрости.

Взгляд вампира опустился на книги, торчащие, как кольты, из карманов проводника. Глаза бездомного стали шириться, расти, пока не углубились до черных ям, на дне которых плескался лихорадочный страх.

— Нет, — простонал Роберт. Он отступил к замшелой стене. Уголок рта задергался.

— Отдай мне книги, — сказал Ди. — И постарайся снова заслужить мое расположение.

— Нет… — откликнулся словно издалека, из мира без книг, бездомный.

— Нет? — почти игриво спросил вампир и оказался рядом.

Длинные, будто имеющие лишнюю фалангу пальцы сжали горло Роберта. Проводник захрипел, лицо налилось кровью.

— Ну!

Шаркнули по кирпичу подошвы кроссовок. Книги упали на пол. Вампир отпустил задыхающегося Роберта, поднял книги и продолжил путь по восходящему тоннелю. Он откинул клапан сумки и спрятал отнятые подарки.

Стас пошел следом.

Рука успокоилась. Он чувствовал ее пустотелость и невесомость, словно через оставленные клыками пса раны под кожу закачали гелий. Причем не только в руку: голову наполняло ватное спокойствие, безразличие к прошлому. Что-то случилось — или случалось — с его сознанием: утекал страх, затирались эмоции. От мыслей о сыне уже не щипало глаза.

Раз в месяц они наведывались в Музей паровозов. Никитос обожал поезда. Стас опустошенно вспомнил, что написал две или три статьи про музей железнодорожной техники. Подсознание связало их с Чехией. С тепловозом серии ЧМЭ2, построенным в шестьдесят втором на чехословацком заводе «ČKD Praha». С паровозом Э-771–14, изготовленным в Брно на заводе имени Готвальда. Стас увидел, как поднимает сына и тот касается крылатой стрелы логотипа «ŠKODA»…

Коридор вывел в длинную галерею, от середины хода стены расширялись уступами. «Здесь могли стоять саркофаги», — подумал Стас, отмечая шаркающие шаги Роберта за спиной.

Следующий переход. На полках стояли консервные банки без этикеток, бутылки и жестяные коробки. Свернув в боковую дверь, троица зашагала в яркой, почти зеркальной белизне крашеных стен, разрываемых чередой арок, за одной из которых Стас увидел сваленные в кучу книги. Роберт остановился как вкопанный, но окрик Ди сорвал его с места.

Красный, как запыленная кровь, кирпич, тесаный и бутовый камень, керамика и гранит, гнилостная поволока на полуразрушенном декоре, забитые вентиляционные отверстия.

Стас отрешенно подумал о первых гостях Египта, погнавшихся за наживой на заре Нового времени. О парусниках, пиратах, отсыревшем порохе, ночевках в песчаных ямах, змеях и разбойниках, чуме и проклятии фараонов. О мумиях с позолоченными черепами.

Они прошли мимо засыпанной камнями шахты. Роберт отстал, он спотыкался, налетал на расколотые блоки. Стас чувствовал движение воздуха, невесть как циркулирующего в исполинском многоквартирном гробу.

«Наши кровавые трапезы нередко порождали людскую панику. Начиналась охота на вампиров. Несколько случаев было задокументировано. Вскрывали могилы, выходили ночью на улицы с вилами и факелами. Это забавляло Келли, я же не находил в такие моменты повода для веселья. Несколько раз мы чудом избежали облав.

Тогда, в середине восемнадцатого века, ученые умы, к каким в свое время принадлежал и я, впервые попытались объяснить вампиризм преждевременными похоронами и бешенством. О нас стали писать книги. Аббат Антуан Кальме издал трактат, допускающий существование таких, как я и Келли. Француз скрупулезно собрал сведения о вампирах, и сила печатного слова убедила даже Вольтера…»

«Художественный образ — вот во что мы превратились. Пока Келли спал в окружении десяти верных псов, я упивался этим невниманием, подарком заблуждений. Мне нравилось жить в тишине, как забытому в череде поколений мифу. Я питался редко, поглощая тела целиком или надежно скрывая останки. Я не оставлял следов.

А наверху, в современном мире, люди рыскали по кладбищам в поисках гнездовий кровопийц, охотились на чупакабр, насмерть забивали камнями пособников вампиров, пили кровь своих жертв, продолжали вскрывать могилы, вырывать и сжигать сердца, используя математику, вычисляли, как скоро кровопийцы захватят Землю, если каждый укус будет порождать нового монстра… Келли бы это понравилось. Империя вампиров».

Стаса охватило нервное возбуждение. «История Джона Ди» была в его голове.

На полу валялась сломанная кровать, под ногами хрустели осколки вдребезги разбитой лампы.

— Живей! — поторопил Ди.

Лестница закончилась тесным прямоугольным помещением с низкой дверью. Слева и справа поднимались металлические шкафы без каких-либо наклеек или обозначений. Под потолком тянулись пластиковые трубы, черные с синими полосками.

— Оставь ее здесь. — Вампир кивнул на лампу.

Стас поставил светильник на пол.

— Потуши.

Биограф повиновался.

Помещение погрузилось во мрак, но глаза Стаса тут же ухватили контуры стен и шкафов. Серый мирок подергивался светлой рябью приближающихся шагов: Роберт медленно, будто во хмелю, поднимался по ступеням.

— Blödmann, — зло проскрипел Ди.

Стас безразлично кивнул.

— Поднимайся наверх, — велело существо, протягивая связку из двух ключей. — Во дворе будет машина. Жди там.

Стас открыл дверь, пригнувшись, шагнул вперед, распрямился и задрал голову.

Он оказался в колодце с далеким решетчатым потолком. Через прутья лился тусклый солнечный свет. Череда ржавых скоб, забранных в такие же ржавые кольца защитного кожуха, уходила вверх — словно вывернутая наизнанку дымовая труба старой котельной.

Стас сощурился, неприязненно сжал губы и стал подниматься к смутно пугающему свету.

«Я иду, судия».

3

Под глазами Роберта темнели пурпурные синяки. Прежде чем выйти из машины, он замаскировал их солнцезащитными очками, выуженными из бардачка (до университета «Рено» вел бездомный, Стас и Ди сидели на заднем сиденье). Сочащуюся из носа кровь остановил при помощи скатанных из салфетки шариков.

Стас немного поразмышлял над этим. По правде говоря, его мало волновали страдания и скверный вид бездомного, как и инцидент в подвале. Стаса теперь мало что волновало: ему говорили — он делал. Остальное — вялые судороги памяти.

— Он забрал мои книги, — сказал Роберт Стасу. Они стояли в тени каштанов под окнами лабораторного корпуса.

— Я видел, — ответил писатель. — Там что-то произошло.

— Он ударил меня.

— Я не о том. Там — в здании. Похоже на пожар.

— И поделом, — пробурчал бездомный. Закашлял, поправил очки, снова закашлял.

— Нам надо узнать, что случилось. Ему нужны тела.

— А мне нужны мои книги.

Стас не придумал, что ответить. Обернулся и посмотрел на автомобиль у бордюра дорожки. Вампир следил за ними через заднее стекло. Народа на свежем воздухе было немного: люди в синих робах, возводящие строительные леса; троица студентов на углу корпуса; кажется, какая-то парочка в машине, бежевом «опеле», скучающем на небольшой парковке.

Стас глянул на Роберта. По щекам бездомного текли слезы. Спрятанные под очками глаза уставились в землю.

— Схожу узнаю. — Стас направился к строительным лесам, надеясь, что среди работяг найдется выходец из бывших советских республик.

Вернувшись, застал надрывно кашляющего в кулак проводника.

— Я задыхаюсь без них, — прохрипел Роберт.

Стас проигнорировал.

— Они все сгорели. Пошли.

— Куда? — Бездомный повел головой, будто не понимал, где находится.

— В машину.

Рабочие перестали возиться с рамным каркасом и смотрели на двух бомжей, ошивающихся на территории Карлова университета. Бородатый строитель, сидящий на досках второго яруса, достал телефон.

— Идем, — повторил Стас.

Они почти дошли до машины, когда их кто-то окликнул. «Охранник», — подумал Стас, забираясь в «Рено».

— Поехали, — приказал Ди.

Роберт послушно тронулся.

Вампир обратил к Стасу костлявое лицо, на губах застыла зыбкая, недовольная улыбка.

— Тела исчезли, так? — Фарфоровые глаза не спрашивали.

— В каком-то смысле, — ответил Стас, закатывая рукав и рассматривая глубокие раны с патокой гноя. — Был пожар.

Ди обдумывал услышанное.

Машина выехала за чугунные ворота, обрамленные головастыми фонарями. Бездомный нажал на педаль газа. Под капотом нехорошо постукивал двигатель — или что-то другое, Стас не разбирался. Если верить датчику топлива, бак был почти полон. В зеркальце заднего вида — в очень похожем на реальность зазеркалье — двигались другие автомобили. Стас заметил «опель» с университетской стоянки, но не придал этому значения. Повернулся к Ди.

— Их сжег не Келли, — сказал вампир. — Сейчас ему как никогда нужны верные псы.

Роберт пропустил трамвайчик, который, обнюхивая рельсы, прополз по перекрестку. Бездомный больше не кашлял, почти не двигался — окаменел, вцепившись побелевшими руками в руль.

— Вези обратно, — властно сказал Ди. Существо пряталось от солнца: куртка с высоким воротником, перчатки, шапочка. — Мне надо подумать.

Стас откинулся на сиденье и закрыл глаза. Под веками было темно и пусто.

* * *

Пусто и темно было даже с открытыми глазами.

Он спал наяву, когда они медленно продвигались лабиринтом промышленной зоны, удаляясь от суеты спального района. Спал, когда «Рено» остановился в тени потемневших складских стен, поросшей трубами вентиляции, и Ди резко распахнул дверцу. Спал, когда вампир громыхнул кулаком по багажнику, призывая слуг поторопиться.

Роберт не глушил мотор.

Стас взялся за ручку, потянул на себя, и тут машина сдала назад и во что-то врезалась. Стас выпал из салона на мокрую, примятую колесами траву, кувыркнулся и проснулся окончательно.

«Рено» проехал вперед — обрубком крыла болталась открытая дверца — и снова сдал задом. Роберт безжалостно проехал по голове раскинувшегося на спине Ди. Тело вампира скрылось под днищем.

Стас открыл рот, но не нашелся что сказать. Что он вообще собирался сделать? Крикнуть, чтобы бездомный прекратил?

Автомобиль притормозил, рванул вперед и прокатился по существу еще раз. На этом Роберт не остановился.

По лицу Ди струилась кровь. Правый глаз закрывал содранный со лба клок кожи, волосы слиплись от крови и грязи. Левый глаз лопнул. Порванные губы подрагивали, верхние клыки (правый скололся) терлись о нижние:

— По…мо…и…не…нуно…ново…тео…

«Помоги мне, нужно новое тело».

Вампир задергался и перевернулся на живот.

Стас отступил назад, когда «Рено» снова раздавил голову и ноги вампира и едва не врезался в стену.

Из машины выскочил Роберт с молотком в руке. Молоток был до комичного маленьким, будто из детского набора. Бездомный обрушил его на затылок Ди. Удар пришелся в затылочную кость. Зубцы гвоздодера застряли в черепе. Бездомный схватился за рукоятку двумя руками и вырвал орудие. Из раны бойко брызнула кровь. Вытянутые руки вампира согнулись в локтях, он словно хотел подтянуть к голове неподъемные ладони.

И тогда Роберт закричал:

— Они мои! Мои! Мои! Мои!

Подкрепляя каждое слово ударом молотка.

Стас подумал о бесконечных часах, проведенных за компьютером или с блокнотом, о бесполезной вечности, которую он потратил на сочинительство, и ему стало смешно. Какой прок от его писанины? Что она дала его семье? Бессовестная воровка с крикливым ртом: «Эти слова мои, мои, мои!»

Головка молотка перепачкалась кровью.

«Он убил его», — подумал Стас.

И следом: «И пусть».

Роберт встал, выронил молоток и посмотрел на Стаса выпученными глазами. Лицо бездомного теперь украшали не только синяки, но и чужая кровь.

Кровь вампира.

Роберт задрожал, попытался отереть ладонями рот, щеки и лоб, замер, бросил взгляд на тело и метнулся к сумке, уголок которой торчал из-под бедра существа. Вытащил книги, вернул их в колыбель своей впалой груди и побежал к решетке колодца.

Стас увидел в траве круглые очки, целые, с капельками влаги на стеклах, поднял их и спрятал в карман пиджака. Потом присел около Ди. Голова вампира превратилась в кроваво-серую хлябь. Он положил ладонь на сломанную шею и почувствовал жар, под пепельной кожей плясали мускулы… или вены?

Существо не могло говорить и двигаться, но еще жило.

«Обыщи его», — лениво приказало сознание.

Стас взялся за дело, радуясь, что избавлен от ужаса и брезгливости. Его тревожило только собственное безразличие. Вызревший вакуум. Что делать дальше? Остаться рядом с телом? Уйти? Но куда? Вслед за Робертом в подземные тоннели? Зачем?

Что он вообще ищет в карманах древней мумии?

Взгляд наткнулся на сумку, Стас запустил внутрь руку и достал черный шар. Дыхнул на него и хотел было протереть рукавом розового пиджака, когда услышал за спиной женский голос:

— Это вампир. — В голосе не было вопросительной интонации.

Стас спрятал сферу в сумку, перебросил ремешок через плечо и только тогда обернулся.

4

— Это вампир, — сказала Олеся, глядя на тело с проломленным черепом.

— Да, — ответил клиент. Ее клиент, которым занялась Тереза. Олеся вспомнила, как его зовут: Стас Карминов.

— Ты его убил?

— Нет.

— Роберт?

— Да.

— Он тебя укусил?

— Нет.

— А Роберта?

— Не знаю. Наверное. Ди подчинил его своей кровью.

— А тебя?

— И меня.

— Я Олеся, — сказала она. — Мы разговаривали по телефону, ты выбрал трехдневный тур.

— Я помню твой голос, — кивнул Стас.

У него было лицо человека, на которого действовал наркоз. Он смотрел только на Олесю, ни разу не взглянул на Яна, стоящего рядом с топором в руках.

Олеся перевела разговор Яну.

— Ты ведь нас не укусишь? — спросила она у Стаса.

— Нет.

— Почему Роберт убил вампира?

— Из-за книг. — В глазах Стаса мелькнула задорная искра, он усмехнулся.

— Расскажи, что произошло?

Стас был словно в чаду: отвечал медленно, говорил отрешенно. Но он рассказывал, а они слушали, стоя друг напротив друга, как забывшие о своем споре дуэлянты. Олеся переводила на чешский.

— Черт, от этого можно сойти с ума. — Лицо Яна было бледным. Он опустил топор. — Нам надо сжечь тело… Я схожу за канистрой.

— Уезжайте, здесь опасно, — сказал Стас, поглаживая сумку.

— Почему? — резко спросила Олеся. — Он ведь умер.

— Нет, но дело не в этом. Второй, Келли, он почувствует его боль. Он придет за ним.

Ян смотрел на Олесю вопросительно. Она перевела.

— Я знаю, что делать, — сказал Ян, а потом обратился к Стасу: — Поможешь отнести его в багажник?

— Хорошо, — бесцветно согласился тот.

— Поедешь с нами? — спросила Олеся.

Стас подернул плечами:

— Ладно.

5

Ян съехал на обочину и позвонил Лукашу Бржизе, коллеге, с которым наткнулся на древний склеп. Он думал об этом с самого утра, думал о набожности Лукаша, о его тревоге, когда под слоем земли показалась железная дверь. Лукаш мог помочь, стать Ван Хельсингом, если он правильно понял образ героя со слов Олеси.

Всю дорогу Ян мысленно выстраивал разговор с Лукашем, продумывал стратегию, аргументы, но сейчас, с истекающим гудками вызова телефоном, прижатым плечом к уху, все слова показались ему неуместными, нелепыми.

— Ян, — раздался в динамике тихий, будто двигающийся на ощупь голос Лукаша. — У тебя все в порядке?

— Не совсем, — ответил Ян. — Иржи, он… погиб. И мне нужна твоя помощь, чтобы остановить того, кто это сделал. Выслушай меня, Лукаш, это покажется странным, даже безумным, но выслушай меня…

Лукаш выслушал и после тяжелой паузы засмеялся, как-то странно, испуганно, заговорщически. Он поверил. И согласился.

— Пошли нам святых ангелов, чтобы они защитили нас и отогнали злого врага, — прошептал Лукаш в трубку и сказал, что будет готов через двадцать минут.

Прежде чем завести двигатель и выгнать машину на дорогу, Ян взглянул в зеркальце заднего вида на своих пассажиров. Турист сидел неподвижно, с туманными глазами, вперившись в подголовник водительского кресла. Олеся смотрела в боковое окно. Ян проследил за ее взглядом.

Оставленные кем-то безделушки, символы, если угодно. Они покачивались на ветру под шевелюрой высокого дуба, в метре над выгоревшей на солнце травой, свисали с ветки, праздные и кроткие. Деревянная фигурка. И плюшевая овечка.

Фигурка — на проволоке, продетой в дырочку в руке человечка, овечка — на черном шнурке. Петля была затянута вокруг шеи мягкой игрушки. Длинноногая деревянная кукла касалась пальцами грязно-белого бока овечки, будто гладила повешенное животное.

Яну захотелось выйти из «опеля» и снять овечку, но он не стал этого делать.

В багажнике автомобиля лежал полудохлый вампир.

* * *

Около четырех часов дня Лукаш сел на переднее сиденье «опеля», и они молча поехали на юг.

По дороге в пригород миновали несколько полицейских фургонов, припаркованных у обочины. На коленях Лукаша лежала Библия. Ян был уверен, что под плотной рабочей курткой напарника висит серебряный крест. Это немного, но успокаивало.

По мере приближения к строительной площадке, к склепу, в машине уплотнялся туман тревоги. Разве что Стас не разделял общего беспокойства.

По обеим сторонам трассы тянулись остриженные луга, спрессованное в бурые катушки сено доходило на солнце. Затем по рогатинам заструился хмель, а на взгорки поползли черепичные ступени фермерских крыш. Далекая церквушка пряталась в фиолетовой тени грозовой тучи. Лукаш перекрестился. Седина его волос утратила благородную серебристость — тусклый иней на потемневшем дереве.

В открытые окна тянуло прохладой, ветер трепал волосы Олеси, старался утянуть в окно. Ян подсматривал, как девушка терпеливо сносит эти заигрывания.

За конной площадкой начиналась каменная ограда мрачной виллы, поросшая мхом и пузатыми балкончиками. Угловые башенки, мансарды, сланцевые колпаки острых крыш, флюгеры и печные трубы.

Ян свернул направо и покатил по проселку к котловану.

______________________

Дурак (нем.)

Глава 18

1

Вязкий туман выползал из подлеска, словно в древесной тени прорвало какие-то природные трубы, стелился и стекал в яму. Над котлованом ярко светило солнце. Мгла съеживалась под лучами, распадаясь на лоскуты, но тут же собираясь вновь. Влажный воздух щекотал легкие.

— Значит, главный вампир придет за своим другом? — спросил Лукаш.

— Таков план, — неуверенно кивнул Ян. — Шанс, которым мы постараемся воспользоваться.

Джон Ди, придворный алхимик Рудольфа II, лежал в пяти метрах от двери склепа. Голову вампира накрыли строительным жилетом. Время от времени по конечностям существа пробегали судороги.

Археологи огородили гробницу сигнальной лентой, но строительная техника осталась на месте: видимо, еще не пришли к единому мнению о судьбе котлована, или государство решило продолжить раскопки силами строительной компании. Ян удивился, что объект пустует — ни одного ушлого специалиста, присматривавшего за исторической находкой. Похоже, из усыпальницы вывезли все ценное и… в страхе бежали прочь.

Вздор. Но судя по тому, как складывались последние дни, вздором было все: и колья, изготовленные из черенков лопат; и самосвал с камнями (ключи от техники хранились у Лукаша, и это было одной из причин, по которой Ян позвонил напарнику) на краю ямы; и надежда на то, что истерзанные останки приманят Дракулу.

Ян хлопнул в ладоши:

— Ну, по местам.

Экскаватор замер у восточной стены котлована, укрепленной сваями. Ян согнал его по въездному пандусу на дно ямы и развернул платформу стрелой к двери склепа. Занял позицию у левой гусеницы. На стальных траках лежали топор и деревянный кол. Ян провел пальцами по грунтозацепам ленты, коснулся рукоятки топора и поднял голову.

Лукаш сунулся наверх, к самосвалу. В зубах седовласого строителя дымилась сигарета, руки сжимали кол и нож для рубки мяса. Если все пойдет по плану, Лукаш опорожнит на вампира кузов, прибьет камнями.

Стас занял позицию за горкой земли, выбранной при расчистке склепа с северной и западной стороны. Боевой единицей писатель не выглядел: сидел с колом и лопатой у бедра и поглаживал старую сумку. Что у него там? Какой-то талисман? Ян очень сильно сомневался в душевном здоровье парня. В нем ведь тоже течет частичка крови вампира, его злобы…

— Ян, — позвала Олеся из-за бульдозера.

— Порядок? — спросил он, подойдя.

— Да… наверное. — Полные тревоги глаза, дрожащий подбородок. Девушка выглядела неважно. Впрочем, как и все они. — Я хотела бы познакомиться с Томашем, когда все закончится. Можно?

— Конечно, — сказал Ян.

— Хорошо.

— Не переживай, мы справимся. Они не всесильны. Взгляни на этого.

Олеся не стала смотреть на мумию, раздавленную колесами автомобиля, просто кивнула.

— Постарайся не думать о том, что произошло в сквоте. Сейчас все будет по-другому, — сказал Ян, ненавидя себя за неубедительность тона.

— Это как встать в угол и не думать о белом медведе?

— Что?

Она вымученно улыбнулась.

— Потом расскажу.

Туман стаскивал в котлован запах водорослей и мха, в воздухе рябило от мошкары. Стекла бульдозера искрились на солнце.

— Значит, придерживаемся плана? — спросила она, когда Ян уже собирался вернуться к экскаватору.

— Да. Дождемся гада и раздавим его. Ты взяла крестик?

— Черт, забыла.

Ян снял свой и протянул ей.

— Спасибо.

— Скоро все кончится, — напомнил он. — Когда вампир появится, не смотри ему в глаза.

— Он не в моем вкусе.

В глубокой яме скапливалось что-то тяжелое, призрачное, электризующее.

2

В котловане, рядом со склепом, проснулся глубинный голос рассудка: «Беги! Беги!» Дыхание Олеси участилось. Страх окислил медь языка. Она положила руку на отяжелявшийся живот, словно в нем зрел неведомый страшный плод — подарок ночных кошмаров.

Девушка чувствовала: он приближался. Вампир шел за телом своего главного соратника и врага.

Паника заметалась в Олесе, как муха в оконной раме. Из подземелья вела одна дверь, но, когда она откроется, котлован и земля над ним превратятся в место битвы.

Черт побери, кто вообще на кого охотится?!

Она едва сдерживалась, чтобы не отступить. Даже обернулась в сторону экскаватора, но Ян смотрел вверх, на самосвал, и Олеся перевела взгляд на Стаса, который сидел на корточках и пялился в странный круглый шар.

Топор, колья, канистра с соляркой, даже самосвал с экскаватором казались мнимым преимуществом, ерундой. Они и правда надеются убить древнего вампира?

«Да! Да…»

Это не могущественный монстр, созданный писательским воображением, а плевок тьмы, сильный зверь, видящий ночью, обладающий острым слухом, против которого они вышли вчетвером.

Она хотела в это верить. Какой был выбор? Допустить, что вампир умеет летать, менять форму, манипулировать сознанием («но ведь так и есть… заткнись!») и владеет еще ворохом сверхспособностей?

Разум подсказывал, что не следует рассчитывать на слабости твари. Надо относиться к вампиру как к сверхчеловеку, исходить из этого. Годится любое оружие, способное свалить его с ног, проделать в нем дыру, остановить его сердце. Пуль у них не было. Зато колья Олеся лично натерла чесноком: а вдруг.

Она помассировала виски, стараясь унять черную пульсацию в голове.

Какие у них козыри? Второй полудохлый вампир? Олеся глянула на раздавленное тело у дверей в склеп: оно едва заметно шевелилось, будто к мышцам подавали электрический ток.

Олеся стиснула зубы. От резкого движения в черепе прострелил заряд головной боли, тошнотворная молния. «Боже, это глупо. Нам никогда…»

Дверь склепа открылась.

В проеме стоял живой мертвец — мужчина в плавках. Это он сидел на потолочной балке в усадьбе «Цибулька». Бесстрастное лицо — голубовато-белая маска, в красных глазах — перманентный голод, в распахнутом рту — удлинившиеся в иссохших деснах клыки.

Мужчина пошатнулся и вывалился наружу: сзади напирали другие. Старуха в цыганском платке с черной фистулой на шее. Напарник Яна в заляпанном кровью и грязью комбинезоне. Пропавший клиент…

Первенцев медленно преодолел последние ступени лестницы. Без единой кровинки в лице, со всклокоченными запыленными волосами, он сжимал мелко трясущуюся голову руками, будто мучился от приступа мигрени. За ним из склепа выгреб мускулистый парень в мотоциклетной куртке с оторванным рукавом, он вышел в пределы солнечного круга (Олеся рассмотрела его ужасную голову: под меловой кожей лезли друг на друга разбитые кости черепа), но сразу отступил.

Вампиры, зомби, высосанные до последней капли тела выходили из подземелья. Тонкая кожа обтягивала студенистую плоть. Мертвецы без застенчивости демонстрировали грязные зубы и ногти, проступившие трупные пятна. Выпученные глаза рыскали по дну котлована.

Высокая тварь привела свою армию.

Прохладный воздух обжег Олесе лицо.

По въездному пандусу спускалась женщина в темно-синем платке, обмотанном вокруг головы. Шаль шевелилась — начала шевелиться, когда женщина оказалась в тени откоса глубокой ямы. Платок развязался и сполз за спину.

На плече женщины сидела щуплая крыса.

«Тереза!»

Мертвая Тереза Беран, куратор проекта, двигалась в сторону Олеси. Белое водянистое привидение.

Тереза бездушно, словно по приказу, засмеялась. Ее исполосованное в клочья лицо наполовину сгнило, в ранах виднелась розовато-серая плоть, со лба и щек свисали лоскуты кожи, нижняя губа болталась на тонкой багровой полоске.

Чудовищная картина сделала Олесю слабой и беззащитной. Вместе с тошнотой накатило чувство вины из-за того, что Тереза стала живым мертвецом. «Это ты виновата, ты, ты!» — взъелся внутренний голос.

Тереза распахнула рот, и толстый, разорванный надвое змеиный язык вывалился на подбородок. Желтовато-зеленая слизь потекла на меховую кофту, надетую задом наперед. Крыса на плече запищала.

Солнце висело над краем котлована.

Тереза, как и другие мертвецы, замерла в тумане, на границе тени и света, будто знала, что комфортные сумерки совсем рядом. Скоро падут границы.

Или им приказали остановиться?

Олеся сжала в руке кол и пристально всмотрелась в открытую дверь склепа. Услышала тяжелый звук приземления и лающий хохот.

Кто-то стоял позади нее.

Волосы Олеси встали дыбом. Она обернулась, чувствуя, как подкашиваются ноги, а из липкой ладони выскальзывает бесполезная деревяшка.

Парализованная не только страхом, но и досадой, крахом надежд, Олеся сподобилась лишь на две вещи. На мысль: «Дура, ты действительно думала, что будет иначе? Что чудовище выйдет из парадной двери?» И на движение головы — туда, где стоял Ян. Слишком медленно и бесполезно, разве что увидеть его зеленые глаза, увидеть в последний раз. Она услышала его крик, похожий на стон загнанного зверя, а затем презрительный смешок вампира.

Высокая тварь скользнула к ней, схватила за волосы и встряхнула. Олеся увидела не глаза Яна, а другие — древние и злобные, сияющие жестоким презрением, они смотрели внутрь нее, копались там, будто руки хирурга. На деснах блестела кровь, в щелях между клыками застряли кусочки мяса.

Девушка открыла рот, чтобы закричать, но ударивший в скулу кулак — камень, рок — отбросил ее назад. В ускоренной перемотке пришли сумерки, за ними — ночь, пустая и гулкая. Ночь обрушилась на спину, осыпав тусклыми звездами, затопив чернотой. Олеся скорчилась в ней и исчезла.

Эдвард Келли секунду-другую стоял на пятачке красноватой земли, сжимая в руке клок молочно-шоколадных волос и продолжая хихикать. Его длинная тень падала на лицо Олеси, а с неба запоздало сыпались камни.

3

Стас менялся вместе с туманом.

Туман тек через ступни, уползал и уплотнялся там, куда не доставал солнечный свет. Возмущаясь и клокоча, мгла выбрасывала свои щупальца и цеплялась за откос котлована, будто желала выбраться из ловушки.

Стас выудил из сумки черный кристалл и отер его рукавом. В воздух поднялись белесые клочья.

Сначала он просто держал шар в руках, не пытаясь заглянуть в него, пробудить к жизни. Перебирал в голове мысли о вампирах, помощниках дьявола, носферату, тех, кто не умирает. Соперники Христа, по ночам встающие из могил и пьющие человеческую кровь. Насылающие кошмары. Нечестивые покойники, самоубийцы. Хищные паразиты, питающиеся жизненной энергией своих жертв. Духи Лилу из вавилонской демонологии или акшары из шумерской. Создание с огромной головой. Четырехрукая Кали в гирляндах из мертвецов…

Мысли Стаса переметнулись на Ди и Келли. Он подумал о симбиозе, особом взаимоотношении видов, когда один из партнеров выгадывает у другого пользу, но при этом не наносит тому вред. Джон и Эдвард долгие годы сотрапезничали за одним столом, и вот теперь… теперь…

Первый почти мертв, а на второго объявлена охота.

Стасу было плевать, чем закончится засада.

Он опустил глаза на агатовую сферу. В кристалле вспыхнуло фиолетовое пламя — и Стас провалился в видение.

В нем был мальчик. Лет восьми или девяти. Он играл с футбольным мячом — бил по воротам, начерченным мелом на стене дома. Раз за разом. Иногда мяч отскакивал в заросли кустов, и мальчик искал его. Кто-то позвал мальчика — он обернулся, помахал рукой и побежал к идущему навстречу пожилому мужчине.

Стас узнал тестя.

Тогда мальчик…

Никита. Его Никитос. Повзрослевший на четыре-пять лет.

Стас подумал об этом без эмоций. Он слышал потрескивание и щелчки в голове, словно мозг переподключал каналы питания и связи.

Значит, он видит будущее?

Но какое будущее может быть у мертвого ребенка?

Стас попытался понять.

Он… с ним…

С ним случилось что-то неправильное, плохое. Но что?

Стас не мог осознать. Пока не мог.

Вгляделся в детали. И когда приблизился к слетевшей в кювет маршрутке — все потемнело, через секунду вернулось, он присмотрелся к окровавленным телам и понял… что кровь ненастоящая. Как и водитель, и машина с пластмассовым псом на приборной панели.

Он все это выдумал. И даже знал, кто ему помог.

Стивен Кинг и его «Как писать книги». Мемуарная глава, в которой писатель рассказывает о том, как стал жертвой фургона на шоссе № 5.

Фургон Стас превратил в маршрутку, собаку-ротвейлера Пулю (питомца водителя фургона) — в пластикового пса на приборной панели, Короля Ужасов — в Катю и Никитоса…

Он часто заморгал.

Внутри, кровоточа, отслаивалась рубчатая кожица безразличия, расползалась, и в разрывы проникали острые иглы прошлого — реального, а не исковерканного его мозгом.

Катя и Никитос не погибли…

Они… они…

Живы.

Но как… почему?.. Он ведь…

Стас заглянул в свое подсознание и увидел, как рушится огромный уродливый мост. Распадается на куски защитный блок разума.

Его жена и сын не умерли. Катя просто ушла от него, забрав Никитоса. А он подменил их уход гибелью. Сделал себя жертвой. Он не помнил похорон, потому что их не было.

Из множества видов психологических блоков его мозг создал собственный, ужасный, кощунственный вариант. Стас думал, что видит и понимает механизмы, включившиеся в его голове после «смерти семьи»: изоляцию, отказ, регрессию, отрицание реальности, — но это был лишь побочный эффект другой защиты.

Чтобы сделать героев живыми, глубокими, он глотал книги по психологии: делал пометки, выписывал, применял…

Как случилось, что он внушил себе смерть жены и сына? Какие шестеренки пришли в движение? Его мозг подавил негативные события (разрыв с Катей, уставшей делить его с вымышленными мирами и людьми) и эмоции, с ними связанные? Вытеснил в бессознательное болезненные воспоминания и чувства? Заменил их на нечто еще более ужасное… на две смерти? Зачем? Почему? Он что, хотел снять с себя ответственность, обвинить Рок? Чтобы сказать: от меня ничего не зависит, ничего уже не исправить? Чтобы вплавить Катю и Никитоса, воспоминания до «трагедии» в себя, в свою личность? Или он исказил все, даже воспоминания? Изменил прошлое, скрыл истинные мотивы?

Катя уехала к родителям не отдохнуть — ушла от него. А надрывающийся в пустой квартире телефон на самом деле был его попытками дозвониться до супруги, вернуть ее. Он пил, чтобы прогнать боль, но каждое утро боль возвращалась, ложилась серебряным талером на дно мраморной чаши, как в легенде о пражском студенте, рискнувшем поселиться в старом доме Фауста. Легкие деньги сгубили нищего юношу: бес уволок его, как и доктора, через дыру в потолке. Со Стасом нечистый поступил и того хуже: оставил жить в вымышленном аду.

Нет, это все его мозг! Он сам! Он — и есть нечистый!

Стас уронил магический шар между ног, остервенело рванул рубашку вверх и посмотрел на грудь. Показалось, что сквозь желейную кожу проступают желтые ребра. И сердце за ними. Жаль, что нельзя увидеть мозг — этот убогий аппарат, который даже в трауре ставил писательство выше сына, скорбел по невозможности писать…

Стас захрипел от дикой сердечной боли, но больше — от омерзения к себе, осознания случившегося.

Больше года… Господи, больше года он думал, что…

Его безумный взгляд опустился на черный кристалл, в глазах потемнело, и Стас потерял сознание.

4

За ним кто-то следил.

Внезапное чувство заставило Яна осмотреть котлован: подошву с дренажными канавами, пологие стены, края откосов. Тускнело низкое солнце.

Ян чувствовал взгляд невидимых, безжизненных глаз.

«Ты просто на взводе».

Хорошо, если так.

Он наткнулся на сосредоточенное лицо Лукаша, устроившегося на кабине самосвала, готового в любой момент нырнуть внутрь и встретить вампира каменным водопадом. Затем пристально глянул на запертую дверь склепа — дверь усмехалась над ним: однажды ты вошел в меня, человек; уверен, что вышел?

От клубящегося, подвижного тумана тянуло мерзкой сыростью. Яну хотелось надеть капюшон, но он не делал этого, чтобы иметь лучший обзор.

В котловане множились злые тени. Наползали сумерки.

Ян поежился. В груди все отчетливей шевелился дремотный испуг, будто происходящее было сном. Он не мог с этим справиться. Наморщив лоб, посмотрел в сторону бульдозера, где стояла Олеся.

Девушка смотрела на дверь. Неожиданно выражение ее лица изменилось — еще раньше, чем Ян услышал скрип ржавых петель, — наполнилось смятением.

Ян дергано обернулся к склепу.

Усыпальница открылась и выпустила смерть. По ступеням поднимались дурные сны. Дикими глазами Ян смотрел, как мертвецы медленно выходят на поверхность.

Один, второй, третий…

Смертельно бледные, подрагивающие лица, неморгающие глаза. Больше всего Яна потрясло лицо Иржи. Оно углубилось в себя, словно лицо нерожденного младенца. Плечи напарника спазматически дергались, рот перекосила гримаса боли, лоб покрывала испарина. В дверном проеме показался человек-пленка…

Туман принес вонь тухлого мяса. У Яна перехватило дыхание. Его затошнило, желудок потянулся к горлу.

Ян крепче ухватился за топор.

Нежить влачилась, тащилась, выстраиваясь вдоль линии света, терминатора. Те, кому не хватало места, становились вторым рядом. Паломники, пришедшие на поклон к раздавленному божеству.

Ян забрался на гусеницу, нырнул в открытую дверцу, плюхнулся на сиденье и вдавил рычаг с оранжевой головкой вниз, опуская конструкцию с джойстиком поворота кабины в рабочее положение. Топор уронил на пол, рядом с педалями, совмещенными с рычагами управления гусеничным ходом. Отвал был поднят, ключ торчал в замке зажигания — включай стартер, дави на педали и размазывай мертвецов по тракам.

Почему остановились, почему не атакуют?

«Они отвлекают…»

Мысль пронзила сердце четырьмя острыми ножами, которые носил на перчатке обгоревший урод из какого-то фильма.

Но где? Где Дракула, Высокая тварь?

И тут он увидел. Сквозь боковое стекло, сквозь страх, сквозь смерть, дрогнувшую на его лице.

Вампир стоял за спиной Олеси. Периферийным зрением Ян уловил движение, предшествующее появлению кошмара, — мазок падения. Клубящееся марево, подсвеченное изнутри живым травянистым светом, разбегалось от ног существа концентрическими кругами.

Олеся дернулась, будто шла и споткнулась, затем обернулась. Монстр поплыл на нее, и тогда Ян вскочил с сиденья, вытянул шею, чувствуя, как под кожей вздуваются жилы, вибрируют, еще секунда — и лопнут, и завыл, точно волк на тракте:

— Оле-е-е-ся!

Зеленые глаза потемнели, запали, ослепли. Продолжая выть, он вывалился из кабины, едва не сломал лодыжку, обронил топор, невесть как снова оказавшийся в его руке, подполз, сцепил дрожащие пальцы на прорезиненной рукоятке, вскочил на ноги и стал обходить машину.

Он не сразу нашел взглядом Олесю, а когда нашел — внутри окончательно перевернулось. Девушка лежала на спине, и белый дым полз по ее неподвижному телу.

Вампир засмеялся. С его длинных пальцев свисала темная прядь, с которой играл острый коготь.

Обрушившийся в яму звук заставил обоих задрать головы: человека и существо.

На склеп сыпались камни.

Самосвал вытряхивал снаряды рывками, а потом кузов полностью опрокинулся — и вниз сошла каменная лавина. Она погребла под собой живых мертвецов… почти всех.

Двое — человек-пленка и парень в мотоциклетной куртке со страшным раздавленным черепом — неумолимо ковыляли в сторону Яна, отрезая его от Олеси. Что с ней? Она жива?

Сознание Яна затопила ярость. Густая, смолистая, неконтролируемая. Как тогда, на кухне Олеси. Чужая злоба вперемешку с собственными болью и бессилием.

Только сейчас он использовал эту злобу против врагов. Шагнул вперед и размашисто опустил топор на синюю голову человека-пленки, точно оплывшую под полиэтиленом. Как колоть дрова, стоящие на высокой колоде. С чавкающим звуком лезвие расщепило череп пополам; два черных глаза в рваных отверстиях разбежались в стороны, следуя за распадающимися половинками головы.

Ян рванул топор на себя. Человек-пленка последовал за ним — рухнул плашмя и, горбясь и подергиваясь всем телом, пополз вперед. Через секунду затих. Из разрубленной головы — лысого бугристого черепа — сочилась зеленоватая жижа.

У Яна не было времени радоваться маленькой победе. Не было времени даже на нормальный вдох. Он потерял из виду Дракулу, копошащуюся под камнями нежить, всех, кроме мертвого парня с раздавленной головой. Тот напал сбоку.

Ян отмахнулся неудобным оружием. Топор описал горизонтальный полукруг, отбил мертвенно-бледную кисть, отрубил палец. Взвыло вывихнутое плечо. Плевать. Ян ударил снова — ткнул в лицо мертвеца верхним углом лезвия. Парень в мотоциклетной куртке остановился, мотнул головой и механической куклой двинулся на Яна. В последних лучах солнечного света его глазные яблоки закатились, верхняя губа вздыбилась, мышцы лица копошились под тонкой кожей.

«Они тебе не враги, — произнес в голове вампир, голос оборвался: — Не…»

Ян сместился влево, пропустил парня мимо и саданул обухом по раскуроченному затылку. Противник упал лицом вниз. Ян навис над ним и в два свистящих удара отхватил мертвецу голову.

В обрубок шеи устремился туман, словно душа, которая давно искала новое тело.

Ян отступил, пошатнулся. Мышцы гудели. Ушибленное плечо горело огнем. Он шумно вобрал носом сырой, тухлый воздух и повернулся к склепу.

Лукаш и вампир сходились у подножия пандуса. В руках Лукаша были нож и кол, сложенные крестом.

* * *

— Это смешно, человек, — сказал вампир. — Только глянь на себя.

Лукаш смотрел на Дьявола во плоти. Глаза вампира были пустыми и глубокими, в них плавали два Лукаша, крошечных и беззащитных, они тонули, растворялись в вязкой тине.

Лукаш замотал головой, чтобы выбраться из этих колодцев с осклизлыми стенами. Поднял руку с импровизированным распятием.

— Нет! Во имя Господа!

Келли зашипел, но не от боли или неудобства, а насмешливо-хищно.

— Убирайся в ад! — крикнул Лукаш.

— Я прямиком оттуда.

Издав отчаянный вопль, Лукаш расцепил крест и ринулся на вампира с занесенным над головой ножом.

В пурпурном ореоле над краем котлована тонуло солнце. Тени вытягивались, впивались зубами в землю.

Лукаш ударил по диагонали сверху вниз, целясь в шею вампира, но Келли легко уклонился. Шагнул влево и полоснул когтистой пятерней.

Сцепив зубы, Лукаш упал на колени. Из щеки фонтанчиками била кровь, руки повисли плетьми. Нож отлетел в сторону. Взгляд Лукаша метался по дну ямы, искал спасения.

Келли слизал кровь с пальцев. Лицо существа удлинилось, став похожим на голову куклы, которой оттянули нижнюю челюсть. Клыки полностью обнажились в ужасной пасти, глаза маниакально светились.

Лукаш стоял на коленях, не в силах отвести взгляд от холодных глазниц Дьявола. В них не было ни жалости, ни жизни, ни надежды.

С порванных губ Лукаша срывалась пена слов:

— …ради нашего спасения… сошедшего с небес…

Молитва оборвалась.

5

Стас шел по разрушенной, горящей, умирающей Праге. Брел асфальтированной тропой, петляющей между брошенными автомобилями, которые словно перекочевали в реальность из рассказа «Лемминги» Ричарда Мэтисона. В кабине мебельного фургона с безумными воплями билась какая-то крылатая тварь; кузов уродовали следы когтей, рекламные наклейки пятнала засохшая кровь.

До Стаса донесся нечеловеческий крик, он становился сильнее, приближался — ледяной, бездушный вой, источник которого был уже совсем рядом. Стас присел у капота красного «Мустанга» и зажал уши. Дикий рев стал затихать, удаляться, а потом резко оборвался, словно демоническое существо вернулось в другое измерение. Но Стас чувствовал его близкое обжигающее движение, голод, ненависть.

Он посмотрел налево, на запруженный мусором и телами переулок. Над грудой покрышек поднимался густой черный дым. Во внутреннем дворике что-то вовсю горело — возможно, само здание. Стас увидел фигуру, мелькнувшую в щели между стеной и фасадной ширмой, — живой полыхающий факел.

Он обошел машину и, пригибаясь, двинулся дальше. Дома уже не казались цветными и радостными каждый на свой лад — все сделалось грязным и обреченным. На брусчатке стояли лужи крови, в которых не отражались разбитые витрины ресторанчиков, кафе, пивных, магазинов и вьетнамских лавок. На фронтонах шевелилась илистая бахрома, из слуховых окон торчали длинные черные высохшие руки.

Из перевернутого на бок трамвая, будто из ловушки охотников за привидениями, раздался низкий, пробирающий до костей смех. Хохот ударил по лицу. Стас бросился в арку, перескочил через обглоданный труп и выскочил во двор. Звук последовал за ним, ужасный и неестественный, покатился по сланцевой щебенке, заметался под арочным сводом. Справа окатило жаром: огонь вырывался из лопнувших окон. Стас метнулся в другую сторону, прочь от ревущего пламени и уродливого хохота.

Взбежал по ступеням в распахнутую дверь, понесся длинным коридором и оказался в просторной белой комнате. Похоже, она служила мастерской кукольника: в центре стоял большой стол, заваленный заготовками, деревянными и тряпичными конечностями, инструментами и материалами; на стенах, поглядывая в забранные решеткой окна, висели десятки кукол. Из раззявленных ртов марионеток торчали колышки клыков. Скоро сюда доберется пожар, и тогда вампирята исполнят свой последний номер — смерть на костре.

Окна выходили на стену монастыря, увитую темно-зеленым плющом. В стеблях ползущего кустарника безмолвно билась чернокожая девушка, спутанные жилы растения шевелились под кожей, выныривая жгутиками из кровоточащих ран. Над головой мученицы висел жестяной фонарь.

Комната была проходной.

За спиной Стаса громыхнул механический сатанинский смех.

Он оглянулся.

— Нет, пожалуйста… — промычал он, заклиная кошмар исчезнуть.

По коридору на него наползала мертвая женщина: животом вверх, по-паучьи вывернув руки и ноги, с перекрученной шеей; гниющее лицо смотрело на Стаса так, словно женщина передвигалась на четвереньках. Это лицо беспрестанно менялось, растягивалось и сжималось, темнело и светлело, кожа под слепыми, лишенными зрачков глазами растрескалась и кровоточила черным. Волосы извивались, ощупывали воздух, точно плющ-убийца на монастырской стене. Живот женщины всходил алым тестом. Кожа распушалась мясными щупальцами, кольчатыми футлярами, бахромчатыми завитками.

Стас бросился к двери в противоположном конце комнаты, зная, что она не откроется, что паукообразная тварь загнала его в ловушку. Он навалился на ручку, и…

…дверь распахнулась.

В уютном кабинете, спиной к Стасу, горбился за столом старик. Металлический стук клавиш выдал его с головой: старик работал за пишущей машинкой. Он допечатал до конца строки, передернул затвор и только тогда обернулся.

Глаза Стаса лихорадочно метались в поисках выхода.

Окон или других дверей в кабинете не было.

— Помогите… она…

— Ты мешаешь мне писать!

Старик зарычал, схватил пишущую машинку и с легкостью, будто это был картонный макет, швырнул. Стас успел лишь вздернуть к голове руки, но угловатый снаряд сломал правую, вывернув кисть под неестественным углом, и врезался кареткой в лоб.

* * *

Он открыл глаза.

В сумеречном свете и зеленоватом тлении тумана угасал фиолетовый огонек. Вместе с ним умирал кабинет со стариком-писателем и подбирающейся к двери жуткой тварью.

Магический шар засыпал.

Стас лежал щекой на чем-то холодном. Оторвал голову от земли и увидел полотно лопаты. Взялся за черенок и поднялся на ноги.

Мимо прогромыхал экскаватор. За рулем сидел Ян.

Этим людям нужна была его помощь. Как когда-то его внимание — Кате и Никитосу…

Стас двинулся в обход земляной кучи.

6

Вампир наклонил голову Лукаша и впился клыками в шею. Тело съеживалось, вваливалось в оставленные без жидкости полости. Келли жадно и мстительно пил. А допив, швырнул оболочку в сторону Яна.

Лукаш — основательный, неторопливый Лукаш — превратился в ужасный седовласый манекен. Когда он ударился в склон котлована и покатился вниз, кости захрустели, как ветки.

Ян не отрываясь смотрел на монстра. Не мог не смотреть. Во рту пересохло, он водил по жарким губам кончиком языка.

Пить.

Он хотел пить.

Вампир распрямил плечи, высокий и блестящий от крови Лукаша. Его нечеловеческий взгляд, будто два растопыренных пальца, вдавил глаза Яна внутрь глазниц. Черная чужая злоба стирала все, даже страх. Высокая тварь кивнула на лежащую на земле Олесю:

«Она твоя!»

Ян уже знал это. Она его, и так было всегда. Сучка просто ждала своего часа.

Разгоняя зеленоватую мглу, он подошел к девушке, опустился на колени и положил ладонь на тонкую шею, скрытую высоким воротником. Под тонкой пряжей бежала, звала, громыхала кровь.

Он зажмурился, сжал губы в обескровленную полоску и из последних ментальных сил попросил у неподвижного лица Олеси, проскулил:

— Помоги мне… еще раз…

Олеся не слышала. Лежала фарфоровой куклой. Щека распухла и потемнела. Глазные яблоки трепетали под веками. Она не отреагировала на его прикосновение, не вздрогнула и не застонала, когда Ян оголил ее шею, убрал волосы и стал склоняться к оглушительно звонкой вене.

Он согнулся над девушкой, слегка потянул к себе и прокусил нежную кожу. Несильно, на пробу. Оторвался и лизнул кровь Олеси, кисловато-горькую, вязкую, ароматную. На мгновение она избавила Яна от ожесточения и голода, своих и сторонних мыслей. Несколько капель превратили его в пустой сосуд, единственное предназначение которого — быть наполненным.

Ян отстранился от девушки, но лишь для того, чтобы шире развести челюсти, приготовиться к настоящему укусу, который вытянет из ран жизненные соки, и он будет не останавливаясь сосать, сосать, сосать. Выпьет сладкую шлюху до дна.

Он подался вперед, онемевшие пальцы еще больше оттянули воротник, ткань порвалась и разошлась.

Ян замер, оскаленный, дрожащий. Затем зашипел, не в силах понять, что его остановило. Что он видит. Какие-то символы: синие буквы и линии. Но почему они имеют для него значение? Почему не дают вгрызться в плоть, впиться в мышцы, прокусить глубже и больнее, чтобы тело начало извиваться, ввинчиваясь в посмертный сон?

Из глаз уходил звериный блеск. Челюсти сжимались. Биение крови стихало.

— Выпей ее! — закричал вампир.

Ян медленно покачал головой. Он прочитал то, что было написано над ключицей Олеси.

Шесть отрезвляющих слов.

7

Семью часами ранее Олеся зашла в туалет на заправке, справила малую нужду, вымыла руки, поводила ладонями под хромированным носиком сушки, достала из рюкзака шариковую ручку и, отвернув воротник кофты, стала писать на чешском:

Томаш тебя любит

Я тоже

В комнату проникла краснощекая тетка с дикой завивкой, покосилась на Олесю и скрылась в кабинке. Олеся показала отражению закрывшейся дверцы язык; по зеркалу ползли мыльные струйки.

Она добавила к словам на шее несколько сердечек, затушевала их и только тогда поняла, что послание («пускай оно не пригодится») получилось зеркальным. Олеся посмотрела на дозатор с жидким мылом, покачала головой: нет времени. Поправила воротник, подхватила с края раковины рюкзак и выскользнула в узкий коридорчик с турникетом.

8

Ян понял, почему не смог сразу прочитать шесть слов в окантовке сердечек на шее девушки. Не только из-за густой ядовитой злости, эха вампирского гнева.

Послание было написано задом наперед.

тибюл ябет шамоТ

ежот Я

Ян поднялся, сжимая и разжимая кулаки. Он был чист от грязи чужого сознания, все свое: боль, ненависть, агрессия, страх.

Лицом к лицу с тварью.

Он бросился к экскаватору, машине с железным клювом — ущербной пастью, ампутированной до верхней челюсти. За стенами ямы угасал закатный блеск, оранжевый, пурпурный. Над стройкой сходились клочья облаков.

Ян завел двигатель и включил фары на кабине и стреле. Лучи электрического света ударили в туман перед ковшом. Ян одновременно утопил в пол педали, и гусеничные ленты вгрызлись в землю. Он отпустил левую педаль, разворачивая экскаватор.

Вампир шагнул навстречу.

Ян доверился системе нервных окончаний, как рабочая стрела экскаватора доверяется гидравлической системе. Старался не думать о скорости существа и медлительности машины. Липкие пальцы обхватили джойстик управления поворотом платформы и джойстик управления стрелой и ковшом.

Келли вдруг остановился и опустил глаза на Ди.

— Старик, — с презрительным сожалением произнес вампир. Верховный жрец над телом некогда воскрешенного им фараона или номарха.

Горизонт съежился до зыбкой оранжевой полосы. По откосам котлована сползали лиловые сумерки. На востоке сияли звезды.

Келли вскинул голову.

На лицо вампира опустилась зубчатая тень ковша. Рухнула и впилась в стену склепа. А сам ковш, закрепленный на падающей рукояти, обрушился передней стенкой на макушку Келли.

* * *

Ян немного поторопился: поверни он джойстик секундой позже, и вампир остался бы без головы. Режущая кромка ковша срубила бы ее к чертям.

Впрочем, ему и так повезло. Тварь отвлеклась, поздно заметила падение стальной лапы — и теперь трепыхалась на земле огромной черной бабочкой. Летучая мышь со сломанной шеей.

Ян заработал джойстиком, поднимая ковш.

Келли оттолкнулся руками, приподнял над землей длинное веретено своего туловища, стал перебирать ладонями, левая рука подломилась, он свалился в грязь, но тут же предпринял вторую попытку. Без звериной проворности встал на четвереньки, на колени, потом распрямился во весь рост.

Голова вампира опрокинулась на плечо. Из горла твари вырвался сиплый рык. Лицо превратилось в темную маску ярости. Даже сейчас, с рассыпавшимися шейными позвонками и треснувшим черепом, Келли выглядел очень опасным. Неподвижные круги глаз, сверкающие маниакальным голодом и злобой, смотрели на Яна, подталкивая рассудок к пропасти.

— Сука, почему ты не сдохнешь?! — закричал Ян в кабине экскаватора.

Рокот двигателя сливался с шумом коробки передач и гулом компрессоров.

«Потому что еще не попробовал на вкус твоего сына!»

Ян застонал сквозь стиснутые зубы.

«Выходи!»

— Черта с два, — ответил Ян; вампир пытался пробраться в его мысли, чувства, но Ян наполнил голову словами послания Олеси. — Ты угрожал моему сыну!

Он зафиксировал рычаг управления отвалом в положении «вперед», затем повернул платформу на двадцать градусов вправо и резко уронил ковш.

Черные ментальные щупальца исчезли. Ян чувствовал, что тварь ушла, вторжение закончилось. Глаза вампира — две раскрытые раковины с жидким свинцом — погасли.

Но не потухли.

Вампир пружинисто отпрыгнул в сторону. Зубья ковша вгрызлись в землю. Келли устоял на ногах, вздернул голову над бессильной шеей и, придерживая ее когтистой рукой, двинулся ломаным шагом на экскаватор. В бледном, тающем сиянии дня Яну померещились спускающиеся к вампиру нити — струны кукловода.

Не поднимая ковш, Ян рванул стрелу влево. Двигатель взвыл на повышенных оборотах. Кабина вибрировала. Стонали гидравлические мышцы. Стальные зубья выворачивали коричневые комья земли.

В последний момент Келли высоко подпрыгнул, взмыл над ковшом, но в полете его встретила рукоять экскаватора. Вампир перекувыркнулся в воздухе и упал рядом с телом Джона Ди.

Ковш оборвал борозду и пошел вверх.

Вампир содрогнулся всем телом, на мгновение затих, окунув лицо в ползущий туман, потом поднялся на четвереньки.

Набежавший Стас ударил его лопатой по затылку — плашмя, звонко. Голова Келли нырнула подбородком к груди. Он рухнул на землю и медленно перекатился на спину.

Подбородок твари был измазан грязью и кровью Лукаша. На Стаса смотрели красные глаза, полные омерзительной жизни. Сонный голос произнес:

— Склонись ко мне… я забираю твое тело…

У Стаса заклокотало в горле, захватило дух. Он попытался оторваться от широко открытых полыхающих глаз, но воля покинула его, разум помутнел. Стас опустился на колени возле Эдварда Келли, одного из героев своего недописанного романа.

Кусочек ночного неба упал с металлическим лязгом и мощным шипением. Острый оранжевый локоть. Ковш ударил точно в грудь вампира, ломая зубьями ребра, пробивая легкие и сердце, вдавливая в землю. Вампир пронзительно вскрикнул — раз, и все.

По стреле экскаватора будто прошла волна металлической дрожи, сидящий в кабине Ян отпустил джойстики и обхватил себя руками за плечи: тело пронзил озноб. Это ощущение будет преследовать его еще очень долго.

На кабине перегорела правая фара — лампочка взорвалась, с хлопком вывалившись из цоколя.

Ян спрыгнул на гусеницу, на землю и бросился к канистре, закрепленной на поворотной платформе.

Расстановка сил поменялась. Дракула лежал, пробитый насквозь огромным стальным колом. Белесая хмарь наползала на тело, искала лазейки между зубьями ковша, копошилась в ранах. Острые кабаньи клыки терлись друг о друга, из горла вампира выплеснулась черная кровь.

Стас очнулся и теперь бил вампира лопатой — в руки, голову, шею; остальное прикрывал, будто панцирь, корпус ковша. Стальной зуб практически оттяпал вампиру руку, но длинные узловатые пальцы продолжали двигаться: выворачивались и подергивались, шарили по земле.

— Отойди! — крикнул Ян и, не дожидаясь, плеснул из канистры соляркой.

Запах дизельного топлива перебил стойкий, густой, рвотный смрад. Ян ощупал карманы и с ужасом понял, что у него нет зажигалки.

— Черт! Зажигалка есть?

Стас помотал головой.

«Олеся!»

Ян кинулся к девушке и обыскал ее карманы, стараясь не думать, что с ней. Нашел.

Сжимая в руке одноразовую зажигалку, он вернулся к раненому вампиру.

Что-то изменилось.

Вдоль борозды, оставленной зубьями ковша, протянулась яркая черта зеленого свечения. Три другие полосы — слабые, тусклые — замыкали контур огромной двери, в которой покоились Келли и Ди. Зеленый прямоугольник лежал в клубящемся тумане, напоминая конструкцию из фосфоресцирующих трубок.

— Что это? — вырвалось у Яна.

— Дверь, — сказал Стас.

Ян стряхнул морок — показалось, что он слышит исходящий из земли шепот, нетерпеливые голоса, — склонился над вампиром и крутанул колесико зажигалки. Из металлической головки выскочил язычок пламени. Ян поднес зажигалку к лицу существа.

Пламя побежало по окровавленной коже, собралось в кокон, внутри которого плавились, отекали пустые, затянутые пленкой глаза Келли. Струйки огня потрескивали и вытягивались. Волосы мумии вспыхнули, как тополиный пух. Плоть потекла грязно-желтой массой по обнажающемуся черепу.

Ян отступил.

Тело было мертво, но кровь твари — еще нет. Она вибрировала на древнем языке боли. Темно-красные щупальца вскипали и гибли в костре. В звездное небо трескуче летели искры.

Дверь будто вздохнула: взошла и опала. Поднялась снова. Яркий луч огибал контур, пульсировал, ослеплял. Дверь выдохнула и провалилась под землю.

Мертвый зеленый свет ушел.

Эдвард Келли и Джон Ди исчезли. Хихикая, смолкали призрачные голоса.

Ян поднял канистру, в которой еще оставалась солярка.

— Надо сжечь. Остальных.

Он поплелся к мертвецам под камнями. Нежить уже не шевелилась. Ян перевернул канистру, потряс, затем чиркнул зажигалкой. Солярка маслянисто вспыхнула. Его сознание загоралось и меркло, голова трещала от паров дизельного топлива. Перед глазами плыли зеленоватые гало.

Ян остановился перед телом Лукаша, закрыл глаза и мысленно попрощался с напарником, произнес бесполезные слова извинений. А еще он перекрестился.

Над ямой оглушительно каркнула ворона.

Ян опустился на колени возле Олеси. Хотелось схватить за плечи, затрясти, но вместо этого он осторожно, боясь услышать оглушающую тишину, положил голову ей на грудь.

Сердце девушки билось.

Ян понял, что плачет.

Не вытирая слез, он перевел взгляд на Стаса. Писатель поднимался по пандусу. Он обернулся. Ян мысленно спросил, Стас ответил. Они попрощались на языке, понятном обоим.

Ян поднял Олесю на руки и стал выбираться из котлована.

9

Олеся застонала и выгнула спину.

Ян съехал на обочину и перегнулся между спинками сидений.

Рот девушки широко открылся, она сделала глубокий шипящий вдох, словно захлебнувшийся человек, которому оказали первую помощь. Упала на спину и открыла глаза — левый глаз, правый заплыл.

— Не надоело меня спасать? — спросил Ян.

Олеся не поняла, о чем он говорит, зато поняла главное: кошмар закончился.

Его клыкастая глава.

Приближались полицейские сирены. В салоне «опеля» тускло горел желтый свет.

Олеся разлепила пересохшие губы, Ян наклонился ближе, пахнущий машинным маслом и соляркой. Над верхней губой, будто родинка, висела капля засохшей крови.

— Он меня укусил? Мне сделали противостолбнячную прививку?

— Что?

— Как в «Жребии»… тот доктор…

Ян непонимающе улыбнулся, погладил ее по лицу.

— Где Лукаш? — спросила она.

Ян зажмурился.

— Погиб.

— А Стас? Тоже?

— Нет, — сказал Ян. — Он ушел.

— Куда?

— Домой.

Олеся кивнула и закрыла глаза.

______________________

Мелкий правитель в конце эпохи пирамид, в темный период Египта, когда ослабла власть фараонов.

Эпилог

4

Роберт стоял под сводом арки и блаженно улыбался.

— Вы заслуживаете большего, — сказал он. — Моих рук, моих глаз.

Они, каждая по отдельности и все вместе, согласились: в предвкушении зашуршали, выдохнули из слоистых легких вековую пыль, стряхнули нити грибка.

— Все будет хорошо, — бездомный кивнул и приблизился на шаг, — хорошо, хорошо…

Не будет слишком сыро, слишком грязно, слишком одиноко. Прочь тлен, плесень и безмолвие пальцев.

— Вы мои, — пообещал проводник. — А я ваш.

Они сошли типографским оползнем, перебирая ниточками и чешуйками на переплетах, радуясь скорому общению.

— Ну, — ласково пожурил Роберт, — ну же, по очереди.

Глаза слезились от счастья.

Помещение было завалено книгами.

Взгляд бездомного перескакивал с обложки на обложку. Роберт шагнул к подножию бумажной горы с мыслью: главное — не забывать есть и пить, чтобы хватило сил прочитать их все, прочитать, а потом перечитать.

Поднял потертый томик. «Призраки Германии» Германа Шрайбера. Прижал к груди, приласкал, отнес к свободной стене и бережно опустил на пол. Взял другую книгу. «Истинный путь алхимии» Антонио Флорентийского. Он положил ее на «Призраков Германии», выровнял по корешку. Сверху — «Лабиринт мира и рай сердца» чешского просветителя Яна Амоса Коменского. В руки попросилась «Иероглифическая монада», изданная в 1564 году в Антверпене, автор… Джон Ди.

Роберт укоризненно посмотрел на растрескавшуюся переплетную крышку.

— Ты не виновата, — сказал он, но не отнес книгу к остальным, вернул в общую груду.

Кто следующий?

«Памятники древнего зодчества» Себастьяно Серлио. Бездомный не удержался и раскрыл томик на случайной странице. Рубчик между корешком и переплетной крышкой радостно хрустнул.

— «Огромная скульптура похожа на даму с таящей загадку улыбкой, причесанную по законам моды того времени», — прочел он на итальянском и задохнулся восторгом: это же первое с античных времен литературное изображение Большого сфинкса в Гизе!

Ошалелыми глазами в который раз осмотрел сокровища: горы книг, их неровные стопки, в переплетах и без, не умолкающие в глубине завалов. Он слышал их перешептывание, обрывки тайн. Еврипид и Эсхил, Полидор и Леленд, Псалтырь Давида, Плутарх в переводе Томаса Норта, собрание сочинений «удивительного доктора» Роджера, «Химический театр» Элайаса Ашмола, «Жизнь» Вильяма Лилли, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, напечатанный в мадридской домашней типографии…

Роберт брал новый том, дарил ему немного тепла и относил к стене, брал и относил. Примерялся, выравнивал, возводил.

Когда будет время и если хватит храбрости подняться на поверхность, он вернется в эту комнату с полными пакетами и займется реставрацией. Сделает новые обложки, укрепит переплеты, восстановит страницы, подкрасит обрезы.

Он зажег свечи, хотя неплохо видел в темноте.

«Книга войн» Леонгарда Фронспергера, с гравюрами и раскладными офортами, буквицами и концовками. «История церковных деятелей», венецианская книгопечать. Альбом гравюр «Святые отшельники-проповедники». Мемуары мессира Пьера де Бурдейля. Собрание пьес Шекспира, первое издание, девятьсот страниц…

Благословенную вечность спустя он закончил задуманное.

Роберт осмотрел дело своих рук и остался доволен.

Он взобрался на трон из книг, открыл «Полное описание Египта» Вацлава Матея Крамериуса и погрузился в чтение.

3

Такси остановилось, и Олеся вышла у мэрии.

Прогулялась мимо бронзового Козака Рога, основателя города, сошедшего с непропорционального коня на железорудную глыбу, к объекту насмешек кривожан — цветочным часам, якобы самым большим в Европе, а то и в мире. От скопления цветочных горшков, которые поливал встроенный в минутную стрелку дождеватель, она направилась в парк, к стройной георгиевской колокольне.

Улицы города сменили названия, исчезли с пьедесталов привычные Ленины, подвинулись стелы. Глаза натыкались на таблички с новыми героями, радовались обилию знакомых каштанов, узнавали погребки во дворах хрущевок, торчащие из земли трубы вентиляции. Полицейские щеголяли в новой красивой форме, в витринах и окнах отражалась осень.

Заскочив в маршрутку, Олеся доехала до центра. Прошлась по любимому проспекту Карла Маркса («Еще не переименовали?») к танку Т-34 на площади Освобождения. В переходах играли музыканты, двери кафе были открыты, на берегу реки Саксагань высился памятник-бюст Александру Полю («Мам, а как полю можно памятник поставить?»), нашедшему для города железную руду.

Никаких острых скатов черепичных и сланцевых крыш, тяжелых навесных фонарей в кривых расщелинах улиц, каменных королей с узорными жезлами, ликов святых и бесов, русалок и фавнов, орлов и львов, драконов и крокодилов, рыб и медуз, притаившихся над головами неспешных прохожих на колоннах, эркерах, козырьках, карнизах, в нишах и складках зданий. Никакого желтоватого камня башен и соборов, медных церковных шлемов и флюгеров, архангелов и мадонн. Никакой шахматной брусчатки тротуаров. Никакой Праги.

Увидела издалека кинотеатр «Олимп». Стремительно забилось сердце. Кинотеатр выглядел знакомым и небезопасным. Олеся отвернулась и, опустив голову, ускорила шаг. Не хотела тревожить самых близких мертвецов: «Олимп», бегущую вдоль больницы «Тысячка» реку, супермаркет и строительный магазин, выросшие на месте живописного кладбища, в земле которого, по словам соседа, некогда лежали гробы со скелетами без голов.

Во дворе гнила пожухшая листва. У подъездов скучали старые скамейки. Домофонный чип, больше четырех лет провалявшийся, как и другие сувениры с родины, в чемодане со сломанным колесиком, открыл подъездную дверь.

Ян хотел поехать с ней, познакомиться с ее родителями, но Олеся отговорила. Нашла россыпь причин, главной из которых был Томаш, утаив одну-единственную: она стеснялась криворожского дома.

Открыла дверь и вошла в квартиру. Она ждала щемящего чувства ностальгии, потертой грусти, но ощутила лишь тревогу, необъяснимый страх. Будто снова стояла на табуретке перед навесным замком, который не хотел открываться, — маленькая, слабая, беззащитная.

— Мам, — позвала Олеся.

Никто не ответил.

Она подумала о Яне. Может, зря поехала одна? Терпеливый, добрый, заботливый Ян стоял бы сейчас рядом, и звук крошащегося под обоями клея не казался бы таким пугающим.

Все было бы по-другому.

Не было бы этой копошащейся тишины, и теней-пролежней в углах, и покалывания в кончиках пальцев.

Олеся разулась и прошла в гостиную.

Складной лакированный, в сколах, стол, опора любого застолья, которые со временем отец стал устраивать без маминого одобрения. Укрытая чехлом швейная машинка. Покосившийся под тяжестью шторы карниз. Протянувшаяся через посеревший потолок трещина — линия жизни полувекового здания. Продавленный диван. Массивный сервант с музейным фарфором и ее садовскими фотографиями («похожа на бледную обезьянку») за стеклом. Ковер. Боже, этот ковер… Раз в год мама просила Олесю помочь отнести ковер в химчистку, благо недалеко, через дорогу. Кто помогал маме после ее бегства в Прагу?

Комната была знакомой, населенной привычными предметами, вот только куда-то исчезло терпеливое материнское тепло, то единственное, что могло отогреть и оживить это убогое пространство.

«Просто ты давно не была дома, — успокоила себя Олеся, — не видела маму».

Она щелкнула выключателем, смутно надеясь разогнать ощущение затхлости и враждебности, которым ее встретила квартира. Свет не зажегся — ни одна из пяти лампочек в пыльных плафонах-тюльпанах.

В спортивной сумке, что осталась в прихожей, лежало лишь самое необходимое в дороге и нижнее белье на смену: Олеся уезжала в спешке, словно боялась передумать.

Через дыру в матовом стекле кухонной двери проклюнулся кусочек крошечной кухни — край стола с древней как мир клеенкой. «Я тебя выкину, — пригрозила Олеся. — Вот сегодня и выкину. Погоди, только разберусь со своей комнатой».

Толкнула дверь, на которой когда-то висел постер к «Интервью с вампиром». Ее подруге, Дашке, нравился Том Круз. Олеся балдела от Кристиана Слейтера.

На узкой кровати лежал старый портновский манекен, приваленный обрезками ткани. В воздухе кружили завитки пыли.

Олеся опустилась на колени и достала из-под кровати картонную коробку без крышки. Ее игрушки, ее детство, ее долгий сон, из которого она искала выход. Дверь в Сказку.

Барби пропала.

Олеся коснулась пальцами деревянной куклы в платье из разноцветных лоскутков, которое сшила мама, но тут же отдернула руку и обернулась на звук.

Кто-то копался ключом в замке входной двери.

Олеся встала, отряхнула от пыли колени, улыбнулась и выбежала в коридор.

Улыбка слетела с лица.

Увидев отца, она испытала потрясение. Изможденный старик, сморщенный и сухой, будто высосанный вампиром. Нелепый, сутулый, в мятых штанах на засаленных подтяжках, с запущенным щетинистым лицом.

— Ты? — моргая, прошамкал жалкий пьяница.

— Где мама? — сдавленно, будто ее придушили, спросила Олеся.

Она знала ответ прежде, чем старик снова открыл рот.

Монстр — Старость, Болезнь или Несчастный Случай — забрал ее маму.

2

— Еще раз доброго дня тем, кто с нами. Сегодня в гостях у «Радио Прага» талантливый гуманитарий и специалист по туризму, одна из организаторов оригинального проекта «Взгляд на Прагу из-под моста» и просто человеколюбивая девушка Инна Юхмицкая. Инна, здравствуйте!

— Здравствуйте, здравствуйте.

— Расскажите нашим радиослушателям о проекте.

— Конечно. Наш проект, который начинался как смелый эксперимент, работает в Праге уже третий год, и мы очень надеемся, что не последний. На сегодняшний день команда гидов насчитывает шестнадцать человек, пять экскурсоводов свободно владеют русским языком, половина — английским. Проект является ярким примером возможности сотрудничества бездомных с обществом.

— Подобные проекты реализованы и в других странах.

— Это так. Но мы можем похвастаться эксклюзивной услугой, которая называется «Три дня в Праге».

— Три дня на улицах города в компании бездомного гида?

— Да. Без денег, телефона и других вещей. Только одежда, компания проводника и изнанка столичной жизни. Мы постоянно работаем над расширением списка экскурсий, у каждого гида своя трасса, изюминка.

— Хочу спросить о недавней неприятной шумихе вокруг вашего проекта. Смерть куратора, клиента, гида…

— Это никак не связано с самим проектом и его организацией. Мы предлагаем экскурсантам прогуляться по…

— Тереза Беран, если я не ошибаюсь, куратор. Ее тело, как и тело клиента, Евгения Первенцева, нашли на загородной стройке. Полиция считает, что здесь замешана некая секта.

— Но при чем здесь проект? Вы правильно сказали: секта или кто-то еще. Мы скорбим вместе с родственниками и друзьями покойных, но никто, к сожалению, не застрахован от подобного. На работе, на улице, в магазине. Там были и другие жертвы…

— В основном бездомные.

— Они не работали на нас.

— Пропали еще двое. Ваш клиент и проводник…

— Надеюсь, их скоро найдут. Ну а мы в рамках проекта предлагаем экскурсантам прогуляться по необычным, колоритным маршрутам. Это скрытые тропы вдали от туристических магистралей. Наших клиентов ждут неизгладимые впечатления!

1

Туман, опять этот чертов туман. Не стелящийся над землей тонкими клочьями, а высокая сплошная хмарь, которая пожрала небо, капала с ветвей и дорожных знаков. Частички водяного пара сделали мир тусклым, лишили цвета и блеска, будто видишь его в черном кристалле.

Вечером мужчина в розовом пиджаке и вязаной оранжевой шапке пересек условную границу польского города Ополе и двинулся дальше. О своем местоположении он ничего не знал, все, что у него было, — направление. На плече человека висела старая кожаная сумка.

В блокноте оставалось два чистых листа. Мужчина остановился, присел у земляничного дерева и стал писать:

«Я снова заглядывал в магический шар. И увидел чужое будущее. Олеси и Яна.

Хотел бы я сказать, что у них все будет хорошо, но не могу. Не все. Но сыну Яна сделают операцию по пересадке костного мозга, а Олеся родит чудного малыша, светловолосого Иржи.

Думаю, этого достаточно, чтобы сочинить свой счастливый финал. А еще вы должны помнить, что черный кристалл порой ошибается. Верьте в это, как верю я. Потому что не хочу однажды вернуться в разрушенную, объятую пожарами Прагу, по улицам которой рыскают демонические создания.

Ах да, забыл представиться. Стас Карминов. Можете звать меня Клиент. Или Турист. Или как-то еще. Неважно. Важно лишь то, что я возвращаюсь домой, к своей семье…»

Стас шел на северо-восток. Параллельно железным дорогам и автомобильным магистралям, но всегда немного поодаль, держась безлюдья лесов, полей и речных берегов. Иногда ему казалось, что он по-прежнему в Праге, что город не отпускает его. Поверх опахальных движений веток и змеиной юркости воды наслаивались картинки городского праздника. В Златой Праге была зима, наступило Рождество. То Рождество, которое они мечтали увидеть с Катей.

Снежные шапки на театральных, украшенных бадьями с геранью фонарях. Солнечные блики в мансардных окнах. Вспухшие от снега раструбы водосточных труб. Тряский цокот копыт и разодетые в голубое лошади. Аппетитное ярмарочное веселье, вертепные рождественские рынки — «Ваночные трхи». Теремки с трдельниками, жареными шпикачками, каштанами. Запахи гвоздики, миндаля, пряностей, горячий пар над стаканчиками с глинтвейном. Гудящее, булькающее, жужжащее окружение. Огромная ель. И много-много снега, юрких и колких снежинок, крахмальная крупа, поволока из синего морозного дымка…

Тропинка долго бежала средь бурых полей, затем прижалась правым краем к лесу. Дубовые кроны терялись в седом мареве. Стас обошел песчаный оползень, углубился в подлесок, проходной и замогильно тихий, но стежка снова вильнула. В тумане проступили очертания скромной постройки.

За домиком тянулась железнодорожная колея — Стас различил во мгле красный глаз семафора. Светло-синяя коробка, каменный фундамент, острая крыша. Хибара станционного смотрителя? Стас направился к дому, он был голоден. Сколько суток не ел ничего, кроме яблок? Трое? Четверо?

Он постучал в деревянную дверь, подождал и постучал вновь. Оценивающе осмотрел себя: на месте хозяина он бы встретил такого гостя двустволкой в грудь. «Скоро, если не повезет, встретят на границе — автоматом». Паспорт остался в гостинице, телефон и деньги — в камере хранения Главного вокзала Праги, но Стасу даже не пришло в голову вернуться за ними. Выбравшись из котлована, он сразу направился домой.

Он заметил дверной молоточек в форме барашка с человеческим лицом и постучал им по металлической пластине. Не услышав шагов, нажал на ручку. Дверь открылась.

Стас ступил в тамбур, узкий проход к следующей двери. Осмотрелся. Сапоги, ботинки, охотничья куртка на вешалке, треснувшее зеркало, под ним — тумбочка с сотовым телефоном, коробкой патронов и медью монет, притулившееся в углу ружье.

Через минуту он закрыл за собой дверь и, не оглядываясь, пошел в сторону железнодорожной колеи. Зашагал вдоль рельсов.

В кармане розового пиджака лежал чужой мобильный.

Украв телефон, Стас испытал лишь отголосок стыда; но чувства просыпались, и это было хорошо. Он подумал, что еще недостаточно возвратился, чтобы не скрываться от людей, чтобы воспользоваться машиной. Об угоне не могло быть и речи: он не дружил с автомобилями, даже на извлеченный из-под капота аккумулятор смотрел как на опасного зверя.

К тому же воровство можно было назвать по-другому. Например, обменом. На тумбочке в домике станционного смотрителя Стас оставил магический шар, через который почти пять столетий назад демон Ариэль перебрался в душу авантюриста Эдварда Келли.

Сгустились сумерки.

Чем дальше он отходил от Праги, тем быстрее затягивались раны, оставленные зубами призрачного пса. Боль ушла, остался щекотный зуд.

Стас глянул вверх и увидел луну в прозрачной паутине облаков. Бледный, трагичный, истаявший леденец.

В полукилометре от другой железнодорожной станции Стас сделал короткую передышку. Остановился в ложбинке между рельсами, которые еще подрагивали от недавнего состава, снял очки и положил на холодную дрожащую сталь.

Круглые черные стекла не отражали лунный свет: ни блика, ни перелива. Стас несколько секунд смотрел на них, потом мотнул головой и спустился по насыпи.

Он достал украденный телефон и набрал номер Кати. Гудки тянулись струнами, блестящими, жаркими.

— Да? — спросила она.

На заднем фоне звучал голос Никитоса:

— Мам, хто это? Хто? Па?

— Да, — ответил Стас, задыхаясь от слез. Есть имена, истинные имена, и только они имеют значение. — Да, это папа…

0

Наступило утро.

______________________

Единственная книга Яна Амоса Коменского, написанная на чешском языке.

Дружеское послесловие: Кабир как Табита Кинг

Звучит странно, но в случае с «Тремя днями в Праге» я сыграл роль Табиты Кинг. Не подумайте ничего такого. Помните историю о том, как Король выбросил, забраковав, несколько машинописных страниц, а супруга извлекла их из мусорной корзины, прочла и строго приказала продолжать работу? Благодаря ее проницательности на свет появился великий роман «Кэрри».

Как-то мы с Димой разговорились о крупной форме, и он сказал, что прячет в ящике две главы забуксовавшего романа и вряд ли будет к ним возвращаться. Я с трудом выпросил таинственные главы. Те самые, отправляющие нас сначала на Пражский вокзал, затем в жуткие катакомбы. Знакомящие с Яном, Олесей, Лукашем и, мельком, с древним чудовищем в круглых черных очках.

Помню, как молнии раскололи небосвод.

«Не дописать эту вещь? — вскричал я. — Не провести нас по всем закоулкам Праги в завывающей ночи?»

Я был взбешен и стал сильно пить.

А Костюкевич присмотрелся, встревоженный моим поведением, и узрел, что оно живое. Живой роман глядит на него из письменного стола голодными красными глазами и требует продолжать. Крови жаждет.

Международный (белорусский, русский, чешский, украинский) монстр.

Я, конечно, шучу. Дима дописал бы эту вещь в любом случае (хотя был бы там мой родной Кривой Рог без меня, а? что вы молчите?). Мне оставалось лишь получать удовольствие и проглатывать новые пражские страницы. Мрачное приключение, стремящееся к мощнейшей развязке. И все это — богатейшая фантазия Димы, его талант, исключительное чувство стиля и титаническая работа над историческим материалом.

Не буду расхваливать роман. Скажу лишь, что, на мой взгляд, это лучшая книга о вампирах, написанная на русском языке. Ни больше ни меньше, и да простит меня Алексей Константинович Толстой.

Кровососы проникли на нашу землю давно и без приглашения. Поселились в летописях. Обжили легенды и былины. Они рыскают в «Книге пророчеств», созданной для новгородского князя Владимира Ярославича в 1047-м. Скалятся из сказок Афанасьева и «Песен западных славян» Пушкина. «Упырь» и «Семья вурдалака» (и не забудем отличные экранизации, включая «Черную субботу», снятую классиком Марио Бавой), мистификация Барона Олшеври, Гоголь, Тургенев… и утерянный фильм двенадцатого года «Тайна дома номер пять»… и «Дозоры» Лукьяненко…

Александр Блок оставил потомкам запись в дневнике: читал, мол, «Дракулу» и очень боялся.

Что сказал бы поэт, прочти он «Три дня в Праге»?

Дима — один из тех современных литераторов, кто возвращает в жанр упыря, каким он должен быть: уродливого, бессмертного, прожорливого хищника.

После его романа хочется запастись осиновыми кольями.

«Три дня в Праге» и есть кол. Кол в выбритую грудь «сумеречных» вампиров-метросексуалов.

Страшно хорошо.

Максим Кабир

Глаз урагана

Глава 1

Мизинец злится на Оза. Задрот и дракон. Еще один город-призрак. На МКС нет столько энергии. Человек-свастика

1

— Уходим! — крикнул Мизинец. — Стена близко!

— Шухер! — поддержал Смурф. Он бежал впереди по запруженной обломками улице — коренастый, мордастый парень с выбритым до синевы черепом.

За Смурфом мчались братья Ежевикины. Брат-один и брат-два, как мысленно называл их Мизинец. Брат-два передал брату-один пакет чипсов. Тот отвлекся от дороги и едва не влетел в искореженный навес автобусной остановки.

Мизинец нагнал Смурфа.

— Оза не видел?

— Сдался мне этот дебил!

Мизинец остановился, обернулся и стал всматриваться в руины. Машинально скинул с плеча рюкзак, чтобы спрятать банку с маринованными огурцами, которую нашел на капоте раздавленного ветром «мерса». Банка стояла целехонькая, не единой трещинки.

Подбежал Кляп, Дима Кляпченко, дворовый приятель.

— Кого потерял?

— Оза.

— Где-то там был. — Кляп показал на противоположную сторону улицы.

У домов не было крыш, дверей, окон. Стены — те, что уцелели, выстояли в ураган, — все в дырах. В полуподвальном помещении кафешки плавала машина — гудела и мигала фарами. Словно звала на помощь.

И тогда Мизинец, известный в школе, которую уже вряд ли закончит (видел, во что превратилось здание), как Сергей Пальцев, заметил Оза. Из магазина, внутрь которого будто навалили гору кирпичей, цемента и штукатурки, выбрался высокий, тощий парень. Под ногами хрустнула вывеска, скорее всего сорванная ветром за сотни метров отсюда. Парень огляделся, увидел Мизинца и Кляпа и неуклюже побежал к ним.

Стена приближалась.

Мизинец чувствовал мелкие капли дождя на лице. Ветер крепчал, завывал в предвкушении: наконец-то догонит непослушных детишек, утянет в сумасшедшую спираль, в свет и тьму.

— Быстрее! — крикнул Мизинец.

Потом он увидел, что у Оза в руках, и рассердился.

— Тебе делать больше нехер?!

— Нашел, — буркнул Оз. Мизинец едва его расслышал.

— Что нашел?!

Они уже бежали вместе: Мизинец, Кляп и Оз. Под ногами хрустело, скрежетало, чавкало.

— Книги об ураганах.

Книги, которые Оз прижимал к груди, сохранили обложки. Не успели разлететься по миру бумажными птицами.

— Тебя могло завалить, — сказал Мизинец.

— Не завалило, — упрямо ответил Оз, и Мизинец снова разозлился.

«В книжный полез! А еду искать мы, значит, будем! Кормить букиниста!»

Оз, Андрей Озкан, был одноклассником Мизинца. Ботан, отщепенец десятого «Б» — один из тех, у кого не заладилась дружба с классом. Голова Оза болталась на длинной оленьей шее, лицо раскраснелось от бега. Оз дебильно улыбался своей находке.

Мизинец саданул ему кулаком в плечо.

— Книги он собирал!

Оз пошатнулся, споткнулся о толстую ветку и упал. Книги разлетелись, и он пополз за ними, потянулся стертыми до крови ладонями. Мизинец выругался и вернулся помочь.

Оз вскочил и налетел на него, беспорядочно размахивая маленькими кулаками.

— Дурак!

Мизинец получил по голове, но стерпел. Не было времени, к тому же он чувствовал вину.

— Прости, зря я тебя толкнул. — Мизинец помог собрать книги, которые набухли от сырости.

— Погнали, надо наверстывать, — поторопил Кляп.

— Ладно, — буркнул Оз. Его запал быстро иссяк.

«Так вот что способно вывести Оза из себя, — подумал Мизинец. — Пачка макулатуры».

— Сильно руки подрал? — спросил он.

Оз не ответил. Обнял книги и побежал. Слева несся Кляп. Этих двоих Мизинец знал давно. Остальные попутчики были лишь лицами, кличками и именами, которые он видел и слышал в «Клубе». Они гнали впереди: Смурф, братья Ежевикины, Руся, Даник, Зиппо и Крафт.

— А, схавала?! — крикнул Руся отступающей черной Стене, но голос звучал жалко.

— Выкуси, «Буря столетия»! — взвизгнул Зиппо.

Крафт постоянно оборачивался на Стену, его бледное лицо будто удлинилось.

Мизинец нагнал Оза и Кляпа, на ходу заправил в джинсы выбившуюся рубашку. Проспект превратился в полосу препятствий из вывороченной брусчатки, кирпичей, дверей и оконных рам; повсюду блестели осколки стекла.

«Все это и правда происходит, — в тысячный раз подумал Мизинец, — мы убегаем от урагана. Вернее, бежим вместе с ним».

Эта мысль уже не казалась фантастической. Ко всему можно привыкнуть. К брату-засранцу. К безразличным глазам самой красивой одноклассницы. К смертельной игре в догонялки с обезумевшей природой.

«Фиг к этому привыкнешь!»

Он подумал о Ксюхе, светловолосой девочке с безразличными зелеными глазами. Как она станет на него смотреть, если он выберется из этой передряги?

«Никак. Она умерла. Ее убил ураган».

Выжил ли кто-нибудь, кроме них десятерых? Друзья, мама… В глазах защипало, Мизинец сжал зубы и побежал быстрее. Думать о маме было намного тяжелее, чем гнать себя вперед, снова и снова.

Что-то привлекло его внимание. Из руин, как две серые ветки, торчали голые ноги мертвеца.

Мизинец отвернулся.

2

Проспект округлился площадью. Даник перепрыгнул через манекен, его примеру последовал Руся, за ним — Крафт. Мизинец обежал сломанную куклу. Он не хотел смотреть на пластиковое лицо, которого, возможно, и не было — всего лишь гладкое серебристое яйцо. Просто не хотел. Слишком быстро научился не вглядываться в обездвиженные ураганом тела, в белые и красные лица.

Впереди был относительно чистый участок: щепки, осколки плитки и рваное бутиковое шмотье. Мизинец рискнул оглянуться на бегу. Задрав голову, скользнул взглядом по краю высокой воронки, глазу урагана, — будто следил за шариком на огромной рулетке.

Затем сосредоточился на том, что у него под ногами.

Через некоторое время Мизинец задремал. Оказывается, можно было бежать в полудреме. На автомате — перепрыгивать, обегать. Почти два дня, как они вынуждены играть по правилам урагана, а он уже смотрел на кровать в своей спальне — смотрел сквозь время и расстояние — жадными глазами. Так же, как когда-то смотрел на отпадные груди Ксюхи, которые пьяняще тряслись под тонкой футболкой, — все парни из класса пялились на это чудо, старались не прогуливать физру.

— Почему они не предупредили об этой штуке? — спросил кто-то.

Мизинец потер лицо. Глянул: слева трусил Смурф.

— Кто — они?

— Из телика, ну… — Смурф напрягся. — Эти, как их…

— Метеорологи, — подсказал Оз.

— Умный, да? — скосился Смурф. — А если тебе книгу в жопу засунуть?

— Отстань от него, — сказал Мизинец, но так, чтобы это не прозвучало как приказ. Смурф был старше его, да и всех попутчиков, на два или три года. Мизинец знал его не только по «Клубу», но и через старшего брата. — Они вроде предупреждали. Мне эсэмэска пришла.

— Ага, — криво усмехнулся Смурф, — мне тоже. Сильный ветер и дождь, будьте осторожны, бла-бла-бла. Слава МЧС!

Прибившийся к ним Зиппо хохотнул.

— Всем пришла. Это у них рассылка.

Смурф фыркнул.

— Сам до этого допер или кто помогал? — Затем глянул на притихшего Оза, который так и не спрятал книги в рюкзак. — Машину времени химичить будешь?

— Чего?

— Шняга эта зачем? — Смурф вырвал книгу и прочитал вслух: — «Обуздать катастрофу», Мустель Д. и Клоффт М.

— Д — это дебилоид, — сказал брат-один.

— М — мудила, — просветил брат-два.

Братья не были близнецами, но мало чем отличались: крепкие, смуглолицые, с какой-то монгольской примесью. Главным различием служил кривой шрам на лбу старшего.

— Отдай, — проскулил Оз.

— На! Не плачь.

— Вот задрот. — Брат-один харкнул в направлении Оза.

Оз не заметил. Он воссоединился с книгами (две других были — Мизинец прочитал, когда ползал по мостовой, — «От бури до урагана» и «Метеорология завтрашнего дня»), и на его лице снова заиграла глуповатая улыбка.

— Я полистал немного, когда нашел, — сказал он мечтательно, словно благодарил за возврат книги и бережное обращение. — В японских легендах ураган сравнивали с одноглазым драконом. Дракон мчался по черному небу и разрушал все, что попадалось на глаза. То есть на глаз.

— Шоколадный! — прыснул брат-два.

Кляп покосился на Мизинца.

— Это нам точно поможет, — тихо сказал он.

— Дракон — это у японцев бог бурь, — закончил Оз и нахмурился. Никто его не слушал.

— Задрот усатый, — повторил старший Ежевикин и поспешил за братом и Смурфом.

Группа снова растянулась. Они двигались сквозь дворы спального района. Панельные многоэтажки расшвыряло во все стороны — конструктор для великанов. Мизинец пробежал по расколотой железобетонной панели; грязно-желтыми клочьями торчал утеплитель. Повсюду валялись куски гипсовой облицовки. Когда-то это были стены, чьи-то квартиры… жизни.

Оз зацепился штанами за арматуру, и Мизинец помог ему высвободиться. Он корил себя за то, что ударил Оза. Зря, зря. Им повезло с Озом: умная голова сейчас ой как не помешает. Это ведь Оз рассказал им про глаз урагана… Хотя кому повезло больше? Если бы не Мизинец, Оз не оказался бы в «Клубе» — и его размазало бы, как и весь город… города… «Зубрила, с тебя причитается».

Ветер стих. Они убежали от ветра, ревущего в щелях грозового кольца. Не дались урагану. Снова.

Круглое небо казалось крышкой колодца, которую выкрасили с изнанки в издевательский голубой цвет. Мизинец увидел перышки облаков, прилипшие к свежей краске, и подумал:

«Дракон».

3

Через час перешли на быстрый шаг.

Теперь они не убегали от Стены глаза урагана, а нагоняли ее противоположную сторону. Чтобы получить фору. Чтобы передохнуть.

Ах да, глаз урагана. Глаз монстра. Глаз дракона… Да-да, Оз им все разжевал.

Глаз урагана был трубой в центре злобного черного сгустка. Или воронкой, которая расширялась кверху в обманчиво-голубое небо. В эпицентре урагана было относительно безветренно, сухо и тепло. Глаз окаймляла круглая морщинистая Стена из ветра, грязи и грозовых облаков — беснующийся водоворот. По Стене струились каскады холодного воздуха.

Ураган двигался. Медленно (иначе они не поспели бы за ним, не смогли бы удержаться в его глазу), но неотвратимо. Неспешность урагана и тридцатикилометровый, по прикидкам Оза, диаметр глаза давали шанс. Размеренного бега хватало, чтобы вдвое перекрыть скорость стихии, получить тот самый задел для отдыха, поиска воды и пищи.

Мизинец шагал за Русей, светловолосым парнем с тяжелым вещмешком. Руся снял его с дерева вчера. Каждый попутчик что-то да нес, у всех были сумки и рюкзаки, но у Руси — самый четкий, настоящий, армейский. Набитый под завязку. «Тяжело ему, наверное», — подумал Мизинец, но все равно не отказался бы от такого же рюкзака цвета хаки, с клапаном и затягивающимися лямками. Руся нес бутылки с минеральной водой и соком (все халявное, главное — успеть найти); водопроводная вода, как сказал Оз, была опасна: ураган мог подмешать в нее всякую химию и грязь.

А еще Оз сравнил ураган с тепловым двигателем, который завелся над океаном и продолжал грохотать над сушей. Опустошал города и поселки. Но когда-нибудь он замедлится и заглохнет. Перестанет производить ветер. Когда-нибудь…

И тогда они смогут остановиться. Остановиться больше чем на несколько часов.

Но как долго они выдержат такой темп?

На перекрестке лежал рекламный щит. Смурф расстегнул ширинку и стал отливать на лицо ведущей новостей. Мизинец крикнул тем, кто шел впереди, чтобы подождали.

— Куда дальше? — спросил Зиппо.

Оз сверился с компасом, потом посмотрел на небо — туда, где изгибался край воронки.

— Карту открой, — сказал Даник.

— Не надо. Сюда.

Они свернули, но через квартал снова легли на прежний курс: улица шла параллельно проспекту. Кляп ухнул, толкнул Мизинца в бок и показал на перевернутую моторную лодку, приваленную ветками и листом кровельной стали.

— Далеко унесло, — сказал Кляп.

— Может, из магазина.

— Не похожа на новенькую.

— Ты гений. Ее попользовал ураган.

Кляп смущенно улыбнулся: согласен, ступил.

Металлический хребет лодки сверкал на солнце.

В бесконечном движении был один плюс. Почти некогда думать. Почти некогда бояться. Почти.

— Знаете, что я в статусе напишу, когда все закончится? — сказал Руся.

— Что? — спросил Даник.

Руся расправил плечи и выпятил грудь. Длинная челка упала на глаз, он смахнул ее набок.

— «Убежал от урагана».

— А знаете, что у меня сейчас написано? — сказал Зиппо.

— «Киноушлепок»? — предположил Смурф, сражаясь попутно с заклинившей ширинкой.

— Нет, — смутился Зиппо, словно услышал что-то непонятное. — «Все, что вам надо знать про меня, есть в сериале „Во все тяжкие“».

Смурф закатил глаза:

— А я что базарю: киноушлепок.

Мизинец переглянулся с Кляпом. Воспринимать Зиппо всерьез было трудно, но этот остроносый, лобастый парень, получивший погоняло из-за «золотой» зажигалки «Зиппо», которой постоянно светил перед товарищами, нравился Мизинцу.

Дорога вильнула вправо — парни свернули, Оз дал добро — и пошла вдоль железнодорожных путей, шестью рядами уходящих в обе стороны. Впереди замаячил разрушенный мост. Огрызки бетонных опор. Уцелевший лестничный марш, ведущий в пустоту. Ржавые перила торчали вразнобой; было в этом что-то от невозможной лестницы со знаменитого рисунка Эшера.

Мизинец взобрался на лестницу, чтобы посмотреть на город, сквозь который они пробежали-прошли.

— Серый, осторожно! — крикнул снизу Кляп.

Ничего, кроме битых окон и растрескавшихся стен. Вот если бы он взобрался на холм или гору… то что? Увидел бы больше битых окон и растрескавшихся стен?

Над руинами плыл серый туман — дым и пыль. Город был мертв. Его сжег дракон.

Мизинец спустился и зашагал за группой. Рядом шел Кляп.

На железнодорожные насыпи намыло древесные корни и доски. Братья Ежевикины задымили; найденные сигареты, высохшие до коричневого оттенка, разваливались в пальцах. Смурф взял у них пачку и тоже закурил. Зиппо услужливо поднес зажигалку. Мизинец подумал, что если бы она и вправду была золотой, то недолго бы задержалась у Зиппо.

— Где надыбал? — спросил брат-два.

— У отца спер, — сказал Зиппо. — У него целая коллекция!

— А кем батя работает?

— Возит дядьку одного важного.

— Когда выберемся, пригласишь в гости? — сощурился Смурф.

— А что! Фильмы крутые глянем. У меня домашний кинотеатр.

— Ага, фильмы. И пообнимаемся. — Смурф сплюнул бычок и обогнал Зиппо.

Они прошли под другим железнодорожным мостом (уцелел! выстоял!), ржавые перила которого согнуло к земле. Слева потянулась полоса леса. Вернее, бурелома. Мизинец как-то читал книжку про испытания водородной бомбы в СССР, которые замутил маршал Жуков. Рванули бомбу над каким-то полигоном. Вековой лес положило, как спички. Пустые танки оплавились, стволы скрутились в узлы. Овцы запеклись в окопах, у животных вытекли глаза. А мужики из соседней деревни стали импотентами. Мизинец считал Жукова уродом.

Похоже, лес горел, но ураган потушил пожар. Ураган дал, ураган взял. Лежали обуглившиеся деревья. В небо тянулись жиденькие струйки дыма.

Они прошли мимо грузовых вагонов, которые сбросило с колеи и вдавило в бурелом. Ветер повалил большинство опор воздушных линий: столбы и провода сплелись в причудливые узоры, клубки проволоки, в которой запутались невидимые великаны.

Парни снова побежали навстречу Стене. От Стены — к Стене. У Мизинца крутило живот, но он терпел: скоро привал. Кастрированная «ночевка».

Город — очередной город-призрак — остался позади.

4

У железнодорожного переезда ураган опрокинул фуру с апельсинами, из разбитого лобового стекла торчала нога в пыльном ботинке. Мизинец долго смотрел на этот ботинок, в голове крутилось дикое: «Наверное, он крепко завязал шнурки». Хорошо, что стекло растрескалось, перестало пропускать свет и взгляд.

— Как в «Крестном отце», — сказал Зиппо. — Когда душили мужа сестры Аль Пачино.

К подошве ботинка прилипла жвачка. Мизинец зажмурился. Открыл глаза. Жвачка не исчезла. Так было нечестно. Без нее все могло оставаться вымыслом, игрой воображения. Жвачка делала картину реальной.

Апельсины рассыпались по траве, будто шарики в детской игровой комнате. Двери кузова висели под неестественным углом, но скрывали то, что осталось внутри… или таилось, готовое выпрыгнуть, если кто-то подойдет достаточно близко. Как кровожадный морой в рассказе из сборника ужасов, который читал Мизинец. «Нельзя ее открывать, иначе сойдешь с ума», — подумал он и пнул подгнивший апельсин.

Когда он обходил фуру, из кабины, словно из подводной лодки, выбрался Смурф. Захлопнул дверцу-люк, спрыгнул на землю и тяжело посмотрел на Мизинца.

— Хочешь что-то сказать?

— Он мертв? — спросил Мизинец, хотя на языке вертелось другое.

— Кто?

— Водитель.

— Спо́лзай, проверь.

Мизинец покачал головой. Напряженный рот Смурфа расслабился, изогнулся в некоем подобии улыбки.

— Да забей. Почапали.

У разбитого шлагбаума сидели братья Ежевикины. Брат-один грыз апельсин, с подбородка капал сок. Брат-два тянул коричневую сигарету.

Пошли дальше.

Передохнуть в здании пригородного вокзала предложил Крафт. Какое-никакое укрытие.

— От чего? — спросил Даник. — От урагана?

Крафт не нашелся что ответить.

— Это небезопасно, — заспорил Оз. — Нас может завалить.

— О! — сказал Руся. — Эсэмэска пришла!

— Телефон заработал? — спросил Смурф.

— Да нет. Это я про усача пошутил. Говорит так, будто сообщение пишет: небезопасно, завалить.

— А-а, тупишь.

Руся поник.

Вокзал был старым, двухэтажным, краснокирпичным. Но, глядите-ка, устоял, только сорвало крышу, как кепку с головы хулигана, да покрошило декоративные выступы над карнизом. Здание показалось Мизинцу красивым. Умели ведь раньше строить: без штукатурки, одним кирпичом. Толстая узорчатая кладка дала отпор урагану. Разнокалиберные окна (без стекол, привычное дело), причудливые арки — словно архитектор вышивал крестом.

Они прошли по замусоренной платформе и нырнули внутрь. Первым вошел Зиппо, тут же вскрикнул, раздался глухой удар.

«А вот и морой», — подумал Мизинец.

Все отпрянули от дверей главного входа.

— Пацаны, норма. Скользко тут.

Посреди вестибюля стояла грязная лужа, по потолку змеились трещины. Слева и справа — залы ожидания, кассы, служебные помещения. На второй этаж вела чугунная лестница с датой «1918» на литье. Мизинец представил, как красноармейцы штурмуют здание, а белые держат оборону, строчат из раскаленного пулемета. Или наоборот: белые штурмуют, красные отбиваются.

Они проверили первый этаж.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Смурф у братьев.

— Полный болт.

— А чем это здесь пахнет?

Мизинец тоже почувствовал: в пыльном воздухе плавал резкий запах.

— Дай огня, — попросил Смурф у Зиппо.

— Не зажигай! — завизжал Оз.

— Ты чего верещишь? В зубы хочешь?

— Газом пахнет!

— Другое место поищем? — с сомнением спросил Даник.

— Времени вагон? — сказал Мизинец. — Можно на перроне покемарить.

— Решай, командир. — Смурф отдал сигарету брату-один, тот спрятал ее в помятую пачку.

Мизинец не чувствовал себя командиром, но ему польстило. Он глянул на Оза: «Что скажет советник?»

Оз пожал плечами, но пошел и открыл двери, подпер кирпичом.

— Взорваться не должно, концентрация маленькая. Но где-то утечка. Лучше не рисковать с огнем.

— Лады, — дернул плечами Смурф.

Они устроились в зале ожидания, окна которого выходили на восток. Чтобы не прозевать ураган.

Мизинец и Кляп поднялись на второй этаж. Здесь все было намного хуже. Когда не стало крыши, ветер побесновался внутри. Осколки изрешетили стены.

— Нечего ловить, — сказал Кляп.

Мизинец кивнул. Спросил:

— Почему никого нет?

— Трупов?

— Ну… и трупов.

— Может, эвакуировали.

— Ага. Нам эсэмэску, а им — грузовики и поезда.

Они спустились вниз.

Парни «накрыли стол»: из рюкзаков и сумок появились бутылки с водой, консервы, пакетики с сушеной рыбой и сыром, сухари, апельсины. Мизинец добавил банку огурцов, чипсы и палку колбасы. Оз сидел на перевернутом ряде кресел и смотрел под ноги.

— Ходь сюды, — позвал Мизинец.

— Книги свои пускай слюнявит, — сказал брат-один и глянул на Смурфа.

Смурф вскрывал выкидным ножом банку шпрот.

Оз опустился рядом с Мизинцем, тот передал ему кусок колбасы. Огурцы и сыр оказались просроченными, но никто не попросил книгу жалоб.

— Эх, бухла не нашли, — сказал брат-два.

— Не больно набегаешь после бухла, — заметил Зиппо. — Форреста Гампа не включишь.

— А кто тебе предложил бы?

Они перекусили и собрались вокруг карты, открытой на телефоне Оза. Аккумулятор пока держал, но Оз сказал, чтобы подбирали бумажные карты, если увидят.

— Попытаемся держаться трассы, — важно заявил Оз. Это был его звездный час. — Вот этой, до нее недалеко. Но, может, придется сойти. Ураган как бы закручивается. Траектория изгибается. То есть сейчас он двигается не прямо, а идет на запад и немного на север.

— А мы где сейчас?

— Вот здесь.

— А это что? — спросил Крафт, тыча грязным ногтем в экран. — Лес и поля?

— Да, — терпеливо ответил Оз. — Так обозначают лес и поля.

— Холмы, города, — сказал Кляп.

Все посмотрели на него.

— Ничего. Это я так.

— Сколько до следующего города топать? — спросил Мизинец.

— Километров сорок.

— А помните, как в фильме «Оно», — влез Зиппо, — что-то медленно преследовало героев?

— Да отвали ты со своей киношкой, — сказал Смурф.

— «Оно» — это про клоуна, — сказал Руся.

— Нет, другое «Оно»! — сказал Зиппо. — «Оно следует за тобой».

— Тебе это не грозит, — сказал брат-два.

— Чего? — спросил Зиппо.

— Там надо бабу понюхать, чтобы за тобой хрень увязалась. А ты бабу не нюхал.

— Так ты смотрел! — обрадовался Зиппо. — Крутой фильм, да?

Брат-два пожал плечами и покосился на Смурфа.

— Я бы здесь остался, — мечтательно сказал Даник.

— А в натуре. — Смурф поднял глаза на Мизинца. Толстые бычьи ноздри раздулись. — Крепенький домик, окна задраим, переждем. Заманало бегать.

Они уже это обсуждали, и Мизинец не изменил решение.

— На стены глянь. Трещины везде. Не выдержат второго удара. Свалятся и нас прихлопнут.

— А мы под лестницей пересидим.

— Зачем рисковать?

— А что задрот скажет?

— Слишком много окон, — сказал Оз, не глядя на Смурфа. — Вот если подвал… Но я бы все равно не рисковал.

— Был уже подвал. Да ты нас оттуда попер.

— Его зата…

— Ладно. Найдем поцивильней броню. В карту фарами своими посвети, прикинь, куда схорониться.

— Крепость нужна, — вставил брат-один.

— Во, — поддержал Смурф. — Дело.

Мизинец сбегал на улицу: снова взбунтовался желудок. Спрыгнул на рельсы, присел на корточки и попытался представить, что все это — дурной сон. Между шпалами, поросшими рыжей травой, лежал мертвый попугай. Перья слиплись и потускнели. Экзотических птах принес ураган. Где он их подобрал? В море, океане, на тропических островах?

«Сон, конечно сон. Сейчас я проснусь и…»

Из клюва попугая выполз бурый муравей. Может, тоже тропический, опасный и ядовитый, перебравшийся через океан в желудке цветастой птицы? Мизинец следил за муравьем («опоздал, дружище, некого больше кусать»), потом встал и натянул штаны.

По вестибюлю носилось эхо голосов. Парни спорили об истоках урагана. Откуда пожаловал, почему такой сильный? Тему подняли на прошлом привале. Похоже, наметилась традиция. Мизинец спрятался за колонной, прижался к ней спиной, стоял, прислушиваясь. Ему хотелось немного побыть невидимкой.

Руся верил, что все дело в экспериментах с погодой. Мол, доигрались с климатическим оружием наши или американцы. Смурф ставил на китаёз. Оз робко уверял, что и раньше пытались, да ничего не вышло: и йодом ураганы поливали, и айсберги гренландские «под колеса» урагана бросали, и ионосферу облучали антеннами с Аляски, и плазмой солнечные облака разгоняли…

— О, точно! — подхватил Зиппо. — Каким-нибудь лучом из космоса шмальнули, хотели ослабить, а вышло вот оно как.

— Откуда из космоса?

— Да хоть с МКС.

— Это не так просто, — сказал Оз. — Луч уничтожил бы все самолеты на своем пути. И птиц заодно.

Мизинец вспомнил мертвого попугая в железнодорожной колее.

— Может, и уничтожил, — сказал Зиппо.

Оз словно не расслышал. Сидел, задумчиво хмурился.

— Энергии надо много. Нет на МКС столько.

— А ты откуда знаешь?

Мизинец отлип от колонны и пошел к биваку. Под подошвами хрустели цементная крошка и осколки стекла. Кляп увидел его, помахал рукой. Мизинец подмигнул другу.

Братья Ежевикины спали на листах грязного поролона. Смурф развалился на том, что осталось от дивана. Шикнул, и все затихли.

У них был еще час, не больше. «Не смогу заснуть», — подумал Мизинец, устраивая голову на скрученной валиком куртке.

Он закрыл глаза и тут же уснул.

5

Под одеждой ползали змеи — это разбудило его. Испуг был настолько сильным, что Мизинец лежал в оцепенении с широко распахнутыми глазами, не в силах вскочить, стряхнуть тварей с груди.

Кто-то тихо вскрикивал: «Не надо! Не надо! Не надо!» По потолку разбегались трещины.

Мизинцу понадобилась еще минута, чтобы расслабиться. Змеи превратились в струйки тумана, исчезли.

— Не надо! Нет!

Мизинец сел и огляделся. У стены ворочался Крафт, стонал во сне. Змеи оказались отголосками чужого крика, который заполз под рубашку и джинсы, из сна Крафта в сон Мизинца.

— Не надо…

— Да что это за порно! — сказал Смурф.

— Надо — значит надо, — вставил Руся, довольный собственной шуткой.

— Не иди за мной! — крикнул Крафт и проснулся.

Его глаза испугали Мизинца. Наверное, так выглядят глаза человека, который мельком увидел Безумие. Мизинец думал о Безумии как о человекоподобном существе, вроде Смерти у Пратчетта. У Безумия были длинные гибкие руки и застывшее лицо с картины «Крик» Мунка.

С круглого лица Крафта сошел весь дворовой загар. «Белый как известь», — подумал Мизинец. Или как мертвец — так пишут в книгах. Ну, наверное, есть и белые мертвецы (и сериал «Игра престолов» тут ни при чем). Не только серые и желтоватые, пластмассовые, на которых он старался не смотреть.

До урагана Мизинец никогда не видел мертвецов. Только в Сети. Но в Сети не считается, там все понарошку. Ах да, еще были мертвые младенцы в банках и мумия в питерском музее. Это уже не понарошку, но древние мертвецы были как… как клоуны в цирке. Жуткие, но старающиеся развлечь.

Под белым лицом Крафта маячило вытянутое черно-белое лицо Говарда Лавкрафта. Вот в тему так в тему. И можно не спрашивать, откуда взялось погоняло. Мизинец ни разу не видел Крафта в другой футболке. В «Клубе» шептали, что у парня жесть в семье: мать-инвалид, «синий» отец, на пайку едва хватает. Но Крафт всегда был живенький, немного заносчивый, развязный, а про футболку говорил, что у него пять одинаковых, отцу кто-то в счет долга подогнал. Пять одинаковых футболок таинственным образом одинаково выцветали и старились.

— Во дубак, — пожаловался Зиппо, растирая ладони. — Как в «Схватке» с Нисоном.

Никто не поддержал его кинематографичной жалобы. Похоже, холодно было только Зиппо. Мизинец расстегнул куртку. Душно. Запах пота и немытого тела был резким и почти привычным. Они все не мылись два дня. Здорово, если попадутся влажные салфетки: можно будет обтереться, как космонавты на орбите.

Мизинец снова посмотрел на Крафта. Тот сидел, пялясь в пустоту. Черно-белое лицо Лавкрафта заслонили поджатые к груди колени.

Мизинец вспомнил себя четырнадцатилетнего в футболке с принтом мальчика Финна из «Времени приключений». Отец привез ее из командировки, и Мизинец тут же выбежал в обновке во двор. Трещал с пацанами около подъезда Кляпа, когда появился Печа, местный старшак. Печа дважды сидел по малолетству за разбой и, как поговаривали, гонял по вене. «Эй, малые, дело есть… На диско иду с кобылой, прикид нужен грамотный». На худом теле Печи висела замызганная тенниска. Он осмотрел подростков красными глазками. Мизинец внутренне сжался. Надеялся, что мультяшный рисунок отпугнет Печу, но тот сразу шагнул к парню: «Твоя, старичок, на меня как раз будет». Мизинец вяло запротестовал. Все смотрели на него. Расступились, оставив на растерзание Пече. Мизинец хотел сказать, что футболка новая, подарок отца, но понимал, как прозвучат оправдания. По-детски. «Да не ссы, старичок, верну с благодарностью». — Печа приобнял его за плечо. Мизинец снял футболку с серьезным лицом, мол, не вопрос, помогу старшему. Дома сказал, что порвал на стройке и выкинул; знал, что больше ее не увидит. Он хорошо запомнил глаза отца в тот момент.

— Кошмар приснился? — спросил он Крафта.

Тот кивнул.

— Змеи?

Крафт покачал головой. Хотел рассказать, скинуть груз.

— А что?

— Кто-то за мной шел.

— Человек?

— Не знаю. Он был похож на… взрослого.

— Пф-ф, — издал Смурф. — Батя твой, что ли? С ремнем?

Крафт смотрел на Мизинца с отчаянно-несчастным выражением.

— Нет. Понимаешь, он был только похож на взрослого.

— У него были гибкие руки? — спросил Мизинец.

Зрачки Крафта расширились.

— Откуда ты знаешь?

Мизинец пожал плечами.

— Так, ляпнул.

— Это был Слендермен! — Зиппо окончательно проснулся.

Крафт поежился.

— Нет. И сначала он был нормальным. А потом изменился. Его колени и локти согнулись в другую сторону, ноги и руки вывернулись в форме… свастики… И он перекатывался, когда я отворачивался.

— Это как?

— Он не двигался, когда я на него смотрел, понимаете? Только когда…

— Че ты мелешь? — скривился Смурф.

— Ну… когда я оборачивался, он замирал. Не двигался.

Брат-один крякнул.

— Да манекен это!

— Не манекен, — упрямо сказал Крафт, отстаивая монстра из кошмара. — Я бежал дальше, снова оборачивался, а он уже был ближе. И… я видел его не только во сне…

На этот раз никто не перебил, не вставил остроту. Все ждали.

— Я видел его, когда мы убегали от Стены. Там, на проспекте. Сначала он был прямо в урагане, потом приблизился… а потом исчез…

«Человек с руками и ногами в форме свастики, — подумал Мизинец. — Паук. Так вот почему Крафт испугался, когда я сказал про гибкие руки. Вот почему всю дорогу до станции молчал…»

Мизинец сел рядом с Крафтом и положил руку ему на плечо.

— Все нормально. Мне тоже муть приснилась.

— Гитлер? — усмехнулся Смурф. Братья Ежевикины захохотали.

Мизинец не ответил. Он заглядывал в лицо Крафта. Кажется, тот успокаивался. «Змеи уползли».

В разбитое окно заглянул Даник, который на этом привале стоял в дозоре. У него было открытое лицо с острыми контурами губ, на затылке — короткая косичка. Самый младший из попутчиков — Данику было пятнадцать, — тихий и незаметный. Он напоминал Мизинцу маленького самурая.

— Уже близко, — сообщил Даник.

— Проснись и пой, — сказал Руся.

— Гребаная Стена, — сказал Смурф.

«С этим не поспоришь, — подумал Мизинец. — Был бы от злости толк. Или выхлоп есть? Поэтому мы по-прежнему живы. По-прежнему идем внутри урагана, спим урывками, питаемся подножным кормом».

Они упаковали рюкзаки, помочились и вышли на платформу.

В закатном марганцовом небе висела полная луна. Одноглазо пялилась на приближающуюся Стену.

— Гоу! — сказал Мизинец, и они побежали.

Глава 2

Компьютерные клубы еще живы. Даник говорит «нет». Не-зомби-апокалипсис. Герой. Внутри урагана

1

Два дня назад Мизинец и Кляп спустились в подвал компьютерного клуба.

Компьютерные клубы не упокоились. Их не убил домашний интернет — из него вышел так себе Ван Хельсинг, хотя осиновый кол был вбит глубоко. Просто легенды иногда врут, а чеснок и распятия не всегда действенны. В роли преданного слуги, Ренфилда, выступил киберспорт; да и домашнее железо тянуло не все игры.

В городе работало три клуба: «Gravi», «Форточка» и… «Клуб». Первые два кучковались в восточном районе, «Клуб» же ютился под боком, недалеко от двора и школы. Старший брат Мизинца полгода отпахал здесь администратором. Власти у админов было на донышке: времени не накинут, себе дороже, разве что игру новую скачают да комп забронируют. Вот и все льготы. И то — если возникнет желание просить о чем-то брата, который заявился на школьную дискотеку и высмеял тебя перед одноклассниками. У Мизинца не возникало.

На админов повесили ремонт компов, гемор с поставками еды и напитков, организацию турниров — брат Мизинца сделал ноги. Тогда же ушел из дома второй раз. Навсегда.

Узкие ступени скатились в тесный коридор. Мизинец и Кляп прошествовали под жестяными плафонами с пыльными и тусклыми, как глаза умирающего, лампочками. По стенам тянулись покрытые конденсатом трубы, толстые кабели. Друзья свернули направо, потом налево, дверь, еще дверь, и — главный зал.

Клуб обустроили в бывшем противорадиационном укрытии или в чем-то похожем. Здесь не было окон. Были обогреватели, которые включались, только когда кто-нибудь из игроков замерзал насмерть.

Подошли к столу админа.

— Пальцев, — сказал Мизинец.

— Ник?

— Веном2002.

Админ нашел в базе. Мизинец протянул деньги, которые админ залил на баланс.

— Пятый.

— Спасибо.

— Кляпченко, — сказал Кляп. — ДядяЛео2003.

— По буквам, — попросил админ и помассировал веки. Возле клавиатуры стояла ополовиненная бутылка минералки.

Кляп продиктовал.

— Комп напротив, если можно.

— Пятнадцатый.

Админ присосался к бутылке. Друзья понимающе переглянулись.

Мизинец плюхнулся в кресло, ввел логин, пароль и выбрал дневной тариф. Из-за монитора напротив выплыло худое ушастое лицо Кляпа. Мизинец никогда не шутил над размером ушей друга, но про себя улыбнулся.

— В «Доту»?

— Что за вопросы!

Темно-синие, почти черные облака остались наверху, в другой реальности. Если польет — не беда, добегут. Если что посерьезней, как пугали эмчеэсники, — переждут. Только когда прогнозы сбывались? Вспомнилась бородатая шутка: «Синоптики ошибаются один раз, но зато каждый день».

В «Клубе» было пятьдесят компов, из них десять випов с лучшими железом, мониторами и креслами — ну и ценником, само собой. Випам выделили отдельную комнату, в которой проводили турниры. Была еще комната с теликами и приставками «Xbox 360» и «PS4».

В «Gravi» и «Форточке», как слышал Мизинец, компов было вдвое больше. Сто компов на клуб, Карл! Так что живы еще, живы.

Днем в «Клуб» стекались школьники, иногда заглядывали студенты — распечатать, отсканировать. Студенты возвращались ночью, подтягивались и совсем взрослые мужики, сбегающие от жен к танковым и межрасовым зарубам. Нарколыг отсюда выжили — если что, скринили экран и отсылали в ФСКН.

Над Мизинцем кто-то навис.

Мизинец глянул и снова залип на мониторе. Но наушники приподнял.

— Какими судьбами? — спросил он.

— Деньги когда отдашь? — пробухтел в макушку Оз.

— А позвонить не мог?

— Ты не берешь.

— Не слышал, наверное. Ты что, следил за мной?

Отражение Оза в мониторе замотало головой.

— Увидел, как ты сюда заходишь. Когда отдашь?

— Когда отдашь, когда отдашь. Вот ты нудный, Оз. До понедельника потерпеть не мог? Я бы в школу принес.

— Ага, как и на прошлой неделе.

— Ладно, будет тебе в понедельник. Блин! Вот ты под руку…

Мизинец откинулся на спинку, запрокинул голову, глянул снизу вверх на перевернутое лицо одноклассника: на островки щетины на щеках и подбородке, на жесткие темные усы; некоторые волоски были длинными и толстыми, как волосы в стариковском ухе. Клочковатая борода полезла из Оза в девятом классе. Еще один повод для насмешек. Выглядел он нелепо, но, похоже, не сильно заморачивался. Или, наоборот, понимал весь масштаб трагедии собственной внешности и опускались руки?

— Оз, давай потом. Лады?

— Нет. Сейчас.

«Теперь не отстанет, — подумал Мизинец. — Да, Оз? Думаешь, я тебя кинул?» Кидать Оза он не собирался. Тупо забывал. Две недели назад в классе скидывались на подарок математичке, Мизинец попросил заложить за него. И благополучно забыл. Оз напомнил. Мизинец снова забыл. И вот теперь — отдай, отдай, отдай, как заведенная игрушка. Оз мог годами терпеть издевки и невнимание, но не откровенное кидалово: сломается, если проглотит.

— Без бабла сейчас. Все в комп залил. Дома есть, я тебе в понедельник подгоню.

— Нет. Я подожду.

— Домой проводишь? — усмехнулся Мизинец.

— За деньгами, — серьезно ответил Оз.

— Только не маячь, добро? Сядь куда-нибудь.

Оз присел на стул у голой кирпичной стены, поежился и достал телефон. Мимо прошел админ, ощупал больными глазами, но ничего не сказал.

Кляп выглянул из-за монитора, дернул головой: порядок? Мизинец ответил гримасой: ерунда, пыль.

«Пыль» сидела на стуле и хмуро копалась в телефоне.

2

К обеду «Клуб» заполнился меньше чем на треть. Негусто. Спасибо синоптикам.

Сплошь знакомые лица, завсегдатаи. Справа от Мизинца рубились в «Контру» Даник, паренек с самурайской косичкой, и круглолицый Крафт. Они всегда приходили вместе. Лобастого парня слева, который зависал в «Лиге», в клубе звали Зиппо. «Золотая» зажигалка стояла на подставке монитора как талисман. В одном ряду с Кляпом играли светловолосый Руся, прыщавый Тарас, смуглолицые братья Ежевикины (эти сидели за одним компом, жевали бутерброды, хлебали колу и ржали с какого-то видео) и седой мужик, к которому админ обращался «Романыч». Мужик гамал в «Танчики». Мизинец однажды увидел Романыча в городе под ручку с фигуристой кобылой — наверное, дочкой, хотя кто знает. Было еще два паренька, кличек которых Мизинец не помнил, но их как ветром сдуло, едва появился Смурф.

С кожаной куртки Смурфа стекала вода. Джинсы были в темных разводах, с грязной каймой у щиколоток.

— Не по-детски влупило. — Крепыш тряхнул отечным лицом, смахнул капли с бритого черепа.

От Смурфа, как и от подвала, пахло сыростью. Он по-свойски кивнул админу.

— Куда упасть?

— У тебя баланс в нулях.

Смурф хлопнул по карманам, но достал не кошелек, а банку энергетика. Рванул чеку, оглядел зал и криво улыбнулся.

— Погодь, ща решим.

Админ подернул плечами.

— Только не шуми.

В подвальной тишине щелкали мышки, гудели системники.

Смурф встал за спинами братьев Ежевикиных.

— Эй, инкубаторы, лавэ имеется?

— Здаров, Смурф! Не-е, пусто.

— Голяк, Смурф. Колу будешь?

— Вы ее на последний кэш подняли?

Братья синхронно закивали. На лбу старшего Ежевикина темнел шрам.

— Ну.

— Ага. Коры хочешь глянуть? Садись.

Смурф посмотрел на братьев как на умственно отсталых. Ежевикины — единственные, кто решался называть его Смурфом в глаза. Не то чтобы Смурф болезненно на это реагировал, но другие не рисковали.

Смурф обошел ряд, разминая костяшки пальцев.

— Ты ведь Мизинец? Брат Пальца?

— Ага.

— Меня знаешь?

Мизинец кивнул. Имени крепыша он не знал. Возможно, у таких, как Смурф, не было имен — только погоняла.

— Как старшой?

«А кто его знает».

— По-прежнему.

— На развозе все?

Мизинец знал, что брат с друзьями скинулись на пятьсот двадцать пятую «бомбу», на которой возили «массажисток», но Смурф тут каким боком? Не поэтому ли разбежались их дорожки?

— Наверное.

— Кэшем не подлечишь?

Мизинец покачал головой. Кивнул на Оза:

— Самого кредиторы ждут.

— Понял. — Смурф хлебнул энергетика и переключился на Даника: — Малый, подкинешь пару монет?

Мизинец покосился на Оза почти с благодарностью. Все, что ни делается… Надо будет зубриле пива поставить. Хотя какое ему пиво.

Брат рассказывал, что Смурф отмотал полгода в СИЗО. Избил до полусмерти алкаша на остановке за то, что тот облевал ему ботинок. Смурфу впаяли год и выпустили на свободу из зала суда: в СИЗО день считали за два. Школу Смурф не закончил.

— Я не одалживаю.

Мизинец повернул голову в сторону Даника. Не только он. Братья Ежевикины даже привстали. Рот младшего был приоткрыт. Всем хотелось посмотреть на болонку, которая тявкнула на ротвейлера. Тявкнула и не отбежала.

Смурф подавился энергетиком.

— А че так? Принципиальный?

Даник выглядел абсолютно спокойным. Вышел из меню покупки оружия и повернулся к Смурфу.

— Не одалживаю, и все.

— А если по антенне твоей хлопну?

— Попробуй.

Мизинец сдернул наушники на шею. Как быть — вступиться за маленького самурая или глянуть, чем закончится? Он не помнил ни одной драки в клубе. В основном отсюда выводили за «распитие в неустановленном месте». Да и вряд ли Смурф начнет махать кулаками, не здесь.

Смурф хмыкнул — от носа к губам пролегли две глубокие складки — и кивнул на Крафта.

— Кореш твой тоже принципиальный?

Крафт сидел вжав голову в плечи, будто его шарахнули доской.

— А? — с нажимом сказал Смурф.

На столах задребезжали клавиатуры. Мизинец ощутил вибрацию — от пола и стен; тряхнуло.

— Что это за хрень? — Смурф задрал голову к потолку.

Из швов сыпалась цементная пыль. Потолок словно вздрогнул, подпрыгнул на стенах, по которым прошла звуковая судорога.

Все сидели молча, прислушиваясь.

— Да ну… — начал было Мизинец.

В этот момент пол и стены снова содрогнулись, и часть потолка с дьявольским грохотом рухнула на стол админа.

3

Мизинец вжался в кресло, потом безвольно стек на пол, будто в теле не осталось костей, и заполз под стол. Что-то тянуло назад, сдавливало шею. Наушники. Он скинул их.

Бетонное небо трещало, сыпало серыми снежинками. В кармане ерзал телефон. Мизинец достал его, уронил; на экране светилось «Мама». Экран потух. Наушники покачивались маятником на черной пуповине провода. Туда-сюда, контуженый метроном. Кто-то кричал.

Рядом ползал Зиппо. Царапина на скуле сочилась кровью. Взгляд парня наткнулся на Мизинца, и его глаза округлились, словно Зиппо не ожидал увидеть здесь кого-то еще.

— Это ракета? Они шарахнули ракетой?

— Что? — не сразу понял Мизинец, но глупый вопрос прояснил мысли. — Какая ракета…

Тот, кто кричал, замолк. Это был крик не боли — страха.

— Моя зажигалка! — Зиппо рванул из-под стола, врезался макушкой в столешницу; кабель вырвало из гнезда, и наушники упали на пол.

Мизинец поднял телефон, сунул в карман. «Золотая» зажигалка валялась у металлической ножки стола. Он взял ее, пополз вперед и дернул Зиппо за штанину. Это оказалась штанина Кляпа.

Кляп помог Мизинцу выбраться.

— Серый, ты как?

Мизинец пожал плечами, осмотрелся. Он плохо понимал, что происходит. События рухнули на него, как плита… потолок…

Над мониторами вилась пыль. Один конец плиты перекрытия остался на стене, другой уперся в пол. По новоявленному пандусу катились обломки. Мизинец не видел, что стало с молодым похмельным парнем, админом, но ему было страшно так, будто на его глазах дорожный каток переехал человека. Он заметил бутылку минералки, гармошку из пластика, и у него закололо в ладонях.

Погас свет.

Оказавшись в темноте, в злобном коварном ничто, Мизинец едва не вскрикнул. Плотный мрак тут же накинулся на него, принялся заколачивать в душный ящик, стенок которого Мизинец не видел, зато прекрасно чувствовал. Он раскинул руки, чтобы не дать похоронить себя заживо, задел кого-то и понял, что по-прежнему сжимает в кулаке зажигалку. Откинул крышку и чиркнул. Липкий палец сорвался с колесика. Он повторил попытку — вспыхнуло оранжевое пламя. Осветило белое плоское лицо с распахнутым ртом.

Мизинец отшатнулся.

— Отдай! Моя!

Зиппо вырвал у него зажигалку, огонек дернулся, но не погас.

В этот самый момент вполнакала зажглись потолочные лампы — те, что уцелели. Где-то за стеной загудел резервный генератор.

— Грабли убрал! — гаркнул Смурф. Мизинец обернулся на голос.

Смурф оттолкнул Тараса, который вцепился в рукав его косухи.

— Мне надо домой. Меня мамка убьет, — хныкал прыщавый парень.

— Вот зашибись, — сказал Смурф, вертя головой на толстой короткой шее.

В воздухе висел запах горелой проводки.

— Так, так, спокойней, — произнес седой дядька, Романыч.

Он поднялся с пола, отряхнулся, обошел бетонный пандус, раздавивший стол админа, и заглянул в пролом. «Что там было на втором… то есть первом этаже? — попытался вспомнить Мизинец. — Хостел?»

Романыч дернулся, но не успел. Что-то массивное, с острым металлическим углом обрушилось на его лицо. Ноги Романыча подбросило вверх, тело хрустнуло и конвульсивно забилось на обломках.

— Сука! — выдохнул Смурф.

— Боже, — вырвалось сразу из нескольких ртов.

Тарас закричал, кинулся к двери и исчез в коридоре.

— Сюда, к стене! — скомандовал Мизинец.

Все вжались в сырую кладку. Мизинец не хотел смотреть на тело Романыча, но взгляд постоянно тянулся туда. Смерть гипнотизировала.

— Что делать? — спросил Руся. — Что нам…

— Челку подрежь, — сказал брат-один.

Брат-два прыснул. Они словно таращились на подвал сквозь виртуальные очки. Апокалипсис без зомби, но с мертвецами.

Над головой ворочался, перекатывался тяжелый звук, эхо распада. Лампы скупо мерцали. По лицу Смурфа скользили горчичные тени. Мизинцу показалось, что Смурф ухмыляется.

— Надо проверить выход, — тихо сказал Оз, — вдруг завалило.

От этой мысли у Мизинца похолодело в кишках. Он кивнул.

— Кто со мной?

— Я, — сказал Кляп.

— И я, — вызвался Даник.

Коридор перекосило, как бесконечный вагон, накренившийся над пропастью. Стены дрожали, из швов сыпался цемент. Что-то шуршало за этими стенами.

— Это что? Крысы? — спросил Даник.

— Вряд ли, — ответил Кляп.

Мизинец промолчал. Уверенности не было — ни в чем. «Если крысы, — подумал он, — то очень большие».

Аварийный свет горел только в изгибах коридора. Парни свернули за угол и гуськом побежали к чахлому свету. Под потолком искрил перебитый кабель. Над лестницей стонал и выл ветер.

— Буря мглою небо кроет… — начал Даник, но тут же замолчал.

— Подождите здесь, — сказал Мизинец. — Если что, бегите обратно.

Он замер у нижней ступеньки, глядя вверх, потом стал подниматься.

Дверь в тамбур раздавило и сорвало с петель. Повсюду лежали битое стекло, сухие листья и — почему-то — каштаны. Дверь, ведущая на улицу, исчезла — дверной проем превратился в косой параллелограмм. В искривленном внешнем мире хлестали струи дождя.

Мизинец облизал пересохшие губы. Он преодолел еще пару ступеней, желая увидеть… что бы там ни было.

Фонарный столб упал прямо на парковку перед «Клубом», плафон разлетелся снопом оранжевых брызг. Остановочный павильон оторвался от земли и покатился, разваливаясь на куски. Вдоль аллеи с треском ломались деревья. Дома на другой стороне улицы качались взад-вперед. Человек — размытая ливнем фигура — цеплялся за чугунную скамью; они исчезли в мутном пыльном воздухе вместе — скамья и Тарас.

«Почему мы не слышали сирену?.. Была ли она?..»

Кто-то тянул Мизинца вниз. В проеме пронеслась шипящая волна, здание снова содрогнулось, и Мизинца отбросило назад. Он впечатался плечом во что-то упругое, не похожее на кирпичную кладку.

Оглушительно заскрежетало. Проем сузился до треугольного лаза. Там — вовне — рушился, исчезал город.

— Да очнись ты! Серый!

Кляп. Он крепко держал Мизинца, пытаясь стащить по лестнице. Грудь Кляпа смягчила удар о стену. Кляп кашлял. На улице выло и ревело. Гремел гром, тысячи невидимых молний вгрызались в землю.

4

Вой ветра стих.

Они стояли по колено (Даник по то самое место) в грязной воде. Мизинец прислушивался к тишине, оглушенный ее внезапностью. Кажется, ливень тоже закончился. Вода продолжала стекать с лестницы, но поток быстро иссяк.

Ураган, судя по всему, выбился из сил. Как и резервный генератор.

Сколько времени они провели в темном подвальном коридоре, подсвечивая испуганные лица экранами телефонов?

Что-то гнетущее, как ощущение новой грозы, висело в воздухе. Голова Мизинца была тяжелой, мысли — комковатыми. Он по-прежнему слышал плеск прибывающей воды, но не мог понять откуда.

— Там. — Оз показал вглубь коридора. — Думаю, трубы прорвало.

— Хрен тебе, — сказал Смурф и, тараня воду крепкими ногами, пошел в направлении игрового зала.

Старенький кнопочный телефон Смурфа давал чуть больше света, чем ничего. «Ну, он хотя бы водонепроницаемый», — подумал Мизинец, глядя на удаляющийся силуэт. Словил себя на мысли, что не будет грустить, если Смурф не вернется.

Мизинец осмотрел группу.

Кляп, верный Кляп, молча стоял рядом. Оз пялился в сторону лестницы, вслушивался, на что-то решался. Даник привалился к стене, скрестив руки на груди. Зиппо стучал зубами. Крафт шарил телефоном под потолком, пытаясь словить сигнал. Руся грыз ногти. Братья Ежевикины толкались, не поделив место под ржавой трубой.

— Что думаешь? — спросил Мизинец у Оза.

— Надо посмотреть.

— Наверху?

— Да.

— Вроде как стихло.

— Есть одна теория.

— Какая?

Оз молча побрел к выходу. Его колени двигались в воде, к штанине прилип ошметок размокшей бумаги.

Мизинец кивнул Кляпу, и они пошли следом. Свет фонарика отражался в воде бегущими полосами. Желтая полоса, маслянисто-темная, желтая, темная — призраки играли на пианино.

— Эй, вы куда? — позвал Зиппо.

— Надо глянуть.

Никто не захотел оставаться в желудке умирающего кита. В пораженной раком прямой кишке.

Их догнал Смурф.

— Там, сука, хлещет, как из поносной жопы!

— Водопровод? — спросил кто-то.

— Да хрен поймешь!

В треугольный лаз лениво текла вода. Листья, окурки, обрывки целлофана. Мизинец проследил взглядом за бежевой стелькой, и ему сделалось дурно. Стелька была маленькой, детской, ортопедической — когда-то он сам носил такие.

Лестница раскололась, и вода уходила в трещину — может, в какой-нибудь коллектор, может, в землю, может, прямо в ад.

— Кто первый? — спросил Руся.

— Ну, кто герой? — хихикнул брат-один.

— У тебя сопля к спине прилипла, — ткнул в плечо брат-два.

— Гонишь?

— Да сам глянь. Зеленая!

— Смой ее!

— Не буду я эту харчу трогать!

Мизинец на секунду зажмурился и глубоко вдохнул. Потом встал на четвереньки и пополз вперед. Вода казалась ледяной. На рукавах таяла серая пена. «Герой», — отупело подумал он.

— И звали его Кристиан Слейтер, — донесся из-за спины голос Зиппо. — И снимался он в «Ливне».

Когда они пролезли по одному в дыру, оставшуюся от выхода, то увидели выкорчеванные с корнями деревья и разрушенные дома; на аллее высился единственный мощный ствол — с дуба сорвало кору, поломало ветви; еще было много поваленных столбов и рекламных щитов; и множество перевернутых автомобилей; все это было внутри урагана.

5

— Солнышко, — сказал Даник, так ласково и простодушно, что у Мизинца заныло в груди.

«Солнышко в колодце».

Клубящаяся пепельная Стена подпирала небо. Куда ни обернись с запрокинутой головой, на что ни понадейся. Но они, пережившие ураган, все еще не понимали.

— Солнечный свет, небо, привет… — пропел Зиппо и стушевался. — Чего смотрите? Это из «Закона Мерфи». Отличный мульт!

Смурф завел руки за спину, соединил ладони и прогнулся. Косуха едва слышно затрещала, как статическое электричество.

— Пронесло, — сказал он.

— Я бы так не сказал, — тихо выговорил Оз.

Смурф поморщился.

— Ты там хер жуешь? Громкость подкрути.

— Это просто затишье.

— Ну и шикарно. То, что заказывали.

— Временное затишье.

— Усач, глаза протри. Небо чистоган. Ни ветра, ни капельки.

— Это потому что мы в центре урагана. В его глазу.

— И что это значит?

— Значит, что ветер скоро вернется.

Смурф сплюнул.

— Кругом одни траблы. И че? Обратно в клуб?

— Не лучшая идея.

— С какого перепуга?

— Клуб затапливает. Ты же сам видел.

— Тогда другой подвал найдем. С целыми трубами.

Оз покачал головой.

— Когда ударит Стена, фронт урагана, все будет намного хуже.

— Куда уж…

— Это прослойка между глазом и грозовым кольцом, в которой взрываются атомные бомбы. Шансов выжить нет. Не в этом урагане. Разве что спрятаться в бомбоубежище.

— Да брехня!

— А если он прав? — вмешался Мизинец.

Смурф обдумал это, пожевывая сигарету.

— Вот засада!

— Дай мобилу, — попросил Мизинец Кляпа. — Моя сдохла.

— Шкалы нет.

— Твою! — Мизинец повернулся к Озу. — Куда идет ураган?

Оз показал. Мизинец воззрился в противоположную сторону. Там был дом. Там была мама.

Там была дымчатая Стена.

Они слишком долго проторчали среди руин. Компания счастливчиков, у которых не осталось ничего, кроме везения. Они… он… что он мог сделать?

Мизинец понял, что смотрит на школу. Четырехэтажное здание высилось за разбитыми приземистыми строениями, в широкой расщелине между банком и старым ЗАГСом. Мизинец отрешенно смотрел на пустые окна, и в следующую секунду фасад с грохотом сполз со скелета перекрытий, будто кожа с костей демона, которого ошпарили святой водой; рассыпались и перекрытия.

Мечта миллионов школьников сбылась в извращенном, предельном виде. Школа исчезла в клубах пыли и дыма.

Это имело некий потаенный смысл. Наверняка имело. Иначе — зачем, почему?

До них долетел крик упавшего здания.

Смысл заключался в том, что скоро затрещат настоящие кости, их кости, и настоящая кожа, их кожа, будет сорвана с мышц и мяса, их…

— Мы ведь туда не успеем? — сказал Кляп; он тоже смотрел на школу, нет, дальше, туда, где когда-то были двор, и окно, выходящее в этот маленький мир, и родной голос, звучащий из этого окна. — Никак не успеем.

Мизинец медленно повернул голову — вправо, влево. Язык прилип к нёбу.

— Мама собиралась…

— Не надо, — оборвал Кляп.

У них обоих остались там мамы — в этих дворах, за этими окнами. Не видеть за ними отцов у каждого из друзей были свои причины: отец Кляпа ушел из семьи к мелированной тетке из соседнего подъезда, которая родила ему пышнощекого сына; отец Мизинца просто смотрел в другую сторону, а если оборачивался — на лице тлело разочарование.

Мизинцу внезапно стало душно. На углу горело здание, черный дым вырывался из окон первого этажа. Что там было? Фотосалон? Пиццерия? Барбершоп? Что было с этим городом всего несколько часов назад?

На парковке сигналил раздавленный столбом минивэн.

— Надо уходить, — сказал Даник. Ему что-то говорил Оз, Даник кивал.

— Иначе Стена нас проглотит.

Братья Ежевикины уже не выглядели беззаботными шутниками. Смурф легонько, но обидно хлопнул Мизинца по щеке.

— Че завис? Ходу.

Мизинец хотел отбросить руку Смурфа, но рубанул по воздуху.

В небе кружило много незнакомых птиц: красных, желтых, сочно-зеленых, фиолетовых.

Пепельная туча закрыла восточную часть неба. Мизинец уже видел подобное на «Ютубе». Клубящийся занавес, подпитываемый рухнувшими небоскребами.

— Похоже на ядерный взрыв, только без гриба, — сказал Крафт.

Впереди уже слышался треск ломающихся сучьев. Небо темнело у кромки. Огрызок стены над клубом медленно опрокинулся внутрь.

Вот тогда они побежали. За высоким неуклюжим Озом.

Не всем повезло так, как им. Об этом напоминали трупы тех, кого ураган застал на улице и в домах. Да, повезло. Их не подняло в небо и не выжало до последней капли. Не завалило, не затопило и не сожгло.

Ураган хотел исправить эту оплошность.

На тротуаре лежали дорожные знаки, куски черепицы, ветви. Все это — любой предмет, поднятый ветром, — скоро опять превратится в смертоносные снаряды. Которые будут колоть стены зданий, выбивать окна, корежить автомобили. Убивать.

Парни миновали один разрушенный квартал, другой. Мизинец обернулся. Стена отдалилась. Мизинец слышал по телику про Стену Рая, скрывающую Бога от глаз людей. За Стеной глаза урагана прятался дьявол. Дым жертвоприношений заслонил небо.

Внимание Мизинца привлекли странные граффити. На растрескавшемся фасаде трансформаторной будки была изображена красная человеческая фигура. Объемная, почти живая.

Фигура отлипла от будки, сделала два бесцельных шага, качнулась, замерла и резко развернулась. На человеке не было одежды; тело было изранено — Мизинец видел только белки глаз.

Человек поднял к небу руки и засмеялся.

Мизинец отвернулся и побежал быстрее.

— Надо было остаться! — кричал Смурф. — Переждать! А так мы залезли в самую сраку!

— Нас бы затопило, — оправдывался Оз.

— Он тебя заставлял бежать? — сказал Мизинец.

— А что, нет? Вся эта муть про Стену и ядерные бомбы! — Смурф со свистом втянул воздух. — Блин, жрать охота. О, глянь! Каэфсишку развалило!

— Халявные бургеры! — закричали братья Ежевикины.

— Айда!

Смурф и братья рванули к расколотому лицу Полковника Сандерса.

Попутчики остановились.

— А что, так можно? — спросил Зиппо.

Мизинец смотрел на Оза.

— Надо бежать, — сказал тот.

— Сколько?

— Не знаю. Час или два. Ураган медленный, нам повезло.

— А потом?

— Остановимся перед Стеной. Будет время.

Мизинец кивнул. Пытался отдышаться. Осмыслить.

— Ну, побежали? — просительно сказал Оз.

— Без этих?

Оз понурил голову.

Мизинец рассмотрел и такую возможность: оставить Смурфа и братьев, разделиться, убежать.

— Подождите пять сек.

В дверях ресторанчика пахло жареной картошкой. Самих дверей, разумеется, не было. Большей части потолка тоже.

Смурф пытался продраться сквозь завалы столов.

— Сука, крови сколько…

— Может, кетчуп, — сказал брат-два.

— Эй! — крикнул Мизинец. — Мы сваливаем. Стена еще близко. Сделаем остановку через час или два.

— Кто сказал?

— Оз!

— Кто?

— Усатый.

Смурф какое-то время молчал.

— Без нас валите? — холодно спросил он.

— Если вы остаетесь.

«Скажи, что остаешься… Зачем я вообще с тобой разговариваю?»

— Ладно, усач прав. Оторвемся, тогда порыщем. Атас, инкубаторы!

В помещении заметались разочарованные голоса братьев. Один из них, кажется, что-то жевал.

Группа ждала на перекрестке. Они снова побежали.

Мизинец встретился взглядом с Кляпом, тот попытался улыбнуться.

— Вот смотришь вперед, спокойно вроде как… а за спиной…

— Ага.

В горле стояли слезы. Горечь и слизь. Мизинец сглотнул. Смотрел вперед. Только вперед.

Да, внутри урагана могло быть тихо и спокойно. На многие километры вокруг — обыкновенный теплый день.

Но, как сказал Оз, шансов выжить в Стене урагана было немного.

Ноль целых ноль десятых.

Глава 3

Поля, поселки. Гиперган. Смурф толкает Мизинца. Из Стены. Другие (бедствие)

1

Солнечный день на центральной площади ада.

Тягучий, сонный бег. Потом — шаг, передышка в движении.

Туман полз по дороге тонкими струями. Дорога повернула. Парням пришлось сойти и двинуться через поле, чтобы держаться по направлению пути урагана. Оз часто сверялся с компасом и картой — использовал телефон лишь для этого, не тратил заряд батареи на фонарик.

Они прошли мимо дорожного знака, присыпанного комьями земли и травой. Мизинец представил, что у них под ногами толстое стекло, а над головой — объектив микроскопа. «Посмотрите, профессор, как движутся эти малявки, они следуют за невидимой осью, у них есть разум!»

Перевернутый трактор. Жестяное ведро. Раскиданные катушки соломы — ветер разнес их по полю, перемешал стебли с землей, сплел сеть из желтых капилляров. Или это не солома, а сено?

— Эй, Оз! Чем солома от сена отличается?

— Солома — это сухая пшеница, а сено — разная трава.

— А это что?

— Солома.

— На удобрение годится?

— Кажется, да.

«Ну, хоть какой-то плюс от урагана, — подумал Мизинец. — Должны же быть и плюсы, ведь так?»

Поля были черными, серыми, пустынными. Мизинец не знал, виноваты ли в этом ураган или осень. Глядя на поломанные стебли, вспомнил человека-свастику.

— Слушай, Оз. А ты нигде не читал про похожего монстра с вывихнутыми руками, который замирает, когда на него смотришь? Ну, который Крафту приснился.

Крафт оторвался метров на пятьдесят. Перепрыгивал через борозды, футболил комья земли.

— У американских, — Оз нахмурился, — хм, или африканских племен есть легенда про получеловека с одной рукой и одной ногой. Когда это существо поворачивается к тебе единственным боком, то становится невидимым.

— Не очень-то и похоже, — сказал Мизинец.

— Это как посмотреть.

— А как надо? Сбоку?

— Архетипично, — отмахнулся Оз.

— А имя у этого половинчика есть?

Оз подумал.

— Чируви.

— И как он убивает людей?

— Если с ним встретиться, то он предложит драться. Проиграешь — Чируви тебя съест. Победишь — получишь награду.

— Значит, Чируви людоед?

— Угу.

— А награда?

— Не помню. Может, покажет дорогу домой.

Мизинец задумчиво кивал. Оз оглянулся.

— Надо ускориться.

Побежали дальше.

Через час или около того с ними поравнялся Смурф.

— Я тут подумал. Ты чего без очков?

— А что? — насупился Оз.

— Как же. Нормальный задрот — да и без очков. — Смурф заржал и подмигнул Мизинцу.

Оз молчал. Смурф не унимался.

— Он операцию сделал, — сказал Мизинец.

— А что, самому слабо́ тявкнуть? А, задрот?

Оз не ответил, только губы двигались.

— Правда, что фары подкрутил?

— Правда, — буркнул Оз.

— Теперь на телок издалека зырить можешь? Какой зум?

— Он как Хищник видит! — сказал Зиппо. — Тепловое зрение!

— Да завали уже!

Зиппо отстал. Улыбка болталась на его лице, как респиратор, у которого лопнула одна резинка.

Они пересекли серпантин проселочной дороги. В канаве лежала корова: копытами вверх, мушиное облачко над животом. «Интересно, как мухи переносят ураган?»

Ни легкого ветерка, ни капли дождя. Слева, за полем, виднелся холм с плоской вершиной. За холмом поднималась Стена глаза, над ней — синее небо. Они словно бежали внутри стадиона, гигантского «Колизея»; трибуны, сотканные из грозовых облаков, вращались с бешеной скоростью.

Братья Ежевикины набили карманы диким маком.

На краю поля замаячили очертания домов, хлевов. Пахло сырой землей. Скучковались, перешли на быстрый шаг. Двигались в направлении поселка.

— А я мужчиной в четырнадцать стал, — с гордостью сообщил Руся.

Смурф задвигал кулаком около паха.

— Так? Вручную?

— Соседка с третьего, на три года старше. С сестрой дружила. И к маме часто ходила, подшить что-нибудь, все дела. Запала, короче, на меня.

Смурф фыркнул. Братья Ежевикины оживились.

— Ты смотри, и не краснеет, — сказал брат-один.

— Наврал столько, что в рюкзак не влезет, — поддержал брат-два.

— Не хотите — не верьте.

— Да рассказывай! — попросил Даник.

Мизинец видел, что всем интересно, даже братьям. Оглянулся: Оз отстал от группы — плелся, опустив голову. Из всех попутчиков он выглядел самым уставшим.

— А что рассказывать. Зашла она как-то, а сестры дома не было. Только я.

— Сколько сеструхе лет? — спросил Смурф.

— Моей?

— Нет, моей.

— Сейчас двадцать.

— Сиськи большие?

— Да я ж не про сестру…

— Вдул бы ей?

— Кому?

— Коню, кому!

— Да пускай расскажет, — попросил Крафт.

Смурф разрешил.

— Ну так вот… — продолжил Руся, уже без запала. — Сказала, что сестру подождет. Я в комнату свою ушел. За компом сижу, и тут она заходит.

— Соседка? — на всякий уточнил Даник.

— Ага. В халатике расстегнутом.

— У-у! — загудел Зиппо.

— Я офигел. А она говорит: «Что смотришь? Делать надо». И на кровать легла. Там вся выбрита, все как надо. Все показала, всему научила.

— Учительница первая моя, — улыбнулся Мизинец.

— Да гонит он, — сказал Смурф.

— Точняк, — подхватил брат-один.

— Сто пудов не нюхал, — добавил брат-два.

— Не гоню!

— В рот взяла?

Руся с достоинством кивнул.

— А ты?

— Да ну вас…

Руся ускорился, завозился с рюкзаком. Достал бутылку минералки. От него не отставал Даник, что-то спрашивал, глядел снизу вверх. Мизинец уже не слышал, о чем они говорят. К Русе и Данику подкатил брат-два, ухмыляясь, щелкнул по козырьку Даниковой бейсболки, взгромоздил руку на плечо. Даник скинул. Брат-два глянул на него свирепыми глазками, но отошел.

Красные замшевые туфли Руси поросли грязью. Светлые подстреленные джинсы потемнели, словно закопченные изображенным на носках пламенем (смотрелось забавно: огонь будто бы вырывался из ботинок). Кофта с капюшоном и кожаными заплатами на локтях уже мало смахивала на дорогую брендовую вещь. Мизинец недолго смотрел в спину Руси, потом перевел взгляд на холм.

Зиппо подождал, пока рядом не окажется Смурфа. Сказал:

— А помните фильм, где вся электроника вышла из строя?

Никто не помнил.

Связи не было. Возможно, ураган гасил любые сигналы. Возможно, говорить и отвечать было некому.

Оз сказал, что ураган долго не протянет. Выдохнется. Умрет. Гигантскому тепловому двигателю требовалась вода, много теплой воды. Еще день, может, два — и начнет глохнуть. Оз не знал, — не мог же он знать все! — как долго продержался над сушей ураган-чемпион, но думал, что дня три или четыре.

Миновали кладбище — разрушенная церквушка, покосившиеся, разбитые надгробья — и вошли в поселок.

Гравийку устилали доски и шифер. Ветер выбил стекла, сорвал крыши, снес заборы, повалил опоры линий электропередач. То же самое они видели в прошлом поселке — правда, тот был побольше, может, райцентр.

— Осторожно! — крикнул Даник.

Зиппо остановился.

— Чего вопишь?

— Провод!

— А-а… Дзяк!

Под ногами валялись картофельные клубни.

— Горяченького хочу! — сказал Крафт.

Они шагали по дороге, узкой и замусоренной, как деревенская речушка, и собирали картошку.

2

Поселок безмолвствовал. Мертвые участки: развалины одного начинаются из развалин другого. Туман над мусорными грудами, в щелях, норах. Над мертвецами.

Металлический сарай вынесло ураганом на дорогу — там и лежал, перевернутый. Рассыпанные инструменты. Каждый что-то подобрал. Мизинец — крестообразную отвертку.

Костер развели на окраине. Чего-чего, а дров было в избытке. Обложили со всех сторон кирпичами. Когда прогорело, сгребли угли в кучку и зарыли картошку.

— Никогда так не пробовал, — сказал Руся.

Смурф каркнул.

— Это тебе не на соседок дрочить.

— Двадцать минут, и готово, — сказал Даник.

— Так быстро? — спросил Крафт.

— Ага.

— Я подрыхнуть думал.

— Дрыхни. Потом разогреем.

— Если ноги делать не придется.

Рядом развели еще один костер, устроились кругом. Братья насаживали на ветки куски колбасы. Мизинец и Кляп держали над углями ломти черствого хлеба. Оз листал книгу.

— Ну, что там? — спросил Зиппо. — Разобрался с ураганом?

— Бомби новую теорию, — сказал Мизинец.

— Главное, чтобы в штаны не набомбил, — сказал Смурф.

— Да оставь его в покое.

— С чего это? Потому что у него компас и новые фары?

Смурф плоско улыбался. В поселке он рыскал по руинам большого дома — отстал, вернулся довольным. Мизинец признался себе, что боится Смурфа.

— Глобальное потепление, — робко сказал Оз, и все притихли. — Как вариант. Мировой океан перегрелся и родил гиперган.

— Гипер… что?

— Гиперган. Суперураган. Он может возникнуть, если температура воды в океане выше пятидесяти градусов.

— А это возможно?

— Ага. Если в океан упадет астероид. Или проснется мощный вулкан.

— Супервулкан! — сказал Зиппо.

Оз кивнул с серьезным видом.

— Ну да.

— О! Я тоже голова! Как в «Играх разума»!

Оз продолжил:

— Ученые считают, что гиперганы могли уничтожить некоторые виды динозавров. А еще они могут вызывать новые гиперганы, как бы делиться.

Даник присвистнул. Мизинец положил рюкзак под голову и закрыл глаза. Охриплый голос Оза успокаивал. От костра исходили слабые волны тепла.

— Но вряд ли мы в гипергане…

— Почему? — расстроился Зиппо.

— Он, скорее всего, разрушил бы озоновый слой.

— А я думал, что такие ураганы появляются только там, где всегда тепло.

Это сказал брат-два. Мизинец даже приоткрыл один глаз. В кои-то веки от Ежевикиных пришел не тупой комментарий, а какая-никакая мысль.

— Так и есть. Сильные ураганы у нас редкость. Но случаются. Перекос в климате. А еще… — Зашуршали страницы; книга просохла и выглядела нахохлившейся. — Африкано-восточная волна могла пойти не на запад, а на север, на Россию. Что-то сбило ее с пути.

— Сложно, — сказал Зиппо.

Стало тихо. Потрескивали сучья и головешки.

Мизинец вязко проваливался в сон.

— Надо его как-то назвать, — сказал кто-то; может, внутри сна. — Ураганам ведь дают имена!

— Ага. Бабские.

— Не только.

— Да лан! А Катрина, а…

— А-а, и все?

— Просто забыл.

— Да по-разному называли. И греческими буквами, и как персонажей из мифов, и именами политиков. Потом на кого-то за это в суд подали, и ураганы стали называть именами жен политиков.

— Ха! Прикол.

— Так как наш ураган назовем?

— С каких пор он наш? Мне он на хер не вперся.

— Предлагаю назвать «Маргарита Андреевна»! Как нашу математичку!

— Не! «Дракон»! Оз про дракона рассказывал.

— «Задрот» назовем!

— «Залупа»!

— «Армагеддон»!

— Да завалите уже!

Голоса снова стихли.

Мизинец не спал. В памяти всплыло признание (байка?) Руси про фривольную соседку. Мизинец подумал: «Марина… Катя…»

Марина была первой, кто предложил ему встречаться. Сколько ему тогда было? Одиннадцать? Двенадцать? Ну, как предложила… К Мизинцу подошла подруга Марины и сказала, что та хочет, чтобы он проводил ее домой. Сама Марина стояла в отдалении, ждала, поглядывала. Он пошел провожать. Она была худенькая, светловолосая, с большим красным ртом. Мизинец понимал, что может ее поцеловать, она этого хочет, но боялся облажаться. Он еще не целовался с девчонками по-настоящему. Слышал, что надо тренироваться на помидорах. Нырнули в арку, перешли дорогу. Молчали. Он украдкой отвернулся и попытался поцеловать собственный кулак — бугорок кожи и мышц между указательным и большим пальцами. Марина открыла подъездную дверь, и они стали все так же молча подниматься. Мизинец был готов провалиться под землю от неловкости. Марина остановилась на площадке между третьим и четвертым этажами. «Ты на каком живешь?» — спросил он. «На пятом». Вот сейчас, сейчас! «Тогда пока», — сказал он и побежал вниз. На этом все и закончилось. В прошлом году он услышал про Марину разные гадости: девочка пошла по рукам. А он продолжал оставаться девственником.

Наверное, могло получиться с Катей. Мизинец и Кляп таскались за ней вдвоем. Друзьям стукнуло четырнадцать. У Кати были короткая мальчишечья стрижка, дерзкое личико, острый нос и красивые белые зубы. Она долго выбирала, кому отдать предпочтение. Наверное, ей нравилось играть. Выбрала Мизинца — сообщила об этом «ВКонтакте». Мизинец показал Кляпу. Кляп кивнул, попытался улыбнуться. Мизинец встретился с Катей один раз, они долго целовались, разговор не клеился. Чего-то не хватало. Кляпа. Мизинец написал Кате, что ничего у них не выйдет. Это было легко. Она не особо ему нравилась. «Плоская, как доска, — сказал он Кляпу. — Найдем посисястей».

Мизинец заснул, и ему приснилось, как они — он, Кляп и другие дворовые пацаны — меряются членами на крыше теплового узла.

— Ого, у тебя большой. Наверное, как у бати…

Во сне не было стыдно. Во сне ему было тринадцать лет.

3

Мизинец проспал час. Проснулся сытым и несчастным. Не мог объяснить сам себе почему, просто было гадко на душе.

Дежурил Крафт. Он разбудил остальных. Был обруган и проклят.

У костра лежала печеная картошка. Подкинули веток, сунули почерневшие клубни в огонь. Собрали вещи, разворошили костер палкой, достали горяченькое.

Побежали, сдирая с картошки шкурки, выковыривая мякоть пальцами.

— Эх, соли нет, — сказал Даник.

Квадраты темно-серых полей. Велосипед без переднего колеса, погнутая рама. Крик ворон. «Куда делись попугаи?»

Наткнулись на пересекающий поле ручей. Стали разуваться, вроде неглубоко. Заметили недалеко низкий железный мостик — перешли по нему. На юге потянулись приземистые строения — фермы, что ли…

Смурф сплюнул. Длинная слюна повисла на подбородке.

— Сука! — Он отер лицо рукавом. — Заманал этот движ!

Мизинец промолчал.

— А вдруг ураган никогда не кончится? — сказал Руся.

— Это как? — спросил Мизинец.

— Ну, будет ползти и ползти. Вечно.

— Так не бывает.

Если бы это сказал Оз, прозвучало бы убедительней. Но Оз бежал последним.

— А что, если ураган везде? — не унимался Руся. — Ну, как воздух.

— Так не бывает, — повторил Мизинец. Он чувствовал на себе взгляд Смурфа.

— Или он просто огромный, на весь континент.

— Чушь.

— А с хера чушь? — вступил Смурф. — Потому что не усач твой сказал?

— При чем тут это… да сам подумай.

— Я вот и думаю. Давно втираю. Надо убежище искать. Бункер, как у жирных америкосов!

— Бежать безопаснее.

— Кто сказал? Ты?

Смурф остановился. Мизинец тоже хотел, но не мог смыться от этого бритоголового крепыша. Какой дебил назвал его Смурфом? Парень, стоящий напротив Мизинца, не имел ничего общего с забавными голубенькими существами. Даже синева его черепа была злой, холодной.

— Мы все так решили, — сказал Мизинец.

— Все — это кто? Ты и усач?

— Не только.

За спиной Смурфа маячили братья Ежевикины. Носы задраны, вынюхивают, предвкушают.

— Ты это к чему? — спросил Мизинец.

— Я что, мало́й, невнятно базарю? Переждать надо.

— Бункер еще найти надо. А если и найдем… завалить может, и тогда от голода…

— Да хорош пугачей пускать.

— Я пытаюсь обо всем подумать.

— А я, значит, нет? — зарычал Смурф и толкнул его в грудь.

Тычок был несильным, но Мизинец отшатнулся. Смурф подскочил.

— Ну что? Подумал об этом?

— Смурф, угомонись. — Мизинец выжал из себя что-то вроде улыбки. — Ты чего?

Смурф ткнул его кулаком в живот. Не ударил — отпихнул.

— Успокаивать он меня будет!

Мизинец чувствовал капли чужой слюны на своем лице. Смурф наседал. Мизинец толкнул его в плечо. Смурф довольно оскалился и толкнул в ответ. На этот раз сильно.

Мизинец отлетел назад, врезался в братьев Ежевикиных, которые умудрились обойти его со спины. Брат-один схватил его за руки, но тут же отпустил, будто опомнившись. Или брата-один оттолкнул Кляп? Мизинец не понял. Брат-один отошел в сторону, просительно глядя на Смурфа.

Смурф смотрел на приближающуюся Стену. Улыбался левым уголком рта.

— Ладно, попихались, и хорош. Давай, еще день, а там глянем, как карта ляжет.

Мизинец ответил не сразу.

— Добро.

— Ну и лады.

— Лады, — кивнул Мизинец. Ему не понравилось, как звучит его голос.

— Норма? — спросил Кляп.

Мизинец кивнул: ага. Побежали по полю, припорошенному сухими стеблями, предоставленные сами себе. Оз держался рядом, то и дело косился.

— А что, если и правда не закончится? — снова заладил Руся. — Что, если это не ураган?

— А что? — сказал Крафт. — Сиськи твоей мамы?

— Рак! Опухоль!

— Вот фигня!

— Сам ты фигня!

Смурф не лез в разговор. Мизинец тоже.

В голове крутилось: «Надо было сказать, чтобы искал свой бункер. Никто его не держит».

Гудящие ноги пронесли мимо мятой ржавой цистерны. Звук шагов тонул в рыхлой земле. Вперед, вперед, вперед. Не оглядываться. Как же надоело оглядываться! Внезапно захотелось развернуться и побежать в другую сторону. Проверить, не шутка ли этот великий и ужасный ураган. Эта гребаная Стена. Так иногда, прижатого толпой к дверям автобуса, его охватывало желание врезать кулаком в стекло — просто сделать то, чего делать нельзя, что-то сломать. Мизинец отогнал дикую мысль.

Он впервые подумал о группе как о кочевниках. Кочевники из сотни книг и фильмов. Бесплодные земли, тощие люди-волки и люди-зайцы. «Мы тоже превратимся в грязных бродяг… осталось недолго».

— Сюда, — позвал Оз. — По дороге.

Позвал тихо, словно хотел, чтобы его услышали только Мизинец и Кляп. На экране телефона Оза подрагивала виртуальная стрелка компаса.

Мизинец крикнул попутчикам, и группа побежала по дороге. Небо темнело. Впереди показался новый поселок — проступил карандашным рисунком.

Что-то кололо в правую ступню. Мизинец остановился, сел на асфальт, стянул кроссовку и вытряс камешек. Подошва треснула. «Только этого не хватало».

Его ждал Кляп.

Мизинец зашнуровал кроссовку, поднялся и махнул рукой: погнали.

4

Шли в темноте, высоко поднимая ноги. Столько фонарей вокруг, столько приборов, распугивающих тьму, гирлянд, светодиодных лент, а убери электричество — и все мертво, усилия насмарку. Древние страхи возвращаются. Древняя ночь торжествует. Древний космос хохочет, захлебывается смехом при виде жалких потуг телефонных фонариков и единственного ручного, найденного в последнем городе.

Остовы кирпичных домов вдоль узкой дороги. Перекрещенные вязальными спицами столбы. Парни перелезли через сорванную скатную крышу, перегородившую путь. При такой скорости нечего думать о форе. Скорее бы оказаться на чистой дороге…

Время. Нужно время. Чтобы осмотреться, обжиться в новом мире, сделать факелы, что-то еще. Но как обживаться на ходу? Когда не можешь закрепиться на одном месте, на своем необитаемом острове? Когда не можешь натянуть между деревьев кусок брезента, прибить несколько досок, постелить одеяла — и назвать это домом?

Руся кашлял; судя по хрипам, простыл. Телефон Крафта сдох — минус один фонарик.

Продирались сквозь завалы, карабкались. Медленно, очень медленно. Темно, очень темно. Мизинец споткнулся обо что-то, повалился ничком — в мягкое, прелое. Диван. На диване лежал труп. Сухое стариковское тело, сложившееся в пояснице, как футляр. Лицо ткнулось между голеней. Мизинец едва не коснулся рукой грязной пакли волос. Вскочил, обошел диван с мертвецом, двинулся дальше. Позвал Кляпа, тот ответил из темноты по левую руку.

Делали переклички.

Мизинец поискал луну, которой не было. Ночь скрадывала даже расплывчатые контуры зданий.

Увидели впереди отсветы огня. Горела часть поселка. Сильнее всего — какое-то административное здание. Пламя перекинулось на соседние дома. Ураган не справился с пожарами. Не до конца. Дома вдоль дороги тлели изнутри. Нерукотворные костры на руинах.

Группа растянулась. Высматривали еду, воду, полезные вещи. Воздух пах сажей.

Шедший последним Мизинец почувствовал, как тело покрылось гусиной кожей, волоски на шее вздыбились. За ним кто-то шел. Крался.

Может, кто-то из попутчиков? Отстал, завозился в мусоре?

Мизинец почему-то знал, что это не так. Сделалось не по себе. Он перебросил рюкзак на грудь, сунул в него найденную пачку макарон, оплавленную по краю, и обернулся.

Сначала ничего не увидел.

Остановился, всматриваясь. Теряя время. Поднял взгляд. Черным-черно. Ночью Стену не увидишь. Зато почувствуешь приближение: ветер, дождь. И тогда главное — знать, в какую сторону делать ноги.

Опустил взгляд. Пустые разрушенные квартиры — горят, как исполинские бензиновые лампы. У стен колеблются тени. И не только у стен.

Карликовая тень двигалась по дороге сквозь мусорные завалы. С нее что-то сыпалось — кусочки темноты.

Тень исчезла.

— Кляп, — тихо позвал Мизинец. — Кляп… Дима…

Кто это? Что? «Человек-свастика… Чируви… Я не вижу его, потому что он повернулся ко мне единственным боком… замер, наблюдает…»

Тень появилась слева, из-за акульего плавника кирпичной кладки. Она наплывала, расталкивая мусор… нет, мусор послушно расступался перед ней. Вот тень проплыла под окном, откосы которого облизывали язычки пламени, и Мизинец смог ее рассмотреть.

Его охватил страх. Этот страх был родом из глубин, каменных подземелий, навсегда лишенных благоразумия света. Он был древним и слепым. Уродливым.

Страх вынудил забиться в самый дальний уголок вселенной (им оказался перевернутый на бок микроавтобус), страх обездвижил. Сквозь разбитые окна Мизинец следил за надвигающимся кошмаром.

Не Чируви… не человек с вывихнутыми конечностями…

К нему приближался карлик. То, что это не ребенок, Мизинец понял, когда пламя осветило застывшее морщинистое лицо. Теперь же он разобрал, как двигался карлик. Узкая платформа с двумя колесами по бокам…

Карлик ехал на гироскутере.

Это испугало Мизинца больше всего. Больше неподвижного лица с красными провалами пустых глаз. Больше мусора, который сыпался с маленькой фигуры, — карлик будто крошился.

Красные глаза-дыры исследовали улицу.

Из-за спины существа появилась вторая фигура. Еще один карлик на гироскутере. Древнеегипетских богов иногда изображали коротышками — Мизинец узнал это, когда гуглил про карликов, впечатлившись сериальным Тирионом Ланнистером.

«Хватит, уезжайте», — взмолился он. Кто-то должен был остановить это движение. Мизинец с трудом поднял лицо к черному беззвездному небу. Нет, он ошибся. Звезды были, но очень тусклые, испуганные. И миллионы лет до рассвета. Вот если бы на тех, кто двигался в руинах, упал луч солнечного света — они бы окаменели, точно-точно. Но сейчас все было наоборот. Луч тьмы упал на него — обездвижил, умертвил.

Низкорослые существа остановились в нескольких метрах от автобуса, за которым прятался Мизинец. Стояли на колесных досках, светящихся белыми огоньками, всматривались в улицу и разваливались на части. Но не умирали.

Налетел ветер, зашевелил бумагу и сломанные ветви. Дыхание Стены.

«Они пришли из Стены. Она родила их».

Мизинец заставил себя отвернуться и поползти прочь. Он подумал о группе, от которой отстал, возможно, навсегда, и пополз быстрее. Главное — не оборачиваться. Не оборачиваться.

Что-то мешало ползти, цеплялось за вспученную обломками землю. Рюкзак. Мизинец приподнялся, перевесил рюкзак на спину, пополз дальше. Прислушался: ничего. Только колотушка сердца, потрескивание пламени, хруст веток под ладонями и коленями. Не порезаться о стекло, не оборачиваться… Он подобрал обломок пластиковой трубы.

«Если я не побегу, то Стена нагонит меня. Стена… и эти…»

Взгляд остановился на большом треугольном осколке стекла, который торчал почти вертикально, освещенный горящей лужицей смолы. В осколке, как в боковом зеркале автомобиля, мелькнуло мутное отражение.

Мизинец оглянулся.

Расстояние между ним и карликами не изменилось. Тот, что стоял левее, распахнул безгубый рот и беззвучно закричал. Наверное, это был крик. Потому что лицо карлика удлинилось, красные дыры превратились в красные щели, а на шее натянулись коричневые жилы. При этом — ни звука.

«Это какой-то ультразвук… который сведет меня с ума».

Мизинец поднялся и побежал. Ни разу не обернулся. Почти убедил себя, что разум сыграл с ним злую шутку. Сон наяву. А еще Крафт со своими кошмарами, с изломанными фигурами… Во что были одеты эти карлики? Лохмотья? Спортивные костюмы? Он не помнил. Значит, точно сон. В сознании отпечатались лишь дурацкие гироскутеры и морщинистые лица. Почему карлик кричал? Кто он… они? О чем был сон? О хранителях, которые стерегут спуск в храм?

Горящие дома остались за спиной, за небольшим изгибом дороги. Погасли, как комки бумаги, превратившиеся в черные ломкие цветы. И стало темным-темно.

Мизинец пошел вперед, вытянув в темноту руку. Больно ударился ногой о поваленный столб или дерево. Обогнул. Пошел дальше. Шарил в мутном киселе: серые контуры, пятна. Понял, что потерял трубу. Остановился, достал телефон, давил и давил пальцем, швырнул в сторону — закричал.

И услышал ответный крик. Словно из ушей выскочили воздушные пробки.

— Мизинец! Серый!

— Мало́й!

— Эй!

— Мизинец!

И огни — они приближались вместе со знакомыми голосами. Кляксы мутного света. Он пошел на них, вытирая слезы.

Подбежал Кляп.

— Блин, а мы тебя ищем.

— Я…

— Эти хотели уйти. Без тебя.

— Ушли?

— Нет.

— Хорошо.

«Лучше бы ушли».

Из темноты выплыл Оз. Даник. Крафт. Зиппо. Руся. Вдалеке светились огоньки сигарет, не приближались.

Крафт глянул на Мизинца так, словно все понял.

— Ты где застрял? — спросил Даник.

— Да так…

— Ну и ночка. Погнали!

Мизинец припустил за Кляпом, боясь отстать. Дорога расчистилась. Из-за невидимых облаков показалась луна. Осветила кряжистые постройки, которые стояли на некотором отдалении от дороги.

На окраине парни выбежали на трассу.

5

Она запрыгнула в пустую маршрутку.

— У парка остановите. Спасибо.

На приборной панели лежал всякий хлам. Крутились на ниточках компакт-диски — господи, как неохотно мы выкарабкиваемся из прошлого. Из ненужного. Из неудачных браков.

Водитель попался разговорчивый.

— Погодка в стране, а? — Он кивнул в зеркало заднего вида. — Что творится!

— Точно, — вяло согласилась она.

— К нам, говорят, идет. Не уймется.

Она сделала вид, что копается в сумочке.

В салоне было жарко. Сидела у окна, смотрела на опостылевший город. Почти у самого парка поднялся сильный ветер. Словно из ниоткуда, в момент. Качнул маршрутку. Она ойкнула, схватилась за спинку переднего кресла.

— Явился, а мы и не ждали! — излишне бодро сказал водитель.

Радио сообщило о крокодиле, сбежавшем из затопленного Ленинградского зоопарка.

— Чума-а! — протянул водитель. — Вот тебе и культурная столица.

Она не уловила связь между крокодилом и культурой — в ужасе смотрела, как за забором валится набок ветвистый клен. До Питера было далеко, но ураган принес скверные новости. Ураган и был плохими новостями.

— Вот уж кому-то не повезет. Как в фильме «Челюсти».

Голос водителя раздражал.

— В «Челюстях» была акула, а не крокодил, — сказала она.

— Один черт кусачий.

Завибрировал телефон, и у нее задрожало внутри. Сын. Нажала «ответить», осторожно поднесла телефон к уху.

— Мам, что тут творится! У беседки крышу сорвало! Мам, ты где?

— Я… около парка…

— Что ты там делаешь? Мам?

Она не знала. Забыла.

Подняла испуганный взгляд. Водитель смотрел на нее через спинку кресла.

— Вам точно в парк надо? Давайте я вас домой подкину.

Она благодарно кивнула. Как она могла злиться на этого человека? Он поможет ей, привезет к сыну!

— Я скоро буду, — сказала в телефон. — Алик, ты меня слышишь? Не выходи из дома.

Водитель по-прежнему внимательно смотрел на нее. По лобовому стеклу хлестали капли дождя.

— Скажите, чтобы закрыл окна и спрятался в ванной. Так надежней.

— Алик, слышишь… Закрой окна…

Звонок оборвался.

— Ничего, ничего, прорвемся. — Водитель переключил передачу, аккуратно развернул машину и повел сквозь ветер. — Эх, самое время для добрых дел.

— Спасибо, — тихо ответила она, сжимая в дрожащих руках телефон.

Маршрутку трясло. Она видела, как порыв ветра сорвал мужчину с велосипеда, протянул по луже, тот вскочил и побежал, низко пригнув голову. Велосипед бросил на дороге. В окно через проход ударил камень — выбил, как искру, сетку трещин.

— На пол! — крикнул водитель. — Голову прикройте!

Она упала в проход, накрыла голову сумочкой. Со звоном лопнуло стекло. Что-то несильно ударило по спине, на руки посыпались осколки.

— Живы?

— Да…

— Ничего, ничего. Доедем.

Ураган набирал силу.

* * *

Ураган начался, когда он поднялся из метро.

Показалось, что природа странно застыла. А потом пылевой столб — невесть откуда взявшийся — разнес строительные ограждения.

Он пригнулся и побежал к торговому центру. Из кармана вылетела купюра, сдача за проездной. Развернулся и бросился назад, поймал на лету. За спиной громыхнуло: обвалился балкон. Бетонная плита рухнула там, где он мог оказаться, не кинься за деньгами. Не было времени это осмыслить.

Ветер ударил с новой силой, заставил распластаться на дороге. Люди бежали в другую сторону — в подземку. Катились по тротуару, словно кегли. Он поднял голову: вернуться или добежать до торгового центра?

Через дорогу упал столб, подломил под себя детское тело. Ветер валил тяжелые рекламные баннеры. Ломал деревья. Отрывал, крушил, швырял. В ушах стоял сильный гул. Земля отзывалась глухими ударами.

Его протащило по плитам, отпустило. Ничего не соображал. Горели содранные в кровь локти, колени, бедра. Схватился руками за дугу велосипедной парковки. Плохо видел от пыли и песка. По голове и плечам барабанили мелкие камни, щепки.

Над проспектом кружили сорванные кровли. Огромные осенние листья. Вырванные с корнем деревья падали на машины, дома, людей. Кусок кровли протянуло по крыше трамвая и шваркнуло на подземный переход.

К нему полз молодой парень, тянул руку. Он тоже протянул руку, получил по голове ножкой рекламного штендера — и застыл в черной пустоте.

* * *

Проснулась от страшного звука. Грохот. Будто взрываются снаряды. Она хорошо помнила этот звук — ребенком пережила войну.

Проковыляла к окну. С ужасом смотрела, как из земли выползают корневища огромного тополя. Падали столбы, гнулись деревья. В мерцающей полутьме жалили молнии. Сарай разлетелся на щепки.

Мелькнула мысль: зря переехала. Зря послушала дочку.

— Божечки, да что же это… Рябиновая, как есть Рябиновая…

Когда была маленькой, дедушка рассказывал о Рябиновой ночи. В эту ночь собиралась вся нечисть и куролесила под проливным дождем, черным громом и дьявольским ветром. Прав был дедушка: вот она, Рябиновая…

Ветер свистел в трубе. Скрипели стропила и подпорки, дребезжала крыша. Сейчас сорвет, набегут нечистые…

Она отошла от окна, засеменила к двери, и стекло за спиной разлетелось вдребезги.

Упала в чьи-то руки, комната наполнилась людьми. Ее вынесли в коридор, что-то сказали, погладили по волосам. Узнала тонкое заботливое лицо: сосед из тринадцатой… значит, не дома, не в деревне, а здесь…

Заколачивали окна, бегали, кричали. Будто сражались с ужасным чудищем, которое пыталось ворваться в здание. Несли подушки и одеяла. Затыкали глаза чудищу, чтобы не увидело, не нашло.

Она терла лицо. Пыль размывала очертания предметов, превращала их в старые истертые фотокарточки.

— Доча, — позвала она, — Катенька…

* * *

В обед выбрались на пляж. Холодновато для водных процедур, а вот для небольшого пикника — в самый раз. По озеру бежала мелкая рябь. Стало накрапывать.

— Опять обманули, — расстроился он, — только вечером дождь обещали.

— Ничего, — улыбнулась она. — Ты не виноват.

— Сам знаю.

Собрали еду, выбросили мусор, сели в машину и выехали на трассу. По лобовому стеклу барабанил дождь. Потом начали падать деревья. Она закричала. Он вцепился в руль, сбросил скорость, стал объезжать кроны.

Огромная сосна полностью перекрыла дорогу. Он съехал на обочину, с трудом протиснулся.

Стеной встал ливень. Гремело, сверкало. На крышу с громким стуком сыпались шишки, кора, ветки.

Она плакала. Кричала.

— Это все ты! Со своим пикником! Что нам теперь делать?! Что?

Он влепил ей пощечину. Не в первый раз.

Вокруг рушился лес.

Она всхлипывала, закрыв лицо руками. Он пристегнул ремень безопасности и проверил, хорошо ли пристегнута она.

Ураган подхватил автомобиль и поднял в воздух. Ремни впились в тела. Она вскрикнула и потеряла сознание. Он молча смотрел, как крошечный мирок, состоящий из грязи и ветра, вертится перед глазами. Это продолжалось довольно долго.

Затем был удар, и треск сучьев, и оглушающий звон. Что-то хлестнуло его по лицу, ужасно больно, сдирая кожу.

Прошло несколько минут.

Еще несколько.

Открыл глаза. Увидел кровь на разбитом лобовом стекле. Увидел свежую каплю, идеальную бусинку, которая сорвалась с вытянутой вверх (висящей?) руки, подлетела (упала?) и рассыпалась на красные искорки.

В ушах звенело. Перед глазами плыло. Он поморгал и попытался сфокусироваться, чтобы рассмотреть: какая гадина посмела поднять на него руку?

* * *

Коты слушали вой ветра. Шесть вечера, а с неба — ни лучика, кромешная тьма.

Задрожали стекла. Удар, еще удар. Не дождь — ветер. Коты шмыгнули за диван. Рев урагана сомкнулся кольцом: дом плыл в нем, как остров в яростном океане.

Он перекрыл газ; набрал полную ванну воды — и перекрыл воду; зажег фонарики, свечи — и обесточил дом. Выглянул в окно. У соседей горел свет: в окнах, на крыльце, во дворе. Зря это они, зря.

Пол ходил ходуном. Дрожали стены.

Дети смотрели из глубины зала (подальше от окон, молодцы) на качающуюся столетнюю сосну — высокая, больше тридцати метров, — и он тоже замер, пораженный: никогда не видел, как колышется это могучее дерево. Огромные ветки плясали. Живой, безумный танец. На окнах — кресты из полосок бумаги.

Ветер менялся. Налетал то с южной стороны, то с северной, потоки смешивались в ревущую над домом воронку.

Дети кинулись было на второй этаж — он запретил. Если сосна упадет на дом, им несдобровать. Загнал детей в ванную. Долго искал котов. Одного нашел в спальне, под кроватью, другого — в детской, в картонном домике. «Что ж вы, глупые, разделились, — укорил он, — надо держаться вместе». Отнес в ванную. Закрыл дверь. Проверил заранее собранную сумку: питьевая вода, консервы, фонарики, сменная одежда, лекарства.

Слышал, как взорвалось окно. Еще одно. Еще. Представил, как в комнатах носится песок, совершенно обычный песок, не волшебный — черным колдуном был ветер, он жонглировал песком и всем, что мог оторвать от земли и стен. Вилки, ложки, ножи, фоторамки, карандаши, детские игрушки…

Сидели на полу. Он прислушивался, обняв сыновей. Чувствовал, как вибрирует дом. «Мне страшно», — сказал младший. «Это нормально. — Обнял крепче. — Все будет хорошо». Коты уснули в ногах. «Точно, пап?» — «Обещаю».

Глава 4

Принимаются заказы на доставку. Даник играет в лего. Должник. Немного о пытках. Планы меняются. Мираж

1

К городу подошли утром четвертого дня. Стали на привал.

Оз изучал местность к западу от них. Мизинец присел рядом на взгорке. Смотрел сквозь деревья на торговый центр. Некогда здание насчитывало три этажа. Ураган оставил два. Кое-где даже уцелели стеклянные панели.

— Думаю, надо заглянуть, — сказал Оз. — Нужны фонари, спальники и разные мелочи.

— И новые ботинки. Затаримся по полной.

— Берем только то, что сможем унести. Самое необходимое.

— Хавка заканчивается.

— Да, и еду возьмем.

— Добро.

Десять минут спустя пересекли захламленную парковку, оттащили в сторону мусорные контейнеры и через боковую дверь попали внутрь. Стояли в пыльном вестибюле, вслушиваясь в скрип армированных костей торгового центра.

Первыми не выдержали Смурф и братья Ежевикины — двинулись по заваленному мусором проходу. Смурф обернулся и похлопал по запястью.

— Через сколько?

— Через час, — сказал Мизинец. — Не больше. Встречаемся здесь.

Смурф и братья скрылись за эскалатором.

— Скрипит, — сказал Даник, — но стоит.

— Согласен, — согласился Мизинец. — Пошли.

Под ногами хрустели осколки витрин, люстр, светового фонаря. Повсюду — битая плитка. Мизинец задрал голову: антресольные галереи второго этажа, огрызки опор, небо. Третий этаж частично смело, частично обрушило — прощай, фудкорт, — от световых фонарей остались закорючки металлических ферм на южной стороне. В каркасе лифтовой шахты блестели острые прозрачные зубы.

— Разделимся? — спросил Мизинец. — Кто-то за хавкой, кто-то за вещами.

По глазам понял: не больно-то и хотят.

— Ладно…

— Я за вещами, — сказал Даник. — Что брать?

Мизинец глянул на Оза.

— Ну… в первую очередь фонари, одеяла или спальники, прочную веревку…

— Веревку зачем? — спросил Мизинец. — Вешаться?

— Сильвестр «Скалолаз» Сталлоне одобряет! — сказал Зиппо.

Оз поскреб ногтями шею.

— Везде пригодится.

— Окей, — сказал Даник.

С Даником пошли Крафт и Руся.

— Если что-то найдете, кричите, — сказал Мизинец. — Чтобы другие знали. Думаю, будет слышно.

Пробирались — Мизинец, Кляп, Зиппо и Оз — сквозь завалы. Выпотрошенные витрины, стеллажи. Рухнувшие балки, кронштейны и ограждения. Парни прошли мимо бокового коридорчика с заваленной лестницей, Мизинец обернулся на покосившийся эскалатор, в котором обнажилась тяговая цепь, — не факт, что удастся попасть наверх. Да и стоит ли рисковать?

Разбросанные товары, барахло. «Наверное, так выглядели рынки девяностых?» Женские туфли и босоножки. Кофты, сумки, нижнее белье. Зиппо нацепил на голову красный бюстгальтер:

— Хьюстон, Хьюстон, прием. У нас проблемы!

Слева потянулась кассовая зона большого супермаркета. Поваленные столы, разбитые аппараты. Конфетти из жвачек, леденцов и драже. С потолка свисали гофрированные щупальца вентканалов.

Мизинец поднял банку «Спрайта», дернул за ушко, глотнул. Выдохнул, улыбнулся. Жадно допил и полез на стеллажи, поваленные костяшками домино. От липкого пола поднималась густая смесь ароматов; не все из них были приятными. Разбитые холодильники смердели тухлым мясом. Мизинец перебрался на другую сторону, под ногами чавкнули перезрелые помидоры. Подобрал целый томат, нашел взглядом Оза, прицелился, но передумал — швырнул выше.

— У меня паштеты! — крикнул Кляп. — Кому какой? Принимаются заказы на доставку!

— Из куриной печени! — заказал Зиппо.

Мизинец улыбнулся.

— Индюшиный! И с паприкой!

Оз не отозвался, но Мизинец ясно представил, как зубрила бормочет под нос: «Все равно».

Овощи были в основном несвежими, давлеными. Да и не набивать же рюкзак огурцами! Мизинец откусил веточку от пучка петрушки, не слишком грязного на вид, остальное выкинул.

— Полезно для потенции, — сообщил сам себе.

Брел, медленно пережевывая, в поисках более серьезной добычи. Мягкие груши, коричневые бананы, вялые яблоки, треснувшие кокосы. Карабкался, ноги скользили по сорванным полкам. В проходах полегли черные шампиньоны, листья салата — урожай не спасти.

Мизинец сунул в рюкзак упаковку влажных салфеток, мясную нарезку в вакууме, кетчуп в мягкой упаковке (как он соскучился по кетчупу! вот бы его к печеной картошке!), банку сгущенки, набор одноразовой посуды… Это было похоже на секцию распродаж — хаос, в котором можно найти что угодно.

Покопался еще. Печенье с персиковым джемом. Консервированный тунец. Какао-порошок… Покрутил в руке, выкинул — много хлопот: воду на костре вскипяти, стаканчики нужны, ложка. Нашел кастрюлю, продел в ручку шлейку рюкзака, завязал. Вспомнил, что видел в интернете, как воду кипятят на огне в пластиковой бутылке, — вернулся и подобрал банку какао. Тушенка. Сычужный сыр. Консервированные ананасы. Старался брать непромятые банки, искал целые упаковки. Удивительно, что хоть что-то уцелело; или ничего удивительного? Выживают же люди в авиакатастрофах. Люди! А тут всего-навсего тысячи банок да склянок. Теория вероятности. Все-таки взял пару крепких груш. Пряники. Консервированную фасоль. Поскользнулся на луже растительного масла…

Кто-то кряхтел за длинным холодильником. Мизинец заглянул.

— Упс, сорян.

За обломками деревянного поддона устроился на корточках брат-один. Спущенные на щиколотки штаны. Бледное, как брюхо рыбы, лицо. Ополовиненная маленькая бутылка виски по правую руку.

— Приперло, — сдавленно сказал брат-один. — Пузо крутит.

«Лес, лесник, сру», — подумал Мизинец и пошел дальше. Перешагнул жестяную мойку, к которой прилипли нити морской капусты. «За бухлом сразу полезли… а где же сам главарь?..»

Смурф выбрался из-за перевернутых винных полок, бросил на Мизинца колючий взгляд, издевательски отдал честь и углубился в завалы. В его рюкзаке характерно позвякивало. «Чтоб ты на мину брата-один наступил», — пожелал Мизинец.

Кондитерский отдел выглядел так, будто в нем отпраздновали Международный день клоуна. Со швыряниями тортов в лицо, со всем вот этим. Шоколадные. Со взбитым кремом. С фруктовой начинкой. Мизинца внезапно замутило. Он опустил рюкзак на пол, упер руки в колени и стал глубоко дышать.

«Ни хрена я так не успею, — подумал он, — надо тариться консервами и валить».

Потом резко обернулся, уверенный, что за ним наблюдают, — Смурф, кто еще! — но центральный проход за его спиной был пуст. Не считая валявшихся на полу продуктов. И тележки, в которой лежала отрубленная человеческая голова.

2

— Чем это его? — спросил Кляп, осторожно ступая на застывшую дорожку траволатора.

— Да чем угодно, — сказал Оз. Он пропустил Мизинца вперед. — Куском жести. Ножом слайсера.

— Ножом чего?

— Слайсера. На них в магазине колбасу нарезают.

— А, с дисками!

Они обсуждали отрубленную голову.

— Видели его глаза? — спросил Мизинец.

— Ага. Огромные!

— Что он там делал?

— В смысле?

— Ну, работал или что…

— Может, сторож.

— А покупатели? Успели вызвать такси?

— Откуда мне знать. Оз, что думаешь?

— Я видел еще одно тело. В холодильнике.

Мизинец и Кляп разом повернулись к Озу, но тот больше ничего не сказал.

Зиппо остался в супермаркете: Смурф подрядил его на сбор минералки.

Поднялись на второй этаж. Осмотрелись.

Вывеска — то, что от нее осталось, — в конце центральной галереи сообщала о скидках в гипермаркете электроники. Оза потянуло туда, явно с конкретной целью. Мимо салонов сотовой связи, цветов, аксессуаров. Мимо парфюма и одежды. Мизинец вспомнил про треснувшую подошву кроссовки, но остановился напротив магазина игрушек.

— Я догоню. Кляп, сходи с Озом.

Шагнул внутрь.

Загадочный мир. Манящий и непредсказуемый даже сейчас. Даже в таком перемешанном виде. Мизинец выковырял из обломков огромный зеленый кулак Халка и натянул перчатку на руку. Погрозил облакам, виднеющимся в проломе над головой. Поднял Бэймакса в красном супергеройском костюме. Опомнился — выкинул и полез через стеллаж.

Рассыпанное по полу лего — тысячи, миллионы деталей. Разрушенные города. Игровой стол для сборки. Невысокая фигура. Торчащая вверх косичка.

Даник собирал башню из лего. Мизинец наблюдал за ним. Он не разозлился на Даника, как когда-то разозлился на Оза, увидев того с книгами.

— Неплохо, — оценил он.

— У меня на чердаке три коробки деталей до сих пор стоят.

— А чего спрятал?

Даник пожал плечами.

— Сам не знаю.

Лего-человечки стояли вокруг башни. Фигурок было десять. Мизинец поискал себя. Кем бы он хотел быть? Полицейским? Вором? Рабочим? Супергероем?

Даник оторвался от стола.

— Ладно, это я так… — словно извиняясь, сказал он.

— Да ничего.

Выбрались из магазина. Даник оглянулся.

— Сколько приколюх. Я бы остался там жить.

— Где Руся и Крафт?

— Где-то рядом. Мы веревку Озу нашли.

— Серьезно?

— Ага.

Мизинец хлопнул в ладоши.

— Теперь не пропадем.

Парни рассмеялись.

— А еще непромокаемые накидки, одеяла и фонари с ручной подзарядкой.

— Отлично… О! Давай сюда.

Они прошли по перешейку между рядами — Мизинец глянул вниз на мини-холл: киоски, раздавленные цементными блоками, засыпанная стеклом площадка анимации — и нырнули в сумрак фирменного магазина «Адидас».

Даник достал из рюкзака фонарик, разъединил корпус на две части и, держа за одну половину, принялся вращать вторую наподобие маховика. Луч света скользнул по обувной свалке. Осветил Мизинца, примеряющего серебристую кроссовку.

— Я добыл свет! — засмеялся Даник.

— А я — кроссовки. Всегда о таких мечтал.

— Четко… А где вторую возьмешь?

— Блин!

Мизинец отшвырнул кроссовку. Докопался до шкафа без дверей, выудил пару коробок. Даник присоединился к поиску.

Когда фонарик заморгал и, разрядившись, потух, парни вышли из магазина в новых кроссовках. Мизинец — в ярко-оранжевых, Даник — в черных. Очень кстати пришлись и новые носки. Старые они зашвырнули в глубину магазина; кажется, носки светились в темноте.

На полпути к гипермаркету Мизинец резко остановился и напрягся всем телом.

— Что такое? — спросил Даник.

— Ничего.

Он обошел покореженный гироскутер, плохо понимая, что ступает по крошащемуся краю плиты перекрытия.

— Осторожно! — крикнул Даник.

Лодыжка Мизинца подвернулась, он пошатнулся и начал опрокидываться назад. Мир замедлился. Мизинец увидел Русю, который выскочил из соседнего магазина и… стал проваливаться вместе с полом. Взгляд Мизинца ушел вверх и в сторону, потому что его тело падало в пустоту, в рой пылевых частиц.

3

Кусок галереи ухнул вниз, как первобытный лифт, который не успели отладить. Руся исчез в провале. Даже не вскрикнул.

Ноги Мизинца висели над пропастью, рука зацепилась за какую-то опору. Чувство падения не исчезло, даже когда он понял, что избежал краткой невесомости и удара, который мог стать последним в его жизни.

— Ну же, — пропыхтел Даник, — ну!

Даник распластался на полу и держал его за руку, тянул на себя. Даник и был его опорой. Успел схватить и не дал упасть. Лицо парня пошло от натуги красными пятнами. Мизинец стал загребать свободной рукой, схватился за арматурную решетку. Ныли ребра. Под грудью крошился бетон. Он пытался подтянуться, но почти не чувствовал рук.

Внизу повизгивал Руся. «Живой…» Никакого облегчения, никакого сочувствия — только страх за собственную шкуру. Страх, который скрутил внутренности: Мизинец понял, что соскальзывает. Что-то кричал Даник. Мизинец зажмурился. Сознание скомкалось в бумажный шар.

Его рывком втащили обратно. Больно протянули по битой плитке, отпустили.

Мизинец перекатился на спину и, тяжело дыша, посмотрел на спасителей. Перевернутые лица Даника и Смурфа.

Даник привалился к алюминиевому каркасу перегородки. Смурф сидел на корточках, уткнув локти в колени.

— Спасибо, — выдохнул Мизинец.

— Будешь должен, — сказал Смурф.

Он медленно встал, подобрал рюкзак, закинул на спину, матюгнулся, снял, выудил целую бутылку и принялся вытрясать осколки. Дно рюкзака промокло. Запахло ванилью. Закончив, Смурф направился в сторону траволатора.

Даник помог Мизинцу подняться, и они двинулись следом, держась подальше от края, даже там, где сохранилось ограждение. Мизинец все никак не мог надышаться. Колени, предплечья и грудь саднило. Кажется, он стесал прилично кожи. Но ведь могло быть хуже. «Как там Руся?»

Даник будто прочитал его мысли.

— Руся! — крикнул он. — Цел?

— Рука…

— Сломал?

— Да не сломал он! — крикнул снизу брат-один или брат-два. В голосе звучали пьяные нотки.

— Разворотило чутка! — уточнил брат-два или брат-один. Та же хмельная интонация.

— Больно, — застонал Руся.

Мизинец, Даник и Смурф спустились на первый этаж.

Руся сидел на полу, выставив вперед и держа под локоть правую руку. Крафт с мотком веревки на плече сидел рядом и рассматривал рану товарища. Братья Ежевикины хлебали из горла у колонны.

— Да отойдите вы оттуда! — сказал Мизинец. — Хотите, чтобы на голову упало?

С другой стороны коридора бежали Кляп, Зиппо и Оз.

— Как кошка, — удивленно сказал Зиппо, подбежав. — Приземлился как кошка. Я сверху видел!

— Женщина-кошка? — спросил Смурф.

Обступили Русю. Парень прерывисто дышал и глотал слезы. На собственную руку не смотрел. На внутренней стороне предплечья зияла длинная рваная рана. Текла вишневая кровь. На полу, пропитывая цементную крошку, густела небольшая лужица.

«Кошка, не кошка, — подумал Мизинец, — а арматуру рукой словил».

— Надо чем-то забинтовать, — сказал он.

— Зашить бы не мешало, — сказал Оз и, увидев глаза Руси, добавил: — Серьезно.

— Передави руку, выше раны, — подсказал Даник.

— Я аптеку видел, — сказал Кляп. — Сейчас сгоняю.

Мизинец кивнул.

Крафт стоял в стороне, отвернувшись.

— Там степлеры валяются, — сказал Смурф с издевательской ухмылкой. — Принести?

Взгляд Руси заметался.

— Можно, — сказал Оз. — На всякий случай. Только надо проверить, чтобы скобы были.

— Шныря нашел? Сам иди и проверь!

Мизинец поднялся с корточек.

— Где видел? Я схожу.

Смурф нехотя показал. Затем отвлекся на братьев Ежевикиных — поманил рукой, забрал квадратную бутылку, отер горлышко ладонью и приложился.

Небо над разбитым атриумом стремительно темнело. Мизинец нашел в разгроме два больших степлера, сунул в карман ветровки несколько коробок со скобами и поспешил назад.

— Стена! — крикнул он.

Над Русей корпела команда полевых хирургов. Кляп вернулся с бинтами, пластырями, какими-то тюбиками и баночками, и рука Руси быстро превратилась в белый, странно пахнущий кокон. Командовал Оз, перевязывали и клеили Даник и Зиппо. Крафта мутило от вида крови. Руся хныкал. Смурф порывался окропить повязку коньяком, плеснул Русе на джинсы и, по-птичьи смеясь, отошел в сторону.

Через десять минут уже было не до смеха.

Неслись по улицам в порывах грязного, мокрого ветра. За спинами гудела Стена глаза, силилась дотянуться, увлечь в скоростные тоннели. Сменялись, чтобы помочь Русе. С лица парня не сходила гримаса боли, рука болталась в накинутом на шею мотке веревки: для лучшей повязки не было времени.

Мизинец оглянулся лишь один раз.

В бурлящем коричневом дыме катили приземистые фигуры. Провалы глазниц горели красным огнем. От страха перехватило дыхание. Мизинец глянул на Кляпа. Друг тоже смотрел за спину рассеянным взглядом, и Мизинец понял: Кляп сильно испуган.

— Ты их видишь? — крикнул Мизинец.

Кляп дернулся, едва не упал и побежал быстрее, глядя перед собой. Мизинец догнал.

— Что ты видел?!

— Ничего!

Город был почти полностью разрушен. Руины зданий и битые машины засыпаны строительной пылью, пеплом. Трупы в металлической арматуре стадиона. С гримасами ужаса, с умиротворенными лицами, без лиц.

На окраине перебрались через узкую речушку по горбатому бетонному мосту, пробежали мимо придорожной автозаправки и только тогда перешли на шаг.

4

Шагали по проезжей части.

Рюкзаки пополнились едой и питьем, лекарствами, фонариками, одеялами, полиэтиленовыми накидками. Появились спальный мешок, бинокль, внешний аккумулятор для телефона (полный, Оз поставил телефон на зарядку). Разные мелочи. Самое необходимое, как казалось. Хотели прихватить магазинную тележку, но та не прошла бы по заваленным улицам.

— Как рука? — спросил Мизинец.

— Дергает, — ответил Руся, закашлялся. — И в груди болит.

— Херово.

— А еще в ушах трещит.

Мизинец покачал головой: мало Русе простуды, так еще и рука. И срачка, и пердячка. Кляп дал Русе две таблетки аспирина. Вот и вся помощь. Будет привал, глянут рану. А пока — вперед, только вперед.

Мизинец шел, расшвыривая ногами мусор. Злился на торчащие из руин трубы. На спирали электрических проводов. На гнутые пальцы арматуры. На силуэты обглоданных ветром деревьев. На весь мир.

Вспоминал о секундах, проведенных над пропастью, и по телу разливалась слабость. Давило в груди. Чесались раны.

Заговорили о пытках. Мизинец не уследил, откуда всплыла тема. Да и какая разница? В этом почти бесконечном движении могло всплыть что угодно. И всплывало, и покачивалось на поверхности раздувшимся телом.

— Железная дева! Вот что страшно! — сказал Зиппо.

— Это ящик с шипами? — спросил Крафт.

— Скорее саркофаг, — поправил Оз.

— Ага! Закрывают тебя там, но ты не умираешь. Шипы не такие длинные, чтобы сразу убить. А еще есть щель, чтобы глаза можно было выколоть.

— Бамбук круче, — сказал Кляп. — Лежишь привязанный, а он через тебя растет.

— Через задницу?

— Через живот. Китайцы специально стебли затачивали, а человека подвешивали над грядкой.

— И сколько висеть?

— Пока кишки не проткнет! Бамбук же быстро растет. Да, Оз?

— Метр в день, — подтвердил Оз. — А еще крыс могли в клетках к телу привязывать.

— Чтобы прогрызли?

— Да.

— А я в Питере быка железного видел, — сказал Мизинец. — Он как печка. Внутрь человека засовывают, а под быком костер разводят.

— Есть такой, — кивнул Оз. — Только он медный. Когда жертва кричит, кажется, что это бык ревет.

— В «Законопослушном гражданине», — сказал Зиппо, — герой что-то вколол бандиту, чтобы его парализовало, и стал резать живьем. Но бандит все чувствовал!

— А про мед и насекомых слыхали? — сказал Крафт. — Человека связывают и долго кормят медом, пока он не начинает им срать. Тогда его медом еще и обмазывают и запускают на лодке в болото. Ну и набрасывается на него всякая хрень.

Зиппо хохотнул.

— Полна жопа муравьев!

— Оз, давай ты, — попросил Даник. — Удиви братву!

Оз смущенно покачал головой. Худое грязное лицо, клочковатая борода — недоделанный моджахед.

— Просим! Просим! — заладили все, даже бледный Руся. — Оз! Оз! Оз!

Бежавший впереди Смурф обернулся, кольнул пьяными глазками. Братья Ежевикины не обернулись. Младшего заметно штормило.

— Ладно, — сказал Оз. — Только она странная. Пытка.

— Крокодилы?

— Кипяток?

— Голодные панды?

Оз нахмурился.

— Нет. Ее французы придумали, во время Белого террора. Двух людей, мужчину и женщину… ну, они любили друг друга… связали вместе и оставили лежать. Лицом к лицу.

— Пф-ф, — вырвалось у Крафта. — Тоже мне пытка.

— Да погоди ты, — одернул Мизинец.

— Ну, сначала они успокаивали друг друга, поддерживали, шутили, что теперь они неразлучны. Но они не могли выспаться, становились грязными и вонючими, начинали ругаться.

— Так они что, ссали под себя? — спросил Крафт.

Оз посмотрел на него почти просительно.

— Да ссали, ссали, — сказал Даник. — Чего тупишь? Что там дальше?

— Когда их отпускали, они уже так сильно ненавидели друг друга, что больше никогда не виделись.

— И все? — спросил Кляп.

— И все.

Мизинец заметил, что их внимательно слушает Смурф: крепыш поотстал и теперь бежал в метре от группы.

— А мне тоже угрожают, — оживился Руся. Даже высвободился из поддерживающих рук Даника, зашагал сам. Бинты пропитались кровью. — Пытками!

— Кто? — спросил Крафт.

— Хэзэ. Письма анонимные.

— На «мыло»?

— Не, по старинке, в почтовый ящик.

— А обратный адрес есть? — спросил Оз.

— Не-а. Только мое имя.

— Значит, не шлют, а лично кидают.

— Ну да… — сказал Руся. — Наверное.

— И что там?

— Да чернуха разная. «Мы тебя убьем». — Руся начал кашлять, и все ждали, когда прекратится этот влажный, свистящий звук. — «Порубим на части, отрежем голову».

— Блин, — сказал Даник.

— Жесть, — впечатлился Крафт.

— Это не угроза пыток, а угроза смерти, — заметил Оз.

— И что с этими письмами? — спросил Мизинец.

— Менты смотрели. В школе кипиш подняли. Я теперь там герой.

— Никого не нашли? Почерк не проверяли?

— Не-а. На компе распечатано.

— Как в «Письмах убийцы» со Суэйзи! — воскликнул Зиппо, тут же смешался. — А не, там другое.

— Не догадываешься, кто пишет? — спросил Мизинец.

Руся покачал головой.

— И не страхово?

— А че бояться. Пускай попробуют!

5

На привале Мизинцу приснился сон: он переходил реку по хлипкому деревянному мосту, доски сломались, и он упал в ледяную воду. Его вытащил на берег бледный человек в рваной форме эмчеэсника. И тогда Мизинец понял, что человек, который его спас, — мертвец. Попытался пошевелиться, но не смог. Тоже был мертв.

«Фиг с ним, — подумал Мизинец, стряхивая кошмар. — Главное — никаких карликов».

Выбрались из одеял — все, кроме братьев Ежевикиных, которые мерзко храпели; младшего вырвало во сне, — сгрудились вокруг Оза с картой. Чавкали, сыпали крошками, наверстывали пропущенную трапезу — так устали, что, оторвавшись от урагана, сразу повалились спать, даже про Русю забыли.

— Будет еще один городок, потом трасса пройдет через лес. — Оз увеличил карту на экране и показал. — Но нам по пути, если ураган не свернет.

— А может?

— Нельзя исключать.

— Когда же эта херня закончится? — спросил Крафт.

— Не знаю, — ответил Оз.

Смурф оттолкнул Даника и навис над Озом.

— Красава! Не знает он! Нельзя исключать!

На привале Смурф не спал, хотя в дозоре был Кляп. Зато пил. Это беспокоило Мизинца.

— Все! День прошел! Ищи бункер!

Озлобленные глаза с бесцветными радужками пробежались по группе.

— Что, кто-то против? — Взгляд Смурфа остановился на Мизинце. — Ты, должник?

Поганая ухмылка. Бугристый синюшный череп. У Мизинца не осталось и грамма благодарности за спасение.

— Давай потом решим. Когда протрезвеешь.

— Ах вот оно что! А я, сука, думаю, чего это меня в хер не ставят. — Смурф поднялся. В уголках его тонких губ белели хлопья пены. — А все дело в алкашке! Что, мамочку включил?! А?

— Давай просто потом…

— А давай сложно сейчас! Или хочешь об этом по-другому побазарить?

Мизинца пробрала дрожь. Что, если Смурф захочет его… убить? Ударит и не сможет остановиться. Вступятся ли остальные? Мизинец был уверен только в Кляпе.

— Ну, что вылупился?

Мизинец подбирал слова. Все, что лезло в голову, могло еще больше завести Смурфа. Но вот так отступить Мизинец не мог — видел разочарованно-презрительное лицо отца, оно наслаивалось на раскрасневшееся лицо Смурфа. Отец ждал очередного поражения.

— Смурф, давай…

— Есть одно место, — сказал Оз.

Смурф резко развернулся.

— Что там вякнул, задрот?

— Одно место… старый форт… по пути.

Взгляды Мизинца и Оза встретились, и Мизинец понял: Оз вмешался, потому что хотел помочь. Спасти его от чего-то плохого. «Все равно я проиграл, — подумал Мизинец, — теперь здесь решает Смурф».

Смурф подошел к Озу, присел на корточки и накрыл тощее плечо Оза своей лапой.

— Форт, значит, — сказал он и добавил, мягче: — Ну, базарь.

Оз старался не скривиться от дыхания Смурфа. Пролистал трассу, немного стянул карту вниз и показал на значок.

— Вот здесь. Укрепления девятнадцатого века. Казармы и потерны.

— Чего?

— Ну, подземные переходы. Там все серьезно. Толстые бетонные стены, сверху земляной вал.

— Вот! — Смурф хлопнул Оза по плечу; тот вздрогнул. — Можешь, когда захочешь!

— А он не разрушен? — спросил Даник.

— Не должен быть. Указан как действующий музей.

— Вот и ладушки. — Смурф еще раз бахнул Оза по плечу и встал, потирая лицо. — Далеко?

Оз прикинул.

— День. Может, меньше.

— Лады. Поведешь нас… Только без фокусов — сраку порву.

Смурф стал пинками будить братьев Ежевикиных.

Мизинец подошел к Русе. Даник уже разматывал бинты. Кровь засохла, Руся мычал.

Сидели на обочине в тени трех огромных валунов. Наверное, валуны были какой-то местной достопримечательностью. На другой стороне дороги лежали поваленные ветряки. Огромные мертвые вентиляторы. «Откуда у нас ветряки? — подумал Мизинец. — Может, это корабли пришельцев, которые приземлились не вовремя? Или вовремя — и ураган как раз их рук — лап, щупалец — дело?»

— Погано, — сказал Кляп, глядя на рану Руси. — Края разошлись.

— И что делать… — Руся почти плакал.

— Так не заживет, — сказал Оз.

— Вы ведь просто перевяжете, да? Ай, больно…

— Надо скрепить, — сказал Мизинец.

— Не надо! — завопил Руся.

— Ты так не сможешь бежать.

— Смогу!

Смурф подкрался сзади и сгреб Русю в охапку.

— Не рыпайся.

— Нет! Не надо!

— Не рыпайся, сказал! Размахался патлами своими!

Жилистые руки стиснули крепче.

— Это не очень больно… не очень?

— Потерпишь!

Руся оплыл, как свеча, в руках Смурфа.

Мизинец открыл картонную коробку, заправил скобы в приемник степлера и сел рядом.

— Руку подержите.

Вызвался Даник.

Руся зажмурился, съежился. Мизинец попытался стянуть края, собрать их складкой, чтобы прихватить степлером. Руся вскрикнул.

— Больно! Больно!

— Заткнись, — шикнул в затылок Смурф.

Мизинец примерился.

— Не получается, — сказал он. — Сейчас.

— Монтажный надо было брать, — сказал Крафт.

Мизинец отошел к валунам и несколько раз ударил степлером о камень. Наконец удалось отбить пластиковый носик нижней части, который выступал за металлической пластиной с углублениями для загибания скоб.

Теперь «челюсть» степлера могла захватить собранные в складку края раны.

— Поехали.

Руся сипло кричал и ругался. Вышло уродливо, но рану удалось стянуть. Вокруг скоб выступили капельки крови. Всего понадобилось пять «стежков». Смурф не отпускал Русю, пока бугристый шов смазывали мазью и перебинтовывали, а потом брезгливо отшвырнул от себя.

— У-у, — стонал Руся.

Мизинец дал ему воды.

Смурф подгреб к себе вещмешок Руси, вытряс из него бутылки и вещи, стал упаковывать свои.

— Ты чего? — сквозь слезы заныл Руся. — Это мой.

— Медицина у нас платная, — сказал Смурф со злобным удовлетворением.

— Отдай.

— Или что?

— Ответишь…

— Пошутил?

Руся опустил глаза и принялся баюкать раненую руку.

Смурф закинул вещмешок на плечо.

6

В резервуаре справа от насыпи плавали трупы. Тела в черной воде. Резервуар был врыт в землю — большой, с ребристыми металлическими стенками. Мизинец не знал, для чего он предназначался. А Оза не спросил. Какая разница?

Мизинец поравнялся с Кляпом.

— Что ты видел? Там, в урагане?

Кляп долго молчал. Мизинец ожидал снова услышать «ничего», но Кляп сказал:

— Никому не расскажешь?

— Что за вопросы? Я — могила.

Кляп кивнул, но все еще сомневался.

— Помнишь, когда мои бабушка и дедушка умерли?

— Ну да… ты еще не смог поехать на похороны, мы в лагере были.

— Да. Это когда бабушка умерла. А дедушка через два месяца умер, не выдержал один.

Мизинец кивнул, хотя не помнил этого.

— На похороны деда я тоже не поехал. Мама возмущалась, но я не смог.

— Почему?

Кляп жевал губу. Смотрел в сторону.

— Не хотел видеть его мертвым. И бабушку тоже. Боялся. Понимаешь… а-а, я и сам не понимаю… Когда думал об этом, становилось очень страшно. Я помнил их живыми, добрыми, а теперь они будут лежать, и… ничего внутри… А может, даже…

— Что «даже»?

— Ничего.

— Даже встанут?

— Ничего, — тихо повторил Кляп.

— Да я не смеюсь, Кляп, ты что! Просто… это странно.

— Как есть. Знаю, что это все ерунда. Но не смог поехать, понимаешь? Мама до сих пор дуется. А мне стыдно очень.

— Пройдет, — махнул Мизинец. Встрепенулся: — А при чем тут ураган?

— Я их видел… в Стене…

— Кого?

— Дедушку и бабушку. — Кляп сглотнул. — Мертвых.

Мизинец смотрел на друга широко открытыми глазами.

— Блин, Кляп…

— Вот тебе и блин.

В кювете лежал рейсовый автобус. У «Икаруса» лопнула шина, и ветер стряхнул его с дороги.

— Ребя! — закричал Даник через полчаса. — Зырь!

Все остановились. Они вошли в город и теперь всматривались в высокий туман, который наползал из переулков, пожирал улицу.

— Где?

— Да там! Впереди!

Они увидели.

— Твою!

— Сука!

— Ура!

— Спасены!

Не кричал только брат-два. Стоял, пошатываясь, водил вокруг мутными глазками.

В молочно-белом мареве проступали контуры большой машины. Посреди улицы стоял броневик с тупорылой кабиной, отвалом, как у бульдозера, и длинным квадратным кузовом. Синяя полоса по борту. Стальные сетки на окнах. Какая-то пушка на крыше. Два мощных прожектора разрезали туман струями желтого света. Проблесковые маяки подмигивали синим.

Возле броневика двигалась высокая фигура.

Первым побежал Крафт. Улюлюкал и подпрыгивал. Следом рванул Руся, размахивая раненой рукой, как флагом. Кричал и смеялся Зиппо. Голосил Даник. Смурф криво улыбнулся и двинулся быстрым шагом. Брат-один волок брата-два.

Мизинец подмигнул Кляпу, и друзья припустили.

Прожекторы погасли. Броневик, который казался издалека игрушечным, сдал назад, развернулся и медленно покатил прочь. Высокий человек пропал — наверное, прыгнул в кабину, когда парни радовались.

— Эй, мы здесь!

— Стойте!

— Мы здесь!

Броневик продолжал катить вниз по улице.

— Стойте!

— Не уезжайте!

— Мы тут!

Массивная машина ускорилась, и туман проглотил синие огни маячков.

— Суки драные!

— Мудаки!

— Стоять!

Они бежали, пока не кончился город.

Броневик исчез.

Сели на асфальт. Молчали. Руся долго кашлял.

— Суки драные, — повторил Смурф, сплюнул, встал и пошел дальше.

Стали подниматься.

— Что это было? — мрачно спросил Кляп.

Мизинец пожал плечами.

— Может, мираж.

— А ты что видел? — спросил Кляп. — В Стене.

Мизинец посмотрел на друга. Прикинул и рассказал.

Глава 5

Большой спорт, малый бизнес. Сослагательное наклонение. Смурф находит тачку. Непобедимый

1

Мизинец открыл глаза. Напротив сидел Зиппо, жевал травинку.

— Сколько времени?

Зиппо глянул на треснувший циферблат.

— Шесть тридцать. Время смерти полицейского Алекса Мерфи. Ну, из «Робокопа».

Мизинец закрыл глаза. Лежал и думал об отце, о брате.

* * *

В секцию акробатики его привел отец. Наверняка с односложным напутствием: «Покоряй». Восьмилетний Мизинец занимался в свое удовольствие. Сухой, нетерпимый тон отца начнет волновать его гораздо позже, будить подспудный страх поражения, но сейчас, годы спустя, так легко было представить каменное лицо отца и это «покоряй».

Раз в неделю группу водили в зал для гимнастики, на батут. Мизинец обожал этот день. Подпрыгивал и приземлялся на пружинистую сетку, снова взмывал к потолку, с каждым разом все выше и выше. А еще крутил сальто в яму с поролоном — вот где настоящий балдеж; правда, однажды прокусил язык, и пришлось ходить со скобой. Разминка, растяжка, занятие на дорожке, на ковре, смех в раздевалке.

Через три года сдал на третий юношеский разряд, ничего сложного: кувыркнуться вперед-назад, сделать мостик, стойку на лопатках, «ласточку». Взял два золота в одиночных выступлениях среди воспитанников школы. Понял, что любит молодую тренершу. Начал готовиться к областным соревнованиям.

Работал в паре с худеньким Максом. У Макса была природная растяжка: месяц пропустит, а потом без разминки раз — и на поперечный шпагат! Аж зависть брала: мышцы Мизинца дубели за неделю.

Мальчишки сработались, понимали друг друга с полудвижения. Мизинец — более сильный и высокий — был на поддержке. Не получался единственный элемент обязательного упражнения. Мизинец не мог встать с Максом на плечах. Не получалось, хоть ты тресни. До слез, до обиды. В коленях щелкало, и они превращались в заржавелые механизмы.

Тренер подбадривала: ничего страшного, так бывает, на ковре, перед зрителями, открывается второе дыхание. На последней тренировке, за час до начала выступлений, Мизинец клял засевший в голове страх.

Отец и мама сидели в зале. Брат не появился (позже Мизинец понял: из-за отца).

Мизинец и Макс вышли на зеленый ковер, поприветствовали судей. Синхронное боковое колесо. Переворот по спине напарника с разрывом хвата. Полуколонна… Тренер хвалила и трепала волосы. Мизинец смотрел, как выступают другие пары, и обливался холодным потом: впереди было второе базовое.

Снова вышли на ковер. Мизинец присел, Макс шагнул за спину, сцепили руки в замок, Макс поставил левую ступню на бедро Мизинца, правую — на плечо, оттолкнулся и оказался на плечах напарника, Мизинец стал плавно подниматься, колени хрустнули, но ноги распрямлялись и распрямлялись, вверх, вверх, вверх, руки парней расцепились — и вот они стоят перед залом в полный рост, один на одном. Покорители Эвереста.

Он помнил, как хлопала мама. Помнил, как неподвижно, без эмоций сидел отец — ждал оценок.

Получили самые высокие баллы из всех пар.

Но заняли четвертое место. Идиотская система подсчета: баллы спортсменов со вторым и первым юношеским разрядами умножались на повышающий коэффициент.

Макс расплакался. Мизинец комкал в руках ленточку «деревянной» медали и смотрел на отца. Тот поднялся со своего места и, не глядя на сына, вышел из зала. Его рот казался шрамом, уголки губ презрительно опущены вниз.

Это Мизинец запомнил отчетливее всего.

«Но ведь я был лучше других! Сделал все, что мог! Дурацкие коэффициенты!» Он не сказал отцу ничего подобного.

Через месяц уволили любимую тренершу (повзрослев, Мизинец собирался пригласить ее в ресторан), и одну из тренировок начал хмурый усатый дядька. В знак протеста Мизинец и Макс неделю не появлялись на занятиях, дольше не выдержали — любили акробатику, скучали по батуту.

А потом…

Мизинец что-то почувствовал в тот день. Ощущение близкой беды. Стоял и смотрел на дальний край зеленой дорожки — и едва сдерживался, чтобы не кинуться к электрическому щитку, вырубить свет и выбежать в темноте из зала. И тогда — беда пройдет мимо.

Не решился. Если бы в зале была любимая тренерша, а не этот усатый индюк, если бы…

Мизинец разбежался, и вперед: правая рука в пол, левая в пол, ноги соединяются в воздухе, поворот корпуса, приземление с отскоком спиной вперед, мах назад, прыжок с ног на руки, толчок, выход из курбета… громкий хруст… падение… звонкая тишина.

Он не запомнил боль. Может, ее и не было. Шок опустил рубильник, и на несколько минут в нервной системе стало темно. Мизинец лежал на мягкой дорожке и смотрел, как к нему бежит тренер. Как боязливо подходят ребята. Макс пялился страшными глазами на его ногу. «Я хотел выключить свет, — сказал Мизинец, — не хотел прыгать». «Надо было выключить, — ответил тренер, бледный, суетливый. — Больно?» — «Нет». — «Постарайся не двигаться, хорошо?» Мизинец кивнул. И только тогда посмотрел на правую ногу. Это была не его нога. Голень шла волной — так дети рисуют море. И эта странная, волнистая, нарисованная нога раздувалась на глазах. Мизинец потерял сознание.

Закрытый оскольчатый перелом. Это словосочетание он запомнил на всю жизнь. Обломки кости повредили сухожилия и нервы, но врачам удалось сохранить полную подвижность и чувствительность. Мизинцу сказали, что ему повезло. Лечебная физкультура, физиотерапия — восстановление заняло четыре месяца. Он подумывал вернуться в акробатику, начать с нуля, но однажды встретил в городе Макса. Макс ушел из секции: надоело, да и усатый достал. Мизинец не вернулся.

Отцу было плевать. Или он молчаливо ожидал решения сына и разочаровался результатом? В который раз.

Брата Мизинца отец пытался воспитать в абсолютном подчинении. Не терпел возражений. Поощрял за победы, наказывал за неудачи — нехитрая мотивация достижений. Повзрослев, Палец взбунтовался. Сначала молчаливо сопротивлялся, потом стал перечить, поступать назло. Завязалась упорная борьба. Палец несколько раз сбегал из дома. И однажды не вернулся.

С Мизинцем отец взял другой тон. Его не особо смутили ошибки в воспитании старшего сына, поэтому он всего лишь изменил шаблон: по-прежнему ждал от чада поступков «победителя», но ждал в безразличном с виду молчании, как ждут наступления ночи на крыльце старого дома. Коротко кивал и жал руку, когда у Мизинца получалось. Сжимал губы и отворачивался, когда тот оступался.

В конце концов Мизинец перестал стремиться к успеху. Проще было увильнуть от ответственности. Избежать презрительного шрама отцовских губ. Не рисковать, если возможно.

А если нет…

Мизинец собирался выжить в урагане, чтобы бросить эту победу отцу в лицо. Живому или мертвому — кажется, так говорил офицер Мерфи из старенького «Робокопа».

* * *

Брат… а что брат? С братом Мизинец почти не общался. Палец сбежал от семьи к друзьям.

Однажды — это случилось в прошлом году — он выловил Мизинца во дворе, сунул в карман брата пачку мятых купюр и долго рассказывал о своей новой работе. Палец был пьян. Палец назвал отца кретином и посоветовал Мизинцу сваливать.

Самостоятельная жизнь требовала денег. Возить «массажисток» предложил Дема, лучший друг Пальца. Он же свел Пальца с «шефом», познакомил с девочками. Купили на четверых машину, работали по сменам.

«Да ничего сложного, — делился Палец, — главное — соблюдать правила. Перед тем как вести девок на хату, надо проверить клиентов. Если на взводе, неадекватные — отбой. Если клиентов больше, чем добазаривались, просишь „залог“. Бабло за время берешь вперед. Что-то привезти из хавки или бухла — за отдельный кэш. Потом запускаешь баб. Старшая должна отзвониться. Если скажет „все хорошо“ — порядок. Если „все отлично“ — бей тревогу, вызывай Грушу. Видел бы ты, малый, кулаки Груши — мутант, а не человек».

«Если смена хлебная, — хвастался Палец, — можно поднять три-четыре косаря. Четыре косаря за сраный день, сечешь, малый? Носишься по городу на „шлюхомобиле“ и бабло стрижешь. Бывает и пусто, полкосаря за ночь, но редко. Контора надежная: база, все вызовы через админа. Не, говно тоже бывает, куда без говна… Тут недавно трех баб в сауну заказали. Приехал, поднялся, а там не три чувака, а шесть. Отбашляли „залог“. Я запустил баб и стал ждать в машине. Через полчаса админ на трубу стучит: поднимись, проблемы. Захожу, сразу налетают, давай быковать: мол, кого привез, чего шалавы сонные, да мы тебя ща порежем. Я на измену, говорю, давайте других привезу. Бабы трясутся. Хмырь тощий с ножиком прыгает, бабло назад хочет. Думал, попишут. Я бабло за время отдал, с девками вниз — и по газам. Груша разбираться не пошел, сказал: серьезные люди, сам виноват. Минус по баблу на меня повесили. Выходит, два дня вхолостую ишачил. Я тачку Деме отдал, а сам в магазин, вискаря взять. Руку в карман, а там двадцать косарей — „залог“. За время отдал, а „залог“ забыл. На измене неделю просидел, но вроде тихо все, Груша молчок — значит, проканало. Вот такие, малый, ягодицы! У тебя, кстати, с этим как? Телку проверенную подогнать?»

Мизинец отказался. Палец пьяно заржал и ушел. Мизинец достал из кармана деньги, чуть было не швырнул их в урну, но передумал. Просадил с Кляпом в «Клубе».

Так что брат…

Палец знал его лучше других. Лучше других понимал, каково расти под разочарованным взглядом отца. Именно поэтому Мизинец ненавидел брата. Или дело в том, что Пальцу удалось вырваться из родительского капкана, а ему нет?

* * *

Все это было в другом, ненастоящем мире; до урагана.

2

— Почему именно мы? — спросил Даник.

Из одеяла показалась лобастая голова Зиппо. Стрижка «площадкой», как у Арни в «Терминаторе»; правда, не помешал бы шампунь.

— Потому что мы избранные! — воскликнул Зиппо.

Братья Ежевикины сидели у костра. Брат-два зарывал в угли почерневшую жестянку. Брат-один зыркнул на Зиппо.

— Только попробуй сказать, что как Нео в «Матрице»…

— …станешь избранным говнарем, — закончил брат-два.

Зиппо беззаботно пожал плечами: шутят парни. Выполз из одеяла.

Утром, по пути через разрушенную деревушку, которой не было на карте, Зиппо рассказал о своем увлечении. Он записывал в блокнот число убитых и раненых киногероев, вел счетчик взорванных машин и уничтоженных зданий. Отдельно подсчитывал, сколько убийств совершил главный герой. «Вторые „Горячие головы“ — вот где отрыв! — бурлил Зиппо. — Там даже надпись появляется, когда Чарли Шин из пулемета косит: „Самый кровавый фильм всех времен“! Круто!» Мизинец тогда улыбнулся: он помнил эту сцену.

Трассу обступал березовый подлесок. Деревушка осталась позади: рассыпавшиеся деревянные домики, свалка негодной мебели, бытовой техники и стройматериалов. Смятые, как бумажки, листы жести. Стелы печных труб.

Отдыхали прямо на асфальте. Смурф — в кузове пикапа. Пикап с виду казался целым — царапины и вмятины не в счет, — но завести его не удалось, при том что ключи были в замке зажигания.

Привал подходил к концу.

Мизинец достал из костра съежившуюся пластиковую бутылку, налил кипятка в одноразовый стаканчик, всыпал какао, перемешал и подал Русе.

— Избранные, — повторил Даник.

— Богом или дьяволом? — спросил Крафт, наверное вспомнив человека-свастику.

— Конечно богом. И были молнии, и голос, и громы, и было сильное землетрясение.

— Это откуда?

— Из Библии.

— Фигня все это, — заявил Кляп.

— Почему? — спросил Даник.

— Да потому. Я верю в космический писюн-лазер.

Все оживились.

— Чего-чего? — сказал Зиппо.

— Писюн-лазер? — переспросил Крафт.

— А что? Чем хуже? — невозмутимо сказал Кляп. — Докажи, что его нет.

— А ты докажи, что есть, — сказал Даник.

— Зачем? Главное ведь — верить. Или докажешь, что был Иисус?

— Но он был.

— Ага. И Будда. И Аллах. Кем-то были, кем-то не были. Я верю, что Иисус был хорошим плотником.

— Про твой лазер нигде даже не написано!

— А ты все читал?

— А-а, ну тебя.

— А чего? — не унимался Кляп; Мизинец давно не видел его таким разговорчивым. — Вы же сами говорили про луч из космоса. Ну вот! Писюн-лазер!

Никто уже не хотел с ним спорить.

— Если остались только мы, — тихо сказал Руся, — то какой смысл в спасении?

— Не только мы, — ответил Мизинец. — Нам навстречу идет другой ураган, а там группа девчонок. Ураганы встретятся и уничтожат друг друга. А мы объединимся с девчонками.

— Толстая твоя! — сказал Зиппо. — Да чего вы! Это же из «Час пик 3». Когда Картер снял девушек!

— А если это не спасение, а… наоборот?

Все посмотрели на Крафта.

— Тогда толстая твоя, — сказал Мизинец, и все загоготали.

Когда стали собираться, Руся упал в обморок. Сказал «ой» и повалился рядом с костром, который по-пионерски тушил Смурф.

Перенесли на одеяла. Стали спорить, что делать. Оз расстегнул Русину кофту, глянул на Мизинца.

— Кажется, надо приподнять ноги.

— Уверен?

— Так больше крови в мозг попадет.

Мизинец подсунул под ноги Руси рюкзак.

— Выше, — сказал Оз.

Даник задрал Русины ступни вверх. Кляп помогал. Смурф сидел на борту кузова и безразлично следил за суетой внизу.

— Нужен нашатырь, — сказал Оз.

— Откуда… — Мизинец запнулся и глянул на Смурфа.

Тот молча протянул бутылку с остатками коньяка на дне. Мизинец подошел к пикапу, взялся за бутылку, но Смурф не отпускал.

— Если не прочухается, оставим здесь.

Мизинец ждал. Смурф разжал пальцы.

Мизинец вернулся к лежащему на одеялах Русе. Зиппо уже протягивал новенький бинт. Мизинец плеснул из бутылки на рулончик и поднес к лицу Руси. Оз присел с другой стороны и побрызгал водой. Мизинец где-то слышал, что при потере сознания начинают отмирать клетки мозга. Ну или как-то меняться. Он ткнул бинтом в нос Руси.

По лицу парня пробежала легкая судорога. Он открыл глаза, два раза моргнул и тут же зажмурился. Тихонько застонал и вновь открыл глаза. Было видно, как он с трудом пытается сложить пазл — понять, что да как.

— Ты в обморок упал, — помог Мизинец.

— Голова кружится, — пожаловался Руся. — Пить хочу.

— Теперь его можно поднять? — спросил Мизинец.

— Наверное, — сказал Оз.

Как будто у них был выбор.

Помогли Русе сесть, дали попить. Руся был бледным и вялым. Мизинец вспомнил слова Смурфа, и ему стало страшно.

— Ты как? Идти сможешь?

— Бежать, — подсказал брат-один.

— Ему бы капельницу, — сказал Оз.

— Говнятельницу. — Смурф подошел и забрал у Мизинца бутылку. Вылил остатки в глотку. — Минута, и гоним.

Руся согнулся вправо, и его вырвало; сгустки тушенки, разбавленные какао, вышли из него клейким потоком.

Какое-то время толкали пикап; Руся лежал в кузове. Но машина была тяжелой, а дорога шла на подъем. Трасса была относительно чистой: сосны полегли кронами в придорожную полосу, и если бы пикап удалось завести…

Если бы да кабы.

Сослагательная дрочка.

Если бы Руся не поранил руку.

Если бы они догнали броневик спасателей.

Если бы работал интернет.

Если бы…

Если бы…

Если бы была жива мама…

«Она жива! Она спаслась! Я вернусь и…»

Мизинец яростно налег на задний борт. Вскоре дыхание сбилось, и он сбавил темп.

До этого момента он как-то не задумывался над тем, что будет после урагана. Что они будут делать, если уцелеют. Мысль, что ураган отобрал у них все, отобрал уже сейчас — родителей, друзей, знакомых, квартиры, улицы, город, — поразила его своей гнусной неотвратимостью. Это было как выйти на гимнастический ковер со сломанной ногой. Это было гораздо хуже.

Миновали подъем, толкать стало легче, но тут закричал Смурф, который бежал впереди пикапа:

— Стопэ!

Дорогу перегораживали обломки рухнувшего самолета. Вокруг тлели деревья.

Даник забрался в кузов и помог Русе спуститься. Мизинец принимал на земле.

Кажется, самолет был не очень большим. Мизинец живо представил: крылатая машина разваливается в ураганном воздухе, и с неба сыплются металлические обломки. Стойки шасси, куски крыльев… люди. От удара о землю человеческие тела взрываются кровавыми ошметками.

Мизинец поднырнул под искореженный обломок, похожий на хвост самолета, отвернулся, чтобы не видеть того, что лежало справа. Через сто метров увидел на обочине турбину; двигатель выглядел невредимым.

Подождал Даника и Русю.

— Как ты? Бежать можешь?

— Постараюсь… — Руся улыбнулся так, словно это причиняло ему боль.

Чтобы увидеть небо, стоя лицом к Стене глаза, пришлось высоко задрать голову.

— Ну, хотя бы идти.

Подгреб Смурф.

— Не побежишь — бросим.

— Побегу…

— Тебе же лучше. — Смурф повернулся к Озу. — Сколько до твоего бункера?

Оз прикинул по карте.

— Километров двадцать.

— Погнали. — Смурф толкнул Оза в спину. — Рядом шлепай.

Они побежали. Руся висел на плечах Мизинца и Кляпа. Обливался холодным потом и заливисто кашлял. Вскрикивал, когда Мизинец случайно задевал раненую руку.

Лес прервался пустырем. Справа одиноко высилась водонапорная башня. Зачем она там? Почему уцелела? Может, неспроста — надо зайти, получить ответы…

«Глупость», — подумал Мизинец, но на башню обернулся.

Снова потянулся лес, редкий, плешивый.

Наконец остановились. Мизинец достал бинокль и стал рассматривать скопление черных пятнышек в дальнем конце дороги. Там, где начинались поля.

Потом опустил бинокль и увидел, как к нему приближается Смурф. Кулаки сжаты, лицо перекошено.

— На что пялишься! Я же сказал…

— Машины.

— Что, на хер?

— Там машины, — сказал Мизинец. — Нам нужна тачка.

3

Затор образовался у транспортной развязки. Автомобили сгрудились возле опор и насыпей частично разрушенного моста, по которому проходила другая дорога.

Основную магистраль разделяли бетонные парапеты. «Ситроен» впечатался в ограждение, у машины не было переда. «Вольво» припало днищем к асфальту, сверху громоздился «гелик». Встречные потоки были забиты покореженными автомобилями. Сбившимися в кучи, сцепившимися бамперами. Перевернутыми, раздавленными. Пустыми. С мертвыми водителями и пассажирами.

— Надо обойти мост, — сказал Мизинец. — Даже если найдем здесь тачку на ходу — не проедем.

С другой стороны моста дорога была более-менее чистой. Чуть что — можно проскочить по полям.

Смурф посмотрел на Стену.

— Десять минут, а потом валим. Хочешь тащить этого — тащи. Ждать не буду. — Смурф похлопал Оза по худой шее, тот весь сжался. — Задрот-навигатор идет со мной.

Перебрались через мост. Мизинец оставил Русю у парапета и стал петлять между машинами. Сунулся в салон «Мазды», но тут же отдернулся: на сиденьях лежал мертвец. Мизинец захлопнул дверцу, но смрад разложения успел окольцевать голову. Невидимые щупальца заползли в ноздри.

«Ничего не выйдет, придется…»

Мизинец не успел подумать, что придется сделать — вернее, сможет ли он на это пойти, — услышал крик Смурфа:

— Есть!

Раздался шум двигателя. Он был похож на рев проснувшегося дракона. В этом мертвом, разрушенном мире еще водились механические драконы.

Мизинец двинулся на звук. Повсюду были мятые бока, глубокие металлические царапины, разбитые фары и стекла. Лабиринт автомобильной свалки, который попытался его обмануть, не выпустить на открытый участок дороги… Но Мизинца вел драконий рев. Выскочив из тисков «Ауди» и «Мазды», он увидел, как темно-синий «Лэнд Ровер» сползает задними колесами с раздавленного «Ниссана».

— Йу-ху! — голосил за рулем Смурф.

Братья Ежевикины с идиотскими рожами скакали перед универсалом, рискуя угодить под колеса.

Смурф поддал газу, и братья бросились в стороны. «Лэнд Ровер» погнал вперед.

«Он не остановится, — мелькнуло в голове Мизинца. — Если взял рюкзак, то не остановится».

Мизинец обернулся и увидел мертвого мужчину, ткнувшегося лицом в асфальт по левое крыло «Ниссана». Карманы брюк вывернуты. Мизинец не сомневался, что минуту назад тело находилось в салоне «Лэнд Ровера». Пока до него не добрался Смурф.

Смурф резко, по-пижонски затормозил и сдал назад. Братья Ежевикины, улюлюкая, бежали навстречу универсалу.

«Ну конечно… забыл своего задрота-навигатора».

Смурф выглянул в разбитое окно.

— Ну что, лошары, кого подвезти?

Мизинец пошел за Русей, не особо надеясь, что их дождутся.

Дождались.

Он усадил Русю на переднее пассажирское сиденье и потянул ремень безопасности.

— Давай его назад, — сказал Смурф, — чтобы под боком не скулил. Задрота с картой вперед посажу.

Мизинец не стал спорить. Пересадил Русю на заднее сиденье. Того шатало. Лицо было потным и бледным. На свободные места уже лезли братья Ежевикины. Мизинец перегнулся через ноги Руси и вытолкал младшего.

— Будешь за ним смотреть?

— На хер впало!

— Тогда свободен!

— Борзый стал, да? Смурф! Че он борзеет?

Смурф развалился в водительском кресле и барабанил пальцами по рулю.

— Что вы там мнетесь? Жопу за вами подтирать? Живо разобрались.

Кляп оттеснил братьев с другой стороны.

— Пускай Даник и Крафт с Русей едут, — сказал Мизинец Смурфу.

— Давай, — отмахнулся тот. Вряд ли даже расслышал имена.

Братья Ежевикины отошли с хмурыми лицами.

— Сейчас вещи в багажник закинем, и ходу, — сказал Мизинец. — Будем бежать за вами. Сильно не гони.

— Жду! — отрезал Смурф.

Ураган напирал своим внутренним боком. Возникшее затишье было обманчивым — будто вот-вот вскипит гигантский чайник. А потом налетел ветер, и в воздухе стали проскакивать жутковатые звуки, эхо далекого — не такого уж и далекого — колющего треска и странного звона… Мизинец не мог привыкнуть к этим звукам.

Захотелось ударить кого-нибудь, что-то сломать.

Накричал на Даника, который укладывал вещи:

— Куда лезешь!

— Я же помогаю!

Рюкзак раскрылся, и по асфальту покатились банки и бутылки.

— Ну, доволен?!

— Так ты сам толкнул.

Мизинец смутился.

— Ладно… извини.

— Проехали.

Крафт и Даник залезли в просторный салон. Потеснились — нашлось место и для Зиппо. «Лэнд Ровер» тронулся. Побежали следом: Мизинец и Кляп по левому борту, братья Ежевикины — по правому. Бежать без рюкзака было почти приятно. Бег рядом с машиной напомнил пешее прикрытие автомобиля американских президентов — как на пленках с убийством Кеннеди и в комедиях с Лесли Нильсеном. Мизинцу остро захотелось, чтобы рядом несся Зиппо и находил во всем отсылки к фильмам.

Через несколько километров разболелась правая нога; возможно, отголоски того самого дня четырехлетней давности, когда он лежал на акробатической дорожке и смотрел на собственную ногу как на чужую. Мизинец сфокусировался на задней дверце универсала. Представил, что за рулем сидит его брат, Палец, справа смеется светловолосая Марина, сзади щебечут пышногрудая Настя и по-мальчишечьи постриженная Катя, и побежал быстрее.

В разбитом заднем окне возникло женское лицо. Мизинец узнал тренершу по акробатике, в которую был влюблен. Он встретил ее год или два назад на рынке. Она стояла по другую сторону прилавка и смущенно улыбалась. Очень постарела с момента их последней встречи: виднелись морщинки вокруг глаз и рта. Сказала: «Здравствуй, Сергей». Мизинец не запомнил, о чем они говорили.

Женщина улыбнулась и помахала ему рукой. Мизинец замедлился и протер глаза.

Ему махал Крафт.

Мизинец увидел, что Кляп тоже перешел на шаг, и ускорился.

«Лэнд Ровер» объехал упавший столб. Провод тянулся к другой покосившейся опоре, словно пытался уползти в небо. Параллельно дороге побежало вычерпанное русло реки. Асфальт был мокрым, но автомобиль уверенно шел вперед. Затем остановился.

— Что там у них? — спросил Кляп.

— Может, Руся.

Мизинец припустил. Подбегая, услышал голоса Смурфа и Оза. Универсал дернулся, съехал с трассы и покатил по грунтовке, которая почти сливалась с раскисшей пахотой.

Смурф высунул руку в окно и махнул кистью: за мной.

— Куда это они?

— К форту, наверное.

Поле поглотило грунтовку, и все четыре колеса «Лэнд Ровера» вгрызлись в хлябкое бездорожье. Выглядело так, будто ураган высосал реку с одной стороны дороги и отхаркнул на другой. Земля расползалась под ногами. Кроссовки обросли мягкой грязью, ноги промокли.

Они почти достигли перелеска, когда универсал стал пробуксовывать, а потом нырнул и бессильно зарычал. Передние колеса вонзились в грунт.

— Твою, сука! — кричал Смурф. — Ну же!

Он распахнул дверцу, выпрыгнул и заглянул под бампер.

— Вот говнище!

Из-под передних колес торчали тракторные грабли.

— Обе спустило! Приехали!

При виде психующего Смурфа Мизинец испытал злобное удовлетворение, но, вспомнив о Русе, кинулся к задней дверце.

Руся был в сознании и даже пытался улыбаться. Мизинец помог ему выбраться из машины. Что-то выпало из кармана Русиных джинсов — сложенный в несколько раз лист бумаги. Мизинец машинально поднял его и сунул в карман своей ветровки.

— Сюда, — позвал Оз. — Здесь дорога к форту.

Дорога бежала по краю поля и ныряла в лес. Скорее всего, она ответвлялась от трассы чуть дальше того места, где Смурф свернул на грунтовку, и прямым углом обрамляла поле. Если бы Смурф дождался этой дороги, они не потеряли бы универсал. Опять это гадское «если бы»!

Руся шел, как пьяный. Мизинец закинул его руку себе на плечо, чтобы Руся мог на него опереться. Через некоторое время Руся стал обмякать. Мизинец остановился.

— Под руки держи, — сказал Смурф.

Мизинец понял, что тот задумал, и кивнул. Взял Русю под мышки, Смурф ухватился за ноги. Понесли.

Пахло смолой и хвоей. Дорога свернула направо. Смурф молчал. Мизинец пытался разобраться в этой ситуации: почему Смурф решил помочь?

И наконец понял. Это ничего не значило. Еще один глаз бури, внутри их группы. Временное затишье. Но как долго оно продлится?

4

Оз переступил (не ноги, а ходули) через поваленный стенд с информацией для туристов и посмотрел на форт.

— «Как будто и в самом деле был непобедимым». — Он почувствовал на себе взгляд Мизинца и поспешил объяснить: — Это из «Непобедимого» Станислава Лема.

— Знаю, — сказал Мизинец. — Любимая книга.

— А «Фиаско» читал?

— Нет.

Мизинец вернулся глазами к выгоревшему на солнце тексту. До скорости чтения Оза ему было далеко. Стенд выкорчевало ветром, но бетонный якорь одной из опор застрял между столбиками парковки, в которую упиралось узкое полотно дороги.

Если верить схематичному плану — вот там, слева, когда-то стояли офицерские дома. Ураган или время оставили от них одни фундаменты. На склонах обводного рва росла жесткая пожелтевшая трава, лежали спирали «колючки».

— А почему форт третий? — спросил Крафт. Читать справку он не собирался.

— Третий по счету в линии обороны крепости, — ответил просветившийся Мизинец.

— А сколько всего?

— Семь.

— И что, все сохранились?

— А я доктор?

Через ров был перекинут металлический мост. Вагончик кассира — смесь полевой кухни и бытовки строителей — опрокинулся на бок, но вцепился ржавыми скобами в бетонную плиту фундамента. Мост закрывался на металлические гаражные ворота. Правую створку сорвало, к покосившейся левой была приварена табличка:

«Музей „Третий форт“

работает ежедневно

с 10.00 до 19.00

ВХОД ПЛАТНЫЙ»

«Обломитесь», — подумал Мизинец. Он помог Русе встать, и они перешли через мост.

Из низких холмов проступали бетонные опухоли укреплений. Глазницы и ниши в заплесневелом, слоящемся бетоне. Темные пятна мха. Ржавые металлические двери, которые казались очень толстыми, даже будучи закрытыми, — достаточно толстыми, чтобы выдержать прямое попадание снаряда.

На другой стороне моста парней встретил мемориальный столб со стертыми цифрами. Казематы из темно-красного кирпича, залитые сверху армированным бетоном. Капонир с глазами-бойницами. На открытой площадке — перевернутые гаубицы, противотанковые и зенитные пушки. На колесах устоял только шелушащийся краской бэтээр, плохо вписывающийся в общую композицию.

Мизинец попытался визуализировать форт согласно увиденной схеме. Сводчатые потолки, массивные стены, бронированные двери, пороховые погреба, сырость и плесень. Потерны (подземные переходы), которые связывают капониры (артиллерийские позиции) и полукапониры. Все эти казематы, проще говоря. «Ох и нахватался я умных слов».

Если верить информационной справке, третий форт пережил обе войны, отбил множество атак, ни разу не пустив немцев внутрь. «Выкуси, человек-свастика». После сорок пятого года здесь какое-то время размещались армейские склады, затем военную часть вывели, и форт пришел в запустение. Двадцать лет назад ему присвоили статус музея и взялись за реставрацию.

«А что, может, и прав Смурф, — подумал Мизинец. — Может, это наш шанс пережить ураган». Он чертовски устал бежать.

День угасал. Влажные языки сумерек облизывали кожу. Парни включили фонарики.

Смурф возился с дверью казармы. Долго гвоздил по замку молотком, который подобрал в поселке (там же, где Мизинец нашел крестообразную отвертку), потом схватился за ручку-скобу и потянул. На помощь пришли братья Ежевикины.

— Бесполезно, — сказал Даник.

— Завали хлебало, — огрызнулся брат-один.

Брат-два стал молотить в дверь пяткой.

— Вот мы вперлись! — сказал Смурф.

Он сдался, пошел вдоль фасада. Местами бетон осыпался, обнажив кладку. Окна были заложены кирпичом. Мизинец забрался в проем и заглянул в узкую щель под перемычкой. Не видно ни черта. Что там внутри? Картины и фотографии?

«Люди?»

Он прислушался. Показалось, что слышит шорохи… голоса. Мизинцу стало страшно. Страх был беспричинным, ему ведь наверняка послышалось, а если и нет — значит в казарме действительно прятались люди… Нет никаких причин для жутких мерзостей!

Мизинец посветил в щель фонариком и на этот раз увидел солдат. Коридор уходил вглубь, солдаты лежали на дощатых полках, неподвижные, с серыми лицами. Вслушивались в удары пуль, разрывы снарядов…

Мизинец спрыгнул на землю. Колотилось сердце. Дрожали руки.

«Да пошло оно все…»

Стало совсем темно.

— Что со Стеной? — спросил Кляп.

Освещенное лучом фонарика лицо Оза выглядело растерянным.

— Если хотим успеть вернуться на трассу…

— Хрен тебе, а не трасса! — гаркнул Смурф. — Должна же тут быть какая-нибудь дыра!

Он полез на холм.

Мизинец коснулся плеча Кляпа.

— Останься с Русей. Я наверх. Если не сможем войти, рванем к трассе. Через лес нам не убежать.

— Хорошо. Только быстрее.

Кляп был испуган. Они все были испуганы.

Мизинец вскарабкался на гребень вала и, держа фонарик в зубах, съехал за Смурфом. Они оказались в чем-то похожем на внутренний дворик. Это была миниатюрная долина, поросшая высокой бурой травой. Мизинец посветил по склонам. Какие-то наблюдательные посты с металлическими колпаками и смотровыми щелями. Ржавые скобы лестницы.

— Сюда, — позвал Смурф. В его голосе уже не слышалось властных ноток.

Смурф нашел выход к каналу и не хотел спускаться в одиночестве.

Цепляясь за ветви кустов, они сползли к стоячей воде, затянутой кольчугой ряски, еще не успевшей уйти на дно.

Фонарик Смурфа осветил раскуроченную взрывом бойницу.

— Я же говорил, — победно заявил Смурф.

Он подобрался к пробоине и заглянул внутрь. Мизинец последовал его примеру. Склон был влажным. Нога соскользнула в воду, уперлась в плоский валун — Мизинец не стал искать другой опоры; можно и потерпеть.

Посветил. Дыра вела в тесное помещение с бороздками под лафеты на бетонном полу. В потолке каземата чернели вентиляционные отверстия, с решеток падали жирные капли. Наросты на стенах. Лужи. Железная дверь… Заглядывая в пробоину, они могли рассмотреть только левый край двери.

— Дверь, — сказал Смурф. — Видишь щель? Не заперта.

— Ага.

— Папа Смурф нашел убежище.

Начало фразы прозвучало смешно, но у Мизинца не было времени смаковать.

— Надо позвать остальных… — начал он.

— Тише! — одернул Смурф.

Мизинец не успел спросить «почему?». Услышал.

Голоса…

Голоса за дверью напоминали жужжание роящихся мух.

Мизинцу резко расхотелось, чтобы дверь открылась. Чтобы кто-то с той стороны толкнул ее. Логика испуганного подростка привела к непоколебимой уверенности, что за ржавым прямоугольником металла прячутся карлики. А если не эти мерзкие уродцы, то нескладное гибкорукое Безумие. Сидит, подперев спиной потолок, и трется лунным лицом о стены.

Смурф вдруг дернулся и отступил назад, мотая головой. Мизинец схватил его за руку, иначе крепыш очутился бы в воде. Похоже, Смурф… что-то увидел. Мизинец заглянул в дыру. Дрожащий луч света вырвал из темноты нижний край двери. Который сместился… Кто-то приоткрыл дверь…

Мизинец не хотел видеть кто. Он подтолкнул Смурфа наверх, и тот стал послушно карабкаться по склону. Мизинец отвернулся от пробоины и буквально вырвал оттуда руку с фонариком. Как вспышка молнии, возникло ощущение, что за ним следят.

Это ощущение усилилось, когда они вылетели на окруженную холмами поляну и полезли на гребень. Смурф тяжело дышал, часто оглядывался, но не сказал ни слова.

Они скатились с другой стороны и не сразу поняли, что остальные напуганы не меньше их.

— Там факелы! — кричал Крафт, тыча рукой вверх. — Он зажег факелы!

— Кто? — крикнул Мизинец.

— Человек-свастика!

Мизинец увидел головешки оранжевого пламени. Они висели над холмом, с которого он только что спустился. Задвигались, потекли, словно процессия призраков.

— Значит, там есть люди? — спросил Руся. Он стоял, опираясь на Даника.

— Нет… — выдохнул Смурф. — Нет там никого…

Он схватил Оза за тощий бицепс и встряхнул:

— Выведи меня отсюда! Слышишь? Живо!

Мысли Мизинца хаотично перепрыгивали с одного на другое. Только сейчас он сознался себе, что видел что-то за приоткрывшейся дверью подземелья. Сморщенное лицо. Очень близко от земли.

«Эта тварь заметила меня, нашла… и теперь не отступит…»

Он был смертельно напуган и хотел того же, что и Смурф, — выбраться отсюда как можно быстрее. Но… он не верил, что они смогут выпутаться, не в этот раз…

Перед лицом возникла презрительная полуулыбка отца, и Мизинца захлестнула злость. Эта злость превозмогла страх, и он крикнул: «Уходим!» — и побежал.

Через площадку с перевернутыми орудиями. Через мост. Через пустую парковку.

Скоро он перестал понимать, где и куда бежит. Несколько раз упал, запнувшись о сломанные ветви. Высокая трава, кривые деревья… Перелесок уже не казался редким и беспомощным — стоял стеной. Проблеск рассудка заставил остановиться, взгляд заметался в клубящейся темноте. Луч фонарика порождал скачущие тени.

Мизинец услышал трещотку динамо-фонарика, между стволами прорезался конус желтого света, и из темноты выскочил Зиппо. Следом пробирались Даник и Крафт, несли Русю. Руся был в сознании, но выглядел плохо: глаза словно провалились в коричневые впадины, глубоко запали в череп.

Страх стучал кулаком в сердце. Злость истаяла.

Слева пробежал Смурф, таща за собой Оза.

— Не сюда… — всхлипывал Оз. — Отпусти… компас…

Смурф остановился и отпустил. Группа собралась вокруг Оза.

— Туда…

Стена была совсем близко. Мизинец чувствовал ее кожей и нутром.

— Давай мне! — крикнул он Данику. — Рюкзак возьми!

Он скинул рюкзак, взвалил Русю на плечи и побежал за Озом и Смурфом. Кажется, кто-то придерживал Русю за ноги, Кляп или Зиппо.

Деревья закончились, сверху пролился лунный свет, и парни побежали по полю. Размякшая земля чавкала вокруг щиколоток.

Мизинец слышал, как в Стене грохочет гром. Видел фиолетовые жилки молний, распираемые электрическим ядом. Волоски на руках вздыбились. В ушах бился пульс.

— Я сам… смогу…

Он проигнорировал слова Руси. Тот закашлялся, хрипящий звук безостановочно лился из его горла. А потом пошла какая-то бессмыслица: Руся бредил про острый камыш и невидимого падальщика.

Мизинец не помнил, как они добрались до трассы. Как умудрились не потеряться, не разлететься в ночи осколками страха. Сгорбившись под весом Руси, пошатываясь, он двигался прямо за чьей-то спиной, серым дрожащим пятном. Быстрые (он очень на это надеялся), мелкие шажки онемевших ног.

Его остановил Кляп.

— Давай я.

Спорить не было сил. Мизинец взвалил Русю на спину друга. Зиппо подхватил под ноги. Мизинец побежал следом.

Глянул через правое плечо. Форт остался далеко в ночи, за полем и редколесьем, но помогло воображение: Мизинец увидел земляные головы с кирпичными ликами и ежиками сухой травы. Головы выглядывали из своих подземных убежищ, они и были убежищами — древние черепа, соединенные полыми позвоночниками.

Форт вновь оставил свои двери закрытыми, как будто и в самом деле был непобедимым.

Глава 6

Серая пыль. Брат-один бьет лежачего. Человек, которому не помочь. Тайна коробки из-под «Нинтендо». «Лава»

1

Смурф навис над Озом:

— Это все долбаный ураган, а? От него меня глючило?

— Не… не знаю.

— Ты же, сука, умный. Книжки читаешь.

— Я ни о чем таком не… не читал.

— Чего тогда в них пялишься, если ни хера не знаешь? Какого хера я видел там отчима? А?!

— Где?

— В сраном убежище!

Оз тер и без того красную шею. На лице блестели капельки слюны Смурфа.

— Может, от нервов… усталости… — промямлил он.

— Фуфло!

Смурф сделал шаг назад и сел на опрокинутый тополь. «Выпал» из разговора. По лицу было видно: понял, что сболтнул лишнего.

— Ты видел своего отчима? — спросил брат-один.

Смурф глянул на него безумными глазами.

— Завали пасть! Понял?! Завали на хер!

Глазки брата-один забегали под лицемерно полуопущенными веками. Брат-два зачастил:

— Смурф, да ничего такого… просто…

— Это был не он, — уже спокойнее сказал Смурф, но Мизинец заметил, как раздуваются его ноздри. — А знаете, сука, почему? Потому что я его кончил. Посадил на перо и смотрел, как мудак хлопает ртом.

Смурф вытер рукавом лоб.

— В подъезде его пырнул. Вечером подкараулил, он даже не заметил, кто на лавке сидит. Зашел следом, раз-два в спину — и привет. Хотел сразу свалить, но у него такое лицо было… будто сдулось. Уже не лыбилось по-дебильному… Ну, я сел рядом, смотрел на него, сам улыбался. «Нехер было ее трогать, — сказал ему. — Кто ты ей, сука?»

«Он это о матери или о сестре?» — подумал Мизинец.

Смурф рассматривал свои грязные руки.

— А потом он сдох, и я пошел домой. Дрых как — ха!.. — убитый. Только утром соседи кипиш подняли. Ну, есть еще вопросы?

У братьев хватило ума промолчать.

— Перо жаль, — сказал Смурф. — Хороший был нож. Я его сначала во дворе зарыл. Потом откопал — и в реку. Как в фильмах. — Он поднял на Зиппо красные, провалившиеся в череп глаза.

Зиппо промолчал.

Смурф поднялся, подошел к Озу и вырвал из его рук книгу. Мизинец мысленно взмолился, чтобы Оз смолчал, не бросился на Смурфа в жалкой истерике, чтобы проглотил то, что собирался сделать крепыш. Почему? Потому что теперь был точно уверен, что Смурф способен не только ударить, но и?.. Что изменило это случайное откровение Смурфа, порожденное кошмаром вчерашней ночи? Мизинец ведь и раньше догадывался, кто перед ним: злобный гном из глубоких пещер; бык, размахивающий ножом перед лицом Пальца; куча дерьма, оставшаяся от цивилизованности. Догадывался — именно что догадывался. А теперь знал.

Оз смотрел на Смурфа глазами ребенка, отец которого собирается утопить щенка. Смурф повертел книгу в руках, наверное плохо соображая, что это, а потом шумно втянул носом воздух — толстая шея раздулась — и швырнул книгу в костер. Оз сдавленно застонал.

Смурф стоял над ним, ожидая, когда тот кинется к костру, а лучше — на него, но Оз не двигался. Обхватил колени руками и смотрел в одну точку, мимо костра. Ленты пламени сцепились оранжевым шатром над раскрывшейся книгой. Страницы тронуло огнем, они чернели и скручивались, превращались в серую пыль. Космы огня терлись о пузырящуюся обложку. В корешке кипел клей. Шипело и дымилось.

Мизинцу показалось, что он знает, о чем думает Оз. О двух книгах, которые остались в рюкзаке. Оз не думал о мертвых — думал о выживших. Или все-таки… У каждого свой кошмар. Возможно, для Оза — это гибель книг.

Не дождавшись реакции, Смурф пнул Оза в бедро (тот покачнулся, но не пикнул), громко харкнул в костер, застегнул подранную косуху и улегся на раскатанный спальник. Лучшие вещи теперь переходили Смурфу, об этом заботились братья Ежевикины.

На отдых оставалось около часа. Мизинец не спал. Скреб по стенкам жестянки пластиковой ложкой, глотал теплую фасоль, запивал минералкой.

Одежда была грязной и вонючей: окостенелые джинсы, футболка — в пятнах засохшей крови. Раны на груди зудели, тело чесалось. Влажные салфетки закончились. Мизинец разулся, промыл носки минералкой и развесил над костром. Рассматривал кровавые мозоли.

Грязный, вонючий мальчик. Вот кем он стал. Кем стали они все. Пещерные люди. Что дальше? Начнут убивать друг друга за еду?

Мизинец глянул на Оза, и ему стало стыдно: за школу, за деньги, за подколки и тычки. Он не хотел быть Смурфом, но в чем-то им был. Был гадким старшим братом для таких отщепенцев, как Оз. И всегда находились ежевикины, готовые поддержать любую гнусность.

Мизинец провел ладонью по сальным волосам. Волосы отросли и начали курчавиться. Он стеснялся своих волос — стригся коротко, не под ноль, конечно, не так, как Смурф… Кстати, что с ним не так? Череп Смурфа оставался гладким, будто всего час назад побывал под бритвой. Гладкая синева с черными точками волос.

Мизинец обвел взглядом группу.

Кляп — худощавый, ушастый, коротко стриженный — грыз заплесневелый сыр. Три года назад семья Мизинца переехала в новый район, и он познакомился с Кляпом. Раньше Кляп стригся «под горшок». Выглядел по-дурацки — Мизинец называл прическу друга «театральной», уж больно напоминала занавес из-за пробора. Кляп был замкнутым, но раскрылся в дружбе. Наверное, Кляпу не хватало отца. Старшего брата. Кого угодно, кто мог быть рядом. Они были одногодками, но Мизинец чувствовал собственное «старшинство», и это его устраивало.

Оз сидел, обхватив колени одной рукой, другая лежала на рюкзаке. Будто разговаривала с книгами. Умный, нерешительный парень. Сколько в нем жалости к себе и ненависти к другим? Достаточно ли ему того, что книги неспособны предать? Мизинец несколько раз видел родителей Оза: невзрачная парочка интеллигентов, соединившихся по остаточному принципу. Яблоня, с которой упало усатое яблоко. Или он все упрощает? Как часто отец Оза говорил сыну, что любит его? Да, это все детские слюни, противная мякоть, но все-таки — как часто?

Даник спал, завернувшись в одеяло, которого хватило бы на двух Даников. Маленький самурай. Смелый и принципиальный. Мизинцу захотелось, чтобы Даник считал его другом. Захотелось… быть похожим на него.

Зиппо. Парень с «золотой» зажигалкой и внутренней фильмотекой. Живой и общительный. Да, немного простоватый и чудаковатый, но что с того? С ним всегда весело.

Крафт. Неблагополучный Крафт, который хочет казаться развязным и решительным. Но что скрывается за этой маской? Какие страшные истории и слезы?

Светловолосый Руся с девчачьими чертами лица. Безобидный с виду хвастун. Руся бухыкал во сне. Но, кажется, все было не так плохо, как виделось вчера. Лицо Руси порозовело, он откашливал мокроту и дышал без жуткого посвиста. Они меняли ему повязки, поили горячим. Оз наугад пичкал Русю каким-то антибиотиком, найденным Кляпом в аптеке торгового центра.

Смурф. Тот, кто пырнул отчима ножом. Убил человека. И братья Ежевикины. Те, кто с радостью обглодали бы останки. Мизинец не хотел думать о них и их семьях.

Группа… попутчики…

Все как один запаршивели, обесцветились. Черно-белые Лавкрафты. Даже глаза парней казались выцветшими, блеклыми…

Что не так с ними всеми?

Если не вдумываться, ответ казался простым: «Ураган».

Мизинец вспомнил про лист бумаги, выпавший из кармана Руси, достал и принялся читать.

2

Город. Очередной разрушенный город.

Сколько их было? Сколько будет?

Металлические трубы, напоминающие перископы или пушки танков, поверженных ядерным взрывом. Полиэтиленовые птицы. Осколки шифера. Кирпичные и бетонные зубы, торчащие из земли, — кладбище гигантских рептилий. Кладбище кораблей. Просто — кладбище.

Если сосредоточиться на работе мышц и сухожилий, думать о беге как об изнурительных тренировках, то можно увидеть в этом полезную простоту, необходимость, цель. Бежать мимо поваленных бетонных секций, вырванных с корнями деревьев, взорвавшихся котлов отопления и обросших мусором автомобилей, похожих на бегемотов в трясине, и видеть лишь привычные декорации… Если…

«Да кого я обманываю!» Болели колени, голени, кололо в боку…

Парни задержались у развалин продовольственного магазина. Напротив, через дорогу, ураган свел на нет усилия безликих строителей. Разметал по округе листы профнастила, кабинки биотуалетов и строительные леса. С хрустом сомкнул челюсти на бытовках. Перевернул самосвал. Строительный кран рухнул на монолитный каркас недостроенного здания, врубившись в него желтым решетчатым клювом. На пустыре, слева от стройки, торчало одинокое дерево, голое и черное, будто первенец мертвой земли.

Мизинец выбрался из магазина. Стоял и смотрел на дерево. К стволу прилип обрывок серой пленки — пластырь на рану.

Подошел Оз.

— Я ошибся.

— В чем?

— Самый долгий ураган не угасал двадцать семь дней. Я успел прочитать, до того как…

«Смурф накормил костер».

— Ясно.

— Ураган родился в Атлантическом океане, через Карибское море и Мексиканский залив попал в Северную Америку, в горах стал внетропическим, пересек весь континент, потом Атлантический океан и пошел по Европе.

— Далеко дошел? — спросил Мизинец, хотя плохо понимал, о чем говорит Оз; представил карту мира, цветные пятна стран, но дальше дело не пошло.

— До Сибири.

— И что это нам дает?

— Ничего. Я просто…

— Никому об этом не говори. Особенно…

Оз поспешно кивнул, как-то нескладно отскочил, присел и стал копаться в мусоре. Мизинец обернулся. Возле обломка стены стоял Смурф. Этот упырь откопал где-то солнцезащитные очки.

— Ты там срешь стоя или дрочишь? — поинтересовался Смурф. — Хавку кто искать будет?

Мизинец полез внутрь магазина. Одно радовало: нет крыши — нечему упасть.

Зиппо тряс упаковкой чипсов, на которой была изображена нижняя половина лица Халка.

— Парни, а вам какой Халк больше нравится? Нортон или Руффало?

— Груффало! — откликнулся Даник. — Мне его мама в детстве читала.

— Нортон, — проголосовал Кляп.

— А мне…

Зиппо не закончил. Перебил брат-один:

— Да ты уже затрахал со своим кино! Дебила кусок!

— А ты…

— Что? Что? — Брат-один стянул спортивки и повернулся к Зиппо задом: — Не хочешь посчитать, сколько у меня катышков в междужопии?

— Дурак. — Зиппо опустил голову. Сдался.

Но братья уже распалились. К Зиппо подскочил брат-два:

— А за базар ответишь, а? Брата дураком назвал?

— Он первый. Дебилом обозвал.

— Так ты дебил и есть. Что, нет?

— Сам дебил!

Брат-два прыгнул на Зиппо, и они покатились по битому кирпичу. Зиппо оказался снизу. Он молотил руками и ногами, но не мог толком размахнуться. Удары выходили слабыми — шлепки, а не удары. Брат-два пыхтел и царапался, пытался укусить за лицо. Затем, изловчившись, просунул руку между паучьими лапками Зиппо, накрыл лицо соперника ладонью и надавил. Зиппо вскрикнул от боли: затылок впечатался в обломки. Брат-два, замахнувшись, ударил его кулаком в нос. Зиппо перестал сопротивляться. Клубок распался. Брат-два устроился поудобней и ударил еще раз. Кулак прошелся по скуле.

— Эй! — крикнул Даник. — Хорош!

Мизинец пополз к Зиппо, но Смурф несильно толкнул его подошвой в плечо, и он завалился на бок.

— Не лезь.

Мизинец не послушался — пополз дальше. Смурф остался за спиной. Мизинец поднялся на ноги и увидел спешащего Даника. Но первым успел брат-один. Шагнул к Зиппо и рассчитанным движением саданул ногой. Удар пришелся в челюсть. Брат-два вскочил, всем своим видом показывая, что собирается последовать примеру брата. Зиппо перевернулся на бок и зашелся кашлем.

Даник оттолкнул брата-два и встал во весь свой маленький рост между братом-один и Зиппо.

— Два на одного! Охренели?

— Сейчас тоже охренеешь! — Нижняя губа брата-один отвисла, обнажив желтые квадратные зубы.

Мизинец встал рядом с Даником. К ним присоединился Кляп.

Между разрушенных стен заметалось ущербное эхо хлопков. Смурф хлопал в ладоши. Его обманчиво веселые глаза таили в себе что-то темное и свирепое.

— И победа присуждается, — Смурф выдержал паузу, — и-и-инкубаторам!

Даник отвернулся от сопящего брата-один и помог Зиппо подняться. На подбородке Зиппо вздулась багровая шишка, из носа капала кровь. Зиппо осторожно потрогал челюсть, оскалился. Зубы были красными от крови. Он помотал головой и зажмурился.

— Все, конец веселухе. — Смурф снова похлопал в ладоши. — Попетушились, и за работу!

Он нашел взглядом Крафта, который стоял возле перевернутого холодильника и лупал глазами.

— А ты, бомжара, че завис?

— Я не бомжара… — промямлил Крафт.

— Хавку выгребай!

Через двадцать минут они бежали на северо-запад. Оз сказал, что ураган рисует огромную спираль.

Город был длинным, все не хотел заканчиваться. Вытянулся вдоль широкой — наверняка главной — улицы; типовые микрорайоны, за ними — рыжие от руды горно-обогатительные комбинаты (просветил Оз), дальше — степь или что-то еще, плоское и мертвое. Комбинатам чего-то не хватало. Мизинец понял не сразу: не хватало труб.

Руся бежал сам, отказался от помощи. Трусца (и простуда) вышибала из него мутный пот; он часто вытирал лицо рукавом кофты. Его знобило. Рядом бежал Даник, готовый подставить плечо.

Зиппо держался довольно бодро для парня с шишками на подбородке и затылке. Заявил, что в «Олдбое» — корейском! — герою досталось покрепче, тот даже дрался с ножом в спине. Братьев Ежевикиных Зиппо будто и не замечал.

Мизинец подождал, когда Смурф и братья оторвутся на достаточное расстояние, достал найденную упаковку «Эм-энд-эмса» и поделился с ребятами.

Машины лежали крышами вниз, как дохлые жуки. Микроавтобус уперся бампером в днище раздавленной легковушки: багажник вздернут на обломок стены, задние габариты заглядывают в дыру. В провале виднелись балки перекрытия, с которых свисали рубероидные вымпелы.

Мизинец чувствовал хрупкое сплочение с Кляпом, Даником, Зиппо, Крафтом и Русей. Смурф и братья Ежевикины были злобными двуногими крокодилами из «Необыкновенных приключений Арбузика и Бебешки», а они — плененными детьми, которых заставили крутить колесо. Как и у книжных героев, у них были свои секреты — они делились ими, словно передавали по кругу секретную записку с хрюшкой-шифром, начертанную спичечным угольком.

Старались избавиться от кошмарных видений.

Мизинец начал первым. Рассказал о мусорных карликах на гироскутерах, которых видел в сгоревшем квартале и в третьем форте. Он удивился, как легко это далось. И не обиделся, когда Зиппо безобидно усмехнулся и назвал карликов лепреконами.

Кляп рассказал о мертвых бабушке и дедушке. Как они шли за ним, по-киношному вытянув руки. А в другой раз звали его из казармы, окна которой были заложены кирпичом. Спрашивали, почему он не приехал попрощаться. А затем — начали кричать.

Кошмар Крафта они уже знали — ломаный-переломаный человек-свастика. Крафт тоже видел его в форте, на этот раз гораздо ближе: существо с вывернутыми ногами и руками катилось с холма.

Зиппо видел Чужого. Фильм о жутких ксеноморфах он посмотрел в семь лет. Его часто оставляли дома одного, и он быстро освоил ноутбук старшей сестры. Вбивал в поисковик «КИНО» (ему нравилось писать капслоком) и выбирал по картинке. Чужие снились ему неделю, месяц, всю жизнь. Даже повзрослев, Зиппо иногда просыпался в холодном поту, вглядываясь в темные, покрытые слизью коридоры. Ксеноморф следовал за ним в Стене глаза, щелкал внутренней челюстью.

Даник никого не видел. Зато несколько раз слышал смех, похожий на свист ветра. Или ветер, похожий на смех. Он был уверен, что кто-то глумится над ним, высмеивает его маленький рост.

Оз сказал, что видел мальчика. «Мертвого?» — спросил Кляп. «Нет. Но он был в урагане, в Стене. Его носило ветром. Он сказал мне…» — «Как? Он же был в урагане?» — «Не знаю, но я услышал». — «И что он сказал?» — «Эра воздуха закончилась ураганом». Парни сошлись на том, что это совсем не страшно.

Руся пытался что-то рассказать, но помешал кашель. Мизинец разобрал только «камыш» и «жевал». А потом…

— Шакалы бегут, — предупредил Даник.

К ним приближались братья Ежевикины.

— Поршнями шевелите! — крикнул брат-один.

— Смурф сказал! — поддакнул брат-два.

3

Долго стояли (даже Смурф завис) на смотровой площадке, открыв рты, заглядывая в огромный карьер.

Желтые, белые, красные, черные линии срезов. Песок, мел, глина, твердые породы. В глубокой чаше запросто уместился бы целый район, несколько районов! В карьере валялась строительная техника: самосвалы, краны, экскаваторы, буры, тягачи, железнодорожный состав. Большие желтые карьерные самосвалы казались такими маленькими — игрушечными. По ступенчатым откосам поднимались рельсы.

Слева стояли фабрики. Разрушенные, покрытые, как и все вокруг, бурой пылью. Ураган не справился с роторным заборщиком — циклопическая машина гордо высилась на фоне истерзанных зданий.

Дорога теперь тянулась по пустынной местности. Редко попадались голые, без веток, деревья.

Снова тащили Русю, по очереди. Прошли несколько километров и устроили привал.

Идущего человека заметил Крафт. Поднял всех криком.

— Ни хрена себе!

— Откуда он?

— Да это труп ходячий!

Мужчина двигался со стороны карьера.

Прошел мимо, не глядя на них. Он не казался опасным. Наоборот. Но парни попятились. Мужчина словно побывал в кипятке: красная кожа, гадкие пузыри с желтой кашицей внутри — некоторые лопнули, обнажив алые лунки. Один глаз был белым — будто сварился.

— Мы должны ему помочь, — прошептал Даник.

— Чем? — спросил Кляп.

Ошпаренный мужчина резко повернулся и пошел на Смурфа.

— Да иди ты на хер! — Смурф отпрыгнул и замахнулся, но так и не ударил. Испугался волдырей.

Братья подскочили к Смурфу, один слева, другой справа, достали ножи.

Мужчина снова развернулся и поковылял в обратную сторону. Почти скрывшись из виду, он остановился, сел на дорогу, потом повалился на бок.

Брат-два сбегал туда и вернулся.

— Готов!

После форта Смурф больше не поднимал вопрос о поиске убежища. Зато охотно распределял обязанности. Теперь он не утруждал себя ноской тяжелого рюкзака — провизию тащили остальные. И готовили, если было из чего, и стояли в дозоре, и рыскали по развалинам.

Смурф забрался в спальник. Братья Ежевикины устроились рядом на одеялах.

Мизинец лежал с открытыми глазами. Встретился взглядом с Озом.

— Оз, давай про ураган. Еще теорию. Только без бога. Научную.

Остальные зашевелились, устраиваясь поудобнее.

— Хм, — сказал Оз, но думал недолго. Наверное, не раз обмозговывал эту тему. — Можно обвинить Солнце. Его магнитное поле как бы все время обновляется, и на короне возникают пузыри…

— Что за корона? — спросил Зиппо.

— Ну, солнечная атмосфера.

— Я думал, там нет атмосферы, — сказал Кляп.

— Не такая, как у нас, но есть. Она состоит из излучения.

— А-а. И что там с пузырями?

У Мизинца защемило в груди. Появилось чувство, что у них больше не будет шанса послушать Оза, вот так, всем вместе.

— Пузыри на короне — это выбросы, солнечные вспышки. Плазма пузырится, отрывается от Солнца и летит к Земле. Целые облака плазмы. Ну, они летят не только к Земле, а во все стороны, но и до нас добираются.

— Не надо про пузыри, — скривился Крафт, видимо вспомнив труп на дороге.

— Не перебивай, — сказал Даник.

— Так вот… эти магнитные облака, солнечная энергия, влияют на земную погоду. В том числе на ураганы.

— Так мы плазмой дышим? — спросил Зиппо.

Оз даже зажмурился, чем вызвал улыбку на лице Мизинца.

— Солнечные выбросы до нас не доходят, прилипают к магнитному полю Земли. А если бы и доходили, ими нельзя дышать…

— Ну и хорошо, — сказал Зиппо.

— Они вызывают магнитные бури, нагревают верхние слои атмосферы. А из-за этого образуются ураганы.

— Круто, — сказал Даник. — Голосую за Солнце. За супервспышки!

— Зырьте! — закричал брат-один. — Зырьте, что за херня!

Все вскочили. Вряд ли брат-один удивился новой мозоли у себя на ноге.

Стояли и вглядывались в горизонт. Туда, где упал обваренный мужчина.

На таком расстоянии было плохо видно, что случилось. Но все-таки, все-таки…

— Они что… его съели?

— Нет… Нет ведь?

— Гребаное говно!

— Боже. О боже!

— Эта тварь сожрала труп!

— Тебя нет, сука! Нет тебя!

— Они… идут к нам…

— Атас!

— Ходу!

Похватали рюкзаки, одеяла и побежали. Смурф на ходу сворачивал спальник, на скулах прыгали желваки.

Мизинец без конца оборачивался. Там, на горизонте…

Ах да. Горизонта больше не было. И рассветов не было, и закатов. Была Стена, а над ней — островок неба. Они были в долине урагана.

И за ними гнались уродливые карлики.

Мертвые люди.

Длинноголовые пришельцы.

Человек-свастика.

Голоса.

4

Мизинец не видел всех этих тварей.

Их видели другие. Каждый свою. Безумие, но он знал, что так и есть. Слышал крики попутчиков, видел искаженные страхом лица.

Что-то с мощным свистящим звуком рассекло воздух, и в нескольких метрах слева от Мизинца упал гироскутер. Корпус разлетелся на осколки, одно колесо высоко подпрыгнуло, бешено вращаясь. Мизинец не видел, как оно упало, — обернулся.

Карлики приближались. Их было четверо, и теперь они не ехали, а бежали; а сверху…

Мизинец вильнул вправо, пригибаясь, и гироскутер взорвался немного левее и позади него. Ноги окатило осколками пластика и электронных плат. В волосах застрял обрывок провода. Мизинец бросился влево: так делали в фильмах (Зиппо не даст соврать!), чтобы избежать пули.

Два гироскутера упали с неба одновременно: один впереди, другой справа. Бамс! И бумс! В Мизинца отлетела какая-то штука, похожая на большой синий фотоаппарат. Мизинец подпрыгнул, но штука (он понял, что это аккумулятор, упакованный в термоусадочную пленку) больно ударила его под коленную чашечку, и он покатился кувырком. Успел сгруппироваться — подогнул голову, скрутил спину, обхватил колени руками, — превратился в шар. Не хватало только мягкой акробатической дорожки: асфальт теркой прошелся по телу. Мизинец растянулся на спине, ногами вперед, тут же перекатился на грудь и встал на колени.

Так и замер, уперев руки в дорожное полотно.

Смотрел на Крафта.

Крафт отстал. Медленно шел по дороге. Его нагоняли карлики.

Крафт снял рюкзак, кинул на обочину. Лицо его ничего не выражало.

Его и Мизинца разделяло не больше ста метров.

— Крафт! — крикнул Мизинец. — Беги!

Крафт покачал головой. Но продолжал идти.

— Я собирал монеты! — крикнул он. Голос был сухим и ломким. — Монеты и нашивки! Знаешь, что на них?!

Мизинец знал: древний символ, опошленный фашистами.

— Они у меня под кроватью! В коробке из-под «Нинтендо»!

Крафт сделал несколько шагов и остановился. Лицо осунулось, кожа вокруг рта была красной от раздражения, губы кровоточили. Он опустился на асфальт. Не оборачивался.

— Он уже близко? — спросил одними губами.

Мизинец не видел человека-свастику, о котором спрашивал Крафт. Видел карликов.

Карлики — все четверо — прыгнули на Крафта. Стена была далеко, но она не отпустила уродцев без поводков: из карликов выходили коричневые полупрозрачные пуповины, сплетенные из дыма веревки, которые тянулись и тянулись к украденному горизонту… и пропадали из виду.

За секунду до того, как скрюченные маленькие пальцы впились бы в Крафта, по пуповинам проскочил электрический разряд — и карлики взорвались облаком коричневой пыли.

Неведомая сила вздернула Крафта вверх, он завис в метре от земли: руки растянуты в стороны, ступни вместе. Крест с лицом Лавкрафта под перекладиной.

— Нет! — истерично закричал Мизинец. — Нет! Не надо!

Что-то коснулось Крафта — что-то прячущееся в коричневом облаке, само облако — и стало его менять. Крафт широко распахнул глаза. Его правая рука сломалась в локте и согнулась вниз; левое предплечье вывернулось вверх — тоже под углом, не предусмотренным человеческой анатомией. Каждая переделка сопровождалась ужасным хрустом. Крафт не кричал, будто контакт с облаком убил нервные окончания.

Криком захлебывался Мизинец.

Колени Крафта расплющились, а ноги сломались. На асфальт капала кровь. Крафт перестал напоминать человека. Стал похож на куклу, которую создали из человека. На детскую вертушку без палочки.

И он начал вращаться над дорогой. Медленно, по часовой стрелке.

Облако поплыло прочь от Мизинца, забирая с собой то, во что превратился Крафт.

Мизинец подавился криком и попятился на коленях.

Крафт был жив, и он… Мизинцу хотелось верить, что он сопротивляется. Что эти конвульсивные движения сломанных рук — борьба.

Дьявольская вертушка ускорилась, быстрее, еще быстрее, так быстро, что лицо Крафта размазалось в серое кольцо, а сам Крафт — в цветной диск. Вытекающая из ран кровь превратилась в красную пыльцу — словно кровь распылили из краскопульта.

Но Мизинец продолжал цепляться за мысль о борьбе… Может, Крафт победит своего человека-свастику и Чируви выведет его из урагана?

— Он победит, — сказал Мизинец, когда появился Кляп и потащил его за собой, — он может…

Кляп не ответил.

— Ты видел, как он сражался?

— Он умер, — сказал Кляп.

— Нет. Он мог…

— Они убили его. И забрали с собой.

— Но…

Мизинец не нашелся что сказать. Впереди маячили спины попутчиков. Не хватало одной спины.

— Они ушли, — сказал Кляп.

Мизинец снова не нашелся что сказать.

5

Пелена дождя качалась из стороны в сторону. От ветра и ледяных струй спасал спецкостюм и шлем. Сержант МЧС стоял около «Лавы», широко расставив ноги для устойчивости. Ему казалось, что ураган о чем-то кричит. Или смеется.

— Есть живой! — перекрикивая ураган, сообщил старшина, и сержант стряхнул оцепенение.

В перевернутой «БМВ» шевелился молодой парень, водитель. Двум девушкам на заднем сиденье было уже не помочь.

— Возьми его! — приказал старшина.

— А с этими что? — крикнул сержант.

— Нет времени! Сам видишь, что творится!

Сержант видел. Ураган разрушил город и продолжал наносить удар за ударом. Они не могли спасти всех — лишь попытаться. Не самое удачное время гавкаться с совестью.

Он осторожно вытащил парня из машины, подхватил на руки и понес к «Лаве». Рядовой помог уложить парня в кабину, на задний ряд. Раненый был в сознании, но будто не понимал, где находится. Кажется, сломана рука.

— В больничку надо, — сказал рядовой.

Сержант кивнул, прыгнул за руль и стянул шлем. Старшина забрался на соседнее сиденье, стал растирать ладони.

— Проститутки, — сказал старшина. — В лепешку раздавило.

Сержант не сразу понял, что старшина говорит о девушках в «БМВ».

— Красивые? — спросил рядовой с заднего сиденья.

— Да иди ты, — отозвался старшина.

«Лава» тронулась. Сержант направил шеститонный броневик в сторону городской больницы. Связи не было, но там должны принимать раненых. Если сами не оказались под обломками.

«Лава» была экспериментальным образцом: четырехосное шасси; бронированная кабина, усиленная стальным каркасом; восьмиствольный гранатомет; водомет; системы видеонаблюдения и газовой защиты; отвал с гидроприводом — броневик создали для подавления массовых беспорядков. «Лава» отлично показала себя на пожарах и завалах.

Сержант смотрел на дорогу сквозь стекло, замутненное ливнем, и стальную решетку. «Лава» двигалась в урагане.

На заднем сиденье вскрикнули.

— Как он? — сказал сержант.

— Отрубился, — сообщил рядовой. — Дышит хреново.

— Быстрее можешь? — спросил старшина.

— Попробую.

Старшина сощурился, вглядываясь в боковое стекло. Деревья на аллее гнулись под напором ветра.

Броневик рыскал по дороге, плыл, сержант вцепился в руль. Дворники «Лавы» проигрывали дождю. Но самой «Лаве» было что противопоставить урагану: низкий центр тяжести и большой вес.

Сержант свернул налево, на главную улицу, и повел броневик на север. Ветер бросал под колеса обломки, но сержант умело обходил препятствия. Впереди замаячило здание собора, ураган сорвал с куполов отполированные до зеркальности пластины.

В грозовом небе полыхнула молния. Большая ветка ударила в кабину справа — отбила боковое зеркало.

— Ишь ты, — сказал старшина, будто ураган был его внуком.

Ливень прыгнул на ветровое стекло. Что-то сотканное из ливня.

Сержант дернул руль вправо — броневик накренился, но устоял.

— Ох, сука…

В решетку вцепился огромный зверь. Оскаленная пасть, острые клыки — все из капелек воды. На загривке зверя дыбились тонкие струйки прозрачной шерсти. Задние лапы скребли по отвалу, соскальзывали с опоры.

Сержант вдавил в пол педаль газа и снова рванул руль, на это раз влево. «Лава» пошла юзом. Ливень щелкнул челюстями в полуметре от лица сержанта. Клыки сомкнулись на решетке, и голова зверя взорвалась брызгами.

Скользя наискось по дороге, «Лава» содрогалась всем корпусом. Сержант вывернул руль и остановил броневик.

— Совсем охренел! — крикнул старшина. Кажется, он что-то кричал и до этого.

Сержант распахнул дверь и спрыгнул в глубокую лужу. Хотел удостовериться в том, что зверь исчез. Или его никогда и не было. Фокусы урагана? Или причина в его, сержанта, голове? В той девочке, которой он не успел помочь, слишком поздно отогнав диких собак…

Вновь полыхнула молния, сержант сжался, развернулся к броневику и защелкнул карабин на приваренной к корпусу скобе. Ливень хлестал по лицу, потоки воды стекали за воротник куртки, но сержант продолжал вглядываться в дождь.

Зверя он не увидел. Зато увидел маленькие фигурки. Они были далеко — бежали по дороге в сторону «Лавы», размытые дождем, зыбкие, нереальные… дети? Они не могли быть настоящими. Ветер пытался оторвать сержанта от земли, а дети неслись так, словно нашли способ не замечать ураган…

— Сержант! — надрывался старшина из салона. — В машину, идиот!

Прежде чем отстегнуть карабин и забраться в кабину, сержант еще несколько секунд смотрел на бегущие фигурки и качал головой.

Он хотел взглянуть на мираж еще раз, когда развернул и стал разгонять «Лаву», но левое боковое зеркало смел ураган. А в правом виднелся лишь дождь.

Глава 7

Черновик. Насущные вопросы. Брат-два стреляет в собаку. Недолго, но почти счастливы. Острые, как бумага

1

Парням казалось, что они идут целую вечность. Бесконечно тянулись равнины, покрытые полынью и соцветиями вереска, с вкраплениями степных деревьев и кустов. Невысокие холмы, в далекой дымке — горные силуэты.

Спускались в балки, образованные пересохшими реками, и, если было по пути, двигались по этим узким долинам, иногда ветвящимся на мелкие русла. Уже не бежали: не было сил. Быстрого шага хватало, чтобы обогнать ураган (Оз считал, что ураган замедляется), но на это уходило гораздо больше времени; на привалы вставали реже.

Ночью выпадал толстый слой росы. Огромные капли лежали на разнотравье, искрились в утреннем свете. Перекати-поле горело плохо, не всегда удавалось собрать достаточно веток для костра.

Руся снова сдал. Поднялась температура, он потел и задыхался даже на привалах. Кашель давался с болью и не приносил облегчения. Одна радость — рана на руке заживала хорошо; Оз сказал, что через день-другой можно будет снять швы… то есть скобы.

Еда и вода заканчивались. Сколько длился этот степной поход? Два дня, три? Скоро придется щипать траву… а как быть с водой? Какая-то часть сознания Мизинца, еще способная шутить, выдала: «Придется пить кровь». Смеяться было некому.

Устроились на стоянку. Мизинец никак не мог заснуть: в спину впивался бугорок. Но перебраться на другое место было лень. Наконец он перевернулся вперед ногами. Сначала было жарко — лежал поверх одеяла, потом стало холодно — завернулся. От окружающей тишины звенело в ушах. Заснул и проспал ровно час.

В дозоре стоял Кляп. Перекусили орешками и водой.

Мизинец проверил Русю. Сел рядом, приподнял голову, дал воды. Вопросительно всматривался в бледное влажное лицо, не решаясь начать. «К чему сейчас это?» Все-таки сказал:

— Я нашел записку. Она выпала у тебя из кармана.

Руся втянул голову в плечи. Мизинец услышал, как у парня забурлило в животе. Вот так реакция, словно один реактив плеснули в другой.

— Ты ведь сам писал эти письма с угрозами? Да?

Руся затрясся, харкнул зеленоватой слизью. Мокрота пахла гноем.

— Отдай… письмо…

— Потом. Хочешь, чтобы увидели… эти?

Руся с усилием замотал головой. Его лицо осунулось, вокруг рта появилась красная сыпь, похожая на капельки крови, — ну прямо вампир после долгожданной трапезы.

— Зачем ты их писал? — спросил Мизинец.

Руся долго-долго смотрел на него. Иногда казалось, что его сознание уплывает. Мизинец положил ладонь на карман куртки, в котором лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Набросок от руки. Обещания резать и истязать, адресованные самому себе. Видимо, Руся сначала писал черновик, а потом набирал на компьютере, распечатывал и… Мизинец представил, как Руся стоит у собственного почтового ящика, прислушивается к шагам на лестнице; представил смутно, потому что все это было далеко: лестницы в подъездах, почтовые ящики, обычная жизнь.

— Ты никому не расскажешь? — прошептал Руся.

— Нет. Смысл?

— А если выберемся?

Вопрос застал Мизинца врасплох. Еще несколько дней назад он бы оптимистично ответил: «Не если, а когда». Но теперь…

— Зачем писал? — повторил он.

— Чтобы… ну, это было… мне нравилось, когда…

— Когда о тебе говорят? Хотел привлечь внимание?

Руся потупил взгляд.

— Ну… да…

Мизинец покачал головой.

— Вот идиот, — сказал он. — Ладно, сам с этим разбирайся. А записку я сожгу.

— Спасибо… — Руся закашлял. — Мизинец…

— Что?

— Ты меня… презираешь?

— Нет, — соврал Мизинец. — Что за бред?

Он отошел к лежаку, достал из рюкзака бинокль.

— О чем терли? — спросил Смурф.

— Да так, ни о чем. Температура у него.

— Не задолбало немощного тащить?

— Нет.

— Воды больше не получит. Хлещет за троих.

— Мы найдем воду.

— Тогда и побазарим. А пока урезаю пайку.

Мизинец промолчал.

Выдвинулись. Шли в неглубокой лощине. Солнце стояло высоко. К отсутствию птиц Мизинец привык. Но куда исчезли насекомые? Заснули?

Перебрались через холм. В бинокль виднелись черные голые деревья, окутанные дымкой.

Двигались молча. Помогали Русе, тащили на плечах. Не только Русю — смерть Крафта. Даник корил себя за то, что не помог другу: бежал, оглушенный ехидными голосами, а когда обернулся — дорога была пуста. Коричневое облако забрало Крафта.

Твари больше не появлялись. Насытились? Отстали? Или им нужен был только Крафт?

Мизинец не верил в это.

Зудела кожа на голове, на руках. Мизинец постоянно чесался. Оз жаловался на мозоли. Один раз сел на землю, стянул туфли, которые вышли из моды в позапрошлом тысячелетии, и заплакал. Слезы не впечатлили Смурфа. Он пинками заставил Оза обуться и идти дальше.

Вышли на дорогу — две раскатанные колесами грунтовые полосы. Наткнулись на стадо мертвых коров. Смурф хотел запастись мясом, но его отпугнул гнилостный смрад.

Перепаханная земля, сад из сухих деревьев. Затем поле, опять деревья. Лежащая на земле табличка: «Запрещается проход, проезд, прогон скота».

— Может, заповедник, — сказал Оз.

Дорога пошла в обход «сада». Оз сверился с компасом; телефон почти разрядился, внешний аккумулятор подмигивал одной синей лампочкой. Перебрались через высохший ручей. Миновали поваленную вышку. Далеко впереди маячила гора — серая на фоне черной Стены глаза. Небо было охвачено тусклым сиянием, солнечный свет казался задымленным.

— А это что? — спросил Кляп.

Впереди, по обе стороны дороги, были разбросаны обломки деревянных домов и хозяйственных построек.

— Поселок, — сказал Оз.

— Кому здесь жить впилось? — фыркнул брат-один.

— Уже никому, — ответил Оз и сел на дорогу. — А раньше… может, ботаники или те, кто обслуживал заповедник…

Смурф потянул Оза за ворот кофты.

— Подъем, задрот. — Толкнул Оза в направлении колодца. — Наколдуй нам воды.

2

Колодец был старым — покосившийся бревенчатый сруб без крыши и барабана. Мизинец заглянул внутрь. Глубоко, ничего не видно. Кляп посветил. Темная вода отразила свет, на стенках блестел осклизлый мох. Ведра нигде не было: либо утонуло, либо ветром унесло. К дереву возле колодца была примотана электрическая розетка, провод спускался в пластиковой трубке в землю.

— Это для насоса, — сказал Оз. — Но даже если бы мы нашли насос и шланг…

— Электричество, — кивнул Мизинец.

— У нас есть веревка, — сказал Зиппо, и Мизинец присвистнул.

— Давай сюда!

— Индиана Джонс рад помочь!

Они привязали конец веревки к горлышку пластиковой бутылки и опустили в колодец. Бутылка не хотела тонуть. Вытащили.

— Пластырь остался? — спросил Мизинец.

Пока Кляп рылся в рюкзаке, Мизинец нашел плоский камень. Кляп протянул тонкое колечко пластыря. Мизинец приклеил камень ко дну бутылки. Забросил второй раз. Бутылка издевательски ходила кругами, оттопырив горлышко: веса камня не хватало. Зиппо принес еще несколько камней, и они приладили их к бутылке.

— В третий раз закинул старик невод…

На глубине забулькало.

— Есть!

Веревка натянулась, и Мизинец поднял улов на поверхность. Отпил, передал другим. Вода была холодной и горьковатой, но никто не жаловался. Один насущный вопрос был решен.

— Давайте пустые бутылки.

Таская из колодца воду, Мизинец поискал взглядом Смурфа — Смурф и братья бродили по развалинам — и тут же одернул себя: он что, ищет одобрения этого урода?

Пополняли запасы, умывались, пытались шутить. Даник сидел на досках, сложив руки на коленях и бессмысленно глядя перед собой. Устроившийся на траве Руся дышал со свистом.

— Оз, а что, если ураган свернется к морю? — спросил Зиппо.

— Тогда найдем катер! — сказал Кляп.

— Лучше яхту! — поправил Мизинец.

— Круизный лайнер!

Из-за сарая появился Смурф.

— Задрот, топай сюда!

Оз просительно посмотрел на Мизинца. Тот стиснул зубы.

— Живо! — поторопил Смурф.

Оз поплелся на голос. Сутулый, с безвольными руками. Мизинец взял полную бутылку и пошел следом. Горечь была не только во рту, но и в воздухе: пахло травой и пылью.

Приземистый, крепко сбитый Смурф смотрел на что-то скрытое бурьяном и развалинами сарая. Братья Ежевикины сидели на корточках с предвкушающими рожами, ждали представления. В воздухе стояло удушливое зловоние.

В траве лежал труп. Бородатый мужчина в рваном рабочем комбинезоне и коричневых ковбойских сапогах. Мертвец лежал на спине, кожа имела зеленоватый оттенок: трупные пятна расползлись по телу. Сквозь кожу просвечивала грязная паутина вен. Мертвец раздулся: лицо, живот, руки и ноги будто накачали водой. Язык вывалился изо рта, черный, как кусок угля.

Насекомые… насекомые не спали. Они все были здесь. В пыльной бороде, ноздрях, складках одежды, на зеленой коже и мутных глазах.

Под взглядом Смурфа Оз съежился.

— Сними с него сапоги! — приказал Смурф.

Оз не шевельнулся.

— Не буду.

— Снял, говорю!

— Я не… не шнырь.

Ноздри Смурфа сузились.

— А кто?

Мизинец пожалел, что пошел за Озом. Стоял с бутылкой колодезной воды в руках и переводил взгляд с Оза на мертвеца, с мертвеца на Оза… Но долго не выдержал — ткнулся носом в собственное плечо: до того мерзко пахло. Аж выворачивало.

— Сними со жмура сапоги. И принеси мне.

Смурф терял терпение, и Оз это понимал. Улыбкам братьев Ежевикиных позавидовал бы сам Джокер.

Оз двинулся к трупу. Над ладонью, которой он зажимал рот, плавали полные ужаса глаза.

— Дыши полной грудью, — посоветовал Смурф. — Мы же почти в горах.

Братья поддержали:

— Воздух какой!

— М-м-м!

Оз присел у ног мертвеца. Таращился на сапоги, словно пытался стянуть их взглядом. «Ну, — подумал Мизинец, — оттуда ему хотя бы не видно лица… только разбухший живот».

Оз протянул руку и, коснувшись подошвы, тут же отдернул назад.

— Смелее, — подбодрил Смурф. — Или помочь?

Мизинец видел борьбу на лице Оза: подчиниться или принять наказание? Вот только Смурф вряд ли остановится на том, что даст волю кулакам или натравит на Оза братьев. Скорее всего, с гоготом ткнет лицом прямо в почерневший язык мертвеца, в зеленую мягкую плоть. И Оз это понимал.

Он сломался.

Обхватил правый сапог двумя руками — одной за задник, другой за подъем — и потянул. Труп отбрыкнулся — так на секунду показалось Мизинцу, потому что сапог соскользнул с ноги мертвеца и Оз плюхнулся задницей в траву. Никто не заржал. Все смотрели на то, что свисало из сапога. Кожа, съехавшая с ноги, как зеленый носок.

Оз выронил сапог, отполз назад и едва успел повернуться на бок. Рвотные позывы сотрясали его худое тело, но блевать было особо нечем. Вода да орехи.

Смурф заметил Мизинца.

— Что с водой?

— Вот. — Мизинец протянул бутылку.

— Задрот наколдовал?

— Да, — сказал Мизинец. — Придумал, как бутылкой достать.

Смурф жадно приложился, вода потекла по подбородку и шее; отрыгнул, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ладно, с сапогами отбой. Что-то у меня аппетит пропал их носить.

В кои-то веки Смурф удачно пошутил, но засмеялись только братья.

3

Они шли.

Вокруг — однообразные, безжизненные виды. Ветра не было, и перекати-поле лежало на земле инопланетными шарами цивилизации, которая придет на смену человеческой.

Уперлись в огромный склон. Смурф скомандовал подъем. Полезли вверх, ступая по камням. Даник и Зиппо несли на плечах Русю.

Через полчаса остановились. Ни травы, ни кустика, чтобы зацепиться, лишь камни, готовые скатиться вниз.

Смурф обвинил во всем Оза:

— Ты куда нас завел?

— Но я…

— Компас проверь! Попутал, что ли?

Полезли обратно. Русю сотрясал сильный клокочущий кашель. У Мизинца подрагивали мышцы на ногах. Кляп поскользнулся и разодрал себе ладонь.

Спускаться оказалось труднее, чем подниматься. Двигались медленно. Потратили на этот холм столько времени, что о привале можно было забыть.

Оставалось преодолеть метров сто, когда внизу раздался заливистый лай. Мизинец сразу подумал о стае диких волков, но гавкала плешивая шавка. Тоже наверняка дикая и голодная. Собака поднялась по насыпи и металась из стороны в сторону, громко тявкая.

Солнце почти спряталось за краем Стены.

— Хороший, хороший, — позвал Мизинец.

Он спустился и осторожно подошел к шавке, протягивая пакетик орешков. Собака задрала голову и залаяла. Мизинец обернулся и заметил на вершине холма, которой они так и не достигли, темную фигурку ребенка. Было слишком далеко, чтобы различить детали, но у Мизинца скрутило желудок.

«Они вернулись».

Собака надрывалась в бесконечном лае. Карлик скрылся за камнями. Шавка замолкла.

— Хорошая. — Мизинец присел и высыпал орехи на землю. — Ты девочка? Да? Любишь орехи?

Его оглушило. Выстрел ударил почти у самого уха. Собака унеслась прочь.

Мизинец подскочил и, прижав к уху ребро ладони, нашел взглядом стрелявшего.

— На хера? — закричал он на брата-два. — Она не на нас гавкала!

— А на кого?

— На тех, кто на холме!

Мизинец разозлился, поэтому удивился с опозданием: откуда у брата-два пистолет? Похоже, это стало открытием для всех, даже для старшего Ежевикина. Сам же брат-два смотрел на оружие так, будто не ожидал, что оно выстрелит. В воздухе таяло облачко пороховых газов.

Смурф прыжками мчался по насыпи, не боясь поскользнуться на камнях.

— Сюда дал! Рукояткой!

Брат-два послушно отдал пистолет.

— Я… хотел…

— Где взял?

— У того, обваренного. За поясом был.

— Днюхи ждал?

— А?

— Днюхи ждал, чтобы мне подарить?

— Я… не… то есть…

Смурф размахнулся и врезал пистолетной рукояткой по голове брата-два.

— Ай, — вырвалось у младшего Ежевикина, он осел на камни, зажмурился и стал растирать темечко.

Брат-один порывисто направился к Смурфу. Мизинец загорелся надеждой, что сейчас брат-один прыгнет на Смурфа, вцепится зубами в глотку, а там… все завертится-закружится в мультяшных клубах пыли и как-то само собой разрешится. Братья и Смурф исчезнут. Он уже не раз думал об этом, только в другом ключе: исчезнуть надо им — ему, Кляпу, Данику, Зиппо и Русе. Сбежать от гоблинов.

Брат-один обошел Смурфа и влепил брату-два лихую затрещину. Брат-два запоздало закрыл голову руками.

— Не надо… я позже хотел отдать…

— Смурф, ну, это, — сказал брат-один, — ступил малый. Звиняй за косяк.

Смурф потерял к братьям интерес. Крутил в руках пистолет. Придержал курок большим пальцем, нажал на спуск, отпустил — предохранитель заблокировал курок. Похоже, Смурф знал, как обращаться с оружием.

— Макаров? — спросил брат-один примирительно.

— Ну.

— Сколько осталось?

Смурф отвел защелку и вынул магазин.

— Пять. И один в патроннике. — Он повернулся к брату-два. — Запасной магазин не заныкал?

Брат-два покачал головой.

— А если найду?

— Отвечаю.

Смурф вернул магазин в рукоятку, взвесил пистолет в руке и сунул в карман косухи.

Мизинец потряс головой. В черепе билось эхо выстрела.

Они сделали крюк вокруг холма, опасно приблизившись к гигантской клубящейся волне. Бежали по степи под аккомпанемент далекого собачьего лая. Оглядывались в густеющие сумерки. Ощупывали окрестности лучами фонариков. Никого. Кажется, никого. Фонарик Мизинца осветил шавку. Собака стояла как вкопанная у жалкого кустика и смотрела на холм.

Они шли. В тенях мерещились всяко-разные кошмары. По очереди тащили на себе Русю. Мизинцу казалось, что кто-то постоянно засаживает ему в бок короткое шило. Ломило спину. Колени будто набили стекловатой.

Двигались всю ночь, по чайной ложке наращивая расстояние между собой и Стеной глаза. Поднимались и опускались по склонам из красной глины. Зиппо наступил на табличку «Проход воспрещен». Из глины косо торчали большие камни с острыми кромками.

Снова потянулись поля. Песок, сухой вереск и ковыль. Смурф приказал собирать попадающиеся на пути доски — для костра. Во мраке чувствовалось шевеление холмов, слева и справа: черные горбы подступали.

— Мне мама снилась, — сказал Кляп. — Как думаешь, она в порядке?

— Не знаю.

— Наверное, считает, что я умер. И пьет с горя. — Кляп невесело усмехнулся. — Она и без этого пила. Так что ничего нового.

«Ничего не изменилось», — вяло подумал Мизинец.

Остановились: Смурфа приперло по-большому. Мизинец опустил Русю на землю. Стоял (боялся сесть и не встать), вслушивался в ночь, ожидая услышать лай шавки. Но услышал отвратительное пыхтение братьев Ежевикиных. Братья гоняли в темноте шкурку.

4

Сначала Мизинец не поверил своим глазам. Озеро казалось миражом. Утреннее солнце освещало песчаный карьер, склоны, изрезанные неглубокими лощинами. Мир тонул в мягком алом свете. Мизинец подумал, что их путь окончен — они добрались до рая, и испугался этой мысли.

Больше не думал, съехал по склону, скинул на ходу рюкзак, стал стягивать грязную, окостеневшую одежду. Бежал, улыбаясь во весь рот, по песчаной полянке. С другой стороны озера высились холмистые берега. Набрал полные легкие воздуха, нырнул в прохладную воду. Поплыл. Счастливый, без единой мысли.

Ушел под воду с головой, вынырнул, развернулся лицом к берегу. К нему уже плыл Кляп. Парни неслись к воде. И откуда взялись силы? Мизинец сплюнул и стал тереть себя руками, смывать корку грязи, въевшийся в кожу смрад. Проплыл вперед, нащупал ступнями дно, стянул плавки, нырнул, зачерпнул песка и принялся за стирку.

— Ажа, Ажа, где твои пираньи? — смеялся Зиппо.

Как же было хорошо! Как хорошо! Век бы не выбирался!

Мизинец влез в плавки и заставил себя выйти на берег. Помог Русе раздеться, и Руся лег в воду звездочкой у берега: голова на песке, слабая улыбка на губах. Мизинец снова нырнул и заплыл на середину озера.

Смурф и братья купались отдельно, дальше по берегу. Смурф поглядывал на вещи. Мизинец вспомнил о пистолете.

Рядом проплыл на спине Даник, Мизинец хотел его окликнуть, позвать Кляпа, поговорить о побеге, но было так хорошо и беззаботно, что он тоже лег на спину и, покачиваясь на волнах, смотрел в посветлевшее небо. Счастливый, чистый, живой.

Развели огонь. На берегу и склонах было полно веток — зря тащили доски. Обложили костер камнями, достали тушенку и хлеб. Зиппо выгреб из рюкзака несколько картофелин. Мелко порезали, поставили на камни кастрюльку с водой. Когда сварилась картошка, слили воду и добавили тушенки.

А потом идиллия рухнула.

Смурф вывалил половину кастрюльки на две пластиковые тарелки. Одну отдал братьям, другую оставил себе. Уселся на песок с довольной ухмылкой.

— По кругу пускайте, чтобы не погрызться, — сказал, чавкая.

В груди Мизинца кипела обида. Он уже начал вставать, но Кляп потянул его за рукав. Мизинец не сопротивлялся… Не знал, что собирается сделать. Особенно сейчас, когда у Смурфа был пистолет.

Зачерпывали, дули, передавали дальше. Хватило на два круга. Даник отдал Русе свою долю. Поддерживал его голову, кормил с ложки. Глотая, Руся кривился от боли.

Потом долго лежал с открытыми глазами.

— У нас в школе… парень пропал… — одышливо заговорил Руся, словно продолжая разговор. — Домой после уроков… не вернулся… искали два дня… из параллельного класса… я его хорошо знал… в соседнем дворе… мы тоже в спасателей играли… с другом вдоль речки… это рядом… там везде камыши… клуб моряков на корабле…

Никто не перебивал. Смурф показушно облизывал ложку.

— Мы не думали найти… но нашли… я нашел… что-то в камышах… смотрю… ноги… и ботинки знакомые… походные… бежевые… думал, умру от страха… не из-за ботинок… там что-то было… в камышах… жевало… а потом зарычало… и я побежал… через камыши… все руки порезал…

Руся мокро и отрывисто закашлялся.

— Да хорош лаять, немощь! — не выдержал Смурф.

Руся впился в него красными слезящимися глазами.

— Это ты… виноват… — просипел он.

На лице Смурфа появилось напряжение.

— Чего?

— Ты… с этим фортом… ты их разозлил…

— О чем ты, сука, мелешь?

— Сунулся к ним… и теперь они… идут… за нами…

Мизинец пялился на Русю, чувствуя нереальность происходящего. Что это — храбрость или горячка?

— Гонишь? — Смурф нарочито медленно встал, и Мизинец занервничал сильнее.

— Ты… они идут… за тобой…

«Замолчи», — мысленно взмолился Мизинец.

Смурф разминал костяшки пальцев. Братья стояли рядом, послушные, как руки.

— Смурф, давай мы его отмудохаем? — предложил брат-один.

Руся снова закашлялся.

— Мудаки… они вас съедят… и успокоятся… мудаки…

— Мудаки? — искренне удивился Смурф.

— Да бредит он, — попытался успокоить его Мизинец.

— Заткнись! — Верхняя губа Смурфа приподнялась с правой стороны, обнажив некрасивые зубы. — Серьезно? Патлатый ушлепок назвал меня мудаком?

— Давай мы его побреем? — предложил брат-два.

— Только скажи, — поддакнул брат-один. — Со скальпом срежем.

На лице Смурфа играла жестокая, вызывающая улыбка. «Почему у него не растет борода? — подумал Мизинец не к месту. — Борода и волосы?»

— Есть идея получше! — сказал Смурф. — Мразь ведь дело базарит. Эта хрень… ну, из Стены… она ведь затихарилась. Я два дня отчима не видел, после того как он бомжару схарчил.

— У него было имя, — сказал Даник. — Егор.

— Тебя кто спрашивал, метр с кепкой? — Смурф достал пистолет и махнул стволом в сторону Даника. — Сядь!

Даник сел.

— Блин, с мысли, сука, сбил… А, вспомнил! — Смурф победно вскинул руки; взгляд Мизинца прилип к пистолету. Смурф прищурился: удумал что-то еще. — Только мне нужна помощь. Так будет круче. Ну, задрот, спроси: «Что нам делать?»

Оз смотрел на него большими испуганными глазами и молчал.

— Оглох? Ну! Спроси: «Что нам делать?» — Верхняя половина лица Смурфа будто застыла, он подвигал челюстью и сказал так, словно соскабливал слова с зубов и нёба: — Спроси: «Что нам делать?» — И когда Оз не ответил, закричал: — Спроси! Что! Нам!..

— Что нам делать? — промямлил Оз.

— Не слышу!

— Что нам делать?

— Давай, задрот, пожалобней!

— Что нам делать?

Смурф заржал. Братья подхватили.

— А я вам скажу! Папа Смурф скажет! — Он повернулся к братьям и показал пистолетом на Русю. — Скормите его урагану!

5

Братья подскочили к Русе, но странный приказ сбил их с толку.

— Урагану? Нам его…

— Уделать его?

— Убить?

Смурф смотрел на них с вызовом. Уголки губ опустились.

— А что, слабо́?

— Не слабо́, — сказал брат-два и глянул на старшего.

— Нам не впервой, — кивнул тот, — мы таксиста почикали.

— Вот так новость, — повеселел Смурф.

— Лавэ было жалко, — затараторил брат-два, — и старший его по шее — чик.

— А младший добавил.

— Насмерть? — спросил Смурф.

Братья расстроились.

— Не-а. Выжил.

— И сколько отмотали?

— Ноль! Не нашли! — снова оживился брат-один. — Только фотороботов насмотрелись по городу!

— Обезьян каких-то понарисовывали! — сказал брат-два.

— Ну так, — сказал Смурф, — дело нарисовали.

Он опустил взгляд на дергающегося в кашле Русю и нахмурился, будто потерял нить.

Даник стоял над Русей, сжимая и разжимая кулаки.

— Не трогай его, — не пытаясь сохранить достоинство, попросил Мизинец Смурфа, — пожалуйста.

Смурф моргнул. Почесал шею пистолетом.

— Немощный пойдет сам. Последним. Кто будет помогать — пальну в живот.

* * *

Снова в пути.

Мизинца знобило от беспомощности. Для злости не хватало чего-то потерянного, позорно забытого; не хватало гордости.

Смурф и братья Ежевикины шли впереди. Смурф часто оборачивался. Обрюзгшее лицо, напряженные мускулы у рта. Цеплял взглядом Мизинца, скалился, затем смотрел туда, где ковылял Руся.

Руся был похож на марионетку, которой управлял засыпающий кукловод. Шел ломаным шагом, замирал, раскачиваясь, слепо всматриваясь перед собой, снова шел, падал, поднимался. Расстояние между ним и группой увеличивалось. Каждый раз, когда Руся падал, Мизинец думал, что тот не поднимется. Глубоко внутри себя (не так уж и глубоко) хотел этого… чтобы очередная возвышенность скрыла парня.

Чтобы все закончилось.

Первым не выдержал Даник. Развернулся и пошел к Русе.

Смурф нагнал его на полпути. Выключил предохранитель, взвел курок, прицелился.

— Уверен? — спросил он.

Даник молча смотрел на него.

Смурф направил пистолет на Русю. Парень медленно переставлял ноги, свесив голову на грудь.

— Можно и так решить, — сказал Смурф. — Ну?

Мизинец понял, что Даник плачет. Плечи парня дрожали. Затем Даник последний раз посмотрел на Русю, развернулся и пошел туда, куда хотел Смурф. По круглому лицу текли слезы. Даник ни на кого не смотрел. И ни разу не обернулся.

Не видел, как коричневое облако забрало Русю.

* * *

Это случилось часом позже.

Руся превратился в черную точку. Мизинец часто останавливался и смотрел в бинокль. Не мог не смотреть: это было похоже на зависимость.

Карлики появились из-за холма и стали быстро нагонять Русю. Их по-прежнему было четверо. Они бежали, как… паралимпийцы на гибких протезах.

Руся тоже побежал. Помчался так, словно сдавал норматив. Страх активировал внутренние резервы. Страх был топливом, которое впрыскивают на ходу во впуск двигателя, как в последнем «Безумном Максе»… Дурацкий трюк, но выглядел эффектно.

Карлики были быстрее. Они догнали Русю… и перегнали. Руся продолжал бежать. Мизинец не мог рассмотреть, но был уверен, что Руся закрыл глаза.

«Может, они и правда идут не за Русей… а за Смурфом… или за мной?»

До Мизинца донесся звук хлопка. Головы карликов исчезли в коричневом дыме. Тела уродцев превратились в дымовые шашки: густые струи били из обрубков шей.

Руся влетел в коричневое облако.

В тумане раскачивались высокие крепкие стебли камыша, длинные листья, похожие на зеленые ленты, и коричневые свечки. Нет, не камыш… Мизинец знал, что это растение с длинными початками по ошибке называют камышом, но не помнил правильного названия.

Руся бежал. Листья, острые, как бумажный край, рвали его одежду. Срезали куски плоти. Когда облако выпустило Русю, он превратился в искромсанный кусок мяса. Алый распушенный початок. А потом его тело дернулось назад, будто было обвязано невидимым тросом, и исчезло в коричневом облаке.

Мизинец выронил бинокль, сложился пополам, и его вырвало.

* * *

Стали попадаться кости животных. Потом — человеческие останки. Обглоданные до желтых костей. Скелеты.

Когда спустились с очередного холма, солнце уже спряталось за Стеной. Впереди зарычала собака, мелькнула в свете фонариков, но они быстро потеряли шавку из виду. Животное снова чудилось огромным волком, а его лай — страшным воем. Смурф достал пистолет.

Через некоторое время вой перешел в жалобный скулеж, потом стало тихо. Очень тихо.

Ночь неустанно двигалась. Перекати-поле кувыркалось в темноте, словно только и ждало, когда глаза людей станут беспомощными. Шелестела трава. Ветер — жалкие крохи от циркулирующих в Стене потоков — подталкивал в спину.

Перевалили через холм, обошли вершину слева и стали спускаться. Оз почти не смотрел на компас. Двигались на завывание невидимой шавки, которое снова отчетливо слышалось в ночи. Посреди поля торчали острые камни — наплывали из темноты, похожие на ракеты, и уплывали обратно в темноту.

Мизинец стучал зубами. Он шел за Кляпом, старался не отставать. Но в какой-то момент Кляп окликнул его сзади, догнал и пошел рядом. Мизинец не мог объяснить, почему Кляп оказался за его спиной. Говорить другу не стал. Через час странность повторилась. Кляп налетел на него и удивился тому, что Мизинец идет впереди. «Это из-за усталости, — подумал Мизинец, — все из-за чертовой усталости. Что-то со зрением… галлюцинации…» Он не смог сосредоточиться на мысли, и она уплыла.

Сиротливо светила луна. Освещала каменные «ракеты».

Медленно спустились в глубокий овраг, прислушиваясь, не шумит ли река. Поднялись на другую сторону.

Долго шли по равнине.

Забрались на холм. Услышали шум воды.

Поняли, что вышли к реке.

Глава 8

У реки. Переправа. Близкие родственники птиц. Зиппо пинает Даника. Глаз без радужки

1

Внизу грохотала река. Темный поток несся на север. У берегов ворочалась грязная пена. От моста остались лишь каменные опоры, вокруг которых бурлила вода, да огрызок секции на дальней стороне. В ограждении застрял пикап. Крупные обломки лежали в реке, омываемые быстрыми волнами.

— Все плавать умеют?

Не умел только Оз.

— Знаешь, как нам грамотно тебя переправить? — спросил Мизинец.

Кадык Оза болезненно дернулся. Оз смотрел на реку, на кривое дерево на другом берегу. Потом моргнул.

— Что?

Мизинец повторил.

— Ага… да. Теоретически.

— Рассказывай.

За рекой стелилась холмистая местность, то тут, то там — нашлепки цепкого кустарника. Знакомая картина прошлых двух или трех дней. Но что-то подсказывало — это ненадолго: стоит забраться на ближайший холм, и увидишь бетон, металл и стекло. Или за следующим холмом. Или за тем, что дальше.

— Оз, — сказал Мизинец, — слушай…

— Да?

— Если бы вместо книг об ураганах ты нашел «Унесенных ветром», это было бы символично.

На лбу Оза пролегла пыльная складка.

— Это ведь не вопрос?

— Хм. Похоже на то.

— Ладно.

Оз облизал губы белым от налета языком и открыл на телефоне карту. Часто моргал.

— Дорога за мостом… дойдем до города.

— Далеко? — спросил Кляп. Вытер рукавом хлюпающий нос, поднялся, закинул на плечи рюкзак.

— Километров тридцать.

Оз выключил телефон. Он выглядел человеком, которому трудно сконцентрироваться. Смертельно уставшим человеком.

«Нам всем надо поспать, — апатично подумал Мизинец, — продрыхнуть лет сто». Со сном тоже были проблемы. Если это можно было назвать сном: час, максимум два сбивчивых сновидений. Мизинцу снились какие-то пещеры, огромные пауки, люди без лиц; часто просыпался.

Спустились к реке через занозистые пни. Стволы, ветки и сучья унесло течением.

— Какой план? — спросил Смурф. — Оставим задрота здесь как прикормку, а сами вплавь?

— Он нам нужен, — тихо сказал Мизинец, чувствуя горечь во рту.

— Да шучу, — хохотнул Смурф. — Еще как нужен. Я к задроту прикипел. — Он обхватил Оза за шею и сдавил. — Да, задрот? Любишь папу Смурфа?

Оз снес это с пустым лицом. Мизинец испугался, что тот грохнется в обморок.

Смурф разжал руку, и Оз отошел в сторону, как контуженый солдат.

— Ну? — сказал Смурф.

Братья Ежевикины не отходили от него ни на шаг. Личная охрана.

— Надо, чтобы кто-то переплыл на тот берег, — сказал Оз, — и привязал веревку к дереву. А другой конец привяжем на этом берегу. Тогда… может, получится.

Он говорил медленно и без эмоций. Мизинец понял, что Оз жутко боится переправы.

— Его из бассейна поперли, — заявил брат-один. — Чтобы волосни не напускал.

— Хочу посмотреть, как он на веревке барахтается, — добавил брат-два, ковыряя ножом кусок древесной коры.

Оз остался безучастным. Возможно, даже не слышал.

— Кто с якорем поплывет? — спросил Смурф.

— Я, — сказал Мизинец. Решился минуту назад.

Взял у Зиппо веревку. Зиппо открыл и закрыл рот: не смог вспомнить подходящего фильма.

Мизинец повесил моток веревки на сгиб руки, прошел мимо Даника, который не проронил ни слова после смерти Руси, и двинулся к облизанным водой камням. Глянул на мост. Зад пикапа висел над бурлящим потоком.

Берег был глинистым, скользким.

Мизинец распрямил руку, веревка упала на влажную податливую землю. Смотрел на нее какое-то время, теряя в шуме воды мысль. «Веревка… Оз сказал, что нужна веревка… и вот она пригодилась…»

Он разделся до трусов, сел в нескольких шагах от речного потока, потом лег на спину и стал лениво катать по груди комочек черной глины, собираясь посвятить отдыху минуту, ну, может, пять… но прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, а Мизинец все не мог подняться. И никто его не подгонял. Лень было поднимать голову, чтобы проверить, как там остальные.

Тело будто только сейчас осознало свалившееся на него за прошедшую неделю — и, осознав, заперло двери и отключило телефоны. Тело страдало. Болели каждая мышца, каждый сантиметр кожи. Мизинец чувствовал каждый воспаленный нерв. Пройденный путь казался нереальным: ну не мог он столько пройти, не мог так долго заставлять свое тело, эту отбивную, двигаться. А еще какое-то время тащить Русю… Русю… парня, который угрожал сам себе.

Мизинец протянул руку — тяжелую и ноющую, — нащупал куртку, забрался пальцами в карман и достал сложенную записку.

Он обещал ее сжечь. Теперь это казалось неважным.

Ногти были обгрызены — все, кроме ногтя на указательном пальце. Мизинец поковырял им в комочке глины и накарябал на листе цифру «30». Это диаметр урагана. Плюс-минус. Доверимся Озу.

Затем написал: «4». Скорость урагана. Плюс-минус. Скорее плюс, но Оз говорит, что ураган замедляется.

Оз уже занимался подобной математикой вслух на второй день после того, как затопило «Клуб»: пытался объяснить ритм движения группы в глазе урагана. Теперь у доски стоял Мизинец. Отвечал перед пустым классом.

Когда они могли бежать, то делали в час около 10 км. За 2 часа делали 20 км. Ураган за это время продвигался на 8 км. 20 минус 8 равно 12 км. Их запас. Фора. Расстояние, которое ураган пройдет за 3 часа. То есть за 2 часа непрерывного бега они выигрывали 3 часа отдыха.

Пешком шли со скоростью, допустим, 5 км/ч. За 2 часа проходили 10 км, за 3 часа — 15 км. Ураган за 3 часа покрывал 9 км. 15 минус 9 равно 6 км. Запас на 1,5 часа. То есть за 3 часа пешком они выигрывали 1,5 часа отдыха.

Как говорится, почувствуй разницу.

Скоро, чтобы выгадать час или два отдыха, им, уставшим, измочаленным, потребуется идти гораздо дольше. А-а, пустое… Пока они могут двигаться быстрее урагана, есть шанс пережить этого убийцу, эту адскую смесь явлений. А остальное — исписанная циферками школьная доска.

Мизинец принялся рисовать длинным ногтем. Если бы у него были ручка или карандаш, вышло бы лучше. Но получилось вот так:

Скомкал лист и швырнул в воду. Не добросил — бумажный комок застрял в серой прибрежной пене.

2

Мизинец с трудом поднялся. Тело запротестовало: волна боли прокатилась по мышцам, суставам и связкам. Он присел, борясь с приступом головокружения. Посмотрел на грохочущие волны: «Я не смогу».

Зажмурился. «Может, оно и к лучшему». Представил, как быстрое течение уносит его далеко-далеко, как в одном из сновидений. Поднял веревку и побрел к мосту, чтобы оказаться выше по течению. Распустил моток, стал вязать вокруг талии. Пальцы не слушались. Он повернулся, чтобы попросить Кляпа помочь, но друг уже был рядом — закрепил, принял свободный конец веревки.

— Удачи.

Мизинец кивнул.

Что-то крикнул Смурф, братья заржали. Мизинец не разобрал ни слова.

Боль утихла, но он не мог расслабиться — его трясло, будто под штормовым ветром. Напомнил себе, что у них мало времени. Пока они топчутся на месте, к ним подбирается Стена.

Вошел в холодную быструю воду недалеко от опор моста — но и не слишком близко: в воде могли быть обломки — и, чтобы не передумать, сразу нырнул и поплыл. Ошибка: дно было пологим, он мог пройти часть расстояния, а так…

Течение тащило вниз, от моста. Мизинец боролся с настырным потоком. Крутануло, хлебнул воды, но тут же вынырнул и, отплевываясь, заработал руками и ногами, всем телом, устремился к берегу. Мешала веревка: левая нога цеплялась за нее чаще, чем хотелось бы. Мизинец чувствовал величие реки и бессилие своего пульса.

Левую ногу пронзила резкая боль. Первой мыслью было: «Меня кто-то укусил». Второй: «Боже, как больно». Нога онемела, но острая боль никуда не делась. Течение волокло его вниз, тянуло под воду. Мизинец уже понял, что дело в судороге, и приказал себе не паниковать. Почти получилось. Постарался выпрямить ногу — и едва не закричал от боли. Река ждала этого крика, момента хлынуть внутрь, воткнуть в горло свое гибкое щупальце. Он кувыркнулся в воде, схватил большой палец парализованной спазмом ноги и потянул. Пульсирующая боль прострелила от пятки до бедра, нога выпрямилась, как по струнке, — и отпустило.

Волны слизывали его слезы, окатывали с головой. Мизинец рванул вверх, набрал полные — вот-вот лопнут — легкие воздуха, стал, наверное, как та шар-рыба, и поплыл к берегу. Не знал, как далеко его отнесло. Думал только о береге, о том, что его ждут там десять красавиц, грудастых и смуглых, в одних купальниках, нет, без купальников; он греб и греб, с каждой секундой увеличивая усилия, это казалось невозможным, но плевал он на невозможное, боль ушла, на берегу его ждали горячие красавицы, которые…

Ноги коснулись мягкого дна. Мизинец сделал два гребка и побрел к берегу. Его повело вправо, но что-то не дало упасть. Только сейчас он понял, что веревка впивается ему в правый бок, тянет влево. Посмотрел через плечо и увидел толстую красную струну, натянутую между ним и далеким пятачком берега у разрушенного моста. После судороги он не чувствовал веревку, но, скорее всего, она спасла ему жизнь. Веревка и парни, которые держали ее с той стороны.

Ему махали. Кажется, Кляп. И Зиппо. Перед глазами расплывались серые пятна. Левую ногу покалывало, но его беспокоило другое — боль в пазухах, которая ветвилась в череп, коротила от виска к виску. Черное электричество.

Мизинец втянул в себя влажный воздух и пошел вдоль берега. Морщился от головной боли. Дрожал. Стал развязывать узел.

Парни на том берегу уже разделись. Прятали вещи в рюкзаки, заворачивали одеяла в полиэтиленовые накидки. Смурф стоял на плоском валуне: руки скрещены на груди, в правой какой-то сверток. «Упаковал ствол», — понял Мизинец. Он не волновался о своем рюкзаке: позаботится Кляп.

Смурф поднял руку с завернутым в полиэтилен пистолетом и указал на кривое голое дерево. Подогнал жестом.

Мизинец наконец справился с узлом, выбрался из веревочной петли. Веревка натерла кожу. Он коснулся красной полосы над бедрами, потом поднялся пальцами по выпирающим ребрам и потрогал размякшие корочки на груди (привет торговому центру), скривился: под струпьями скопился гной.

Мизинец подошел к дереву, пропустил свободный конец веревки вокруг ствола, сделал простой узел, оставив достаточно веревки для второй обвязки, снова пропустил вокруг ствола, завязал узел похитрее. Подергал: выдержит.

Повернулся к реке и поднял вверх руку с оттопыренным большим пальцем. Рука тряслась.

Смурф кивнул братьям, и те побежали крепить веревку к коряжистому пню.

Мизинец пританцовывал, растирая плечи. Река проморозила насквозь: зуб на зуб не попадал.

Веревка натянулась между берегами, наискось по течению.

Даник вошел в воду с рюкзаком на спине, перебросил через веревку ремень, плотно обернул вокруг запястья и стал двигаться в серых волнах. Локти вместе, прижаты к груди. Пройдя больше трети реки, он поплыл, работая ногами.

Через пять минут выбрался на берег. Стоял на карачках, отплевываясь, тяжело дыша. Поднял голову и сказал:

— Мы должны его завалить.

— Что?

— Завалить гоблина… За Русю, за Крафта…

— Но Крафт… — начал было Мизинец.

— Мне пофиг. — Даник сел лицом к другому берегу. — Я больше не буду терпеть. Ты со мной?

Шумная река отделяла их от Смурфа и братьев. Была их водопадом, за которым можно обсудить планы, не страшась, поговорить, как в фильме… как же его?.. «Тихое место», вот! Зиппо бы подтвердил.

Мизинец и Даник встретились взглядами. Даник ждал. Мизинец помассировал виски.

— Надо выбрать момент…

— Ты со мной?

— Да, — ответил Мизинец. — Уверен, и Кляп с нами. И Зиппо.

— А Оз?

— Тоже. Но от него мало толку, если решать кулаками.

«А от меня? — подумал Мизинец. — Я смогу?» Решил, что да, сможет, если рядом будет Даник.

— Хорошо. Главное — забрать у него пистолет.

— Мы можем перерезать веревку. — Мизинец обрадовался новой мысли. — Да, обрежем веревку и убежим. Они нас не найдут.

Даник покачал головой.

— Они не поплывут последними. Смотри. — Он зло сплюнул. — Черт… хитрый ублюдок!

Смурф пустил вперед брата-один и, похоже, собирался перейти следующим, в упряжке с Озом.

— Ладно, — повторил Даник, — ладно…

Он погладил живот, словно вынашивал свою злость. Отдернул руку и побрел вдоль берега, высматривая что-то. Присел, делая вид, что копается в глине, и поднял камень размером с кулак.

3

Брат-один стоял по пояс в воде. Натягивал веревку, чтобы помочь Смурфу, который перебирался через реку в упряжке с Озом — будто инструктор и новичок перед тандем-прыжком с парашютом. Не стоило заблуждаться: Смурф не помогал Озу, а прикрывался им. Хитрый ублюдок, как и сказал Даник.

Нащупав ногами дно, Смурф толкнул Оза вперед, но не отпустил далеко. Тут же достал из рюкзака полиэтиленовый сверток и развернул. Вышел на берег, держа пистолет над плечом. Оз выбрался из воды и только тогда отпустил ремень, перекинутый через веревку.

Даник неподвижно стоял у дерева. Рука заведена за спину. Мизинец не сразу вспомнил, что прячет Даник. Было трудно соображать с раскалывающейся от боли головой.

«И что теперь?»

Мизинец смотрел на Даника. Даник прожигал глазами бритый затылок Смурфа. Мизинец запаниковал. Ничего не выйдет. Смурф поймет раньше, чем они рыпнутся. А их всего двое.

Он мысленно попросил Даника не спешить — послал ему сигнал, пучок электромагнитных волн, но тут же сжал челюсть: черный разряд боли прострелил между стенками черепа.

Зиппо был уже на середине реки. Над пенистым потоком маячили его голова, рюкзак и полиэтиленовый пузырь. Брат-два топтался в воде: набросил ремень на веревку, поправил рюкзак и спальник Смурфа.

— Не спеши! — крикнул брат-один, но младший не услышал.

«Не надо с ними драться, — подумал Мизинец. — Надо просто сбежать. Когда будет возможность, просто сбежать всем вместе».

Зиппо переправил вещи Мизинца, и тот стал поспешно одеваться. Поглядывал на Даника. Показалось, что маленький самурай подобрался к Смурфу на несколько шагов. Смурф стоял на берегу, не отпуская от себя Оза. Крепыш накинул косуху; широкие слоновьи ноги якорями воткнулись в глину.

— Спальник не замочи! — крикнул он брату-два.

Мизинец тихонько свистнул Данику, тот не обернулся. Хорошо хоть, не кинулся на Смурфа, в руке которого был заряженный пистолет. Пока не кинулся.

Мизинец шагнул к Данику, но его отвлек возглас Смурфа:

— Сука! Так и знал!

Брату-два оставалось совсем немного, когда развязалось крепление и спальник поволокло вниз по течению.

— Лови его, ну!

Брат-два не посмел ослушаться. Расцепил руки и погреб за ярко-оранжевым рулоном. Река радостно подхватила парня.

Брат-один припустил по берегу.

— Назад! Сюда греби! Сюда!

Никто не бросился следом. Даник шагнул в направлении Смурфа, который раздраженно смотрел на уплывающий из его жизни спальник. Мизинец шагнул за Даником. Он не знал, что собирается сделать: остановить Даника или помочь.

Брат-два закричал.

Это было почти немыслимо — перекричать реку, да еще барахтаясь в воде. Но брату-два удалось.

Даник остановился, как будто налетел на невидимую стену, повернулся и уставился на Мизинца воспаленными глазами. Выглядело так, будто Даник только-только проснулся. И ничего не понимает.

Мизинец дернул головой и побежал за братом-один. Старший Ежевикин тоже кричал.

Кричал что-то странное.

— Лапы крути! — донеслось до Мизинца. — Братишка! Лапы крути!

Мизинец бросил взгляд на воду и сразу все понял.

На брата-два напал крокодил. Вырвал парня из хватки неугомонного течения и теперь кружил в мутной воде около берега. Рвал сухожилия и ломал кости: Мизинец не мог разобрать, что происходит, но что еще делать голодной рептилии с человеком?

Крокодил был крупным — наверное, метра три в длину. Темно-серые шишковатые спина и хвост, все в коричневых полосах. Длинная, острая, приплюснутая морда. Короткие лапы… Вот и все, что можно было разобрать в борьбе — если это была борьба, а не хладнокровное, как и сам крокодил, убийство. Остальное можно было только додумать: и стеклянные матовые глаза, и широкие ноздри, и частокол зубов в ужасной пасти.

Мизинец смотрел, оцепенев. «Это ведь не тварь из Стены? Настоящий крокодил… В реках могут быть животные, которых унесло наводнением…»

— Крути ему лапы! — орал брат-один. — Лапы выкручивай!

Мизинец дико глянул на старшего. «Крути лапы»? Откуда это? Из телика?

Брат-один месил ногами берег, скакал и размахивал руками, но лезть в воду не спешил. Лаял на крокодила и давал брату, который наверняка его не слышал, идиотские советы. Или не идиотские? Может, это единственный способ отделаться от бронированного монстра, кружившего парня в смертельном танце?

Мощный, сдавленный с боков хвост лупил по воде. Над грязными хлопьями пены мелькнуло перекошенное лицо брата-два. Натянутые струнами жилы на толстой шее.

Мизинец где-то слышал, что самыми близкими родственниками крокодила считаются птицы. Принять родство крокодилов с динозаврами он мог, но птицы… с ума сойти!

Брат-один хлестал по воде веткой. Слишком далеко от того места, где брат-два пытался уцелеть в схватке с огромной рептилией. Крокодил громко зарычал — Мизинец и подумать не мог, что крокодилы способны рычать. Страшные челюсти защелкнулись с громким хлопком.

В больной голове Мизинца застряли птицы. Птицы и крокодилы. Крокодилы и птицы. Родственники. Не потому ли они, птицы, выковыривают из зубов крокодила остатки пищи?

Он отвлекся, чтобы посмотреть в небо (птиц не увидел), а когда опустил взгляд, увидел, что крокодил уплывал. Замедлился. Развернулся в темной воде, над поверхностью показались раздувшиеся ноздри и глаза с вертикальными зрачками. Толстая чешуйчатая кожа не отражала солнечный свет.

Мизинца окатило волной страха. Что, если монстр рванет к берегу, выпрыгнет из воды и помчится на него, отталкиваясь от земли сильными перепончатыми лапами?

Крокодил развернулся и поплыл прочь, интенсивно орудуя в воде хвостом, который ничем не уступал гребному винту моторной лодки.

— Да! Так ему, братишка! Да! — ликовал старший Ежевикин.

Младший плыл к берегу.

Все смотрели на него. Смурф, который так и не решился выстрелить. Боялся задеть брата-два? Или не хотел тратить патроны? Трясущийся как осиновый лист Оз. Даник, забывший о камне в руке: рука висела у бедра, еще чуть-чуть — и расслабленные пальцы разожмутся.

— Круто! — закричал Зиппо. — Это так же круто, как Кейдж и Траволта в «Без лица»! Когда они целятся в свои отражения! Ох и…

Зиппо запнулся.

Брат-два вышел из воды. Его встречал брат-один, намереваясь расплющить в объятьях. Но вместо этого отпрянул с раскинутыми в стороны руками и тяжело задышал.

— Хера себе, — сказал Смурф.

У младшего Ежевикина не было левой руки.

4

Это было совсем не круто.

Вместо руки висела окровавленная культя. Из рваной раны торчала расщепленная кость, болтались лохмотья кожи. Кровь лилась, будто из крана, барабанила по воде. Рука отсутствовала почти полностью. Откушена по плечевой сустав. Мизинец видел обрывки вен и мышц.

Брат-два выбрался на берег. Наклонил голову к ужасной ране, чтобы лучше рассмотреть, и его лицо побагровело.

Брат-один впился ногтями в собственные щеки и завопил.

Даник улыбался. В вылинявших голубых глазах стояло что-то вроде торжества.

— Помогите ему… — застонал брат-один.

Сам он отходил все дальше от берега, от изуродованного брата, медленно поворачивая голову вправо и влево, словно не мог понять, кто все эти люди вокруг.

Мизинец увидел себя со стороны. Похожий на него парень — только худой и ужасно бледный — шел к брату-два. Этот парень-близнец стянул футболку и стал рвать ее на длинные полосы.

Мир сделал тошнотворный кувырок, и Мизинец оказался внутри этого парня. Его переполняли страх и что-то еще… решимость. Он умел накладывать жгут. Научил отец. Когда Мизинцу было лет десять, отец колол на озере дрова и разрубил себе топором ступню. Он не закричал, насколько помнил Мизинец, а просто сел на бревно и смотрел на глубокую рану, из которой толчками била кровь. На лице отца появилось выражение удивления, он словно спрашивал себя, как такое могло случиться. Потом поднял голову, увидел Мизинца, подозвал, махнув рукой, и стал командовать: принеси, наложи, затяни, обвяжи, снова затяни.

Брат-два шагнул навстречу. Мизинец не видел его лица: его будто стерли и покрыли красным лаком. Мизинец протянул руку, и в этот момент громыхнул выстрел.

Брат-два дернулся и стал заваливаться назад. Упал навзничь в воду.

— Не-е-ет! — страшно закричал брат-один.

Мизинец присел на корточки, обхватил голову руками и повернулся. Должно быть, он сделал это очень быстро, потому что увидел, как падает гильза, вылетевшая из окошка затвора.

Смурф продолжал целиться туда, где секунду назад стоял брат-два. Мизинец выронил порванную футболку, и она поплыла за изуродованным телом. Пена у кромки воды стала красной. Река ликовала.

— Он бы не выжил, — сказал Смурф и начал разворачиваться.

Даник шагнул к нему с занесенной над головой рукой. Не стоял на месте и брат-один — бежал к Смурфу. Мизинец сидел, прислушиваясь к гулкому звону в черепе, наблюдая, как время неторопливо смаргивает картинки, заставляя их двигаться.

Смурф увидел Даника, и его лицо вытянулось. Выстрелить он не успел.

Брат-один врезался в Даника и повалил на землю. Камень покатился по глине, оставляя неровную бороздку. Бейсболка слетела с головы Даника. Брат-один заработал кулаками.

— Чего не лыбишься, вафел?! Не смешно тебе?!

Он все бил и бил, крепкие руки ходили поршнями, костяшки покраснели от крови. Даник перестал шевелиться.

Голова Мизинца полнилась колким ужасом, похожим на черные мысли безумца. Он пополз вперед, вцепился в мокрую спину брата-один, полез по нему, схватил за плечи и повалил на бок.

— Уже не смешно? Да? — хрипел брат-один, продолжая таранить кулаками воздух. — Не смешно?

Потом вывернулся и саданул Мизинцу локтем в зубы. Лопнула верхняя губа, Мизинец почувствовал металлический привкус крови. Он упал на спину и не смог встать: Смурф наступил ногой на грудь. Мизинец увидел направленный в лицо пистолет.

— Не рыпайся.

Брат-один вскочил на ноги. Шрам на его лбу стал бордовым.

— Иди сюда, гондон! Сюда иди, сказал!

Он подлетел к Зиппо, схватил за кофту и потянул к лежащему Данику.

— Пожалуйста, не надо, — повторял Зиппо, — пожалуйста, не надо, пожалуйста…

— По лицу его бей! Давай!

Даник был мертв. Мизинец понял это, когда увидел голову парня.

— Бей, говорю! — верещал брат-один. — Бей, сука! Урою!

— Пожалуйста, не надо…

Зиппо трясся от рыданий. Попытался упасть на колени, но брат-один вздернул его вверх. Вмазал кулаком в шею. Зиппо закашлял.

«Это все не по-настоящему, — подумал Мизинец. — Я утонул, и всего этого нет».

— Бей!

— Пожалуйста…

Зиппо поднял ногу и несильно пнул неподвижное тело Даника.

— Давай! По лицу!

— Не…

— Бей, сука!

Зиппо ударил.

— Сильнее! Так! Еще! Еще!

Взгляд Зиппо перестал быть осмысленным, мышцы на лице расслабились. Что-то оборвалось внутри него. Тот, кто продолжал бить мертвого Даника, был маленьким, костлявым и безумным; он сидел за центральным пультом управления в голове Зиппо. Бил и топтал.

— Не надо! — заверещал Зиппо, на секунду прорвавшись к пульту, и тут пропал звук, хотя рот Зиппо был распахнут, а лицо тряслось.

Это было до того страшно, что Мизинец закрыл глаза.

Открыл, когда его толкнул Смурф.

— Подъем! Хватай баулы, и валим.

Мизинец поплелся к дереву, вокруг которого вечность назад обвязал веревку. Там был Кляп: сматывал веревку петлями. Рядом стоял старший Ежевикин, подкидывал в руке нож, поглядывал на реку, которая унесла тело его брата.

Мизинец плохо соображал. Сколько просидел с закрытыми глазами — не помнил. Как на этом берегу оказался Кляп — не помнил. Куда делось тело Даника — не помнил. Скорее всего, тоже скинули в реку. Может, даже он сам… под управлением маленького, костлявого и безумного человечка, всегда готового вскарабкаться за центральный пульт.

Кляп посмотрел на Мизинца и кивнул: знаю, все знаю. На Кляпе были только джинсы, волосы — мокрые, на торсе блестели капельки воды.

Зиппо сидел на траве и едва заметно раскачивался. То ли всхлипывал, то ли сдавленно вздыхал. Мизинец посчитал это хорошим знаком, но потом увидел выражение лица парня, его пустые глаза.

— Почему ураганы называют женскими именами? — спросил Зиппо, глядя сквозь Мизинца. И сам ответил: — Потому что когда они уходят, то забирают твои дом и машину.

Зиппо разговаривал сам с собой. Или со всем миром.

«А где…»

— Где Оз? — спросил Мизинец.

Шедший сзади Смурф ткнул его в спину чем-то твердым:

— Задрот ноги сделал, прикинь?

Что-то в голосе Смурфа заставило Мизинца тайно возликовать. «Вот так Оз! Хоть ему удалось!» Потом вспомнил Даника, Русю, Крафта… Ствол пистолета больно уперся в позвоночник, и Мизинец упал на колени, стал собирать вещи. Взял рюкзак Даника, сжал в руках, стиснул зубы.

— Я всегда буду ураганом, — бесцветно произнес Зиппо. — Ураган — это красиво.

5

Стена. Стена была рядом, похожая на сгнившую цветную капусту. Стена торопила. Стена звала.

Стена смеялась вместе со Смурфом и братом-один, когда они нашли Оза.

Оз лежал без сознания прямо на дороге, бегущей на запад от разрушенного моста. Не захотел — или побоялся — свернуть. Или его подвел перегруженный мозг.

Мизинец едва не заплакал, когда увидел растянувшееся на асфальте худое тело. Испугался, что Смурф забьет Оза до смерти. Обрадовался, что теперь они не собьются с пути. Все вместе. Не мог сконцентрироваться на одной эмоции. Проваливался в пустоту. Голова раскалывалась от неустанного режущего писка.

Смурф присел возле Оза. На его лице застыло желчное выражение.

Брат-один остался с Мизинцем и Кляпом. Следил, чтобы ничего не выкинули. Играл ножом. «Он убил твоего брата», — вертелось на языке Мизинца. В голове плавали клочья тумана. Мизинцу вдруг захотелось положить тяжелую голову на колени мамы, закрыть глаза и уснуть от нежного прикосновения к волосам.

Он закашлял. В горле застрял комок слизи. Кляп постоянно шмыгал носом.

Смурф харкнул Озу в лицо. Зеленоватая сопля стекла по острой скуле, запуталась в клочковатой бороде. Глаза Оза метались под опущенными веками.

Смурф встал и двинул Озу ногой в живот.

Оз свернулся калачиком и застонал.

— Подъем, гнида! — рыкнул Смурф и наступил каблуком на руку Оза.

* * *

Очень долго шли.

Мизинец, Кляп, Оз и Зиппо — впереди. Конвоиры, Смурф и брат-один, — сзади.

Зиппо шел как лунатик, приходилось направлять. Иногда открывал рот и выдавал обрывочную чушь. Цитаты из фильмов.

Потянулись вспаханные поля. Группа прошла мимо дома, опрокинутого на скат крыши. Кляп сказал, что в Польше есть смешные дома, которые стоят на голове. Специально так задуманы. Кляпу показывал отец, архитектор.

Перевернутые дома здесь и сейчас смешными не были.

Увидели вдалеке очертания города. Стали на привал.

Смурф и брат-один забрали остатки еды и устроились поодаль. Смурф сидел на двух одеялах, разбирал и собирал пистолет. Доставал из рукояти магазин, выключал предохранитель, сдвигал спусковую скобу, отделял затвор, поднимал скобу, вынимал пружину. Затем собирал и проверял.

Мизинец лежал на боку и думал: «Что теперь?»

Теперь у них не было Даника. Не было сердца, в котором плескалась настоящая, чистая ярость. У него, Мизинца, остался только Кляп (зашуганный Оз и пустой Зиппо не в счет). Он и Кляп. Вдвоем против двух убийц, Смурфа и брата-один.

Они должны сбежать. Как только появится возможность. И молиться, что смогут затеряться в глазу урагана.

Осталось выяснить: хватит ли у них решимости и сил?

Зашло солнце, его лучи рассыпались из-за кромки Стены. Небо, обрамленное Стеной глаза, теперь воспринималось по-иному. Будто Мизинцу позволили недолго полюбоваться и вот-вот заберут.

Мизинец долго смотрел на гаснущее небо и все ждал, когда эта тварь — ураган — моргнет своим огромным глазом без радужки и его веки сомкнутся над ними.

«Как только появится возможность… — думал он. — Силы… встать, идти, бежать… бежать…» Слово казалось холодным и тяжелым, как кусок свинца. «Бежать… если хватит сил…»

Мизинец упал в сон, прямо на широкую кровать. Лежал на ней, сдавленный безликими телами, и боялся пошевелиться. Проснулся, когда кто-то закинул ему на живот темно-зеленую чешуйчатую ногу без ступни.

Проснулся и целое блаженное мгновение не помнил ни черта об урагане. О парнях, рядом с которыми шел внутри дьявольского бублика. О парнях, которых пожрали твари из Стены. Ни черта. А потом мыльный пузырь лопнул, и все, что оказалось за его радужной пленкой, было злым.

Над Мизинцем нависало лицо Смурфа.

______________________

Недословная цитата из фильма «Траффик» Стивена Содерберга. — Здесь и далее — прим. авт.

Из фильма «Ураган» Нормана Джуисона.

Глава 9

Был мальчик. Хрономиражи. Мизинец обыскивает трупы. Не-дети. В смрадных объятиях

1

Мальчика нашли между опорами чертова колеса в городском парке.

Город напомнил Мизинцу, насколько все плохо. Среди голых полей и холмов ураган мог похвастаться только обскубанными и сломанными деревьями. Настоящей гордостью урагана были раскуроченные города.

Повсюду стояли автомобили с выбитыми стеклами, вмятинами и царапинами. Мизинец видел «Фольксваген» со срезанной, будто огромным консервным ножом, крышей, и «Рено», в салоне которого лежал бетонный обломок размером с гроб. Видел мусоровоз, съехавший по ступеням спуска в метро. А еще видел рейсовый автобус, разрубленный на две части упавшим билбордом. У передней части автобуса не было шанса уползти и отрастить себе новый хвост. Был ли шанс у тех, кто оказался внутри? С билборда счастливо улыбалась девочка, фоном служили огромные, с голову ребенка, ягоды малины. Что сказал бы Зиппо, будь он прежним? «Мы на границе Эббинга?» «Кто спалил два других билборда?»

Зиппо сказал:

— Я не видел «Сияние». Очень страшный фильм?

Мизинец глянул на него с надеждой. Но нет: безжизненное лицо, расфокусированный взгляд.

— Это откуда? — спросил Мизинец.

— Из «Первому игроку приготовиться», — сказал Кляп. — Когда герои в отель «Оверлук» попали.

Иногда они старались угадать фильмы, которые цитировал Зиппо. Это было глупо. Все вокруг было глупым. И пугающим.

Зиппо. Пустой Зиппо. Раз — и щелкнули выключателем. «Так не бывает!» Бывает. Вот. Полюбуйтесь. Особых проблем с ним не было: Зиппо вел себя как послушный ребенок, который уже научился ходить. Иногда Смурф кричал на него, но что с того? Смурф кричал на всех. Единственным авторитетом для Смурфа был ураган. Стена глаза. Смурф нес для нее подарки. Мизинец полагал, что знает, зачем крепыш тащит их — его, Кляпа, Оза и Зиппо — за собой. Чтобы, когда придет время, скормить Стене.

С кубического здания, какого-нибудь офисного центра, содрали стеклянную кожу. Здание походило на развороченное гнездо из арматуры и бетона. Пробегая мимо, они попали в зловонное облако: на парковке в озерце нечистот лежала ассенизаторская машина с разорванной накопительной цистерной.

Ураган слабел. И это было не желаемое, принятое за действительное. Ураган медленно терял разрушительную силу. Об этом говорили уцелевшие несущие конструкции домов: от ветра в основном пострадали только фасады. Об этом говорила сама Стена: она (как же хотелось в это верить) светлела.

— Чего встал? — гаркнул Смурф на Оза. — Что там?

— Парк, — ответил Оз, глядя под ноги. Телефон сдох, внешний аккумулятор тоже, но Оз уверял, что запомнил карту. — Можно сделать крюк. А можно через парк.

— На качельки потянуло? — хрипло хохотнул Смурф. Мизинец отметил, что Смурф тоже сдал: глаза провалились в череп, щеки и шея пошли красной сыпью, под ушами выпирали бугорки лимфоузлов. — Вперед давай.

Брат-один отвесил Озу пинка. Белый язык брата-один выстрелил изо рта, по-змеиному облизал растрескавшиеся губы.

Тяжелые чугунные ворота были распахнуты. Под перевернутой скамьей лежала женщина в бежевом пальто. Двинулись сквозь усыпанную ветками аллею.

В приозерном трактире нашли запечатанную пластиковую бутыль воды для кулера. Разлили по бутылкам. Собрали пакетики с орешками и сухариками.

— Погнали! — приказал Смурф.

— Трогай, Эрн! Нас ждет большая тряска! — выдал Зиппо.

Иногда Мизинец даже завидовал Зиппо: тот нашел способ спрятаться.

Колесо обозрения рухнуло на трассу для картинга. Мальчика заметил Кляп. Остановился, подошел к V-образной опоре. Мизинец последовал за другом, ожидая окрика Смурфа, его гнева.

Мальчик лежал на спине с открытыми глазами.

— Эй! — позвал Мизинец.

Он решил, что мальчик мертв («надо идти дальше»), но тот повернул голову и посмотрел на него большими голубыми глазами. Лет семь или восемь.

— Ого, — только и сказал Мизинец.

Обступили. Рассматривали, как инопланетянина.

— Ты как? — Кляп опустился на колени рядом с мальчиком. — Что случилось?

— Сесть можешь? — спросил Оз.

— Идти сможет? — нетерпеливо сказал Смурф.

— Не трогай его! — взвизгнул Оз, хотя Смурф, судя по всему, и не собирался подходить к мальчику. — Вдруг позвоночник сломан!

— Ща и тебе сломаю, поскули мне еще.

Мальчик сел. Лиловый шишак на лбу, а так — ни царапины.

— Как тебя зовут? — спросил Кляп.

Мальчик пожал плечами.

— Не знаешь, как тебя зовут?

— Забыл. Наверное.

— Хочешь пойти с нами?

— А кто его спрашивает, — сказал Смурф.

Мальчик глянул на Смурфа чистыми голубыми глазами и… улыбнулся. Мизинца поразила не столько улыбка, сколько ее адресат. Улыбаться Смурфу — это как улыбаться войне. Ядерному грибу. Дети не всегда знают, на кого растрачивают свои улыбки.

— Я пойду с вами, — сказал мальчик. — Если можно.

Смурф лишь дернул головой: пошли. Кажется, его тоже смутила улыбка мальчика. Только Мизинец уже знал: мальчик для Смурфа был еще двумя днями, выигранными у урагана.

2

Оз спросил у мальчика, как тот выжил. И жадно слушал, наверное жалея, что нет диктофона: у Оза получилась бы неплохая книга об ураганах. Отличная, считал Мизинец. Он бы купил.

— Меня уже хотел взять папа, он тянул ко мне руки, но начали рушиться стены, кровать, крыша, все. И меня утянуло через окно в воронку. Я увидел, как вокруг летают всякие штуки. Игрушки, ложки, какие-то мамины вещи. Меня два раза ударило по голове куском дерева. Все время вращало по кругу. Я падал, долго, с самого верха, и так оказался на земле.

— Хера себе! — сказал Смурф. Он шел сзади и все слышал.

На выходе из парка нашли тележку — платформу с ручкой и резиновыми колесами. Покатили. Мусора было не так уж и много — тележка шла хорошо. Мизинец думал, что Смурф заставит везти себя, царя-батюшку апокалипсиса, но Смурф не стал. Видимо, боялся покушения: вдруг скинут в канаву и дадут деру. По правде, Мизинец не рассматривал всерьез подобный вариант. Как и другие варианты побега, которые не мог довести в воображении до логического завершения. Успешно выкрасть себя, Кляпа, Оза и Зиппо — истощенных, смертельно уставших парней — из-под пристального взора Смурфа и брата-один… как такое провернуть? Такое под силу только Рэмбо. Или Данику.

Теперь еще и мальчик. Пленных стало пятеро.

К чудесному спасению мальчика Мизинец отнесся спокойно. Чудом было то, что они не встретили выживших раньше. Паскудным чудом.

Что они станут делать, когда все закончится? С чем их оставит ураган? Во что превратит?

У Зиппо было свое мнение. Кто знает, может, он был на одной телепатической волне с ураганом?

— Мы увидели ваш дым. У вас тут что? Война?

— А это откуда? — спросил Мизинец, навалившись грудью на ручку тележки.

Кляп пожал плечами.

— Из «Повелителя мух», — сказал Оз.

— Фильма?

— Книги.

Мальчик залез на платформу и устроился среди рюкзаков. Мизинец молча катил.

Разум ослаб не меньше тела, но оставался активным. Мысли перескочили на существ, порожденных Стеной глаза. Когда они появятся снова? Кого заберут? Нет смысла отрицать, что твари существуют. Существуют так же, как и ураган. Как и сам Мизинец. Неважно, в каком обличье. Карликов, человека-свастики, коричневого облака… А вот покумекать над изменчивостью их формы, наверное, стоило. Не то чтобы он надеялся дать тварям отпор, найти их слабое место, но все-таки. Что это, телепатия? Ураган залез им в голову и слепил своих гончих по образу и подобию… чего? Их страхов? Надежд? (Оз говорил, что видел в урагане мальчика. Но чем им поможет семилетний ребенок? Чем, если они не хотят превращаться в смурфов?)

И — почему карлики?

Мизинец попытался озвучить свои мысли Кляпу. Те, что не выветрились из туманной головы.

— Хрономиражи, — сказал Кляп.

— Чего?

— Я смотрел передачу про НЛО и всякие странности. Там говорили про хрономиражи. Что-то происходит со временем, и люди видят картинки из прошлого или будущего. В программе дядька рассказывал, что когда был молодым, ну, как мы, то ходил с друзьями купаться на озеро. Еще до войны это было… неважно… Однажды, когда они возвращались домой, за ними погнался рыцарь на драконе.

— На драконе? — удивился Мизинец.

— Угу.

— Это из какого времени? Из книжного? «Властелина колец»?

— А хоть и так. Ты знаешь, сколько существует времен и реальностей? Я не знаю.

— Лады. И что там дальше?

— Да ничего. Этот дядька, ну, тогда он не дядькой был, забрался на холм, и рыцарь на драконе исчез. Но те, кто еще бежал внизу, его видели. Пока тоже не взобрались на холм.

— Границы реальностей?

— Типа того.

— И что, дракон никого не сожрал?

— Не-а. Он как призрак был. Дядька его даже с теплом вспоминал. Как собачку умершую. Через программу искал повзрослевших друзей, которые тоже помнили рыцаря и дракона.

Мизинец задумчиво покивал.

— Хрономиражи, значит.

— Угу.

— Нам не подходит. Миражи не убивают. Крафт, Руся…

Кляп тяжело кивнул. Рассказ о драконе вымотал его.

— Они отбрасывали тень? — спросил Мизинец.

— Кто?

— Ну, твои дедушка и бабушка… мертвые.

— Не знаю. Не обратил внимания…. А твои карлики?

— Тоже не обратил.

Одолевала слабость. Однажды — в мире, в котором работали телевизоры, — Мизинец смотрел научную программу про необычных людей. Показывали мальчика, у которого рос второй скелет, поверх первого. Так вот, слабость была этим вторым скелетом, готовым обездвижить в любую секунду.

Неприятно давило в груди. Крутило живот. Саднило горло. Мизинец не помнил, когда ел что-нибудь, кроме орехов, но не чувствовал голода.

Объехал раздавленную оконную раму, опустил взгляд. Мальчик сидел на платформе и с интересом смотрел на Кляпа, идущего рядом с Мизинцем. Круглое румяное личико, большие глаза.

— Я тоже знаю историю, — сказал мальчик. — Занимательную.

Мизинец с трудом понял, что значит это «тоже». О чем рассказывал Кляп? «О драконе и хрономонтажах… нет, хрономиражах…»

— Расскажи, — попросил Кляп без выражения.

— Вам точно интересно?

— Ага.

— Хорошо.

Мальчик какое-то время молчал: выстраивал историю в голове.

— Однажды… — начал он, и Мизинец неосознанно хихикнул.

— Что такое?

— Ничего. Извини. Думал, ты начнешь с «жили-были».

Мальчик подумал над этим.

— Можно и так начать. Жили-были… Нет, лучше, как я хотел. Однажды один бог, который любил подшутить над людьми, пошел прогуляться. И увидел двух крестьян. Один крестьянин работал на своем поле, а другой — на своем. Бог пошел по тропинке между полями. Он решил разыграть людей и поэтому надел шляпу. С одной стороны шляпа была черная, а с другой — зеленая. Поработав, крестьяне пошли домой, в деревню. Один спросил: «Ты видел старика в черной шляпе?» Его друг ответил: «Видел, он прошел между нашими полями. Только он был в зеленой шляпе». Первый засмеялся: «Нет, шляпа была черной. Я это точно видел». Второй разозлился: «Я тоже не слепой! Она была зеленая!» Они сильно поругались и даже немного поколотили друг друга. А потом увидели старика. Старик снял шляпу и показал ее друзьям. Он сказал, что специально прошел между ними в такой шляпе, чтобы они поссорились.

— И что? — спросил Кляп.

— Все. Конец истории. Вам понравилось?

— И эти крестьяне не наваляли старику?

— Нет. Он же бог.

— Ясно.

— Так вам понравилось?

Мизинец кивнул.

— Очень, — сказал Кляп.

3

Мизинец перестал всматриваться в мусор, разбирать его на составляющие: двери, балки, щиты, радиаторы, листы профнастила, — видел всего лишь кучи. Барханы.

Интерес Смурфа к мертвецам — вернее, к содержимому их карманов — теперь стал очевидным. Группа сделала остановку на футбольном стадионе, но не для того, чтобы отдохнуть.

— Ты налево, ты направо! Лопатники, котлы дорогие, цепуры — гребите все! Ну, живо разбрелись!

На трибунах и футбольном поле лежали трупы. Много трупов, очень много.

Мизинец пошел налево. Переползал через тела и сломанные сиденья, выворачивал карманы. Копался в сумочках. От смрада ломило в висках. Он зажмуривался, когда краем глаза видел потемневшие лица, — и они расплывались, делались ненастоящими.

Кляп обыскивал мертвецов на секторах с противоположной стороны поля. Мизинец слышал, как тошнит Оза, которого Смурф отправил на поле. Зиппо остался рядом с тележкой, на которой спал мальчик, — толку от обоих было мало. Смурф стоял на беговой дорожке, стараясь не упускать никого из виду. Брата-один он тоже послал на поиски — тот ползал недалеко от Кляпа. Брат-один натянул балаклаву и теперь сам напоминал труп с обгоревшей головой.

Мизинец старался не думать, что делает. Выуживал кошельки и бросал в рюкзак. Боялся трогать часы — они могли сползти вместе с кожей, как тогда, у покойника в ковбойских сапогах, — но в то же время страшился Смурфа. Смурф не обрадуется одним бумажникам. Смурф разозлится. Мысли стали похожи на зеленоватый смердящий дым. Мизинца едва не вывернуло, когда он коснулся холодной податливой кожи. Кинул часы в рюкзак и пополз дальше с зажмуренными глазами.

Хотелось выключить свет. Найти огромный выключатель, или рубильник, или автоматический предохранитель — и вырубить на хрен весь свет. Над стадионом, над миром. Тогда он сможет убежать, тогда… Внутренности сжались от знакомого ощущения.

Беда была близко, очень-очень близко.

Беда пялилась ему в затылок.

Мизинец обернулся и увидел карлика.

Карлик сидел на последнем ряду сектора, прямо под табличкой «22». Держал оторванную женскую руку и работал челюстями. Красные горящие глаза остановились на Мизинце, и тот почувствовал, как голову наполняет черный дым… или коричневый… Отшатнулся назад — его будто толкнули в грудь — и едва не упал. Если бы упал и покатился по лестнице, скорее всего, сломал бы шею.

На несколько мгновений свет действительно пропал. Во всяком случае, в его голове. Дым загустел, мозг сдавило широким обручем, и Мизинец ослеп, потерял способность мыслить. Передал контроль кому-то маленькому и костлявому, но, видимо, не настолько безумному, чтобы остаться на месте и ждать смерти от зубов карлика.

Мизинец сбежал вниз, перепрыгивая через сиденья, и помчался по проходу. В голове прояснилось, и он нехотя занял место за центральным пультом. Выскочил к лестнице, ведущей на нижний сектор, пролетел ее, припустил к выходу. Показалось, слышит чей-то крик. Побежал быстрее. Вылетел к турникетам. Настиг Зиппо и Оза, подгоняемых Смурфом. Мальчик спал. Оз висел на ручке тележки — больше опирался, чем толкал. Мизинец помог.

Их догнал брат-один. Стянул балаклаву на лоб, кивнул Смурфу. Тот кивнул в ответ.

Они прошли квартал, и только тогда Мизинец почувствовал: обруч в голове исчез. Мизинец обернулся и никого не увидел. Но ощущение беды не ушло. Беды случившейся. Слишком поздно выключать свет. Остается только лежать и смотреть на…

Он резко остановился. Отпустил ручку тележки, и та покатилась, пока не ткнулась в кучу битой штукатурки.

Мизинец развернулся и тупо уставился на улицу. Стадион скрылся из виду.

— Кляп… — сказал Мизинец. — Где Кляп?

Смурф взял его под руку, некрепко, почти по-дружески, и потянул.

— Он выбрался. Я видел, как он бежал. Только к другому выходу. Может, уже обогнал нас. Валим… Ну!

Мизинец вырвал руку из сухих пальцев.

— Нет.

Он сделал шаг, пошатнулся, сделал второй. Смурф шел рядом, но уже не пытался взять под руку.

— Ты гонишь, — сказал Смурф. — Стена в жопу дышит! Куда пойдешь? Кореш твой ушастый ноги сделал.

Мизинец зацепился за эту мысль («Кляп сбежал от Смурфа…»), но тут же сорвался. Кляп не бросил бы его. Или пришлось? Спасаться от мертвых бабушки и дедушки, от Стены?

Грязная ширма поднималась над городом с восточной стороны. Лицо Мизинца стало мокрым от дождя, капли воды на щеках остудил ветер. Стена была близко. Фрагмент гигантского обруча, миниатюрная копия которого недавно сжимала его мозги.

— Я не уйду без Кляпа, — сказал Мизинец.

Смурф больно схватил его за плечо. Развернул к себе. Что-то уперлось Мизинцу в живот.

— А если я тебе кишки продырявлю? А? Тогда что, поползешь за ушастым?

— Давай, — безразлично сказал Мизинец.

Смурф зарычал в лицо:

— Что? Думаешь, за брата спрячешься? А где твой брат, где? Да срал я на него! На всех срал!

— Он ногу сломал, — сказал брат-один из-за спины Смурфа.

— Что? — не понял Мизинец.

— Ушастый ногу сломал… и они его схарчили. Я видел.

Мизинец смотрел на Смурфа непонимающими глазами.

— Бывает, — сказал Смурф и оттолкнул его от себя. — Не повезло. Ну и что? Отправишься в Стену за ним? Шуруй!

Смурф снова приблизился и сорвал с плеча Мизинца рюкзак с добычей.

— Вали! Никто не держит!

Мизинец развернулся и пошел в направлении Стены, прожорливой ширмы. «Кляп сломал ногу… его нет… я не смог ему помочь…» Воздух перед глазами дрожал, будто над костром. «Кляп сломал ногу… его нет… я не смог ему помочь…» Ветер швырнул в лицо горсть дождя. «Кляп сломал ногу… его…»

Мизинец остановился.

Мысль казалась нелепой, невероятной… правдивой? Он уже согласился с ней, где-то глубоко-глубоко внутри; и где-то уже не так глубоко почувствовал поднимающуюся пену отвращения к самому себе. Развернулся и быстрым шагом направился за уплывающей вдаль тележкой.

Догнал, пошел рядом.

Оз странно смотрел на него, и Мизинец едва сдержался, чтобы не ударить ботана по лицу.

Они шли. Убегали.

Дома с выбитыми окнами. Машины с выбитыми окнами. Лица с…

Переплетение дорожных развязок. Будто разлагающийся труп гигантского бетонного паука.

Мальчик свернулся на платформе калачиком. Иногда он говорил во сне. Иногда Мизинец мог разобрать что:

— Это не та дорога и не тот город.

«Карлики, — подумал Мизинец, — злобные карлики».

Он понял, почему карлики.

4

Четыре года назад Мизинец играл в «коробке» в баскетбол. «Коробкой» называли площадку с двумя кольцами, огороженную сетчатым забором. «Коробка» находилась на краю квартала, между детским садом и библиотекой.

Играли два на два в одно кольцо. В команде Мизинца был Хвостик, толстый парень, сосед. Хвостик хотел дружить со всем миром, вился за каждым, кто имел неосторожность с ним поздороваться, лез во все дворовые компании, но его отовсюду выпихивали. Хвостик считал Мизинца лучшим другом: Мизинец не пытался вытолкнуть его из своей жизни.

С баскетболом — как и с любым другим спортом — у Хвостика складывалось не очень. Зато он хорошо мешал соперникам бросать, пугая своим широким, рыхлым телом. Хвостик сильно потел, под футболкой забавно тряслась тучная грудь. А еще у него был баскетбольный мяч.

Выиграв и лишившись соперников (ребята убежали на речку), Мизинец и Хвостик устроились на траве у сетки. Открыли по бутылке газировки.

Мальчишек было четверо. Они перелезли через забор детского сада и шли в сторону «коробки». Мелюзга, двумя или тремя годами младше. Мизинец видел их раньше — наглая шпана из примыкающего к «коробке» двора, на побегушках у старших.

Мизинец заметил, как сжался Хвостик. Ему часто доставалось от мелюзги, отвечать которой было себе дороже: будешь иметь дело с кем похуже.

Самый высокий шпаненок нес в руках гироскутер. Наверняка краденый. Мизинцу не было до этого дела. Ему просто хотелось уйти, поиграть с Хвостиком в другом месте. Но уйти с достоинством — чтобы не подумали, что сбегает.

Мизинец допил газировку и поднялся.

— Искупаемся? — беззаботно (он на это надеялся) спросил у Хвостика.

Тот с готовностью закивал. Упер пухлые ладони в шары коленей и начал вставать.

— Жиробаза идет на взлет! — крикнул высокий, и остальные заржали.

Мелюзга ввалилась в «коробку» через дыру в сетке. Рядом был проем — буква «П» из металлических труб, — но кому нужна дверь?

— Не обращай внимания, — тихо сказал Мизинец.

Так себе совет, особенно когда даешь его толстому добродушному парню. Хвостик только этим и занимался. Хвостик был чемпионом по в-упор-не-вижу-когда-надо-мной-смеются.

— Эй, жиробаза, сгоняем в мяч? — спросил высокий.

Тот, что стоял справа, рыжий и рябой, вытянул руки перед собой и развел их в стороны на расстояние как раз для баскетбольного мяча.

— Круглый, пуляй круглого, — сказал рыжий.

— Мы уже уходим, — пролепетал Хвостик.

— Продуть ссышь? — фыркнул высокий.

— Чего булки мнешь? — добавил рыжий.

— Покидаем чутка, — сказал курносый в заношенной до дыр футболке.

Четвертый, ушастый малый — единственный, кто не сказал ни слова, — брызнул в сторону Хвостика слюной сквозь километровую щель между зубами. Шпана обступила Хвостика полукругом. Тестообразная спина вдавилась в сетку.

— Ребят, вы чего…

— «Ребят», — прыснул высокий и положил гироскутер на траву. — Рубанем до пяти очков? Четыре против двух. Жиробаза за троих катит.

— А если проиграем? — спросил Мизинец.

Понимал, что игры не избежать: за сеткой нарисовался Лом, местный авторитет из старшаков. Лом смолил мятую сигарету и лыбился.

— Что, малые, не знаете, как мяч отжимать?

Высокий поприветствовал Лома важным кивком. Затем посмотрел на Мизинца.

— Если продуете, мяч наш.

Хвостик вдавил мяч между сисек.

— Нет. Мы пойдем.

— Мама зовет? — ухмыльнулся курносый.

— Обломись, — сказал рыжий.

Хвостик ринулся сквозь оцепление. Ушастый оказался на пути объемного живота — отлетел и приземлился на задницу. Мизинец двинул следом за Хвостиком. Если бы можно было сделать вид, что он не с ним…

— Попал ты, жиробаза! — произнес за спиной высокий.

Выход из «коробки» преграждал Лом. Хвостик остановился и бросил полный мольбы взгляд на дыру в сетке. Он не питал надежд на бегство — но вдруг дыра окажется каким-нибудь телепортом?

— Стопэ, — сказал Лом. — Такой большой, а от маленьких бегаешь.

В желудке Хвостика жалобно заурчало.

— Вот, — некрасиво улыбнулся Лом, — и пузо твое подтвердило. Надо ответку держать.

— Только мяч не забирайте, — взмолился Хвостик.

Мизинец почувствовал слабость в ногах. Он не знал, как выпутаться из этой ситуации, чтобы не подцепить проклятие Хвостика — не стать в будущем объектом издевок и гоньбы.

— Тогда по-другому решим, — сказал Лом.

— Как? — пискнул Хвостик.

Шпана снова обступила его. Ноздри ушастого раздувались, разве что пар не валил. Все ждали решения старшака.

— Ну… — Лом почесал щеку, пятнистую от старых прыщей. — Малого ты на сраку посадил, надо ответить.

— Опустим жиробазу, — сказал высокий.

— Сраку подставишь, — решил Лом. — И в расчете будете.

Хвостик захлопал ртом. Лом хохотнул.

— Не ссы, сало. Каждый по пять поджопников пропишет.

— Ладно, — сказал Хвостик.

— Чего там сказал?

— Согласен.

Шпана немного расступилась. Мизинец видел воспаленные от ярости глаза. Они не были детьми — были уродливыми карликами, стариками в детских телах.

Ушастый ударил первым: всадил пыром Хвостику под зад. Высокий пнул в бедро. Курносый влепил с другой стороны. Рыжий прописал подошвой по спортивкам. Карлики пинали жертву в озлобленном кружке. Лицо Хвостика казалось неживым, безучастным. Он молча сносил побои, крепко прижимая к груди баскетбольный мяч.

Мизинец глянул на Лома.

— Тоже хочешь? — оскалился тот. — Вали отсюда!

В ушах стоял странный звон. Мизинцу казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Он пошел. Нырнул в дыру, пошел дальше, мимо детского сада, мимо покосившихся гаражей, и все шел, и шел, и шел…

5

Он шел. Бездумно переставлял ноги. Толкал тележку со спящим мальчиком.

В свои шестнадцать Мизинец уже многое знал о чувстве вины. Оно всегда было рядом, неуютное и тихое, зато теперь — воспользовавшись его усталостью и страхом — заголосило.

Он бросил Хвостика. Предал. Оставил шпане на растерзание. Просто не вышел на зеленый ковер, снялся с соревнований. Чтобы не проиграть.

С Хвостиком они больше не общались. А потом у отца Мизинца заладилось на второй работе, и они переехали в более спокойный район. Мизинец пошел в новую школу, нашел нового друга… Кляпа.

Которого тоже предал.

«Кляп сломал ногу…»

Мальчик спал и не хотел просыпаться. Даже после того, как брат-один набрал в рот воды и выплюнул в расслабленное круглое лицо. Мальчик спал и разговаривал во сне. Странная версия Зиппо.

Мизинец слушал под метроном зацикленной мысли: «Кляп сломал ногу…»

— Львиный рык, — говорил мальчик, — волчий вой, рев бушующего моря и разрушительный меч — частицы вечности, слишком великие для людского глаза.

«Кляп сломал ногу…» — думал Мизинец.

Они собирали бутылки с водой, пакеты и банки с едой. В растрескавшейся стене из стеклоблоков плыла череда мутных отражений.

Кляп подобрал большой лимон, откусил и протянул Мизинцу.

— Держи, витамин С, чтобы цинги не было. Помнишь, как в «Терроре»?

Мизинец распахнул глаза. Толкал тележку. Глаза стали снова слипаться. Это ничего. Даже хорошо. Во сне он возьмет у Кляпа лимон и вгрызется в толстую кожуру. Чтобы не было цинги. Витамин С.

— Начался сильный ураган, — рассказывал мальчик, причмокивая губами. — Сильный ветер поднялся из-за того, что огромная рыба всасывала воздух между гнилых губ. Ветер подхватил человека и закинул в пасть рыбы.

Зиппо шел сбоку, послушно держался за ручку тележки. Внимательно слушал мальчика.

— Оказавшись внутри рыбы, человек увидел других пленников: живых и мертвых. И тогда он сказал им: «Я слышу, как бьется сердце рыбы. Давайте танцевать и петь, громче, чем бьется сердце!»

Зиппо улыбнулся. Тележка прохрустела по битому стеклу, Мизинец открыл глаза. Расстегнул куртку. Потом застегнул. Через некоторое время снова расстегнул.

«Кляп сломал ногу…»

Других слов не было, не было ничего, пусто, пусто, думать не о чем.

Через три часа стали на привал.

* * *

Смурф отошел, чтобы оценить свое творение. Склонил голову к правому плечу, к левому, остался доволен.

— Ну, кто вякнет, что это не искусство?

— Оно! — поддакнул брат-один.

— Да отпусти ты его, — сказал Смурф. — Не мешай голубкам.

Он раскатисто заржал. Брат-один убрал колено с плеча Оза, отошел и встал рядом со Смурфом. Стояли, любовались.

— Тряпку достань, — сказал Смурф. — Пускай поделится впечатлениями от первой брачной ночи.

Брат-один подошел и потянул за уголок грязного кляпа. Тряпка медленно выползла изо рта Оза.

Оз закричал. На полноценный крик не хватило ни сил, ни воздуха: Оз скорее отплевывался и откашливался звуком. Извивался и дергался, но веревка держала крепко.

Не отпускала из объятий мертвеца.

— Благодарочка за идею, — сказал Смурф. — Но я и от себя добавил, заметил?

По лицу трупа ползали черви. Нос мертвого мужчины скреб по щеке Оза. Выжженные глазницы смотрели внимательно, рот приоткрыт — будто покойник собирался что-то сказать.

Большой раздувшийся труп и высокий, худой парень, связанные лицом к лицу.

— Ладно, — сказал Смурф, — не будем вам мешать.

— Сладких снов, — сказал брат-один и задохнулся смехом.

Смурф нахмурился.

— Что-то они мне напоминают… А-а, колбасу! Знаешь, такую, перевязанную?

— Точняк! — сказал брат-один.

Оз мычал и пытался расслабить веревки, но ничего не получалось.

— Сергей, — позвал Оз, — пожалуйста.

Мизинец сидел на одеяле и смотрел на Оза. На мертвеца, к которому Оз был привязан. Рассматривал узоры вен под грязно-зеленой кожей, кровянистые пузыри…

— Я ничего не мог сделать, — сказал он, — ничего. Он сломал ногу.

Мизинец лег, перевернулся на бок, спиной к Озу.

— Рухнут дома, — сказал мальчик во сне, — и сломаются деревья, и ветер будет гулять над голой землей. И появятся из ветра чудовища. И в глазах их будет гореть огонь.

Лежа на одеяле, в страшной пустоглазой темноте, Мизинец безудержно рыдал, стиснув зубы на лямке рюкзака. Представлял лицо Кляпа — и не мог остановиться. Не успевал подумать о каких-то конкретных поступке, ситуации, слове. Просто лицо друга. И слезы.

В конце концов Оз затих.

______________________

Из фильма «Гарри Поттер и узник Азкабана» Альфонсо Куарона.

«И сказал им Елисей: это не та дорога и не тот город» (4-я книга Царств, глава 6, стих 19).

Пословица Ада из «Бракосочетания Рая и Ада» Уильяма Блейка (перевод Самуила Маршака).

Глава 10

На волнах. Грязная дорога, прекрасное место. Выбор Мизинца. Ширма открывается. В небе

1

«Море волнуется раз…»

Пенные волны били в корму сейнера «Ветреный», перелетали через палубу, вливались в люки и горловины. Буря усиливалась. Откуда вообще взялась? Журналист не успел об этом подумать: его подтолкнули к трапу.

— Вниз! — крикнул матрос.

Журналист спустился. Прошелся по узенькому коридору мимо каюты комсостава, матросского кубрика и открыл дверь общей каюты. Ввалился внутрь, мокрый, соленый, с фотокамерой в полиэтиленовом пакете. Матрос, который торопил на палубе, вошел следом и закрыл дверь.

В общей каюте обосновался почти весь экипаж (наверху, в рубке, остались только капитан и рулевой). У многих матросов журналист уже успел взять интервью. Лучше всего вышло с огромным, точно медведь, рыбаком.

Медведь рассказал, что раньше жил и рыбачил на Кольском полуострове. Озеро было большим и красивым: заливы, бухточки, ягодные островки. Рыбы столько, что лодка заполнялась круглый год. Жил рыбалкой и охотой, как и мечтал. Возил рыбу в ближайшее село — шестьдесят километров по бездорожью. А потом рядом с селом построили акваферму, и свежую, экологически чистую рыбу перестали брать. Сильно переживал. Почти физически мучился, когда рыба портилась на глазах. Обидно было: благородное ведь дело, а тут эти аквафермы. (Аквафермы против традиционного рыболовства. Журналисту понравилось. Об этом можно было сделать отдельную статью.) Второй болью Медведя было то, что некому передать свое дело. Он души не чаял в единственной дочери, но оставалась горечь: сын ведь всегда ближе к отцу, первый помощник… Озерная рыбалка умирала, уходила в небытие. Если бы у него был сын, тогда Медведь не уехал бы в город, не оказался бы на борту «Ветреного».

У журналиста тоже была дочь. Она собирала фигурки динозавров. Любила играть в «Море волнуется раз». Журналист ощутил укол беспокойства: судно раскачивалось на волнах, за дверью выл ветер. На берегу ждала дочь. Он надеялся, что буря останется в море.

Из порта вышли два дня назад. Шум прибоя, рыбный душок от сетей, манящая даль. Экипаж встретил тепло, стойко терпел на борту сухопутную акулу пера. «Из какого журнала? Мужского?» На колкости журналист реагировал улыбкой. «Так точно! „Men's Health“!» Старался не сильно мешаться на палубе. Местом посиделок служила общая каюта, здесь же ели и смотрели фильмы. Тесно — чтобы сэкономить место, кружки вешали под потолком на крючки, — но дружно. Команда «Ветреного» состояла из шести человек. Капитан, рулевой, кок и три матроса.

Ушли в открытое море по GPS. Журналист гулял по палубе, наслаждаясь тишиной и спокойствием, пил чай, фотографировал и расспрашивал. По телевизору — бесконечный круг передач и новостей. Когда упало давление и заморосило, нашли по сонару место лова и стали на буй.

За лебедку на сейнере отвечал Медведь. Стравливал сеть в воду, вытаскивал на борт, подтягивал и сбрасывал улов. Журналист смотрел, как разматываются канаты, как бьется в лотке рыба (тунец, марлины, груперы, каменные окуни), как кружат над палубой голодные чайки, как матросы заправляют сети для нового заброса. Лотки с рыбой убирали в трюм. Журналиста с непривычки немного мутило на легких волнах. Руки матросов были красными от ледяной воды.

А потом разразилась буря.

Телевизор снежил помехами. Связь пропала. Накрылся мобильный интернет.

Медведь не выдержал: распахнул дверь — завыло, захлестало, — выглянул.

— Поднимусь!

За ним ринулись остальные. Журналист накинул дождевик, застегнул пояс-упор и вышел последним.

«Море волнуется два…»

Небо было черным, и в этой черноте резвился шторм, отплясывал с саблями. Журналиста бросило на ограждение. Затем на стену каюты. К горлу подкатил ком тошноты. Волны перехлестывали через борт. Журналист пробирался по коридорчику в завесе брызг. Спрятал камеру под плащ. Раскачиваясь из стороны в сторону, поднялся по трапу на палубу. Чуть не оглох от грохота. С ужасом смотрел, как налетают высокие волны, по загривку которых скатываются потоки грязной пены.

Что сейчас делает дочь? Играет с динозаврами? У нее целая коллекция: трицератопс, велоцираптор, диплодок. Кто еще?.. Плезиозавр, конечно! Ее любимый! Дочка не принимала ванну без этого водоплавающего дракона.

«Море волнуется три…»

Журналист увидел свет. Белый и чистый, он лился из овальной дыры в черных тучах. Ослепительные лучи падали на спокойную воду. Это было до того странно и волнующе, что журналист зажмурился. Когда открыл глаза, видение не пропало. За высокими волнами лежал огромный круг спокойного моря. Голубой глаз.

«Ветреный» шел курсом на тихую заводь.

Журналист обернулся и посмотрел на рубку. Над исподом иконы, прикрепленной к стеклу рубки, виднелось удивленное лицо капитана.

Сейнер подпрыгнул на последней волне, и его выбросило на морскую гладь.

Звуки исчезли. Абсолютно все — вокруг были только яркий свет и оглушительная тишина.

Журналист подумал, что все-таки оглох. Не выдержали барабанные перепонки или что-то в этом духе. Глянул на Медведя. Моряк сложил губы трубочкой: пытался свистнуть. Потом несколько раз надавил пальцами на козелки ушей. Моряк тоже оглох.

Журналист крикнул и не услышал ничего, кроме жуткой тишины. Воздух вырывался изо рта, но звука не было. Это пугало. Журналист вспомнил заметки о найденных в океане суднах, целых и невредимых, но без экипажа. Что кроется за этой тишиной?

«Ветреный» словно перенесся в доисторические времена. В какой-нибудь меловой период.

Матросы походили на актеров немого кино. Тыкали пальцем куда-то влево, беззвучно кричали. Журналист увидел, как из воды поднимается голова чудовища.

Длинную серую шею венчала заостренная змеиная морда. Голова поднялась на высоту пяти корабельных рубок, и чудовище раскрыло пасть, демонстрируя длинные, острые зубы. Широкие плавники, похожие на огромные весла, ударили по воде. Из пены показалось бочкообразное туловище, складчатое и пятнистое.

Журналист лихорадочно вспоминал, чем питаются плезиозавры.

Существо — вылитое лохнесское чудище с открыток — вертко провернулось, а затем опрокинулось назад. Яркие солнечные лучи скользнули по его брюху, по длинному хвосту, который разрубил воду, взметнув к небу фонтан белой пены.

Сейнер удалялся от пенного водоворота. Впереди показались серые волны: «Ветреный» шел прямо в объятия шторма.

— Вы это видели? — спросил журналист, забыв про абсолютную тишину этого мира.

Змеиная морда появилась из воды за кормой по правому борту. Провожала мореплавателей.

Несмотря на ломящий страх в затылке, журналист хотел, чтобы это увидела дочь.

Одернул себя: она увидит.

Журналист расстегнул плащ, взял камеру и поймал динозавра в объектив.

«Морская фигура, замри».

2

Мысленно Мизинец снова и снова бежал от стадиона, на котором погиб Кляп. Погиб? Да…

Твари больше не преследовали их. Отстали. Что это значило? Ответ был прост, но долго ускользал от Мизинца. Нет, это Мизинец увертывался. Не хотел сталкиваться с его оглушающей правдивостью.

Твари получили то, что хотели. Еще одну жертву.

Кляпа.

«Кляп сломал ногу…»

От этой мысли ломило виски. Она царапала череп. Она дурно пахла, как кусочки прилипшей к одежде рвоты.

Они шли.

Зиппо, в мозгу которого включалась безумная программа случайного выбора фильмов: рот парня открывался, из него вылетали фраза или две — и программа выключалась.

Оз, проведший ночь (два ее бесконечных часа) в объятиях мертвеца. Почему он еще держится? Почему не сбежит, как и Зиппо, в этот пузырь воздуха над опустевшей головой, в комиксовое облачко мыслей?

Спящий на тележке мальчик. Мальчик, который разговаривает во сне.

Мизинец толкал тележку, разглядывая свои ноги. Грязные, разваливающиеся кроссовки. Он не помнил, когда их купил.

«Зиппо, Оз, мальчик, — подумал он. — И я. Трус. Предатель».

Цирковая труппа проклятого острова, кочующего внутри урагана.

В голове пульсировала боль, клубился туман, в котором плутало чувство времени и пространства. Сколько они идут? Неделю? Месяц? Или год? Где идут? Он не помнил названий городов, пытался воскресить в памяти карту — и видел лишь черные линии и зеленые прямоугольники. Если не существует названий, можно прийти куда угодно, ведь так? Прийти домой… или в место, где никогда не слышали этого слова.

Разрушений становилось все меньше. Выбитые стекла, сломанные деревья, сорванные рекламные щиты.

Мизинец поднял взгляд: Стена была на месте. Или это тень Стены? Может, уже не надо идти, убегать? Мизинец не придумал, что делать с этой мыслью, и она ушла.

— Здесь дерево, — сказал мальчик, — оно растет из самого Центра. Корни дерева уходят в ночь, в череп дракона. Ветви дерева упираются в свет, в них поет золотая птица.

«Хорошо, — подумал Мизинец, — птица — это хорошо». А потом: «Я видел мертвого попугая… где я его видел?»

— У тебя в руках оружие, Харви, — сказал Зиппо, — тебе стоит направить его на тех, кто виноват.

Мизинец не знал, сошел ли он с ума, как Зиппо, или эта кошмарная реальность существует на самом деле. Возможно, ответы были в Стене.

Приди и спроси.

Сознание путалось. Он видел разных людей.

Видел брата. Брат лежал в перевернутой машине. Мизинец прошел мимо.

Видел Степашку, школьную учительницу биологии. У Степашки была аллергия на клей «Момент». Однажды Мизинец намазал клеем под учительским столом, чтобы сорвать урок. Степашка вошла в класс, села за стол, через минуту покраснела, чихнула, из глаза выкатилась слеза. Степашка поднесла к лицу платок и произнесла сквозь него одно единственное слово: «Сволочи», — потом выскочила из класса. Степашка сидела на разделительной полосе дороги и чихала.

Видел отца Кляпа, который прошел мимо с пустой коляской.

Ужасно болела голова — так сильно, что отдавало в челюсть.

Спящий мальчик поднял руку и нарисовал на платформе круг.

— Это гнездо, — сказал он. — Это мир. Что ты видишь, поднявшись на высокую гору? Круг. Гнездо. Мир. Небо касается земли со всех сторон. Четыре стороны света держат землю. Четыре царя держат землю. Четыре карлика. Четыре черепахи. Подними голову. Видишь солнечную дверь?

Мизинец поднял голову. Голубое небо. Клочки облаков.

Он постоянно испытывал слабость и головокружение. Будто находился высоко в горах, и ему не хватало воздуха. Его знобило.

Мизинец шел и видел сны.

Ему снилось, что он заперт с братом в их спальне. Комнату освещал лунный свет. В руке Мизинца был нож. «Не уходи, — сказал он брату, — не оставляй меня одного». «Я не могу уйти, — сказал Палец, — даже если бы хотел. Зачем тебе нож?» Мизинец посмотрел на дверь.

Ему снилось, что его схватили пластмассовые солдатики. Они связали его, прыгали и кричали. Он лежал на лесной поляне. Горел костер, в огромном котле кипела вода. Солдатики потащили его к котлу, подняли и бросили, и он проснулся.

Они нашли какой-то склад: много еды и воды.

Мизинец часто пил. Глотал, чувствуя в горле болезненный комок. Думал, что раздуется, но нет. Должно быть, вода — единственное, что помогало ему идти дальше.

Тело ужасно чесалось. Одежда болталась лохмотьями, уже не причисляла к определенному статусу. У всех был один статус — загнанные жертвы.

Шли по аллее уксусных деревьев. Под ногами лежали красно-рыжие листья. Мизинец подумал, что они очень красивые. Как… как…

Потом потянулись грязные улицы, но Мизинец знал, что за ними прячется прекрасная страна… река в зеленом русле, маленькие домики с соломенными крышами… если долго и упорно идти…

Мизинец закрыл глаза, и там, глубоко под его мыслями, тоже была грязная дорога. Она спускалась винтовой лестницей. Лестничный колодец был завален телами, но если перегнуться через перила, то можно увидеть просвет — окошко во что-то чудесное и чистое, где были родители, был Кляп.

— Я есть дверь, — сказал мальчик.

— Я есть Грут, — отозвался Зиппо.

— Я есть дверь, — повторил мальчик.

3

На дороге лежали скелеты. Мягкие ткани превратились в кашицу, обнажив кости.

Кто-то шел рядом. Мизинец медленно повернул голову.

Парень с бритой головой. Мизинец помнил имя: Смурф. Смурф нацепил солнцезащитные очки. Его лицо что-то значило, что-то будило… Что?.. Тревогу?.. Страх?.. Злость?.. Да. Злость.

Злость прояснила мысли.

— Задрот говорит, что урагану скоро хана, — сказал Смурф.

— Вы ведь могли ему помочь, — бесцветным голосом произнес Мизинец.

— Что?

— Помочь Кляпу.

— А сам сильно помог? Летел, будто в сраку ужалили.

— Я был на другой стороне.

— Сам знаешь: чухня эта в урагане, а еще кореш твой лыжу сломал.

Думать было больно, но Мизинец вспомнил. Когда говорил, чувствовал, как дергаются губы.

— Ты сказал, что видел, как он выбрался. Убежал со стадиона. А этот, — Мизинец дернул головой в сторону брата-один, — сказал, что Кляп сломал ногу и его…

— Ну, сказал и сказал. Глянул, а ушастый к выходу чешет. А дальше — хрен его знает. Ты че, показания сверяешь?

— Очень кстати сломал, да? Вы ведь все равно хотели покормить этих тварей.

— Ты что, думаешь, я это замутил? Да я вместе с задротом бежал.

Мизинец выдохнул.

— Несчастный случай.

— Ага, — кивнул Смурф. — Так и есть.

— И шоха твоя, — Мизинец снова кивнул на брата-один, — тоже случайно терлась рядом с Кляпом.

— Мизинец, сука, ты как Палец. Брательник твой тоже хотел в шоколаде быть и не обляпаться.

— Палец?

— Да какая, на хер, разница! — зарычал Смурф. — Все ты сечешь! Ты жив, я жив. Раз проглотил, два проглотил, так чего сейчас отхаркиваешь?

Подбородок Мизинца дрожал. Он стиснул зубы.

— Ты убил Кляпа. Вы его убили.

— Да не трогал я… — Смурф остановился. Мизинец тоже. Стояли лицом к лицу. Смурф прищурился. — А если и так, тебе что?

— Что мне?

— Да, сука, тебе. Это всего лишь мясо. Наши пропуска. Я не слышал, чтобы ты скулил, когда мы скормили этой чухне того мудозвона. Похер тебе было! Лишь бы не ты. И не пали на меня так!

Мизинец влепил ему с правой.

Удар вышел слабым. Кулак чиркнул по подбородку Смурфа и провалился в бесконечную пустоту. Мизинца потянуло в воронку головокружения, он пошатнулся и начал падать.

Смурф схватил его за волосы, запрокинул голову и врезал кулаком в нос. Перед тем как переносица взорвалась болью, а из глаз брызнули слезы, Мизинец успел заметить, что на лице Смурфа нет солнцезащитных очков.

— Гаси! — закричал брат-один.

Смурф двинул Мизинцу в кадык. Мизинец упал на четвереньки. Задохнулся в кашле. Будто проглотил абрикосовую косточку. Странно, но он чувствовал себя гораздо лучше: кулак Смурфа окончательно «прочистил» голову.

Смурф попытался наступить ему на спину, как охотник, который хочет сфотографироваться с подстреленным оленем, но Мизинец извернулся, обхватил ногу Смурфа и сомкнул челюсти на грязных джинсах. Рассчитывал на другой улов — складку кожи, пульсирующую вену. Разжал зубы, собираясь укусить снова. Смурф вырвал ногу и отскочил. Его сотрясал лающий смех.

— Гав-гав! Да ты больной, малый! Без башки. Как брательник!

Мизинец, по-прежнему стоя на четвереньках, дернул головой. Слева заходил брат-один.

— Спокуха! — сказал Смурф. В его руке появился пистолет. — Мне нравится этот малый. Мы с ним порешаем. Ведь так, малый, порешаем?

Мизинец глянул в другую сторону. Зиппо сидел на тележке, в его ногах свернулся клубком мальчик. Оз стоял, навалившись на ручку, и смотрел на Мизинца. Мизинец задохнулся — столько в глазах Оза было надежды.

Глянул на Смурфа.

— Хорошо… порешаем…

Смурф хлопнул в ладоши.

— Вот и ладушки. Свои люди всегда нужны. А это, — он одернул штанину, — я забуду. И ты кое-что забудешь, когда закончится ураган. Лады?

— Лады, — сказал Мизинец, поднимаясь.

— Только это… — сказал Смурф, чей взгляд сместился за спину Мизинца. — Еще момент. Нам придется кормить этого… этих… кто там у тебя?

Там, куда смотрел Смурф, не было Оза, Зиппо и мальчика.

Мизинец обернулся.

Четыре детских силуэта. Карлики приближались по пустой улице. Шли медленно, будто устали не меньше тех, кого преследовали.

— И седьмой вылил свою чашу на воздух, — сказал мальчик, не открывая глаз.

Мизинец нащупал в кармане куртки отвертку, и это помогло вздохнуть полной грудью. Он не знал, почему прикосновение к шершавой пластиковой рукоятке так подействовало на него.

— Ну, кого отдадим? — спросил Смурф, поднимая руки в жесте «я пас». — Тебе, малый, решать.

Мизинец пошел к тележке. Смурф и брат-один двинулись следом.

— Киноушлепка отдаст, — сказал брат-один, — чтобы мозги не…

— Заткнись, — оборвал Смурф.

Мизинец остановился напротив Оза. Вгляделся в чумазое лицо, которое дрогнуло и заиндевело от страха.

— Хороший выбор, — сказал Смурф. — Привяжем его к дереву?

Оз замотал головой.

— Нет… не надо…

— Ногу хочешь сломать? — спросил его Смурф.

— Отвали от него, — произнес Мизинец. — Я никого не выбирал.

Всё решили слова Смурфа. От них в желудке сделалось больно и тесно.

Смурф искренне удивился:

— Мало́й, мы же с тобой порешали.

Мизинец резко развернулся и ударил Смурфа отверткой в шею. Крестообразный наконечник вспорол кожу и выскочил над трапециевидной мышцей.

Смурф зажал рану и оторопело отступил на два шага. Поднял пистолет и направил Мизинцу в лицо. Мизинец нацелил на Смурфа наконечник отвертки. Почему в фильмах никто ни разу не догадался ударить вампира крестообразной отверткой (вбить крест в шею кровососа)? Или догадался?

Смурф отнял руку и посмотрел на окровавленную ладонь.

— Да ты… конченый вкрай…

Мизинец глянул в сторону. Карлики были еще далеко.

— Вали его, — сказал брат-один Смурфу.

— Мертвецом их надолго не задержишь, — сказал Мизинец.

— А я тебе колени прострелю, — сказал Смурф.

— Не трать пули. Я остаюсь, задержу тварей. — Мизинец кивнул на Оза. — Выведи их. Ураган скоро закончится.

Он опустил руку, отвертка упала на асфальт. Смотрел на Смурфа, сквозь него.

Человеческая жизнь виделась не чем иным, как бегом в урагане. Иногда ты ближе к центру, и над тобой голубое небо. Иногда ты у самой Стены, и лицо твое ошпарено ветром. Иногда ты в Стене, сломленный, орущий, потерянный. И вопросы, вопросы… Как я здесь оказался? Что я сделал не так или… чего не сделал?

— Лады, — сказал наконец Смурф.

Мизинец кивнул, развернулся и пошел навстречу карликам.

4

Он вспомнил рассказанную мальчиком историю — о боге-шутнике в черно-зеленой шляпе и двух крестьянах.

«У каждого свой кошмар…»

Каждый видел в коричневом облаке то, что открывал ему собственный страх: Мизинец видел мерзких карликов; Кляп думал, что облако — его мертвые бабушка и дедушка; Руся знал, что в камышах затаилась смерть; Зиппо думал, что за ним гонится ксеноморф…

Они, группа, были крестьянами. Ураган — богом в разноцветной шляпе.

Мизинец сжал кулаки, закричал и побежал на карликов.

У него не было отвертки, зато был фонарик — длинный цилиндр, похожий на полицейскую дубинку, и горсть батареек к нему. Он доставал их на бегу из карманов, как патроны, но не заряжал (в фонарике были батарейки), а швырял в карликов. Не добрасывал.

Мизинец кричал.

Казалось, бежит целую вечность. Расстояние между ним и тварями сокращалось очень медленно, как-то неправильно. «Что-то со временем и пространством», — подумал Мизинец.

Он обернулся: улица опустела. Смурф увел остальных.

Мизинец несся на ватных ногах. Навстречу ковыляли карлики. С них сыпался мусор, будто чешуйки мертвой кожи.

Высилась грозовая Стена. Поднялся ветер.

Карлики смеялись не переставая. Их лица выглядели старыми, сморщенными. Нечеткие носы, красные глаза без бровей. Длинные, острые зубы казались подпиленными и сильно выступали вперед. Рты напоминали рыбьи.

Мизинец почувствовал, что задыхается. Пузырь страха разрастался внутри грудной клетки. Перешел на шаг, поднял фонарик над головой, опустил руку: фонарик был слишком тяжелым. Понял: еще немного — и развернется, побежит прочь.

«Кляп сломал ногу…»

Пузырь страха стал вдавливаться в горло. Мизинец открыл рот, но вместо того, чтобы попытаться вдохнуть, вытолкнул из легких остатки воздуха — закричал. И бросился на карликов.

Сцепившись, покатились к Стене шаром из тел. Мизинец орудовал фонариком. Пинался и орал. Чувствовал прикосновения мятой бумаги, целлофановых оберток, сухих листьев. Его кололи ветки деревьев, жалили щепки. Карлики шелестели, скрежетали, потрескивали. Один из них вонзил в ногу Мизинца острые, как осколки стекла, зубы.

Карлики были голыми, бесполыми на вид. Темная грубая кожа, кривоватые ручки и ножки. У того, что вцепился в ногу Мизинца, грудная клетка бугрилась с левой стороны. По складчатому черепу, словно ирокез, проходил жировой валик. Мизинец принялся лупить по нему фонариком.

Вокруг свистели обломки — всякая мелочь, которую ураган превратил в пули. Автомобильный диск вылетел из дождя и воткнулся в лицо карлику, который завис над Мизинцем с толстой веткой в руках. Карлик выронил ветку, но не свалился замертво, а ухватился за диск и принялся его раскачивать, высвобождая из черепа.

Мизинец не видел дальше вытянутой руки. Повсюду была пыль. В воздухе. В глазах. Во рту. В легких.

Перед лицом клацали острые зубы другого карлика. Мизинец ударил его фонариком, и уродливое лицо расползлось на части. Распалось на конфетные обертки и сигаретные окурки.

Карлики навалились на него. Засыпали мусором. Мусор лез в глотку. Шуршало, скрипело, постукивало.

А потом — стихло.

Руки Мизинца были прижаты к земле, глаза забиты пылью, но он смог проморгаться.

Стена глаза светилась, словно с другой стороны грязной ширмы зажглись мощные прожекторы.

Ширма открылась.

В просвете Мизинец увидел высокое существо с руками-канатами. Четыре руки тянулись к нему, извиваясь, словно водоросли в воде. На длинной шее плавало плоское белое лицо, разорванное криком. Оно то приближалось, то отдалялось, но всегда оставалось к нему аверсом (Мизинец был уверен, что с обратной стороны этого ужасного лица — алый срез).

Ветер и дождь расступились вокруг великана, как Красное море.

Мочевой пузырь Мизинца опорожнился в трусы. Он не обратил на это внимания. Забыл о карликах. Забыл об урагане…. Или — ураган стоял прямо над ним?

Мизинец был готов умолять: пожалуйста, пожалуйста, не надо, уходи, пожалуйста, уходи, пожалуйста… Голова налилась свинцом. Мизинец смотрел на зловещего великана и не мог оторвать взгляда, не мог закричать; мысль о побеге была крупинкой в песчаной буре.

Белое лицо утратило сходство с картиной Мунка. В овале рта показались острые клыки; готовый лакать кровь, выплыл длинный язык; глаза налились густым алым свирепым огнем.

Тварь искала его, Мизинца, высматривала большими красными глазами. Ей мешали карлики, мусорные гномы. Они по-прежнему лежали на Мизинце, закрывая своими сморщенными телами.

Мизинец дрожал от ужаса. Ужас отравил каждую клетку тела, это был неистовый детский страх. Лица и голоса за черным балконным стеклом…

Гибкие руки схватили карлика с горбом на груди. Великан поднял его в небо и швырнул за спину. Потянулся за следующим.

Для великана не существовало времени, а вот время Мизинца было на исходе. Он сосредоточился на этой мысли, раздул ее из искры в яркий колышек пламени. Почти не чувствовал рук и ног, но умудрился вцепиться в карлика, который тянулся короткими пальчиками к его лицу. Сжал в объятиях.

Великан схватил карлика (Мизинец висел под уродцем, как парашютист-любитель на инструкторе-коротышке) и бросил через плечо в ураган.

У Мизинца перехватило дыхание, кровь хлынула в голову, литры, ведра крови — наверняка голова раздулась красным пузырем, и теперь белое лицо-монета без труда увидит его в черном вихре.

Мизинец, отделенный от земли, от матери, от самого себя, падал в черную пустоту. Потом в пустоту мерцающую. И наконец, в пустоту огненную, ветвящуюся. Это могло быть Деревом. Это и было Деревом, безумной трехмерной моделью из драгоценных камней, которые давным-давно освещали города демонов.

Вокруг вращался воздух. Весь мир.

Мизинец падал.

Он подтянул к груди колени и обвил их руками. Затем попытался стать еще меньше, круглее, похожим на созревший плод, на косточку, на каплю.

Кап-кап.

5

Слева и справа были одни облака. Они протянулись поперек пути самолета: длинные аллеи урагана, похожие на мраморные коридоры затопленного дворца или на дорожки огромного стадиона, ярко освещенные солнцем. Полосы проливного дождя.

Верный признак, что цель близка, — самолет приближался к глазу урагана.

Внизу бурлило море: волны бежали концентрическими кругами. У пилота захватило дух; каждый раз захватывало. Рокот мотора сливался с гудением приборов, но казалось, что этот непрерывный звук издает гигантская вращающаяся масса воздуха. Под ними, вокруг них.

Воздушные потоки, будто гиганты в схватке. Косые, стиснутые ветра рвались к атмосферной пропасти. Пилот глянул на радар. Главное — не влететь в «срез», область, в которой ветер резко меняет направление и скорость (а значит, меняется подъемная сила). В «срезе» можно потерять самолет.

К стеклу липла соль. Плохо: значит, двигатели тоже дышат солью. Пилот набрал высоту, готовый — если самолет начнет жаловаться — повернуть назад, посылая сигнал бедствия.

На радаре множились изогнутые полосы, морщинами сжимались вокруг глаза, и вот на экран выплыл сам глаз, черная бездна. Море исчезло за облаками. Навстречу летел шквал воды, дождь полностью заслонил крылья. Самолет несся (плыл?) в серой мокрой мгле, забывшей о дневном свете. Пилот увеличил скорость, и капли воды стали невидимыми.

Самолет и ураган общались толчками и непрерывным криком. Казалось, машина гнется то в одну, то в другую сторону. Пилот прислушивался к стонам шпангоутов. Знал, что весь экипаж обратился в слух. В хвостовой части два охотника за ураганами следили за обшивкой и элеронами крыльев, за моторами.

Сильно тряхнуло, и самолет влетел в глаз урагана. Центральную полость стихии.

Это всегда было похоже на откровение. Прыжок из серой мглы в колодец спокойствия. Прозрение после мучительной слепоты. Восторг и ужас. Самолет летел внутри огромного стадиона с грозовыми стенами. Ураган болезненно ворочался вокруг глаза, своей оси. По морю стелился подол слоистого серого платья.

На пилота обрушилась тишина. И это при работающих двигателях и приборах: тишина глубокая и гулкая, посмертная. Возможно, высокочастотный звук, который сводит людей с ума и заставляет бросаться за борт. Или пробуждает доселе неведомые чувства.

В глазу урагана плавали перистые облака. Казалось, что самолет не летит — планирует. Пилот вел машину вдоль высоких стен.

И тут он увидел великана.

Именно так — увидел великана.

Он всегда верил своим глазам, особенно в небе. Верил больше, чем приборам. Но если угодно: вот он — радар, и вот, на экране — облака, складывающиеся в фигуру, на которую смотришь сверху вниз. Вот он — вышагивающий по морю великан.

Самолет летел по окружности глаза.

Великан шел. Высокий, как скала, и грязно-белый, как облака.

Пилот на секунду отвлекся: обернулся в заднюю часть самолета. Бортметеоролог отправил вниз очередной парашютный зонд — картонную капсулу с датчиками, которая передавала данные об атмосфере. Бортметеоролог вел наблюдения: скорость ветра, высота, температура. Пилот фиксировал координаты глаза. Сбор данных обычно приносил приятное ощущение: то, что они делают, рискуя жизнью внутри урагана, поможет вовремя эвакуировать людей. Но сейчас… эти капсулы…

Они словно сбрасывали на великана снаряды.

Великан шагал. Он был слепым. Пилот облетал его со стороны лица (сейчас — со стороны правого уха): слепленные из облаков большой нос, грустный рот, острые скулы, широкий лоб — все, кроме глаз.

Кренясь на виражах, самолет летел в кратере гигантского вулкана. Взгляд пилота неосознанно поднимался по кипящим пятнадцатиметровым стенам, искал выход. Соскальзывал вниз.

Великан остановился и стал поднимать ногу. Колено поползло вверх. Из серой пелены облаков, которые покрывали море, показалась широкая трехпалая ступня. Ступня размером с небольшой остров, с черным шрамом на подъеме.

Вцепившись в штурвал, пилот следил за ступней великана.

Шрам раскрылся. Оказался щелью между сомкнутыми веками.

Великан не был слепым. У него был глаз. Подняв ногу, он мог видеть то, что происходило в небе. А увидев…

Пилот не знал. Не хотел знать.

Глазное яблоко было синим, как морское дно, с вкраплениями черных точек, которые обрисовывали зрачок. Черные точки были затонувшими судами. Глаз двигался, шаря по небу.

— Возвращаемся, — сказал пилот в микрофон.

Он направил самолет к границе между мирами — спокойным и неистовым. В недвижную, охваченную конвульсиями бурю.

Глаз великана остановился на крошечной железной птице…

Самолет врезался в стену по направлению пути урагана, пронзил ее, и наступила серая ночь. Начались толчки. Грубые, настойчивые, непрерывные удары. Ураган снова напомнил о себе, о своей жестокости и непредсказуемости. Самолет вибрировал. Пилоту казалось, что его внутренности обливаются кровью. Кабина наполнилась гулом моторов.

Потом был рывок и писк приборов. Самолет мягко дернулся, будто наскочил на не совсем безобидное облако, и клюнул носом. Пилот толкнул рычаги.

Нос машины развернуло влево, самолет падал, пилот старался найти плотный воздух.

В стене урагана обитали немыслимые полиморфные создания. Они проносились перед стеклом, меняя облик и размеры. Люди с вывихнутыми руками и ногами… драконы… плоскоголовые карлики… дикие звери…

Самолет падал, а пилот все искал и искал плотный воздух.

______________________

Из фильма «Темный рыцарь» Кристофера Нолана.

Откровение Иоанна Богослова.

Глава 11

Оз думает. Зиппо клянется. Книги умеют летать. Долгий путь. После урагана. Так говорил мальчик. Крылья

1

Зиппо реагировал на внешний мир, отвечал на его изменчивость. Проще говоря, худо-бедно ориентировался в пространстве. Ничего удивительного (для Оза): рефлекторное кольцо работало в автоматическом режиме, то есть сигнал о внешнем раздражителе отражался от мозга, возвращался на периферию тела, к мышцам, и рикошетил обратно с докладом о выполненной команде. Процесс не требовал участия психики и сознания. Это напоминало работу сердца и легких.

Оз много думал о том, что произошло с Зиппо. Как глубоко тот спрятался в «машине тела»? Насколько искривленным видит мир?

Собственно, Оз думал постоянно. Копал, пока багаж знаний позволял продвигаться вглубь и вширь, пока лопата вгрызалась в землю. А потом — начинал копать в другом месте.

Это был его способ спрятаться, убежать.

От мертвого зловонного лица. От живых лиц, которые больше походили на звериные. От страха, боли и усталости.

Как же он устал…

В усталости, как считал Оз, крылась причина всех «искажений» реальности. Человек воспринимает внешний мир благодаря не только зрению, слуху и осязанию, но и мышцам. Наука установила, что через работу мышц человек воспринимает время и пространство. Оказалось, что у мышц есть свои рецепторы, отвечающие за построение образа внешней реальности, за пространственно-временные координаты. А что взять с мышц, пропитанных болью? Что взять с разума, отравленного страхом?

— Глаз — это колодец, — сказал мальчик во сне. — Ветер в его Стене — бесконечная жизнь. Зрачок глаза — ось. Бегущие люди — пучина сна. Бег вместе с глазом есть медленная смерть. Остановка есть смерть.

— Что это значит? — спросил Оз.

Мальчик не ответил. Оз обратил лицо к Стене глаза.

— Ты хочешь сказать, что надо бежать в другую сторону? Из глаза?

— Проводник каравана повел через пустыню триста повозок. — Не ответ, а начало новой истории. Оз слушал, толкая тележку. — На каждую повозку проводник погрузил большие кувшины с водой. Караван прошел половину пути, когда его заметил великан. Великан жил в пустыне и был людоедом. Он задумал сделать так, чтобы люди вылили всю воду, что взяли с собой. Великан наколдовал красивую повозку, запряженную белыми лошадьми, а сам превратился в прекрасного принца. Он призвал демонов и превратил их в свою свиту, которая шагала за повозкой в мокрых одеждах и ожерельях из водяных лилий и цветов лотоса. Великан поприветствовал проводника, и проводник спросил: «Господин, я вижу воду на одеждах твоих людей, вижу цветы, вижу грязь на колесах твоей повозки. Откуда вы держите путь?» Великан ответил: «Там, откуда мы идем, стоят голубые озера, покрытые водяными лилиями и цветами лотоса. А небо все время плачет дождями. Все это там, за барханом, на который ты смотришь». Великан глянул на проезжающие мимо повозки и спросил: «Что у тебя в кувшинах?» Проводник ответил: «Вода». Тогда великан сказал: «Теперь у вас нет нужды тащить всю эту тяжесть. Вылейте воду и идите налегке». Великан ушел, а поверивший ему проводник вылил всю воду и поехал вперед. Но за барханом не оказалось ни озер, ни дождя. Ни капли воды. Караван шел целый день, людей мучила жажда. На ночь поставили повозки в круг, привязали быков к колесам и уснули. Ночью пришли великаны. Они убили и съели всех людей и быков, оставив в песке лишь обглоданные кости.

Об этом Оз не думал. Он не ходил в церковь, не читал Библию… или откуда все это? Мифы Древней Греции? Сказки, которые читал мальчику на ночь отец? Вряд ли… Что все это значит? Какие-то послания?

— Она в интернете, — сказал Зиппо. — Она сейчас молится.

Оз думал о Мизинце.

Он не считал Мизинца героем. Мизинец не спас их — лишь продлил траекторию их движения.

Оз не знал, на что — на кого — рассчитывать дальше. Чем закончится его путь? Кто вообще может знать такое? «Мальчик», — была странная мысль, но Оз не стал в ней копаться. Он просто хотел, чтобы траектория его движения не обрывалась как можно дольше.

Его окружали шорохи — непонятно откуда и с какого расстояния.

Доносились обрывки разговоров Смурфа и брата-один.

— Когда останется только мало́й, разрежем на куски и будем скармливать тварям, чтобы отстали.

— Ага. Мы дойдем.

Оз трясся от страха.

Что он мог сделать? Ничего. Даже будь у него возможность подговорить Зиппо и мальчика на побег — не смог бы… Потому что ужасно боялся. Потому что, если попытка сорвется, Смурф сделает с ним такое… такое… невообразимое…

Смурф и брат-один шагали по рельсам. Оз катил тележку по тропинке вдоль железнодорожной насыпи. Кусты тянули к нему тонкие черные руки. Вокруг был лес. По небу ползли высоковольтные провода.

Ржавые рельсы, сгнившие шпалы. Колея густо поросла желтой травой. Не верилось, что когда-то здесь ходили поезда. Люди ходили, — иначе откуда тропинка? — а поезда нет.

Миновали разрушенные сараи, заброшенный полустанок. Вышли к ржавому мосту, на рельсах которого застыли локомотив и вагон-платформа. Тепловоз был старым, мертвым, с выпотрошенной кабиной — если и покинет этот мост, то не своим ходом. Под мостом проходила автомобильная трасса.

Продолжили путь по бурым рельсам.

Лес расступился. Вышли к постройкам, путевому хозяйству. На рельсах стояли коричневый деревянный вагон, вагон-цистерна, локомотив. Кладбище железнодорожной техники. В траве ржавел грузовик. На деревянных брусках стояли странные устройства с винтовыми штоками и моторами.

Увидели старый двухэтажный вокзал. Красный кирпич, узорчатая кладка, арки и окна.

Станция показалась Озу смутно знакомой. Они проходили похожую? Возможно… Воспоминания о пути в глазу урагана туманились. Оз хорошо помнил, что было в начале («Клуб», разрушенный родной город) и в конце (мертвеца, к которому его привязали, драку Мизинца и Смурфа), но плохо помнил, что случилось между этими точками. Туман, везде струился туман. Оз где-то читал об эффекте края, феномене памяти. Согласно этому феномену, элементы в начале и конце заучиваемого материала запоминались лучше, чем элементы в середине ряда. Может быть, дело в этом?

Остановились на замусоренной платформе.

Смурф глянул за спину. Оскалился.

— Не отстаешь, да, сука? — сказал он Стене или кому-то в Стене и повернулся к тележке.

Его взгляд прыгал с Оза на Зиппо.

— Не трясись, задрот, — сказал Смурф. — Рано.

Он взял Зиппо за руку и потянул к вокзальной двери. Удивился, когда Зиппо оказал сопротивление. Опустил взгляд и усмехнулся.

Мальчик не проснулся, но его ладошка обхватила запястье Зиппо. Не отпускала от тележки. Затем пальцы расслабились, и рука упала на платформу.

— То-то, — сказал Смурф. Глянул на Оза с плотоядной улыбкой. — Никуда не уходи.

Оз закивал.

Смурф, брат-один и Зиппо вошли в здание.

Дверь закрылась.

— Они жили во тьме, — сказал мальчик, — некоторые стояли на руках, некоторые тянули руки вверх, некоторые лежали на спине, некоторые на боку, некоторые стояли согнувшись, некоторые на коленях, некоторые щупали тьму вокруг… И всех обнимали Небо и Земля, их родители. Но тьма надоела детям Неба и Земли, и они собрались в круг, и кто-то сказал: «Давайте их разделим». А другой сказал: «Нет, давайте их убьем».

Мальчик открыл глаза.

2

Смурф толкнул Зиппо вглубь вестибюля.

— Вперед, придурок. Кинотеатр открылся.

Зиппо покорно шел. Под подошвой его правого кеда хрустела штукатурка, подошва левого давно оторвалась.

Вестибюль пятнала грязь от высохших луж, потолок змеился трещинами. Слева и справа были кассы, залы ожидания, служебные помещения. На второй этаж вела чугунная лестница. Брат-один замер возле нее, провел пальцем по дате: «1918». Он выглядел сбитым с толку.

— Стоять, — приказал Смурф, и Зиппо остановился.

— Кругом!

Зиппо повернулся.

— Чем здесь воняет? — спросил брат-один.

— Чем-чем, — отмахнулся Смурф. — Мертвечиной.

— Да нет…

— Забей. Давай с этим закончим и свалим. Какую ногу выбираешь?

Брат-один будто не услышал.

— Да что такое? — психанул Смурф.

— Окна, — сказал брат-один. — Почему окна целые?

Смурф завертел головой.

— Да че тупишь. Капец урагану.

— Но…

— Садись! — приказал Смурф Зиппо. — Ноги вытяни! — Затем повернулся к брату-один. — Найди что-нибудь тяжелое.

Вместо того чтобы сесть и вытянуть ноги, Зиппо опустился на колени. Его глаза прояснились.

— Трубу нашел! — крикнул брат-один из-под лестницы, потом закашлял. — Блин, это газ! Здесь газом шмонит!

Зиппо тронул запястье, которого коснулся на перроне мальчик, потом сунул руку в карман штанов и достал зажигалку.

— Она золотая, — сказал Зиппо. — Клянусь своей фильмотекой.

Он откинул крышку, и глаза Смурфа округлились.

— Эй, погоди… слышь, не надо…

Зиппо улыбнулся:

— Бойся меня… Бойся меня… Бойся меня!

А потом крутанул колесико.

Из-под колесика брызнул сноп белых искр, и в воздухе юркнула синяя змейка. Воздух вспыхнул и покатился пламенем. Смурф отшатнулся назад.

В центре вестибюля расцвел шар белого огня. Взорвался с оглушительным хлопком. Взрыв сотряс здание, швырнул в стены и потолок шквал осколков. Помещение наполнилось ярким дымом и пульсирующими искрами. Тьма раскололась. Тени метнулись в стороны — и сгорели в ослепительной вспышке.

Все поглотил чистый свет.

3

Две острые сосульки проткнули барабанные перепонки Оза. Окна взорвались, осыпав перрон жужжащими осколками. Огненный кулак выбил дверь, и она пролетела в метре от тележки.

Оз упал на живот, инстинктивно закрыв руками голову. В воздухе плавали жар и горячие искры. Оз слышал, как бьется его сердце, как надсадно схлопываются и расправляются легкие. Пахло горелой резиной… кожей…

Оз приподнялся и осмотрелся.

Из дверного проема, из дыма, вышла коренастая фигура.

Смурфу так разворотило лицо, что он стал похож на Хищника с распахнутыми жвалами. Глаз не было видно под рваным и красным. Голова была скальпирована — шматок синеватой кожи свисал на левое ухо. Широкая щепка воткнулась в шею.

Смурф издал булькающий звук, слепо шагнул вперед и рухнул на плитку.

Оз поднялся на колени, всматриваясь в распластавшееся тело. Не верил, что Смурф мертв. Сейчас он поднимет руку, вцепится толстыми пальцами в шов между плитками — и поползет…

— Надо идти, — произнес мальчик.

Он стоял рядом с тележкой и тоже смотрел на здание.

— Там Зиппо… — сказал Оз.

Мальчик покачал головой.

— Нет. Он уже в другом месте.

Боковым зрением Оз увидел, как кто-то приближается к взорвавшемуся зданию со стороны леса. Понял, что боится повернуть голову.

Заставил себя посмотреть. Забыл про мальчика.

Это был Крафт… Крафт, которого забрал ураган. Оз узнал его только по футболке с принтом лица мертвого писателя, работавшего в жанре ужасов.

Крафт тоже был мертв. Кривые кости облекала серая растрескавшаяся плоть. Изо рта, загибаясь к ушам, торчали серпы зеленоватых клыков. У мертвого Крафта были мутные, слезящиеся глаза и синюшные ногти.

Невыносимо было смотреть на него. От страха сперло дыхание. Крафт шагал медленно и тяжело, словно заново учился ходить.

— Пошли, — поторопил мальчик. — За станцией есть дорога, там город.

На перроне появился брат-один. Шатаясь, вывалился из дверного проема, переступил через тело Смурфа, мазнул взглядом по Озу и повернул голову в сторону Крафта. Лицо брата-один было черно-красным от крови и ожогов.

Мальчик взял Оза за руку и повел к торцу станционного здания.

Прежде чем зайти за угол, Оз обернулся.

Крафт приблизился к брату-один. Он был высоким, этот новый Крафт. Он легко поднял брата-один за тлеющий воротник куртки и держал — так держат над огнем мерзкого паука, — пока тело старшего Ежевикина не высохло до костей, а глаза не воспламенились жаром. Колени и локти брата-один вывернулись в другую сторону.

Оз крепко сжал руку мальчика, и они побежали.

Пробежали площадь — над парковкой крутился мусор — и помчались по дороге.

Слева подбиралась Стена. Гул нарастал, тряслись дома и деревья. Над головой Оза прокатилась волна — невидимый поезд в невидимом тоннеле. В лицо хлестала вода, ветер кружил обломки. Оз прикрыл голову рюкзаком. Пылевое цунами накрыло город. Мимо пролетел крутящийся лист фанеры.

Хуракан, бог ветра, ревел.

Оз и мальчик выбежали на перекресток. Оз кричал, плакал, из порезов на лице капала кровь. Он увернулся от летящей ветки, упал на четвереньки и пополз. Рядом полз мальчик. Сердце колотилось, впереди вырос темный контур — торчащий обломок стены. Они заползли за него.

Оз привстал, хватаясь за битый кирпич, и посмотрел в направлении станции. Перед глазами скакали черные точки, распускались белые кольца.

В клубах пыли и спиралях воды приближались два нечистых духа, две жабы. Брат-один и Крафт.

Оз спрятался за укрытие и глянул на мальчика.

Мальчик кивнул на рюкзак. Оз расстегнул молнию, пошарил внутри, достал книгу и протянул ее. Мальчик покачал головой, дернул вверх подбородком: подкинь. Когда до Оза дошло, он закивал, затем погладил потертую обложку и подкинул книгу над головой. Порыв ветра подхватил книгу, швырнул над укрытием. Оз достал и подкинул вторую книгу. Тут же вскочил.

Увидел, как книга врезалась в лицо брата-один. Ударила углом переплетной крышки. Брат-один всплеснул руками, ухватился за Крафта — и ураган смел два тела.

Мальчик потянул Оза, и они поползли.

Ветер хлопал и кричал над головой. Оз опрокинулся на спину, и его потащило назад. Он завопил, и движение прекратилось. Мальчик держал его за руку, заглядывал в глаза.

Как он тогда сказал? «Я падал, долго, с самого верха, и так оказался на земле».

Мальчик встал на ноги и помог Озу подняться.

Ветер стихал. Лениво барабанил дождь. Стену пронизывали пятна света, она расползалась на черные грозовые клочки. Умирала.

Двинулись вдоль разрушенных домов. Под ногами лежали таблички с названиями улиц, номерами автомобилей. Мимо проплыло крыльцо без дома. Затем дом, от которого осталась половина: часть крыши висела над фундаментом, будто гигантский козырек. Сломанные деревья, машины без стекол, с раззявленными багажниками. Оборванные провода.

Оз и мальчик нашли дом с уцелевшей крышей и устроились на ночлег.

4

Кап-кап-кап…

Где-то лилась вода.

Где-то.

Здесь.

Мизинец открыл глаза. Вокруг плавали обломки столов, стульев, похожие на зубы клавиши от разбитых клавиатур, наушники, слаботочные провода, осколки пластика.

Он закашлялся, отплевывая какую-то дрянь. Во рту стоял привкус мокрой бумаги, пепла.

Мизинец на чем-то лежал, иначе бы давно захлебнулся. Тупая, будто застенчивая боль змеилась по ребрам, как трещинки. На грудь давила плита… Он попытался ее поднять, старался изо всех сил… и увидел кровь. Раны на руках. Мизинец ощупал лицо — кровоточащее, в глубоких порезах.

На покосившемся потолке в разбитом плафоне моргала светодиодная трубка.

— Кляп, — позвал Мизинец. — Дима… Дим…

Он все звал и звал, пока хлюпающая тишина не ответила:

— Я здесь…

Голос Кляпа, тихий, нереальный.

Мизинец задохнулся от радости и страха: вдруг послышалось?

— Дим, это ты? Ты где?

— Не знаю… здесь… кажется, я сломал ногу…

Кляп застонал. Наверное, пытался пошевелиться, выбраться, как и Мизинец несколькими минутами ранее.

— Дим, ты это… прости… — По лицу текли слезы, смешивались с кровью. — Прости меня, хорошо?

— За что? Серый, ты сам как?

— Придавило…

— И меня. Больно… Слышишь? Друг, слышишь? Уже рядом, нас спасут.

Мизинец не слышал. Не мог ответить — давился слезами. Сможет ли он пройти этот долгий путь, эту дорогу дружбы? Будет ли у него еще один шанс?

До него доносились другие голоса, здесь, в затопленном помещении клуба. Он узнавал и не узнавал их.

Голос, похожий на голос Даника, позвал кого-то по имени.

— Белый сам разберется, — сказал кто-то голосом Зиппо.

— Эй, где спасатели? — спросил кто-то голосом Руси. — Чего так долго?

— Длинные очереди, — ответил Зиппо и зашелся напоминающим смех кашлем.

— Блин… неудобно, — сказал Даник, — как в том сортире…

— В каком? — сдавленно спросил Руся.

Даник долго не отвечал. В полутьме хлюпала вода.

— Да как-то приперло в городе… — сказал Даник. — Забежал в какую-то общагу… а там сортир… не закрывается, короче… только проволока к ручке примотана, а сама дверь за километр от толчка… ну, я и сел… устроился… сижу с проволокой в руках, тяну, чтобы дверь никто не открыл…

По подвалу прокатились слабые смешки.

А потом — сверху, из другого мира — пришел новый звук. Кто-то копался, тянул руки или лапы, что-то говорил — приободрял или шелестел.

— Простите меня… — произнес Мизинец и закрыл глаза.

5

Их спасли.

Мизинца. Кляпа. Даника. Зиппо. Русю.

Подняли из затопленного подвала в разрушенный мир.

Мизинца погрузили в «газель» (это он помнил), вкололи обезболивающее (помнил) и отвезли (не помнил, отключался) в городскую больницу, где он застрял с осложненным переломом ребер: было задето легкое. Кляпа выписали почти сразу — ускакал на костылях (правда, потом пришлось вернуться на вытяжку).

Больница была переполнена пострадавшими в урагане. В четырехместной палате лежали вшестером, на следующий день впихнули седьмую кушетку. Спешно выписывали одних, привозили других. Вокруг постоянно были чьи-то плачущие родственники, пахло по́том, спиртным и антисептиком.

Мама бегала из палаты в палату. Брат Мизинца лежал этажом выше, врачам не удалось спасти ему руку. Лицо мамы было красным и опухшим от слез. Приходил отец, долго и мрачно сидел в тесноте у кровати; с отцом они больше молчали.

Телевизор не выключался даже ночью. Следили за новостями всей палатой. В городе прошли гражданские панихиды и отпевания. Фотографии и свечи, цветы и венки, похоронные процессии на кладбищах. Президент побывал в областях, задетых ураганом: возлагал венки, произносил речи. В стране был объявлен траур по жертвам урагана.

Мизинец впитывал каждое слово, каждый кадр, сошедший с экрана маленького больничного телевизора. Ураган ему не «приснился» (то, что он пережил, пока его тело находилось в подвале «Клуба», Мизинец называл «страшным сном»), но оказался не столь долгим и разрушительным, как в их путешествии за пределами привычного мира, во чреве кита.

Погибших были сотни, пострадавших — тысячи. Предварительные данные, как водится. Говорили, что жертв могло быть намного больше, но благодаря эсэмэскам МЧС многие переждали стихию в своих домах и квартирах.

Пятьдесят тысяч человек остались без электричества. Сорванные крыши, перевернутые машины, выкорчеванные деревья, поваленные рекламные конструкции. Одна разрушенная крепость восемнадцатого века — туристическую жемчужину быстро восстановили к предстоящей зимней Олимпиаде. Социальные сети заполонили ролики очевидцев; некоторым видео стоило жизни. Ураган порадовал сотовых операторов и интернет-провайдеров — трафик подскочил в разы — и опечалил энергетиков и коммунальщиков.

По телевизору и в Сети говорили об организованных фондах помощи. Рассуждали о хрупкости человеческой цивилизации, которую способен уничтожить глубокий вздох Земли. Говорили об участившихся ураганах, ранее нетипичных для России. Вспоминали стихийные бедствия прошлого.

Новости, программы, ток-шоу, споры в интернете…

Мизинец копировал самые необычные комментарии:

«Я ВЕДЬ ПИСАЛ В СТОЛИЦУ САМОМУ ГЛАВНОМУ… ПРЕДЛАГАЛ ПРОВЕСТИ БЕСЕДУ ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ… НЕ ХОТЯТ… УЧЕНЫЕ И МЕТЕОРОЛОГИ В ТОМ ЧИСЛЕ… НО ВЫ ВЕДЬ ВИДИТЕ: ЭТО НЕ ШУТКА! ЕСТЬ НАД ЧЕМ ПОДУМАТЬ, А? А ДАЛЬШЕ… СТРАШНО ПРЕДСТАВИТЬ…»

«А ведь подсказки повсюду. Жара. Засуха. Смоги. Потопы. Ураганы… Но кто обращает внимание на эти сообщения?»

«Бога нет? Ок. Но как быть с космическим разумом? Не существует? А жизнь после смерти? Тоже нет? А это тогда что?! Почему… почему… почему? Биолокация дала ответ! И я пошлю свои наблюдения куда надо! Опубликую! А вы — ученые и космонавты — почитайте! Почитайте, почитайте! И задумайтесь над тем, как связаться с космическим разумом… Хотя нет, он сам свяжется с вами!»

«Ответ перед нами. Двенадцать ответов! 1882… 2390… 1008… 545… 71… 8228… 399… 1730… 111… 1274… 1732… 42… Очевидные ответы!»

В одной из передач рассказывали о чудесных спасениях. Автомобиль, за рулем которого была беременная женщина, снесло с дороги и протащило через поле к лесу. Женщина выбралась из машины и прошла пять километров до города. Спустя два дня родила мальчика. Мужчина оказался заперт в подвале собственного дома. Подвал затапливало, мужчина кутался в одеяла, написал прощальную записку семье — и был спасен на следующий день. Ураган унес коляску с восьмимесячной девочкой и бережно опустил ее на ветви дерева. Когда стих ветер, родители отправились на поиски тела. Случайно заметили дерево, которое устояло перед ураганом, и знакомую коляску в ветвях. Отец девочки забрался на дерево и увидел, что малютка мирно спит.

В другой передаче рассказывали о людях, видевших в урагане странные вещи. Огромные фигуры, которые то появлялись, то исчезали. Умерших родственников. Уродливых тварей.

Первое время Мизинцу было больно дышать, при резких движениях боль усиливалась, грудь постоянно чесалась под повязкой. Мизинец спросил врача, как долго будут срастаться сломанные ребра. Врач присел рядом и несколько минут говорил бесстрастным голосом о росте соединительной ткани, о формировании костной мозоли, о правильной иммобилизации (Мизинец потом погуглил: это означало — лежать неподвижно), о лечении и сне. «Так как долго?» — спросил Мизинец. «Месяц», — почти обиженно ответил врач и ушел.

Через неделю отправили долечиваться домой.

О погибших в «Клубе» Мизинец узнал еще в больнице. Погиб Оз. Погиб Крафт. Погиб администратор компьютерного клуба. Погиб мужчина, которого в «Клубе» называли Романычем. Погибли братья Ежевикины и Смурф. Говорили, что потолок «Клуба» рухнул из-за аварийного состояния здания.

Кляп потерял в урагане маму. Ее нашли недалеко от «Клуба», приваленную секцией бетонного забора: пошла в ураган за сыном. Руся потерял сестру. Дедушка Зиппо полдня пролежал под обломками крыши летней кухни, но его спасли.

Все, что происходило в следующие несколько недель, напоминало пораженную вирусом компьютерную игру. Хаотичные движения, порывистые слова… и где-то за всем этим — потерянный смысл.

Они — Мизинец, Кляп, Даник, Зиппо, Руся — не сразу разговорились о случившемся. Даже после того, как Мизинец собрал всех в компьютерном клубе «Gravi» (сняли комнату с приставками, чтобы никто не мешал). Он спрашивал, парни нехотя отвечали. А потом пошло-поехало.

Страшный сон видел не только он, Мизинец. Видели все, один и тот же кошмар. Они все побывали, как выразился Даник, в Другом Урагане.

Руся признался, что не сразу вспомнил об этом. Кляп подтвердил. Кивнули Даник и Зиппо. Рассказывали, строили предположения.

Чем был их страшный сон, путь в Другом Урагане? Чем было это сверхъестественное путешествие? Групповым видением? Чьим-то посланием? Испытанием на границе миров? Галлюцинацией, вызванной силовыми полями Стены? Или подглядыванием в замочную скважину (очень-очень широкую) альтернативной реальности? А может, ураган был разумным, как океан в «Солярисе» Лема или облако в «На высоте» Хилла?

Ни к чему не пришли. На некоторые вопросы нельзя получить ответы. Не здесь, не сейчас.

Сам же Мизинец так и не остановился на каком-либо варианте. Что толку перебирать крупицы иррационального? Утвердился лишь в одном: ему (им) дали шанс. Как минимум — шанс стать чуточку лучше. Понимали ли это другие парни? Он никогда не спрашивал.

Руся предложил называться Пережившими Дракона.

Больше всех мог рассказать Зиппо. В Другом Урагане он продержался дольше других. Когда закончил рассказ — поведал о том, как поджарил Смурфа и брата-один, — глаза парней светились. Это было нехорошо, но смерть Смурфа (Другого Смурфа) сделала Мизинца счастливым.

Мизинцу казалось, что он знает этих ребят давным-давно. Добродушного, правильного Даника. Верного Кляпа. Позера Русю. Цитатника Зиппо. Зиппо продолжал сыпать фразами киногероев, но Мизинец запомнил только одну. Унес с собой в университетскую жизнь: «У меня внутри есть что-то, что предназначено лично для тебя». Он вспоминал эту фразу каждый раз, когда рядом был Кляп и они могли быть самими собой.

Реабилитация заняла месяц. Мизинец глотал анальгетики. Наращивая нагрузки, занимался по программе (упражнения и дыхательная гимнастика). Мама следила за белковой диетой.

Закончил десятый класс (школа пострадала не сильно, но ремонт продолжался целый год). Перешел в одиннадцатый. В прошлом осталось то время, когда он задирал таких, как Оз. Нет, он не стал другом для остальных отщепенцев десятого «Б», но никогда не позволял себе — и другим в своем присутствии — колкостей и издевок по отношению к слабым.

Он купил несколько книг об ураганах, но снял их с полки только во время учебы в гидрометеорологическом университете.

Хотел написать рассказ о подростках, бегущих внутри урагана, но дальше нескольких предложений дело не пошло:

«Трудно взглянуть в глаза врагу, если ты крошечный, жалкий. Если у врага лишь один глаз, и ты бежишь в глубине его зрачка.

Зато циклоп видит тебя — мошку, соринку. Пытается сморгнуть.

— Уходим! — крикнул Мизинец. — Стена близко!»

Тогда он стал просто записывать воспоминания.

Группа Переживших Дракона собиралась какое-то время, как подпольщики, как клуб «Анонимных алкоголиков». Смеялись, спорили, ругались. Играли в психологов. Рассматривали реальные схемы движения урагана и рисовали свои, отмечали города, сравнивали. Они никому не рассказывали о том, что случилось в Другом Урагане. Во всяком случае, Мизинец. В последний школьный год стали собираться все реже. Первым не пришел Руся. Потом Зиппо… Группа распалась.

Первое время, засыпая, Мизинец не был уверен, что, открыв глаза, увидит собственную комнату. Может, звездное небо. Или растрескавшийся потолок пригородного вокзала. Но это прошло. Не быстро, но прошло.

Забывать оказалось не так уж и трудно.

Примерно через неделю после того, как увидел свою фамилию в списках зачисленных, Мизинец провел ревизию шкафа: перебрал тетради, которые исписал во время подготовки к поступлению. Нашел заполненную на треть общую тетрадь с выведенным от руки на обложке: «В глазе урагана».

Воспоминания Переживших Дракона. Истории пятерых, сведенные в одну.

Мизинец вспомнил о пережитом сверхъестественном приключении, только перечитав текст несколько раз. Потом долго сидел и смотрел в окно. «Неужели, — подумал он, — мы смогли пройти через это? Даже понарошку. Почти понарошку».

Почему они записали все это? Боялись забыть, стали забывать уже тогда.

Он разобрал тетрадь на двойные листы, порвал их на мелкие кусочки и смыл в унитаз. Перед тем как заснуть в тот день, думал об Озе. Как он там? По-прежнему идет в урагане? Или ураган закончился и Оз с мальчиком отстраивают новый мир?

Мизинец хотел в это верить, и он верил.

А потом забыл.

Ему понадобилось несколько лет (и вся жизнь), чтобы окончательно выбраться из того урагана.

Однажды — на третьем курсе метеорологического факультета — он увидел в окно парня и мальчика.

Они шли сквозь ливень, держась за руки, и, казалось, не мокли.

Мизинец улыбнулся, глядя на них. Потом протер стекло рукой — глупо: вся влага была с другой стороны, — и парень с мальчиком исчезли.

Но улыбка осталась.

6

— Был хаос, был туман, а потом небо и земля отделились друг от друга. Духи пяти стихий приняли облик пяти старцев. Первый стал хозяином земли. Второй стал хозяином огня. Третий — хозяином воды. Четвертый назвался хозяином дерева. Пятый — хозяином металлов.

Старцы объединили силы и опустили землю и воду вниз, а небо подняли высоко вверх, подперли его сторонами света. Земля отвердела до самых глубин, возникли равнины и горы, вода растеклась в озера и реки. В небесах возникли солнце, луна и звезды. Хозяин земли создал песок. Хозяин огня дал огонь. Хозяин воды слепил облака и тучи. Выросли деревья и травы, родились животные, птицы, рыбы, змеи и насекомые. Из песка выползли черепахи. Хозяин дерева и хозяин металла соединили свет и тьму — так появились люди.

Так появился мир.

Так говорил мальчик.

— В пятую из падающих эпох не родится ни один Спаситель. Вечные религии исчезнут. Зло обретет силу. Человеческие существа не вырастут выше семи локтей, их жизнь не превысит ста тридцати лет. Люди будут иметь лишь двенадцать пар ребер. Они будут эгоистичны, враждебны, горды, скупы и похотливы.

В шестую эпоху падения люди будут жить не больше тридцати лет, ростом будут не выше двух локтей, и будет у них восемь пар ребер. Дни будут нести жар, а ночи — ледяной холод. Повсюду будут болезни и голод. Над землей будут кружить ураганы, становясь все яростней к концу эпохи. Люди и животные спрячутся в пещерах, и пищей им будут жалкие всходы спасенных семян и водоросли из подземных озер.

Падающий цикл завершится, и начнется цикл подъема. Ураганы станут всесильными. Ливень накроет землю. Он будет идти семь дней, засушливая земля напитается влагой, и прорастут семена. Из пещер выйдут уродливые карлики. Они заселят землю, будут расти и распрямляться, их здоровье окрепнет.

Потом родится Спаситель. Он расскажет, как надо жить и как жить нельзя.

Человеческое тело приблизится к совершенству, его красота затмит красоту солнца, а счастье удвоится и утроится. Вода превратится в вино, а деревья станут исполнять желания.

Пройдет бесчисленное число лет, колесо сделает оборот, и вечные религии снова умрут. Придут войны и ураганы.

Так говорил мальчик.

7

Оз и мальчик спустились по крошащимся ступеням. Солнечный свет заливал улицу.

Они пошли на восток.

Ночевали в заброшенных домах, питались тем, что находили в руинах.

Через два дня вошли в новый город и двинулись по проспекту.

К ним приближалась группа людей. Оз и мальчик остановились.

Через дорогу стояло полуразрушенное здание, в подвале которого был «Клуб». Идущие шагали со стороны парковки. За их спинами тянулись ломаные полупрозрачные тени, которые будто хотели расправиться, но не могли.

Оз взял мальчика за руку.

Теперь он мог лучше рассмотреть тех, кто шел навстречу. Но некоторые детали оставались размытыми, словно тяжелый воздух намеренно скрывал их.

Или Оз был не готов понять. Он посмотрел на мальчика.

— Можно спросить?

— Конечно.

— Что… что он такое? Этот ураган?

Мальчик пожал плечами.

— Всего лишь ветер, который дует во всех направлениях.

— И все?

— И все.

На идущих была форма цвета старого льна со светоотражающими накладками, как у пожарных. Большие головы, темные гладкие лица — возможно, шлемы. Возможно, перевернутые чаши.

— А что такое жизнь? — спросил мальчик.

— Всего лишь… — Оз запнулся. Мальчик не нуждался в ответе. Кто вообще в нем нуждался?

Фигур было семь.

Они были так похожи на людей, так сулили спасение, что Оз выпустил теплую ладошку и подтолкнул мальчика. «Я отдаю вам Его сына, будьте ко мне добры». Затем он запрокинул голову и долго стоял, неподвижный и пустой, вглядываясь в голубой глаз, который лопнул и растекся по всему небу.

______________________

Из фильма «Брюс Всемогущий» Тома Шэдьяка.

Из «Револьвера» Гая Ричи, слова героя Рэя Лиотты.

Из мультфильма «Мы обычные медведи», серия «Холодные ночи белого».

Оттуда же.

Из фильма «Изо всех сил» Менахема Голана.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

18+

Дмитрий Костюкевич

Клыки Романы

Ответственный редактор А. Васько

Технический редактор Г. Логвинова

ООО «Феникс»

344011, Россия, Ростовская обл.,

г. Ростов-на-Дону, ул. Варфоломеева, 150

Тел./факс: (863) 261-89-50, 261-89-59

Content

Дмитрий Костюкевич
Клыки
(романы)

Три дня в Праге

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Дружеское послесловие: Кабир как Табита Кинг

Глаз урагана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Выходные данные