Гнев Несущего бурю

Глава 1

Год 3 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Март 1173 года до н.э.

Чая тут нет, зато есть мелисса, тимьян и множество других ароматных трав, названия которых я не знаю даже приблизительно. А еще у меня есть самовар, на изготовление которого у мастера-медника ушел почти год, особенно на краник. То одно не выходило, то другое. То течь начинал по шву, то уголь гас. Обошелся он мне как двадцативесельный кораблик, но дело того стоит. Я сижу и прихлебываю ароматный напиток из смеси, рецепт которой Кассандра не откроет мне даже под пыткой. Они с моей женой пристрастились гонять чаи с плюшками, каковые их научила печь египтянка Нефрет. Если быть точным, это не совсем плюшки, но более подходящего слова я не знаю. Бабы в Энгоми как с ума посходили, и теперь каждая матрона считает своим долгом иметь личный рецепт горячего напитка и сдобы, куда добавляли все подряд. От инжира и изюма до рубленого мяса и фисташек. Их весьма кстати привез Кулли из Вавилонии. И травяной напиток, называемый чаем, теперь в каждом богатом доме свой, хотя он похож на все что угодно, но не на чай. Туда что только не клали…

Крошечный храм Немезиды стоит за городом, на отшибе, окруженный старым садом. Когда-то здесь была усадьба знатного писца, сгинувшего в лихолетье войны. А теперь вот святилище. Храм пятнадцати шагов в ширину, с четырьмя колоннами на фасаде, с глухими стенами и тяжелой дверью. В зале все время горит жертвенник, освещающий бронзовую статую какой-то птицы с человеческим лицом. Жутковатая тварь с крючковатым клювом на довольно милой девичьей мордашке и перьями-кинжалами пробирала до печенок даже меня. Смотришь на нее, и капля пота по спине течет. А когда наконец отрываешься от равнодушной пустоты лазуритовых глаз, то видишь вместо птичьих лап человеческие пальцы, увенчанные длинными когтями. Я и представить себе не мог, что у Анхера настолько разыграется фантазия, но именно такой он видит богиню мщения. Этих богинь как бы много, но собственных имен они еще не имеют. Не придумали пока. То Эриниями называют, то Эриной. Кто во что горазд, в общем. Я решил исправить это упущение, все равно никто ничего не поймет. Мешанина из богов сейчас просто невероятная. Тут они в каждой деревне свои. На посетителей храма созерцание статуи богини действует совершено безотказно. Это ведь я циничная сволочь, а здесь люди искренне веруют в потустороннее. Даже обмороки пару раз случались.

Этот храм я велел построить подальше от дворца, потому как терпеть не могу вопли и запах паленого мяса. Кассандра, получив приказ найти заказчика моего убийства и услышав, что теперь ей можно абсолютно все, поняла это как-то слишком буквально. В процессе своих поисков она начала находить столько всего интересного, что мое несостоявшееся убийство как-то незаметно отошло на второй план. Кассандра хотела узнавать новое, и теперь это самое новое она не могла лопатой разгрести. Сведения сыпались на нее со всех сторон, потому что поставляли их теперь сотни людей. Начиная от писцов, прикрепленных к архонтам, и заканчивая распоследней проституткой, которая знала, что если принести сюда нечто любопытное и рассказать молчаливой пожилой жрице, то можно получить от обола до золотого статера. Как повезет.

Впрочем, Кассандра сбором сведений не ограничилась и расширила свои горизонты, создав зародыш контрразведки. Потому-то я и велел построить этот небольшой храм прямо поверх руин дома с обширным погребом. Подвал оказался нужен как воздух, потому что именно тут мы с ней и сидели, наслаждаясь приятной прохладой и гробовой тишиной. Сквозь толстые своды не проникало ни звука, и это место было единственным, где я мог говорить свободно, не боясь того, что меня подслушивают. Двое здешних служителей, купленных Кассандрой за приличные деньги, были немыми. Предыдущий хозяин резко повысил их стоимость, вырезав своим рабам языки. Мужиками они оказались толковыми, и устройство дыбы освоили мигом. Вот она, в углу, пока что простаивает без дела. Кассандра знает, что я брезгую видом пыток, и поэтому у служителей Священной Истины (так называют здесь палачей и дознавателей) сегодня выходной. Такая вот у меня свояченица, любительница погонять чаи с плюшками. Она удержу не знает в своем любопытстве, вон, даже дыбой для его удовлетворения пользуется.

— Кто у тебя сейчас в работе? — спросил я ее, прихлебывая ароматный напиток, куда бросил ложечку меда.

— Сидонец один, — легкомысленно махнула Кассандра пухлой ладошкой. — У этих твоих… эллингов крутился. Все хотел устройство кораблей вызнать. Людишек в кабаке поил, вопросы странные задавал. А у самого ни товара с собой, ни дел особенных в Энгоми нет. Вот его трактирщик и сдал.

— Сколько ты ему платишь? — хмыкнул я.

— Да он скоро на эти деньги второй кабак откроет, — хладнокровно ответила Кассандра. — И пусть. Полезный человек. От него пользы даже больше, чем от портовых шлюх.

— Это хорошо, — кивнул я. — Нужно военные верфи на Кипр переносить. В Угарите куда хуже пригляд. Пусть там торговые суда строят. Только и спасает, что место пустынное, и посты стражи везде.

— Судья Калхас донесение прислал, — наморщила носик Кассандра. — Власти великого царя басилей Афин не признает вовсе. Земли, что лежат за Аттикой, её не признают тоже. Ни Беотия, ни локры, ни тем более, Фессалия. Коринф долго колебался, но теперь тоже говорит, что живет сам по себе. Цари Пелопоннеса на грани, братец. Если силу свою им не покажешь, то они совсем скоро твоих писцов перережут, а земли теменоса разделят между собой.

— А я и покажу, — усмехнулся я. — Я две тысячи в поход уведу. Прямо к Афинам.

— Так ты же хотел в Вилусу идти? — непонимающе посмотрела на меня Кассандра. — Даже царей вызвал сюда. Я думала, что они не приедут, и ты пойдешь именно туда.

— Да, я пустил такой слух, — признался я. — Но на самом деле мне нужны Афины и Коринф, сестрица. Даже больше, чем Пелопоннес.

— Зачем? — недоуменно уставилась на меня Кассандра. — Афины — глушь, приют козопасов. Их акрополь — обычная скала, там даже стен нет.

— Мне нужны горы на Лаврионском мысу, — усмехнулся я. — Они просто набиты серебром. Отдать их кому-то — значит нажить себе богатого врага. А у Коринфа я устрою волок и буду брать за провоз товара через перешеек приличные деньги.

— Ты будешь добывать серебро около Афин! — понимающе кивнула Кассандра.

— Ни в коем случае! — развеселился я. — Я просто никому не позволю добывать серебро около Афин. Мне пока что вполне хватает рудников Сифноса. Если я это сделаю, цена серебра упадет раза в три-четыре.

— Я рядом с тобой опять полной дурой себя чувствую, — грустно улыбнулась Кассандра и качнула головой, украшенной затейливым переплетением кос и драгоценными заколками. — И откуда ты такой взялся? Ведь я хорошо помню твоего отца. Обычный крестьянин, только чуть побогаче других. Открой мне свою тайну, братец. Тебе ведь не нужна роскошь, я это вижу. Ты велел отделать свой мегарон, но это только для того, чтобы внушать трепет другим. Твои покои просты, как палатка воина. У тебя даже наложниц нет. Феано не в счет, ты скоро выдашь ее замуж. Тогда зачем это все? Чего ты хочешь? Я не понимаю…

— Я спасаю этот мир, сестрица, — совершенно серьезно ответил я, прихлебывая травяной настой. — Держава хеттов простояла сотни лет и рухнула в одночасье. Кто мог бы подумать о таком еще лет десять назад? А рухнула она потому, что остановилась торговля. Великий царь сидел в своей Хаттусе, собирал пошлины с купцов и поэтому имел возможность вознаграждать воинов и держать в узде мелких князьков. Как только поток товаров иссяк, а земля вокруг Хаттусы перестала рожать, страна немедленно развалилась. Мало пошлин, плохие урожаи, а со всех сторон идут непонятные люди, которые ищут свой новый дом. И этим людям не нужны дворцы, храмы и письменность. Им нужен клочок земли и крошечный ручеек. А всех, кто им будет мешать, они пустят под нож или сделают рабами. Зачем расписной кувшин дикарю? Его баба слепит кривой горшок, и он будет доволен. Если не остановить все это, мир рухнет, сестрица. Люди разбегутся в разные стороны и начнут убивать за горсть зерна. Только торговля еще держит его на плаву. Представь, что будет, если я перестану продавать медь и железо.

— Хм… — задумалась Кассандра. — Металл сильно подорожает. Значит, крестьяне не смогут купить хороший инструмент. Значит, они меньше посеют и меньше соберут. Голод наступит, братец.

— Голод, — согласился я. — Меньше еды — меньше воинов. Хуже оружие и доспехи. А потом приходят фракийцы, шарданы или арамеи и втаптывают нас в грязь. Гибнут писцы, жрецы и искусные мастера, такие как Анхер и тот, кто сделал этот самовар. Их труд не нужен новым хозяевам. И тогда мир накрывает черное облако. Наступает дикое время, в котором нет ни закона, ни порядка. И нет больше твоего чая с плюшками, потому что никто не привезет финики из Таниса, которые ты туда кладешь.

— Ты, братец, продолжай делать то, что делаешь, — совершенно серьезно посмотрела на меня Кассандра. — Мир, в котором есть самовар и сдобные плюшки, определенно, нужно спасти. Но почему ты один должен платить за то, чтобы всем было хорошо? Порядок стоит дорого. Почему именно ты несешь все бремя расходов?

— Я собираюсь исправить эту несправедливость, — проявив жуткую невоспитанность, я с шумом втянул в себя настой ароматных трав. — Вкусно! Я сестрица, большую стройку в Энгоми затеял. Городские стены, храм, порт… Биремы одну за другой на воду спускают. У меня, сестрица, казна начинает показывать дно.

* * *

Пару недель спустя. Сифнос.

Странное это было богослужение. Эгисф стоял позади царя, одетого в пурпур, и подавал ему куски жертвенного мяса, которое тот бросал в огонь. Старший жрец взмахнул рукой, и у входа в храм выстроились десятки мальчишек, которые начали петь. Тонкие, пронзительные голоса отражались от мрамора стен и разносились далеко, до самого последнего босяка, что стоял в толпе, окружавшей храм. Вечером все население города приходило сюда, послушать это пение. Тут ведь скука смертная. А в седьмой день, посвященный Солнцу, к храму шли со всего острова, чтобы помолиться, попросить у божества удачи, а заодно заглянуть на рынок, который в этот день бывал особенно богат.

Красиво, — думал Эгисф, завистливо оглядывая одинаковые белоснежные хитоны храмовых слуг. Он знал, что это дети бедноты, которых отобрали за красивые голоса. Они споют, а потом их за это накормят от души и дадут по оболу. В храме Посейдона каждый день служат, потому как паломники текут сюда со всего Великого моря, заодно продавая здесь излишки масла и прочего товара. Хоть и уехало сердце державы на Кипр, но все равно Сифнос оставался крупнейшей перевалочной базой, откуда огромные караваны шли в Египет и Милаванду.

Храм виден с моря, а маяк рядом с ним уже спас множество жизней, отчего слава святилища только росла. Вместе с приношениями, которые потекли сюда рекой. Царь Микен опять завистливо вздохнул. Ванакс Эней как-то странно взмахнул руками, отчего в жертвеннике вспыхнул столб яркого пламени, и народ заорал восторженно, протягивая руки к своему царю. Эгисф даже зажмурился, не ожидав такого удара по глазам. Солнышко уже село, а потому яркий факел, вспыхнувший в жертвеннике, получился особенно слепящим.

— Морской бог благосклонно принял жертву! — Эней повернулся к орущей толпе и воздел руки. — Возрадуйтесь, люди! Бог дает вам свою милость! Он пошлет много рыбы в этом году!

Вот это да, — растерянно думал Эгисф. — Как он это делает? Давненько я себя такой деревенщиной не чувствовал. Вон, бабы аж в припадках бьются и детей к нему тянут. Вон та вообще обмочилась и даже не замечает постыдных пятен на хитоне. Как там его Клитемнестра назвала? Мальчишка? Приблудный дарданец? Вот ведь дура жена моя. Не зря я сюда приехал.

— Раздели со мной стол, царь Эгисф, — повернулся к нему Эней. — Ты знаешь, я так рад, что ты решил не убивать меня. Так рад! Я бы сильно расстроился, если бы пришлось тебя казнить.

— Да зачем мне тебя убивать, — промямлил Эгисф, которого почему-то вдруг перестали держать ноги. — И в мыслях не имел, государь…

— Ты не имел, а жена твоя имела, — усмехнулся Эней, и у повелителя Микен помутилось в глазах.

— Да кто на нее внимание обращает, государь, — проговорил Эгисф непослушными губами. — Баба она ведь дура не потому, что дура, а потому что баба.

— Я иду войной на Афины и Коринф, — огорошил его вдруг Эней. — Я казню их царей и всю знать. Этого будет достаточно, чтобы привести в чувство царей Пелопоннеса?

— Думаю, да, — после недолгого раздумья ответил Эгисф, который почти уже пришел в себя. — Есть некоторые сложности с Пилосом. Нестор умер, а его наследник Фрасимед и мизинца старика не стоит. Он воин отважный, спору нет, но голова его пустая, как кувшин. Это он подбивает на бунт других басилеев.

— Менесфей афинский и Фоас из Коринфа умрут, — произнес Эней. — И ты увидишь это своими глазами.

* * *

Через неделю. Афины.

Я сошел на берег в том самом месте, где когда-нибудь зашумит порт Пирей. Или не зашумит, не знаю пока. Без серебра будущих Лаврионских рудников Афины ничем не лучше любого города Пелопоннеса, только намного меньше и беднее. Плодородной земли тут мало, и почти вся она представляет собой одну долину — Педию. Это километров четыреста квадратных. В мое время она застроена почти целиком, ведь Афины за три тысячи лет самую малость разрослись. Земли немного, в общем-то, но для Греции и она — драгоценность величайшая. Эта земля плодородная, но на редкость каменистая. В будущем ей цены не будет. Хотел я было забрать ее себе, но опасаюсь бунта. Вокруг горы, а воевать с обозленными партизанами можно бесконечно. Не стоит оно того. А потому я решил провести здесь один остроумный эксперимент. Ведь говорил уже, что я тот еще Петросян…

Акрополь взяли одним молодецким наскоком. Подумаешь, отвесная скала высотой в сто пятьдесят метров! Там нет стен, а те чахлые укрепления, что попытался возвести Менесфей, были сметены вмиг. И смели их даже не мои гоплиты, а ополчение из крестьян, которым я дал копья. Тимофей и Главк всю зиму распинались перед родней, те — перед своей родней, а дальше уже пошли круги по воде. Эти парни принесли весть со священного острова: царь Менесфей прогневал Морского бога. И что бог даст тому, кто покарает святотатца, хороший надел земли. Побегали они, конечно, от царских слуг, но дельце выгорело. Народ тут серьезный, основательный, в богов верующий, а потому к прибытию моих кораблей вся Аттика гудела как пчелиный рой. Цветная… Нет! Оливковая революция! В лучших традициях демократии, которая здесь еще незнакома.

Сами афиняне на бунт не решились, но через неделю после прибытия я увидел у стен лагеря тысячи здоровых мужиков, которым до смерти надоело гнуть спину на царя и его гекветов. Они их голыми руками готовы были разорвать, особенно когда узнали, что преимущество в людях у меня теперь десятикратное. В акрополе сидело четыреста человек тех, кто остался верен своему царю до конца. Так я не потерял никого из воинов, кроме одного пращника, что поскользнулся на камне и разбил себе башку.

— Ну, мое первое желание ты исполнил, царь! — Тимофей улыбался с такой детской непосредственностью, что я чуть не растрогался. И ведь не скажешь, что этот громила долгие годы мечтал вырезать сердце тому, кто когда-то обесчестил его сестру. Я и подумать не мог, что свирепый наемник так любит свою сестренку. Даже каменное сердце этого душегуба способно на любовь, оказывается. Судя по окровавленному пучку соломы, которым Тимофей вытирал кинжал, он свою мечту только что осуществил.

— А второе твое желание я исполню, когда ты исполнишь мое, — хмыкнул я, разглядывая толпу афинян, поедавших меня глазами. — Сделай то, что я прошу, и увидишь свое имя высеченным на столбе у храма Морского бога. После этого ни одна сволочь не усомнится в том, что ты знатный человек.

— Сделаю, царь, — склонил голову Тимофей и отошел в сторону.

— Люди! — крикнул я. — Вы исполнили волю Морского бога и покарали Менесфея, который его прогневал. Сегодня вы завоевали свою свободу! Вся земля, что принадлежала царю и афинским эвпатридам, теперь ваша. Вы разделите ее по жребию. Каждый, кто воевал сегодня, получит сто плетров земли! То есть столько, сколько одна упряжка быков вспашет за три десятка дней.

— А-а-а! — заорала толпа. — О-о-о!

— Эти участки будут неделимы вовеки. И с одного такого участка будет идти на войну гоплит в тяжелом доспехе! В шлеме! С копьем и мечом!

— А на сыновей разделить? — раздался недоуменный голос. — Сыновья-то как? Надел ведь большой. Всем хватит.

— Эта земля принадлежит Морскому богу, а не вам. Она неделима вовеки! — веско повторил я. — Вы ее получаете за службу. Если ее поделить, то уже ваши внуки снова будут ковыряться на клочках размером с ладонь, и их даже беременная коза затопчет. Безземельные сыновья пусть на службу в мое войско нанимаются. Возьму с удовольствием.

— Да как же! — снова раздался растерянный голос. — Не по обычаю…

— Закрой рот, дурак! — толкнули говорившего. — Тебе сам царь волю бога возвещает. Если не нравится, вали отсюда. Найдем, кому твою землю отдать.

— Вы разделите свою землю на десять фил, — продолжил я. — И изберете для каждой по одному архонту, который будет меняться раз в год. Во время войны кто-то из них станет стратегом. То есть старшим из всех. Вы хотели землю? Вы ее получите прямо сейчас, когда принесете присягу Морскому богу и мне, его сыну…

— Что ты делаешь, ванакс? Остановись! Молю тебя! — Эгисф стоял позади меня бледный, как полотно. Его губы мелко тряслись, а вид был такой, что того и гляди, царь Микен грохнется в обморок.

— Что я делаю? — повернулся я к нему. — Ну, во-первых, я показываю свою власть. Я смахнул царька Менесфея, словно крошки со стола, и ни одного человека при этом не потерял. Во-вторых, я бесплатно получаю четыре тысячи тяжелой пехоты, которая будет защищать Коринфский перешеек. Твои Микены защищать, Эгисф! В-третьих, все земли восточнее Педии я заберу себе, и никто не посмеет мне даже слова сказать. Напротив, эти люди будут защищать мое право на них. Иначе их собственное право на землю не будет стоить даже ломаного обола. И в-четвертых, ты поедешь к царям Пелопоннеса и расскажешь им то, что увидел. Если они не полные дураки, то поймут, что их может ждать схожая судьба.

— Я п-понял, государь, — запинаясь, сказал Эгисф. — Я расскажу…

— Ну, если понял, то угомони сына Нестора сам, — милостиво произнес я. — Иначе мне придется прервать род царей Мессении навсегда.

— Да, государь, — покорно кивнул Эгисф.

Ну что же, — удовлетворенно разглядывал я беснующуюся толпу. — Дело сделано. Мне отошли будущие Лаврионские рудники, а эти люди, вместо того чтобы биться за них, будут их для меня охранять. Я получаю бесплатную армию, которая защитит Центральную Грецию от нашествия варваров с севера. И эта армия станет противовесом для басилеев Пелопоннеса, которые слишком уж сильно поверили в себя. Ну и мой ВПК будет загружен на несколько лет вперед. Вооружить целый легион — это вам не жук в пудру пукнул. Мои мастерские на годы вперед получат заказы. А оплату я буду брать продуктами сельского хозяйства. Они мне уже должны, за копья…

— Кстати, — повернулся я к Эгисфу, который утирал со лба обильно струящийся пот. — Раз уж ты проявил верность мне, то и для тебя найдется предсказание от Морского бога.

— К-какое еще предсказание? — тупо заморгал Эгисф, который с трудом переваривал поток новостей. Тяжко ему пришлось. Не каждый день увидишь, как прямо на твоих глазах представительская демократия рождается. А тут еще я его добил:

— Если ты не пришлешь ко мне в Энгоми царевну Электру, то непременно погибнешь. А вместе с тобой погибнет царица Клитемнестра и ваш новорожденный сын.

— Великие боги, — Эгисф, под которым подломились ноги, медленно опустился на чурбак, заменяющий мне в походе резное кресло. — Так ведь и знал, что эта маленькая дрянь что-то такое устроит. Я же говорил этой толстомясой дуре… Как сердце чуяло…

— Присылай девчонку ко мне, — успокоил я его. — Я ее жрицей в храм определю. Она никогда не выйдет замуж и не родит детей, что будут для тебя опасны.

— А в Коринфе ты тоже раздашь землю босякам? — спросил Эгисф, когда вновь пришел в себя. — Там ведь ее совсем немного. Бедный городишко, сплошные горы вокруг.

— Да ни за что на свете, — замотал я головой. — Демократия — это лекарство, которое нужно применять в виде капель. Коринф я заберу себе и посажу в этом городе своего писца. Там будет волок через перешеек. Ведь от моря до моря в этом месте всего-то стадий тридцать. Мы начнем его строить уже в этом году.

Эгисф ушел, а я погрузился в глубокие раздумья. Я буду тщательно следить за афинским экспериментом, аккуратно направляя его в нужную сторону. Я помогу им разработать законы и выборные процедуры. Я пресеку малейшую возможность передачи власти от отца к сыну. А еще я не позволю, чтобы здесь возникла новая родовая аристократия, концентрирующая в своих руках земли и политическую власть. Я ведь и обязательную службу по призыву здесь введу, с восемнадцати до двадцати. Именно так, как это и было при Перикле. Эти земли станут бесконечным источником пехоты. Пехоты умелой, стойкой и жадной до своей собственной земли. Она станет опорой будущим царям, которые непременно вступят в схватку с родовой знатью.

А потом, как только я почувствую, что дело пошло на лад, то снесу царя Фив по точно такому же сценарию. Сил одних только Афин в свете будущих неприятностей может не хватить. Этот полис даже в период расцвета мог выставить восемь тысяч гоплитов, а сейчас я отрезал половину его земель, пусть и худшую. Если случится особенно сильное вторжение — Греции не устоять. Беотия — самая большая и самая плодородная равнина центральной Греции. Именно Фивы грудью встанут, когда на юг ринутся голодные толпы из Иллирии и Фракии.

Это ведь горцы севера погрузили Грецию в Темные века. Это они разорили Микены, Аргос, Орхомен, Пилос и Тиринф. У меня осталось не так уж и много времени. Лет пятнадцать-двадцать, не больше. А ведь сейчас время пошло куда быстрее. Успеть бы.

Глава 2

В то же самое время. Вавилон.

Кулли земли под собой от счастья не чуял. Верблюды! Да, дорого. Да, пришлось еще нанять за приличные деньги целую семью арабов, без которых эти звери не слушаются команд. Но оно того все равно стоит. Эти верблюды — просто чудо какое-то. Они тащат на спине семь талантов груза, жрут в дороге всякую дрянь и пьют раз в неделю. Караван почтенного купца, тамкара царя Кипра, произвел в Вавилоне настоящий фурор. И своей тягловой силой, и товарами, пришедшими с запада. Пришедшими впервые с тех самых пор, как арамеи перерезали старинные торговые пути, уничтожив города, стоявшие на них.

— Что тут у нас? — любимая женушка Цилли-Амат трясущимися руками вскрывала один хурджун за другим, жадно разглядывая привезенное мужем.

— Это железные ножи, дорогая, — терпеливо пояснял Кулли. — А это лен из Египта… А это горшки из самих Микен. Видишь, какая искусная роспись! Ох! Ты бы знала, каких трудов стоило их довезти. Нипочем не возьму их больше.

— А золото? — жадно впилась в него Цилли. — Маленькие кругленькие статеры? Ты их привез? Я ужасно по ним соскучилась!

— Ты хотела сказать, по мне соскучилась? — удивленно посмотрел на нее Кулли.

— По тебе, по тебе, — сварливо отмахнулась от него Цилли. — Так привез или нет?

— Привез, — улыбнулся в бороду Кулли. — А ты скупила олово?

— Все, как ты сказал, — кивнула женушка. — Забрала почти все, что было в Вавилоне. Цены тут же взлетели на треть. Надо бы остановиться, мой дорогой. Рынок шумит. Хвала богу Набу, мне хватило разумения сделать это через нескольких разных людей.

— Ты считаешь, нас призовут к ответу? — взглянул на нее Кулли.

— Думаю, стоит попридержать колесницу нашей жадности, — поморщилась Цилли. — Тут сейчас не любят слишком удачливых и слишком богатых. Дела в Вавилоне плохи как никогда, а скромность — лучшая защита от алчных вельмож.

— Такого раньше не было, — удивленно посмотрел на нее Кулли. — Все стало так скверно?

— Ты даже не представляешь, насколько, — снова поморщилась Цилли. — На словах законы священны, и собственность тоже. А на деле тебя могут обвинить в неподобающих поступках и отнять все. Заявят, что твои жертвы богам неприлично малы. Или что ты непочтительно отозвался о нашем государе, да продлятся дни его…

— Я понял, — нахмурился Кулли. — Устрой мне встречу с царем.

— Чего? — уставилась на него жена. — Ты спятил, муженек? Может быть, ты захочешь встретиться сразу с богом Мардуком?

— У меня с собой послание из Энгоми, — пояснил Кулли. — И я облечен полномочиями посла. Я вручу подарки и договорюсь о безопасности для товаров. Господин поручил мне это сделать.

— Ну, раз так… — лицо Цилли просветлело. — Да, мой отец знаком с господином Ша тамкари, старшим купцом. Он близок к трону. Это может сработать. В прошлый раз тебе повезло, ты весь товар продал нам, да и было его немного. Сейчас о тебе говорят на всех углах. Так что даже мотка ниток не вздумай продать из этого каравана. Писцы расценят это как обман дворца. И тогда, муж мой, тебе очень сильно повезет, если у тебя всего лишь отберут товар. Ты не представляешь, как страшно становится жить.

Царский дворец возвышался над городом массивной ступенчатой пирамидой из сырцового кирпича, переложенного тростником. Его стены толщиной в три человеческих роста, покрытые потрескавшейся белой штукатуркой, хранили следы недавнего ремонта. Их кое-где подмазали свежей глиной, еще не успевшей потемнеть под солнцем. Дворец — это город в городе. Сотни людей тут живут и трудятся.

Главные ворота обрамляли две грубо отесанные базальтовые стелы с высеченными изображениями царя, принимающего дань от покоренных народов. Между ними зиял проход с порогом из единственного блока цветного гранита — трофея, привезенного победоносными государями из каких-то далеких земель. Стражники-копьеносцы посмотрели на Кулли и равнодушно отвернулись. Его тут ждали.

Двор за воротами оказался застеленной неровными каменными плитами площадкой, окруженной низкими кирпичными строениями с плоскими крышами. В углу дымится общественная печь — рабы в потрепанных передниках вынимают из нее свежие глиняные таблички для царского архива. Запах обожженной глины смешивается с ароматом тлеющего кедрового дерева из жертвенника Нинурты — простой каменной чаши, в которой Кулли углядел обугленные косточки ягнят.

Тронный зал роскошью отнюдь не поражал, ведь лучшие времена Вавилона остались давно позади. Из пола, выложенного плитами желтого известняка, росли колонны потемневшего кедра, теряющиеся в полутьме потолков. Они выложены чеканными листами меди, что кое-где отошли от дерева за давностью лет. Стены покрыты штукатуркой. Краски на ней не подновляли уже давно, но фигурки царей, топчущих своих врагов, Кулли все же разглядеть смог.

В центре на невысоком возвышении стоит трон — массивное кресло из черного дерева с подлокотниками в виде львиных голов. За ним на стене висит круглый щит из воловьей кожи с вытесненным изображением дракона Мушхуша — единственное яркое пятно в этом аскетичном помещении.

Кулли лежал перед троном, распростершись ниц. Он терпеливо ждал. Попасть на прием к повелителю четырех сторон света оказалось проще, чем он думал. Всего-то троим вельможам занесли подарки, и вот уже ты проходишь ритуальное омовение, надеваешь нарядные одежды и идешь по коридорам дворца, чтобы попасть в тронный зал. Мардук-апла-иддин изволит выслушать его как бы мимоходом, между прогулкой на лодке и обедом. Так решили после раздумий господа Ша тамкари и Суккаль-махху, великий сановник. Нельзя причинить урон достоинству самого царя, когда к нему прислали вместо знатного воина, облеченного властью, какого-то купчишку.

Впрочем, такое случалось, и довольно часто. Тамкары могли привезти послания от своих царей, но в этом случае все разговоры не выходили за рамки торговли. Купеческие караваны сшивали разные земли, словно иголка с ниткой, проникая в самые далекие страны. И чем хуже шли дела у царей, тем больше ценили они тех, кто вез им пошлины. Вавилон, дела которого в это время оказались плохи как никогда, отмахнуться от такого гостя не мог. Это все же торговый город.

Вот потому-то Кулли подвергли весьма умеренным унижениям и приняли довольно быстро. И даже стоило ему это совсем недорого. Царь Мардук-аппла-иддин, хоть и считался правителем слабым, идиотом не был точно. До него уже донеслись слухи о неслыханно богатом караване, пришедшем с запада, прямо сквозь земли, захваченные арамеями.

Царь был мужчиной молодым и любопытным, а то, что дела в его царстве текли скверно, не его вина. Величайшие империи качались и падали, один лишь проклятый Элам набирал силу. Но пока в Вавилоне правит брат жены эламского царя, стране ничего не угрожает. Великий воитель Шутрук-Наххунте Эламский не даст в обиду мальчишку на вавилонском троне.

— Ничтожному позволено говорить, — услышал Кулли.

— Великий царь, солнце народов, избранник Энлиля! Царь царей, чья слава как Иштар! — произнес купец, так и не встав с пыльных плит пола. Встать ему пока не разрешали. Да и разрешат ли еще, неизвестно.

— Мой господин говорит так: К Мардук-апла-иддину, великому царю, царю Вавилона, любимцу Мардука и Шамаша, от Энея, царя Ахиявы, Алассии, Угарита, Вилусы и многих островов Великого моря, твоего брата, послание. Да пребудут в мире боги наши.

— Великий царь вопрошает! — услышал Кулли надменный вопрос. — Неужели Алассия, Вилуса и Аххиява могут быть под одной рукой? Такого не случалось от начала времен.

— Я клянусь в этом богом Посейдоном, которого почитаю, — ответил Кулли. — И богом Мардуком тоже.

— Тебе дозволено преподнести дары! — сказали ему.

Этот момент Кулли обсуждал с господином долго, и каждая мелочь имела значение. Верно тогда сказал господин: у тебя никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление. Кулли потом еще долго обдумывал глубочайшую мудрость его слов. Потому-то сначала на террасу вышел раб с серебряным подносом, на котором стояла чаша, наполненная драхмами. Потом внесли позолоченный шлем, украшенный яркими перьями, за ним доспех из железных пластин, а после — бронзовый щит с такой искусной чеканкой, что царь без стеснения начал гладить его пальцами и в восторге причмокивать губами. После них вошел раб-нубиец, который держал перед собой золотой поднос, на котором стояла золотая чаша, изукрашенная сценами боев. Чашу доверху наполняли золотые статеры, один из которых царь тут же потребовал себе, нетерпеливо махнув рукой. Он вертел его в пальцах, чуть ли не обнюхивая. И судя по кислому выражению лица, понял назначение маленького слитка с головой быка сразу же. Завершил водопад подарков железный кинжал с рукоятью, украшенной янтарем. И этот последний факт потряс присутствующих до глубины души. Янтаря тут не видели так давно, что уже и позабыли, как он выглядит.

— Повелитель четырех сторон света, любимец Энлиля и Шамаша благосклонно взирает на дары своего брата, царя Аххиявы и Алассии, — торжественно провозгласил глашатай. — Его послам отныне позволено не простираться ниц. Им надлежит лишь отдавать поясной поклон, как слугам равного. Тебе дозволено встать, купец, и передать свое прошение.

Кулли встал, впервые за все время увидев, куда и к кому его, собственно, привели. Царь был молод, но изо всех сил сохранял торжественность, порываясь вскочить и рассмотреть подарки со всем тщанием. Но дворцовые церемонии незыблемы. Царь досидит до конца, подобный статуе, выпятив вперед молодую еще бороденку.

— Семь раз и семь припадаю я к стопам властелина четырех сторон света и любимца богов, — начал Кулли. — Пусть царь позволит нам торговать в его земле, и мы наполним его склады золотом и иными товарами!

— Рынки Вавилона отныне открыты для слуг брата величайшего, — услышал Кулли. — Поведай нам, что за странные звери привезли товары в центр мира? Разве не для мяса и молока разводят его племена хапиру в дальних землях?

— Это верблюд, о любимец богов, — смиренно ответил Кулли. — Великого труда и гор серебра стоило привезти их в Угарит…

— Ты дважды сказал Угарит, купец? — услышал он голос глашатая. — Разве Угарит не пал под ударами морских разбойников. До нас доносятся странные слухи об этом городе, но они не вызывают доверия. Мы давно не видели людей с той стороны пустыни. Эбер-Нари, Страна за Рекой, стала непроходима для наших купцов.

— Угарит снова ожил, господин, — ответил Кулли. — И если величайшему будет угодно, то поток товаров с запада обогатит его сокровищницу обильными пошлинами.

— Ты будешь щедро вознагражден, купец, — услышал Кулли. — Царь царей дозволяет тебе носить бахрому на одежде, подобную той, что носят царские слуги, и ожерелье из лазуритовых бусин, дарующее право на свободный проход во дворец. Ты получишь право первым выбирать товары для покупки на царских складах. Ты удостоишься чести присутствовать на царском обеде, где тебе в знак особого благоволения вручат бычье ребро, жареное на углях с солью и тмином. Ты также получишь глиняную табличку с надписью: «Кто причинит вред сему купцу — заплатит 10 мин серебра царской казне»(1).

— Да славится повелитель, — низко склонился Кулли. — Я прах у его ног.

— Ты получишь ответные дары, соответствующие тем, что вручил нам наш брат, царь Эней, — продолжил глашатай. — Что жаждет сердце твоего господина, купец?

— Возьму цветных тканей, — не стал ломаться Кулли, — груз фиников и жемчуг. Можно что-то одно, на усмотрение повелителя.

— Ты услышан, купец, — возвестил голос. — Тебе дозволено поцеловать край одежды величайшего. Да хранит тебя на дорогах бог Шамаш.

Возвращение домой вышло триумфальным. Кулли, раздуваясь от гордости, чмокнул в щеку жену, которая повисла на его шее, глядя обожающими глазами. Она даже повизгивала от нетерпения, чего никогда не случалось в ожидании супружеских ласк. Почтенную Цилли-Амат возбуждали совершенно другие вещи.

— Ну, рассказывай все с самого начала! — заявила она, когда Кулли степенно съел лепешку и запил ее свежайшим пивом, потягивая его через серебряную трубочку.

Кулли, важничая, рассказал ей все в мельчайших деталях, а лицо его ненаглядной вытягивалось тем больше, чем дальше заходил рассказ. Когда же Кулли завершил свою речь, описав запах мирры, который источала одежда царя, Цилли, наконец, прорвало.

— Я правильно поняла, — встала она, воткнув руки в бока, — что платить «входное серебро»(2) мы будем все равно? Даже на свои собственные товары!

— Э-э-э… да, — растерянно посмотрел на нее Кулли.

— И даже плохонького участка земли тебе не дали? — жена свирепела на глазах. — Не в собственность! Я о таком и помыслить не могу. Просто в пользование!

— Не дали, — понурился Кулли, радужное настроение которого пропало без следа.

— И даже правом на беспошлинную торговлю медью на стали награждать? — глаза купчихи полыхали таким жутким огнем, что Кулли пробрало до печенок.

— Нет, — тихо ответил он.

— Ну и зачем ты туда ходил? — Цилли насупилась, став похожей на сердитую сову. — Поцеловал тряпку, получил право прохода во дворец, а на завтрашнем обеде обглодаешь кость в виде особой милости. Ах да! Если тебя ограбят, то деньги за это заплатят не тебе, а в царскую казну. Ну и скупердяй наш государь, да продлит Мардук его годы! Он ведь даже на твоих побоях заработать хочет!

— Скупердяй, — понурился Кулли. — Ну так все равно, торговать-то позволил. И благоволение выказал.

— Еще бы он его не выказал, — хмыкнула дражайшая половина. — Слухи ходят, что в его казне есть только эхо. А ни серебра, ни золота, ни даже меди там давно уже нет. Это он тебе должен край платья целовать, а не ты ему! Ох, и злая я сегодня, муж мой! Давай-ка ты в следующий раз, когда к нему пойдешь, землю попросишь и право на беспошлинную торговлю. Хотя бы на малую часть груза.

— А зачем я к нему пойду? — пригорюнился Кулли, но тут же махнул рукой. — А, ладно! Придумаю что-нибудь, а мой царь подарки даст. Не из своего же кармана мне платить.

— Карман? — подняла голову Цилли, и ее ноздри раздулись, как у гончей, взявшей след. — Что такое карман? У тебя есть какой-то карман, и там лежит серебро, о котором я не знаю? Если так, тебе конец, лживое отродье демона Зу!

— Да вот же карман! — купец показал ей последний писк кипрской моды, захватывающий города на побережье со скоростью, подобной налету шайки шарданов. — У меня всего два кармана. А есть люди, что и десять делают. Очень удобно, жена моя.

— Хм… — задумалась Цилли. — В этом что-то есть. Все лучше, чем кольца на шнурке носить, или браслеты на руках. Я прикажу себе сделать такой. Только не сбоку, куда любой бродяга залезет. А прямо у сердца!

— И то правда, — кивнул Кулли. — У сердца, оно точно в сохранности будет. Я, женушка, еще одно местечко знаю. Хотел бы там поискать у тебя кое-что.

— Ладно, пошли в спальню, — вздохнула Цилли. — Надо же наследником обзаводиться. А то что-то мы с тобой занимаемся этим самым, а я все никак не понесу.

— Ты моя козочка, — Кулли ухватил жену за тощие телеса. — Я скучал по тебе!

— Я тоже скучала, — внезапно призналась Цилли-Амат, обняла его за шею и продекламировала.

О Думузи, сладость сердца моего!

Твои ласки — как финиковый мёд,

Твоё прикосновение — как спелый плод.

Возьми мою грудь, как сладкий плод,

Вложи свою руку, как пояс,

Как ткань из Гуабы, оберни меня!(3)

Через какое-то время, утомленный супружеским долгом, Кулли сладко задремал. А его ненаглядную супругу, как и случалось с ней после таких моментов, с головой накрыла тяга к умственному труду.

— Эй! Муженек! — ткнула она его в бок острым локтем. — Ты там не спишь?

— А? Что? — вскочил Кулли. — Да что же ты меня вечно будишь, жена? Я тебе как-нибудь спросонок по зубам съезжу и сделаю вид, что принял за разбойника. Немудрено ошибиться, кстати…

— Да проснись ты, — недовольно сказала Цилли. — Все бы тебе спать. Одна я работать за нас обоих должна. Пока ты на мне пыхтел, я тут придумала кое-что. Мы с тобой, муженек, хорошо заработать можем.

— Неужели? — поинтересовался Кулли. — После знакомства с нашим повелителем, да продлятся дни его, меня начинают терзать скверные предчувствия. Мне кажется, скоро в Вавилоне будет опасно слыть уж очень богатым, моя дорогая. Слишком много голодных воинов вокруг. А ты уже придумала, как нам заработанное сохранить?

— Нет! — мрачно ответила Цилли-Амат. — Не придумала пока. Можно, конечно, на Кипре оставить, в твоем доме. Но я лучше удавлюсь, чем расстанусь со своим серебром. Проклятье! Но мысль-то все равно хорошая. Слушай!

1 Здесь перечислены реальные привилегии, даваемые купцам вавилонскими царями.

2 Входным серебром в Вавилоне называли пошлину, которую платили по прибытии в город.

3 Приведенный гимн — Шумерская поэма о священном браке Инаны и Думузи (XXI в. до н.э.)

Глава 3

Год 3 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Энгоми.

Замковый камень в арку акведука египтянин Анхер клал сам, не доверив эту честь никому. Это я знаю точно. А вот команду разрушить земляную перемычку между рекой и будущим водохранилищем дал верховный жрец Посейдона, который приехал сюда специально для этой цели. Гелен, одетый в длинный белый хитон и золотой венок, пропел какой-то гимн и взмахнул рукой. Рабочие ударили мотыгами, и под восторженный рев толпы поток воды лениво потек в нужную сторону, размывая хлипкую дамбу. Они же потом перегородили старое русло корзинами с камнями и глиной, навсегда повернув реку в рукотворную ложбину.

Вода заполняла котловину водохранилища несколько дней, а население Энгоми и приезжие купцы густо облепили его берега. Люди смотрели на происходящее молча, не мигая и, кажется, даже не дыша. Они и подумать не могли, что такое возможно. На этом водохранилище две плотины, а рядом с последней стоит акведук высотой метров шесть. Его наполняет колесо, движимое силой течения. К лопастям жестко приделаны десятки ведер, которые опрокидываются в желоб, создавая веселый ручеек, который приходит в город и разносится по глиняным трубам в цистерны, обмазанные смесью извести и пуццолана. Цистерны по кругу соединены переливными трубами, которые отправляют избыток воды в сторону царских огородов, разбитых в окрестностях города.

— Люди тут даже ночью стояли, государь, — шепнул Акамант. — Смотрели на воду. Все говорят, что вы истинный сын Морского бога, раз реку смогли укротить. А теперь в это даже заезжие сидонцы уверовали, я сам разговоры слышал. Великое дело сделано.

— Погоди, — ворчливо сказал я. — Вот как во дворец воду проведем, тогда узнаешь, что такое укротить реку. Ты даже не представляешь, как надоело из тазика мыться!

— Так у нас там колодцы, а дворец на горе стоит, — непонимающе посмотрел на меня мой премьер-министр. — Как туда воду поднять можно?

— С помощью двух колес и одного осла, — загадочно произнес я, и Акамант погрузился в озадаченное молчание.

Позади меня сгрудилась целая толпа знатных дам. Они выглядывают из окон своих носилок, и на лицах многих из них написан суеверный страх. Страх написан даже на лице моей жены. Креуса обнимает детей и шепчет какие-то молитвы, отгоняющие злых духов. Кассандра, напротив, весела и пышет задором, а вот Феано задумчива. Она уже знает свою судьбу и отложила в своей хорошенькой головке еще одно новое знание. А вдруг пригодится. Поразительная женщина, наделенная неимоверно цепкой памятью. Она знает чудовищное количество песен, сказок и веселых историй, запоминая накрепко все, что слышала хотя бы раз. Она читает и пишет на языке египтян и аккадском, не говоря уже о том койне, на котором болтаем мы. Какой-то общий язык рождается в этой части моря, в нем каждый народ может найти знакомые слова.

Энгоми разрастается. Новые улицы размечают севернее, там, где должен был бы встать город Саламин. То, что порт моей столицы скоро занесет илом, видно уже сейчас. Лагуна, куда впадает Педиеос, мелкая, а ее берега топкие, как у колхозного пруда. Это место скоро превратится в соленое болото, надо его бросать. Новый порт строят севернее. Каменные причалы, выдающиеся в море, молы, отсекающие волну, и множество складов. Такие у меня планы на это место. От дворца до порта проложат широченную дорогу, которую застелют каменными плитами, а вдоль нее построят одинаковые дома с портиками, укрывающими прохожих от солнца. Уже размечены новые площади, места под рынки и водяные цистерны. Ни один дом не построят без моего разрешения, а те, что уже стоят, снесут безо всякой жалости. Здесь будет моя столица. Не хуже ведь я какого-то Рамзеса. Не хуже и совершенно точно богаче. По крайней мере, в недалеком будущем. Дайте только реализовать все планы, потому что сейчас я живу от одного привоза серебра с Сифноса до другого.

— Почта пришла, царственный, — аккуратно напомнил мне Акамант, и я, вздохнув, повернул коня в сторону дворца. Я тоже люблю смотреть на текущую воду и горящий огонь, но работа не ждет.

В последний раз такое удовольствие я получал, когда, еще будучи подростком, бросил дрожжи в уличный сортир соседа по деревне. Мы с мальчишками полезли в колхозный сад за яблоками, а он одному из нас в зад солью выстрелил. Ох, и дурак я тогда был… Аж вспомнить приятно.

Голуби с Пелопоннеса летели каждые две недели, приводя меня в самое благодушное настроение. Нечего оказалось противопоставить тамошним басилеям моему ураганному чувству юмора. В плане торговли они зависели от меня на все сто сорок шесть процентов, а небрежное устранение афинского царька и раздел его земли между беднотой поселили в сердцах отважных воинов панический ужас. Они даже представить себе не могли, что так можно поступать с родовой знатью. В их понимании происходило нечто, сравнимое с извержением вулкана. Ни один царь не победит свой собственный народ. Это шкурой чует любой козопас. Люди, которые рубились под Троей в первых рядах, теряли мужество и отказывались верить в происходящее. Они уходили в запой, понимая, что на ту силу, которую им явили, ответить просто нечем. Впрочем, и отвечать особенно некому, война выбила лучших. И вдобавок к этому не осталось наиболее авторитетных и харизматичных вождей. Старик Нестор умер, Агамемнон умер, Диомед с горсткой верных людей уплыл в Италию, а Менелай сидит в Спарте и не отсвечивает. По слухам, он так и не простил свою жену, а та отвечала ему ледяной ненавистью. Собравшаяся было коалиция, которой объяснили, как пойдут дела в случае мятежа, быстро развалилась. Самый буйный и самый богатый из царей — Фрасимед Несторович Пилосский, оставшись в одиночестве, сделал вид, что ничего не было, и отправил в Энгоми очередной караван с шерстью и маслом. А такие цари, как Комет Аргосский и его отец Сфенел, даже слышать ни о каких восстаниях не хотели. У них же Навплион под боком, и аргосские корабли с керамикой, тканями и оливками во всех видах шли в Энгоми непрерывным потоком. А обратно в Арголиду шел поток серебра, золота, льна, железа, слоновой кости и прочей роскошной ерунды. Так что пробовали бузить только обедневшие аркадяне, не имевшие выхода к морю, да случайно уцелевшие царьки Элиды на крайнем западе, которым покоя не давали земли моего теменоса, где паслись бесчисленные в их понимании стада. Возить масло в мои порты было для них не слишком выгодно, за морской разбой казнили, а красивой жизни хотелось.

— Государь! — в кабинет сунул нос глашатай. — Купец Кулли нижайше просит принять.

— Ну, зови, раз нижайше, — бросил я, отодвигая в сторону гору папирусов, импорт которых для меня становился все более и более затратным. Бумагой заняться нужно. Там же несложно все.

— О великий! Я прах у твоих ног.

Кулли только что вернулся из Вавилона, но сегодня отнюдь не блистал. И вроде одет нарядно, и брошь в тюрбане богатая, а как будто потускнело все. Мой тамкар, курирующий восточное направление, выглядел бледным и понурым.

— Говори, — поторопил его я. — Нас ограбили, что ли?

— Почти, — загробным голосом произнес Кулли. — Я посмел э-э-э… Для пользы казны царственного, конечно… провести с собой купцов из Вавилона, государь… Со мной двенадцать самых уважаемых людей пошли. И повезли свои товары. А царь арамеев пошлину поднял. С двадцатой части до десятой. И чует мое сердце, это еще не конец, величайший. Наглеть пустынная крыса начала, и меня полнейшим дураком перед уважаемыми людьми выставила. Вразумить бы поганца, иначе по миру нас пустит…

— Я правильно понимаю, — настроение мое еще больше повысилось, — что ты решил немножко серебра заработать, а он в твой карман залез?

— Да как вы могли такое подумать, царственный! Собаки нет преданней меня. А эти люди — мои друзья, господин. Какие тут могут быть деньги!

Кулли на секунду отвел глаза в сторону, а потом посмотрел на меня с такой искренней обидой, что я немедленно убедился в своей правоте. Скроить хотел, сволочь тощая. Охрана моя, торговый путь тоже мой, а плата за провоз товара должна была пойти ему на карман. Отличная схема. Интересно, это он сам придумал или научил кто?

— Приведи-ка этих вавилонян ко мне, — сказал я.

— Конечно, господин, — испуганно проглотил слюну Кулли. — Но разве они достойны лицезреть царственного? Они ведь ничтожные купчишки. Они просто пыль перед величием трона…

— Эти почтенные торговцы — твои друзья, — непонимающе посмотрел я на него. — А значит, и мои друзья тоже. Ты что, не рад?

Да-а… Он точно не рад, что серебро перетекает из его карманов в мои. А ведь мысль отличная. Мы будем продавать места в караванах, но дальше Угарита вавилонских купцов не пустим. Там они будут оставлять свои товары, а уже оттуда те поедут с моей наценкой во все концы Великого моря, и в Египет особенно. Но вот как сохранить эту монополию?

— Скоро с арамеями договорятся цари Сидона, Тира, Бейрута, и прочая сволочь, — Кулли словно услышал мои мысли. — И тогда вавилоняне будут обходить наш Угарит и поведут караваны прямо через пустыню. Они пройдут через Тадмор(1) и Дамаск, и попадут сразу в Библ и Шикмону(2), во владения Египта. Так и короче, и быстрее, господин. На ослах этот путь очень тяжел, но долго ли развести верблюдов? Эта скотина на редкость неприхотлива.

— Дамаск, — скривился я. — Опять этот Дамаск!

Нет у меня планов забирать этот город. Уж слишком далеко, сложно и опасно им владеть. Ханаан и Сирия бурлят как котел. С моря идут «живущие на кораблях», хоть и в куда меньшем количестве, чем раньше. Из пустыни выплескивает толпы арамеев. В городах побережья набирают мощь финикийцы, а в Иерихоне окопались евреи, новая сила, молодая и злая. А еще множество племен ханаанеев мертвой хваткой вцепились в свои клочки земли и режутся за них насмерть. Вон, иевусеи так и не отдали пришельцам свой Урушалимум, крошечный пыльный городишко, стоящий в стороне от всех торговых путей(3). Так что удержать настолько отдаленный оазис, как Дамаск я пока не смогу. У меня просто не хватит на это сил.

Там, на Ближнем Востоке, пересекаются несколько торговых путей. Древнейшая из них — Via Maris, она же египетская Хорова дорога, она же Приморский путь из Ветхого Завета. Дорога эта идет от современного мне Суэца вдоль побережья Средиземного моря до самого Каркемиша и Хаттусы. Газа, будущие Хайфа и Тель-Авив, Тир, Сидон, Бейрут, Хама и Идлиб лишь звенья этой огромной цепи, бесперебойно работавшей столетия, со времен Тутмоса III.

Существовала еще и Via Regia, или Царская дорога. Она-то и ведет в Вавилонию через Пальмиру и Дамаск. Царская дорога пока не функционирует, потому как эти пути перерезаны арамеями, плотно окопавшимися в тех местах, но именно за ней будущее. Нет короче пути из Египта в Вавилон. А это значит, что тот, кто владеет Дамаском, владеет ключом от сейфа, где деньги лежат. По какой-то непонятной мне причине Рамзес считает, что Дамаск принадлежит ему, хотя там египетских солдат нет уже очень давно. И поэтому забирать его самому мне не с руки. Это вызовет дикий скандал и разрушит мои отношения с основным торговым партнером. Вот так-то.

Через пару столетий расцветет Дорога благовоний, а потом и Дорога специй, которые обогатят Йемен, Иерусалим, Мекку и Ясриб, будущую Медину. Впрочем, если наладить постоянное морское сообщение между Египтом и Йеменом, то Аравия не поднимется уже никогда. Ее торговые города не возникнут ввиду абсолютной ненадобности. Там останутся лишь земледельческие оазисы и племена бедуинов, безостановочно воюющие за каждый колодец. Аравия на тысячелетия останется нищей, совершенно беспросветной дырой на окраине мира, и это изменит картину будущего до неузнаваемости.

— Морское сообщение с Красным морем нужно, — пробурчал я. — Ох уж мне этот Египет! Думают, доплыли пару раз до Сомали, привезли жирафа и трех обезьян, и теперь великие мореплаватели. Так это когда было-то? При царице Хатшептсут это было. Вы хотели сюрпризов? Их есть у меня, в виде незамужней как бы родственницы. Только кое-какие дела закончить нужно. А то сюрприз не получится.

Я позвонил в колокольчик, отчего в кабинет вновь просунулась масляная физиономия моего глашатая. Человек нашел себя. Я даже представить раньше не мог, что носиться по дворцу с моими поручениями — это такое необыкновенное счастье. Вот что значит, дворцовый вельможа в пятом поколении. У них не все как у людей. Они обитают под каменными сводами и, по-моему, даже боятся солнца. По крайней мере, этот всегда здесь, и покидает дворец только вместе со мной. И где бы я ни был, он крутится рядом, стремясь погреться в лучах моего внимания.

— Тимофея позови, — бросил я, и тот испарился, словно рассветная дымка. Быстро и без следа.

Наемник явился нескоро. Его притащили с полигона, где он осваивал нелегкую науку войны в пехотном строю. Он и его ватага, которую набрали в Афинах из безземельных ребят, таких же голодных отморозков, как и он сам.

— Государь, — Тимофей по-военному склонил голову и приложил руку к сердцу.

— Твои парни готовы? — спросил я его.

— Уже лучше, — невозмутимо ответил он. — Но пару недель еще нужно. Я и сам много нового узнал, хоть и воюю уже который год. Забавно тут у вас.

— У вас месяц будет точно, — ответил я. — Пойдете в охране с моим тамкаром Кулли. В Эмаре познакомишься с царем арамеев Бар-Набашем. Осмотрись там.

— Понял, — кивнул Тимофей. — Я уже учу их язык и обычаи. Тут есть раб-арамей.

— Для начала пойми, что происходит в этом племени, — продолжил я. — Сколько у Бар-Набаша сыновей, дружны ли они. Есть ли среди них тот, кому не суждено стать царем, но сердце которого жаждет власти.

— У царей пустыни обычно много сыновей, — внимательно посмотрел на меня Тимофей. — Нужно выбрать самого сильного?

— Лучше выбери самого трусливого, слабого и подлого, — усмехнулся я. — Того, кто не удержит власть без моей поддержки. А когда найдешь такого, помоги ему убить отца.

— Хитро, — почесал затылок Тимофей. — Слабого, значит… А его не сожрут? Там народец злой. Волки одни.

— Будем помогать, — развел я руками. — А если сожрут, то и невелика потеря. Это всего лишь время и деньги. Мы все равно договоримся, но сильный царь попросит больше.

— А потом что? — спросил Тимофей.

— А потом тебе нужно пройти вот этим путем, — я поманил его к карте, лежавшей на столе. Ну, как к карте… К рисунку по мотивам моих воспоминаний. Только к этим воспоминаниям добавилось множество того, чего в будущем не было. В Египте главный порт — не Александрия, а Пер-Амон. В мое время это была пыльная деревушка, стоящая в нескольких километрах от моря. На месте Тель-Авива сейчас небольшой городок Яффо, а у Нила не два рукава, а целых семь. И огромная куча проток.

— Ого, — присвистнул Тимофей. — Сколько городов еще можно ограбить! Я и не знал, что мир так велик.

— Это всего лишь его малая часть, поверь, — успокоил я его. — Тут только Восточная половина Великого моря, Ханаан и Вавилония. Ты пойдешь из Эмара назад, а потом повернешь на юг. Алеппо, Идлиб, Хомс, Хама, Дамаск, Иерихон. Люди, которые живут там, могут называть их немного по-другому. Я их знаю под этими именами. Вся дорога от Эмара до Иерихона — месяц пути. Но за сколько пройдешь ее ты, одним богам известно.

— Сложно будет, — нахмурился Тимофей. — Там сейчас горячо.

— Зато и награду получишь такую, что тебе и во сне не снилась, — уверил его я. — У господина диойкета возьмешь подорожную. Точнее, две. Одну на глиняной табличке, вторую на папирусе. Упаси боги тебе их потерять. Без них вам придется тем же путем возвращаться. А с ними ты доберешься до Газы или Библа и оттуда дойдешь на корабле прямо сюда.

— Возвращаться тем же путем не хотелось бы, — хмыкнул Тимофей. — Нам там будут не рады. Если то, что я знаю про Ханаан, правда, то идти придется прямо по трупам.

— Вот и не теряй, — протянул я ему кожаный тубус. — В Иерихоне найдешь человека по имени Иисус Навин. Это имя неверно. Скорее всего, оно звучит как-то вроде Иешуа бин-Нун или похоже. Если он вообще существует, то сейчас именно он главный у племени иври. Передашь ему мое послание, подарки, и останешься с ним на год.

— Что нужно сделать? — внимательно посмотрел на меня Тимофей.

— Нужно немного подпалить хвост царю Египта, — усмехнулся я. — А то он что-то важничает сильно. Ты собьешь с него спесь, а племя иври тебе в этом деле подсобит. Они на редкость злопамятные ребята, и египтян терпеть не могут. Они в свое время оттуда с боем уходили. Иври пасли скот в тех местах, а египтяне их на землю посадили и заставили кирпичи для новой столицы делать. Ну сам представь, какой кочевник такое терпеть будет? Кстати! Не вздумай помереть раньше времени, Тимофей! Ты даже не представить себе не можешь, во сколько мне уже обошелся твой будущий поход.

1 Тадмор — в настоящее время город известен как Пальмира.

2 Шикмона — в настоящее время носит название Хайфа, Израиль.

3 Иерусалим был захвачен царем Давидом, отцом Соломона, около 1000 года до новой эры.

Глава 4

— Ну, не плачь! Не плачь, моя хорошая!

Единственная подруга Феано рыдала так горько и безутешно, как это могут делать только несправедливо обиженные дети. Да Нефрет и была для нее девчонкой, не видевшей жизни. И даже животик, намекающей, что любимой дочери господина имери-кау скоро рожать, не мог этого впечатления изменить. Нефрет оставалась большим ребенком, красивым, как цветок и наивным, словно младенец. Отец ее обожал и баловал, муж ее обожает и балует. Так для чего ей взрослеть?

— Да что случилось-то? — Феано терпеливо гладила египтянку по тонкой спине, вздрагивающей от рыданий. — Муж опять напился?

— Да-а! — плакала Нефрет. — Он такой дурак, когда выпьет лишнего! Он становится глупее пьяного стражника! А потом его тошнит до утра! У меня уже голова болит, я третью ночь не сплю!

— Он три дня пьет? — изумилась Феано. — Но почему? Его господин отругал?

— Пи! — Нефрет подняла на подругу заплаканную мордашку. — Число пи!

— Ну, знаю это число, — кивнула Феано. — А чего реветь-то?

— Оно какое-то не такое оказалось, — всхлипнула Нефрет. — Анхер так разошелся, что на господина нашего посмел голос возвысить. Кричал потом пьяный, что эту мудрость бог Тот своим жрецам заповедал. А еще что-то про квадрат со стороной в восемь девятых диаметра… Не поняла я ничего. А еще кричал, что не может такого быть, чтобы число это иное значение имело. Ибо это противно воле богов. А господин, вместо того чтобы палками его избить, только посмеялся и приказал начертить круг и измерить самому.

— И что? — продолжила гладить ее Феано.

— Анхер взял чашу из Микен, — захлюпала носом Нефрет, — а затем обмотал ниткой и измерил. После этого другую чашу взял. Потом циркулем, или как там эта рогулька называется, круги на земле чертил. Потом раз сто это повторил… Он этим неделю занимался и все на папирус записывал. И теперь… И теперь…

Нефрет снова безутешно заплакала, доверчиво прильнув к плечу подруги.

— Ну, и что теперь? — спросила Феано.

— Пьё-ё-ёт! — прорыдала Нефрет. — Прямо как тогда, когда господин его научил в столбик считать. Выпьет вина, потом хохочет как ненормальный, и без конца какую-то считалочку повторяет.

— Какую еще считалочку? — удивилась Феано.

— Чтобы нам не ошибиться, нужно правильно прочесть. 3, 14, 15, 92 и 6! — плакала египтянка. — Глупость какая-то!

— Ну, не плачь, — снова погладила ее Феано. — Пропьется и успокоится. Они, мужики, все слабаки. Чуть что, за кувшин хватаются.

— Мне повитуха велела цветами любоваться, — доверчиво обняла ее Нефрет, хлюпая тонким носиком, — и гулять по вечерам. Чтобы ребеночек здоровый был и красивый. А про то, чтобы дурацкие цифры слушать, она мне ничего не говорила. Я ведь даже не понимаю, чего он расстроился из-за этой ерунды.

— А давай по городу прогуляемся, — потащила ее на улицу Феано. — А потом пойдем к Анат. В картишки поиграем.

— И пойдем, — утерла слезы Нефрет. — Служанка за ним присмотрит. Глаза бы мои не видели пьяницу этого! Он же глупее жареного сома. Как протрезвеет, разорится у меня на подарках.

Нефрет худенькая, словно птенчик, а потому, когда она села в носилки к Феано, нубийцы лишь покосились недобро и отвернулись. Тут ведь недалеко совсем, через пару домов. Впрочем, им не повезло. Госпожа захотела посмотреть, как строится новый порт, а туда идти больше десяти стадий. Могучие мужики вздохнули и подняли носилки. Не их сегодня день…

Дом Анхера стоит у подножия акрополя, откуда по мере строительства новых улиц простых людей выселяли. Никто не смел протестовать, да и вместо старых домов вельможи, писцы и купцы получали новые жилища, много больше и роскошнее. Одна беда: крепостной стены пока нет. И это заставляло людей уходить с горы не слишком охотно, подчиняясь воле государя. Все же безопасность куда важнее, чем просторная спальня. Тяжелые времена ведь. Впрочем, контуры новых городских укреплений уже размечали, и это настраивало богатеев Энгоми на оптимистичный лад. Да и воды у берегов Кипра становились безопаснее с каждым днем.

Улица Процессий, главная в городе, идет от ворот акрополя до строящегося храма Великой матери, от него — до будущего храма Бога-Кузнеца, которого все больше и больше называют Гефестом, а оттуда — к порту. Улица длиннейшая, прямая как копье, но уже сейчас государь не позволяет там селиться абы кому, разделив воинскую знать и купцов. Тех, кто давно ему служит, он поселил поближе. А тех, кто только что прибежал в Энгоми на звон серебра, селят дальше. А то и вовсе не позволяют строиться на улице Процессий, давая клочок земли в каком-нибудь боковом переулке. И никакие взятки тут помочь не могли. Половина домов и участков уже имели своих хозяев, а за честь жить поближе к царю бились богатейшие купцы с легионными трибунами и капитанами бирем.

Улицы Энгоми застилали каменными плитами. Сотни людей, приплывших на заработки со всех концов Великого моря, осели тут навсегда. Даже те, кто шел на разбой и случайно уцелел на этом нелегком пути. Они ведь разбоем не от хорошей жизни занялись, а потому, что жрать стало нечего. Доходило до того, что корабль каких-нибудь шарданов, остановленный в водах Морского бога, осматривался капитанами бирем прямо на месте. И если не находили в трюмах рабов и окровавленных тряпок, вождю выдавалась подорожная, с которой он плыл прямо сюда. Новички шли гребцами на флот, или в корабельную стражу, или в рыбаки, а их семьи селились совсем уже на отшибе, за новой стеной. В самом Энгоми будут жить только господа офицеры, купцы и лучшие мастеровые всех мастей.

— А ты слышала? — округлила глаза Феано. — Из Вавилона десяток семей привели с караваном.

— Нет! — покачала головой Нефрет, слезы на любопытной мордашке которой уже совершенно высохли. — А нам-то что с того?

— Среди них мастер, который благовония делать умеет, — заговорщицки шепнула Феано, хотя было это совершенно напрасно. Наедине она болтала с подругой на языке Земли Возлюбленной, который здесь понимали лишь некоторые купцы.

— Благовония! — захлопала в ладоши египтянка. — Вот здорово!

— Царица наша розовые лепестки велела собрать, — продолжила Феано. — Из них масла будут делать.

— А когда? — жадно спросила Нефрет.

— Я не знаю, — сожалеюще произнесла Феано. — Я этого мастера всего один раз и видела. Но как только благовония во дворце появятся, для тебя приберегут флакончик. Правда, я не знаю, когда это будет. Этого вавилонянина вчера увезли куда-то. И никто не говорит куда. Государь знает, но у него я точно спрашивать не стану.

— Хорошо бы, — мечтательно протянула Нефрет. — У матушки были такие кувшинчики, но нам с сестрой она не позволяла их брать.

— И вы ее слушались? — понимающе усмехнулась Феано.

— Нет, конечно, — прыснула Нефрет и показала на панораму порта, куда их, наконец, донесли. — Ой! Смотри! Это еще что такое?

— Верблюды это, — уверенно ответила Феано, которая никогда «корабли пустыни» не видела, но слышала, что их привезут сюда для того, чтобы таскать медь из рудников Троодоса.

— Страсть какая! — Нефрет жадно поедала глазами неведомых зверей.

Огромных горбатых животных выводили из недр пузатого гиппогога, и теперь они недоверчиво вертели головами, презрительно морща слюнявые морды. Им тут не нравилось, но невысокий, почти черный мужичок требовательно дернул за веревочную узду, и первый из верблюдов ступил на причал. Он опять завертел башкой и издал низкий утробный рев, распугавший столпившихся портовых зевак. Но, видно, рев этот означал что-то успокаивающее, понятное остальным, и вскоре стадо на два десятка голов вывели и построили в цепочку, одного за другим. Царский писец с медным кулоном таможенника на толстой шее пересчитал их и махнул куда-то в сторону, а какой-то ханааней с лицом проныры свистнул и поманил смуглого мужичка за собой. Судя по довольной роже, он неплохо заработал, пригнав их сюда. Стадо прошло на расстоянии вытянутой руки от носилок, обдав женщин облаком такой густой вони, что впечатлительная египтянка даже носик заткнула. Она вообще стала весьма чувствительна к запахам, да и настроение ее скакало бешеным зайцем, отчего Анхер только успевал покупать ей все новые платки и бусы.

А порт шумел вокруг них, врываясь в глаза и уши свистом, многоязыким гомоном и разными ароматами. Тут пахло не только верблюдами. Из харчевни, набитой купцами и матросами, неслись запахи жареной рыбы и шашлыка. Так с легкой руки самого царя стали называть мясо на вертелах, приготовленное на углях. Умопомрачительный аромат донесся до обеих женщин, выбив тягучую слюну. Им нельзя туда. В портовый кабак только шлюхи заходят. Для приличной женщины показаться там — позор великий.

— Вкусно! — тоскливо выдохнула Нефрет. — Вот бы…

— Давай слугу пошлем, — кивнула Феано и сунула две драхмы одному из нубийцев. Тот заулыбался белыми ровными зубами и помчал к кабаку. Таков был их давний молчаливый уговор. Госпоже шашлык, и им с парнями — по пол-лепешки, в которую трактирщик заворачивал всякие объедки: кусочки козьего сыра, рыбы, оливки и даже ошметки мяса, если сильно повезет. Любимая снедь рыбаков, которых жены провожают на промысел.

— Ай! — раздался возмущенный женский вопль. — Ты чего хватаешь! Стража!

— Да не ломайся ты, красивая, — послышался голос пьяненького купца, сидонца или тирца, судя по говору. — Обол дам. Пошли со мной.

— Вот попал дурак! Смотри, что сейчас будет! — захохотала Феано, которая, в отличие от Нефрет, в порту бывала часто. Ее подруга сюда соваться побаивалась. Она была довольно робка.

— Что случилось? — два воина из ветеранов, судя по красной оторочке хитонов, оказались рядом в мгновение ока.

— Он меня за руку схватил! — орала возмущенная молодка с корзиной, полной свежей рыбы. Тугая грудь, необъятная задница и пухлые щеки. Сидонца можно было понять, бабенка была неописуемо хороша.

— Свободная или рабыня? — спросили стражники. — Муж есть?

— Свободная. Муж гребцом в море, — охотно пояснила баба. — Я старосту уличного приведу. Он за меня свое слово скажет. Не шлюха я! Мужняя жена. А он меня за руку схватил!

— Пройдем с нами, почтенный, — вежливо сказали стражники.

— Куда это? — не понял сидонец. — Не пойду! Я тамкар сидонского царя. Что у вас тут за порядки такие?

— Ты свободную женщину за руку схватил, — вежливо пояснили воины. — Пойдешь в суд, заплатишь штраф пять драхм. Две ей, две в казну, одну нам. У нас пятая доля за труды.

— А если не пойду? — набычился купец, в голове которого все еще бродил хмель.

— А ты не ходи! — весело подмигнул ветеран. — Мы тогда тебе накостыляем от всей души, и заплатишь ты уже десять драхм. За сопротивление страже. Мы такое очень любим! Потому как удовольствие получить можно, да еще и денег заработать. Наша доля все равно пятая.

— Да вы… — купец отступил и схватился за рукоять ножа.

— А вот этого не надо, — сурово посмотрел на него нестарый еще воин. — Руку с ножа убрал! Мы, хоть из-за ран и уволены со службы, но тебя как малого ребенка затопчем. А если ты на стражника нож наставишь, то висеть тебе, почтенный, на кресте. А нам с того уже никакого прибытка. Ну что, добром пойдешь в суд?

— Добром, — выдохнул протрезвевший купец, который осознал, что дикие слухи, которые ходят про законы нового царя Кипра, не врут.

— Поехали в карты играть! — решительно сказала Феано и прикрикнула на нубийцев, которые вздохнули и вновь подняли носилки. Им идти обратно все те же десять стадий. Дом уважаемого купца находится почти что у самого акрополя. Такие богатые люди не селятся там, где день и ночь шумит простонародье.

— Так весело было! — заулыбалась Нефрет, слезы на щеках которой высохли совершенно. Она уже и думать забыла про своего непутевого мужа и его мудреные проблемы.

— Да, как всегда, — отмахнулась Феано. — Это же Гифия. Она этим ремеслом пятерых детей кормит, пока муж на весле горбатится. Ее весь порт знает, а стражники особенно. Отец у нее нищий рыбак, а она скоро лавку откроет и за стену переедет. Наш господин говорит, что Энгоми — город больших возможностей. Ну вот скажи, разве он не прав?

* * *

Сегодня я дал себе волю поспать. Сам не знаю, что на меня нашло. Всегда с рассветом поднимался, а тут провалялся чуть ли не до полудня. Видно, накопилась усталость. Шутка ли, объехать половину острова, пить до полуночи с деревенской знатью, выказывая им свое расположение, инспектировать медные рудники… Ну как рудники! Ямы и неглубокие штольни, которые начали прогрызать горы Троодоса. Все шахты наперечет, потому что мелкие я закрыл, оставив только крупные. Так удобней учет вести. За незаконную добычу — три года в той же шахте положено. У меня теперь отряд егерей по горам бегает, ловит любителей запустить ручонку в закрома родины.

Я потянулся, прогоняя остатки сна, и окинул взглядом свою спальню. Бедненько. Все никак руки не доходят собой заняться. Простой кирпич стен и крошечное окошко под потолком, откуда льются веселые потоки дневного света. Ремонта здесь не было, зато кровать стоит роскошная, сделанная по моему личному проекту. Из ливанского кедра, с резной спинкой и ножками в виде вставших на дыбы дельфинов. Вместо дурацкого переплетения кожаных ремней я приказал уложить доски, а на них — матрас, туго набитый конским волосом. Отличная штука, резко раздвинувшая горизонты семейной жизни.

— Вставать пора! — я вскочил с постели и прошел в соседнюю комнату, соединенную со спальней незаметной дверью. Это ванная. А в ванной — умывальник, в который подается с крыши горячая вода. Как сделать смеситель, я еще не додумался, но над этим уже работают. Пока умываюсь, как английский лорд. Набираю в медный тазик воду из двух разных кранов и плещусь. Жутко неудобно. Надо перехватить кусок и мчать. У меня сегодня важнейшая встреча. Та, которую я ждал многие месяцы.

Син-аххе-эриба. Так звали моего алхимика, привезенного за тридевять земель. Имя у него какое-то дурацкое, означающее: Бог Луны Син дал братьев. Брехня. Никаких братьев у этого парня нет. Как нет родителей, жены, детей и мозгов. Если бы мозги у него были, он не проигрался бы в пух и прах в кости. Кстати, привет грекам, которые обвинили покойного Паламеда в их изобретении. В кости в Междуречье играют с незапамятных времен. Этот парень — азартный игрок, а там, где игра — там проигрыш, который рано или поздно придется оплатить.

Он был лабанту, потомственным парфюмером. Это работа тонкая, денежная и покрытая непроницаемой вуалью тайны. Лабанту перегоняли на масла лепестки ириса, жасмина и роз, а потому смотрели на ремесленников-муракку, как на козье дерьмо. Те всего лишь давили смолы прессами, получая масло из кедра или кипариса. Так что он тот еще придурок, раз смог спустить в выгребную яму свою вполне обеспеченную жизнь.

Очень скоро, проигравшись в пух и прах, наш парфюмер оказался в долговой кабале, выбраться из которой так и не смог. Справедливый суд отнял у него дом, обратил в рабство и передал кредитору. Законы Вавилона в отдельных местах не так уж и суровы. Срок рабства за долги не мог превышать трех лет. И вывозить за границу таких рабов тоже нельзя. Но, как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно. После окончания законного срока бедолагу заставляли брать новый долг, но уже фиктивно, и он оставался рабом пожизненно. В общем, была бы задница, а хитрый винт найдется. И даже то, что его продали за границу, пойди еще докажи. Господин взял раба с собой для услуг в дороге, а там его укусил скорпион. Или сразил кровавый понос. Или злые духи унесли его душу за Медную стену. Или с ним случилась еще какая-нибудь хрень, несовместимая с жизнью. Важно не это. Важно то, что суровость месопотамских законов можно обойти, если применить некоторую толику фантазии. А с фантазией у ребят, дающих в долг игрокам большие суммы, во все времена был полный порядок.

Парфюмер оказался человеком грамотным, а потому по прошествии трех лет попробовал возмутиться и потребовал освобождения. Но ему показали оставшуюся сумму долга и вместо свободы выдали хорошую порцию палок. Когда он отказался работать и попытался обратиться к судье, то добавили еще палок и отправили убирать ячмень. В качестве перевоспитания. Естественно, никто человека с такой квалификацией гнобить на поле не собирался, планировали всего лишь привезти в чувство. Там-то его и выкупили за неимоверные деньги агенты Кулли, полностью сломанного и опустошенного.

Кстати, Кулли в последнее время так и фонтанировал необычными идеями, чего я, откровенно говоря, за ним раньше не замечал. Он всегда был парнем разворотливым и отчаянным, но как женился, совсем удержу не знает. Вот что домашние борщи с людьми делают. Он попросил у меня участок земли под сад. Хочет развести здесь фисташку. Терпентинное масло, которое из нее делают, с руками отрывают в Египте. Они с его помощью свои мумии бальзамируют. В общем, я ему землю дал, но с учетом того, что он и на мою долю сад разведет. Я тоже хочу быть в тренде и торговать здешним скипидаром. Ах да! Задумался я что-то, а мой химик все еще лежит передо мной, раскинув руки крестом.

— Ничтожному дозволено встать! — важно заявил мой глашатай, который недоуменно выпучил на меня глаза. Он увидел жест, который означал, что ему нужно исчезнуть. Царь будет говорить с рабом! В его картине мира небо только что упало на землю, а мне вот деваться некуда. Я не могу через другого человека объяснить то, в чем сам разбираюсь слабо.

— Я буду говорить с тобой сам, без своих слуг, — сказал я, и вавилонянин едва не упал в обморок. — То, что ты узнаешь, никто больше узнать не должен. Если сделаешь то, что я хочу, получишь новую жизнь. Получишь свободу, жалование серебром, дом и жену с богатым приданым. Можешь даже новое имя себе взять, если захочешь. Ты не будешь знать отказа ни в чем, кроме одного: ты больше никогда не возьмешь в руки кости.

Низенький щуплый вавилонянин оказался обладателем жидкой бороденки и несоразмерно крупного носа. Он посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Величайшему нужен составитель ядов? Он хочет травить своих врагов?

— Ядов? — задумался я. — А ты сумеешь их изготовить?

— Сумею, господин, — склонился Син. — Это не слишком сложно. Некоторые травы ядовиты, некоторые камни, если их мелко растереть, ядовиты тоже. И даже пораженное гнилью зерно может дать нужное сырье. Я готовил такое зелье пару раз. Хозяин приказал.

— Подумаю над этим, — кивнул я. — А пока взгляни вот сюда.

— Что это, господин? — осторожно спросил Син, изумленно разглядывая медный кувшин с длинным носиком, переходящим в змеевик.

— Это называется аламбик, — вздохнул я. — Или что-то похожее на него. Вот сюда кладут исходное сырье и нагревают. Выше, в куполе, собираются пары, которые потом идут в змеевик, погруженный в холодную воду. Из змеевика вытекает готовый продукт.

— Это… Это просто невероятно! Я всегда делал это в глиняном горшке с тростниковой трубкой! — вавилонянин смотрел на меня выпученными глазами. — Я никогда не видел ничего подобного! Даже у жрецов-пашишу, изготавливающих масла для священных обрядов, нет такого оборудования.Господин сведущ в изготовлении тончайших ароматов?

— Господин сведущ в массовых убийствах, совершенных с особой жестокостью, — вздохнул я. — И он хочет сделать их еще более массовыми и еще более жестокими. Тебе нужно испытать этот перегонный куб. Для начала попробуй изготовить свои масла, а то царица уже велела оборвать все розы в саду. Я не уверен, что это именно то, что нужно. Если тебе понадобится изменить конструкцию, только дай знать служителю Священной истины. Он немой, но аккадский язык понимает. Больше ты пока не общаешься ни с кем. Если узнаю, что ты открыл свой рот или решил снова сыграть в кости, я отправлю тебя в медную шахту, и ты уже никогда не выйдешь из нее.

— А что я буду перегонять потом, величайший? — осторожно спросил лабанту. — Я уже понял, что яды вам пока не нужны, ароматы тоже. Так для чего я вам понадобился?

— Ты будешь перегонять для меня нефть, — ответил я и ушел, оставив мастера, создающего благородные запахи, в состоянии обморока. Мне даже на секунду показалось, что он снова захотел вернуться на ячменное поле. Или броситься на нож. Мастер пока колебался…

Глава 5

В то же самое время. Где-то у берегов южной Италии.

— Отранто… наверное… — пробурчал что-то непонятное писец Корос, когда корабль ткнулся носом в песчаный берег. Никакого Отранто пока что нет и в помине, лишь небольшая деревушка мессапов царит над здешней бухтой. Был этот будущий Отранто самой ближней точкой, если нужно плыть из Эпира в Италию. Если выйти с рассветом и пойти точно на запад, то попадешь туда еще до заката. Этим путем купцы ходят уже столетия. Они везут сюда расписные чаши и кувшины, а обратно тащат кожи и зерно, которое эта земля дает в немыслимом изобилии. Если повернуть на север, то можно вдоль берега обойти море и вернуться обратно в Эпир. Это знали издревле. А вот если повернуть на юг, то там будет лежать гигантский остров, населенный сиканами, а за Сциллой и Харибдой(1) и вовсе раскинутся неизвестные данайцам воды, откуда приходят свирепые шарданы.

— Нам на север, — решительно сказал Одиссей. — Два дня плыть.

Бирема с пятью десятками гребцов, двумя кормчими и десятком матросов медленно ползла вдоль берега, по очертаниям на карте напоминающего какую-то уродливую ногу. Одиссей вглядывался вдаль до боли в глазах, прикидывая, остановиться на ночлег или все же пройти дальше. Он своей не раз продырявленной шкурой чуял недобрые взгляды из кустов и скал, да такие, что волосы поднимались дыбом, не суля от такой встречи ничего хорошего. Народец в Италии бедный и пуганый, ведь враг лезет со всех сторон: и с севера, по суше, и с моря. Потому-то сикулы, окопавшиеся на самом юге этой земли, строят лодки и плывут целыми родами куда глаза глядят. Нет больше мочи жить здесь.

— А тут добрые земли, — одобрительно произнес Перимед, кормчий Одиссея, разминая в пальцах комок смоченной слюной грязи.

Они шли вдоль берега, который в карте царя Энея назывался Апулией, и вошли в глубокий залив, с трех сторон окруженный сушей. Тут-то они и разбили лагерь, решив осмотреться. Место здесь было удобнейшим из всех встреченных. И Диомед, который сбежал в Италию, по слухам, обитал где-то неподалеку, в землях давнов.

— Поймайте мне какого-нибудь рыбака, — приказал Одиссей, и такового ему приволокли на следующее утро, вытащив из хижины на берегу.

Мужик лет двадцати с небольшим зло вращал глазами и плевался, поливая руганью проклятых людоловов, от которых житья не стало. Он никак не мог понять, почему не тронули жену и детей, но от этого его правый глаз полыхал негодованием не менее яростным, чем могли бы полыхать оба.Глаз левый превратился в едва заметную щель и наливался многообещающей опухолью. Он явно свидетельствовал о том, что рыбак дорого продал свою свободу.

— Угомонись, — бросил Одиссей, когда рыбак то ли устал, то ли исчерпал запас ругательств. Царь мог объясниться на языках людей запада, ведь от Итаки до Италии — день-другой пути, если плыть на северо-запад.

— Проводник нужен, — продолжил царь. — Пойдешь с нами. Если покажешь здешние воды, дам хороший железный нож.

— Чего сразу не сказали? — удивился рыбак. — Зачем драться полезли, детей напугали, жену…

— Чтобы ты не сбежал, — развел руками Одиссей. — Ты бы ведь сбежал?

— Ну да, — почесал лохматый затылок рыбак. — У нас тут частенько людей ловят, но железные ножи как-то не спешат раздавать.

— Времена меняются. Славь Морского бога, человек, и Энея, сына его, — с непроницаемым лицом сказал Одиссей, который с большим удовольствием подпалил бы этому червю пятки, а нож и его бабу оставил себе. Но приказ ванакса был однозначен: с местными не ссориться.

— Тебе чего тут нужно-то? — зыркнул из-под бровей рыбак.

— Хочу, чтобы ты по здешним водам нас провел и царя Диомеда помог найти, — ответил Одиссей.

— А когда найдешь, убьешь эту сволочь? — с немалой надеждой во взоре спросил рыбак. — Житья от его людей нет. То и дело рыбу забирают. Подати какие-то требует, а мы тут отродясь никаких податей не платили. Мы, певкеты, вольный народ.

— Посмотрим, — хмыкнул Одиссей. — Может, и убью. Так что, добром пойдешь с нами или тебе брюхо вспороть и в воду бросить?

— Поклянись своими богами, что отпустишь потом и расплатишься честь по чести? — прищурился рыбак.

— Клянусь Поседао, богом моря, — ответил Одиссей. — Когда проведешь через здешние воды и поможешь найти Диомеда, отпущу и дам хороший железный нож.

— А если мы твоего Диомеда быстро найдем? — прищурился рыбак.

— Тогда я сразу расплачусь и отпущу тебя, — кивнул Одиссей.

— Клянешься? — спросил рыбак.

— Клянусь!

— Тогда давай нож, — протянул руку рыбак. — И я пошел домой.

— Ты спятил, сволочь? — побагровел Одиссей. — Жить надоело? Так я насчет брюхо вспороть не шутил. Это я тебе быстро устрою…

— Нож давай, ты клялся, — потребовал рыбак. — Вон за тем холмом деревня. Там твой Диомед.

— Да чтоб тебя! — расстроился Одиссей, которому ножа было жалко до ужаса. Но делать нечего. Будучи в походе, нарушить клятву Морскому богу — поступок безумный.

Диомед оказался не дурак. Здешняя бухта была совершенно роскошной. Ее прикрывал от волн небольшой островок, отделивший море от глубокой лагуны. Пухленький писец, взятый в этот поход, полез в свои папирусы и удовлетворенно заулыбался. Видимо, это место тоже было нужно его господину. Да и неудивительно. Гавань здесь отменная.

— Бари… наверное… — пробурчал что-то непонятное писец и сделал пометку в папирусе. Теперь-то он понял, почему именно этот человек возглавил поход. От Одиссеевой Итаки до Италии было куда ближе, чем до Микен.

— Странные все-таки в Италии дома, — хмыкнул Одиссей, разглядывая россыпь круглых хижин, которые венчали конические крыши из плотно уложенного тростника. Деревушка оседлала высокий холм с отвесными склонами, а у его подножия раскинулись поля и пастбища, где мальчишки стерегли стада коров и коз. Увидев чужаков, они засвистели и замахали руками, посылая сигнал тем, кто на холме. В деревне забегали, засуетились, и вскоре навстречу высыпало с полсотни крепких парней со щитами и копьями, умело перекрывшими путь наверх. Один из них выделялся богатым доспехом и шлемом. Остальные вооружены были куда проще: щиты, копья и длинные кинжалы.

— Дерьмово они тут живут, — снова хмыкнул Одиссей, сломал пару веток с куста и замахал. Его узнали, и наконечники копий озадаченно поднялись вверх.

Диомед встретил их хмуро и неприветливо. Как будто потускнел, полинял неутомимый боец, неистовствовавший под Троей. Лицо пробороздили первые морщины, а могучие плечи опустились, как у человека, на которого навалились непосильные заботы. Он изумленно посмотрел на Одиссея, сверкавшего золотом пояса, оружия и украшений, и еще более удивленно — на его свиту, в которой несколько человек оказались вида совершенно невоинского. Тем не менее, именно они тащили здоровенные ящики, что были, судя по лицам несущих их людей, тяжести неимоверной.

— Тебя чего это сюда занесло? — удивился беглый царь Аргоса, увидев старого товарища.

— Тебя искал, — ответил Одиссей. — Разговор есть.

— Ну заходи, раз пришел. Угощу, — не меняясь в лице, произнес Диомед. Так, как будто каждый день к нему приплывали гости из ахейских земель. Приплывали без дела, поболтать.

Одиссей оказался прав. Жили тут небогато. Все угощение — лепешки, козий сыр, рыба и кислое вино. Разносолов тут не водилось, а резать скотину ради такой встречи никто не собирался. После дворца Аргоса, роскошью лишь немногим уступавшего Микенам и Пилосу, хижина из высушенного на солнце кирпича и тростниковая крыша с дырой по центру, выглядели откровенно убого.

— Ну, говори, зачем искал, — произнес Диомед, когда положенные здравицы богам были сказаны, и первый кубок выпит. Одиссей отломил кусок ячменной лепешки, размочил ее в вине и отправил в рот. Прожевав, он ответил.

— Ванакс Эней шлет тебе свой привет, Диомед. И желает здравствовать.

— Вот как? — несказанно удивился тот. — И ему желаю того же. Что это вдруг от меня царю Сифноса понадобилось?

— Царю Кипра, — усмехнулся Одиссей, — Ахайи, Трои, Угарита и островов. По пальцам пересчитать, что еще не под ним. Родос да Эвбея из крупных. Остальные головы склонили уже.

— Царь Кипра? — оторопел Диомед. — Всего Кипра? Да быть того не может!

— Всего, — развеселился Одиссей. — Я сам серебра привез из того похода как ни из одного другого. По моему поясу не видишь разве? Все цари Крита там были, и даже Идоменей заявился. Под Трою с Агамемноном не пошел, сволочь этакая, а на Кипр пошел.

— А как Эней Ахайю по себя подмял? Куда другие цари смотрят? — оторопел Диомед. — Неужели они его власть признали? Эгисф-братоубийца? Сфенел, дружок мой бывший? Фрасимед из Пилоса? Неужто они все дарданцу покорились?

— Покорились, — пожал плечами Одиссей. — И я, брат, его старшинство признаю. Он Морского бога сын. В этом даже сомнений быть не может. Великие дела он делает.

— Ладно, — Диомед переваривал непривычные вести, поглядывая на ящики. — А от меня-то ему чего надо? Я ведь изгой теперь. Ни в Аргосе не прижился, ни в родной Этолии. Ни даже здесь. Я царю давнов помог отбить нападение мессапов. Он мне за это дочь обещал и землю…

— Дал? — спросил Одиссей.

— Обманул, лжец проклятый, клятвопреступник, — в сердцах ответил Диомед. — Со мной полусотня парней. Все, кто жив остался. Мы за этого гада бились, себя не жалея. А когда он увидел, сколько моих мужей полегло, решил не платить. Как последний пастух живу теперь. Не видишь, что ли?

— Кровь ему пустить за такое! — возмутился Одиссей.

— Я бы пустил, — скривился Диомед. — Сплю и вижу, как его на ленты распускаю. Да нечем воевать. Мне бы сотни три вооружить, я б его в клочья разорвал.

— Три мало, — усмехнулся Одиссей. — Вооружи пять.

— Ты посмеяться решил надо мной? — побагровевший Диомед начал было привставать, но Одиссей успокаивающе поднял перед собой ладони.

— Не гневайся, брат. Ванакс Эней тебе дар прислал! Открывай, писец, а то поздно будет. Я его хорошо знаю. Если разойдется, мы его всем кораблем успокаивать будем.

— Это что, мне? — Диомед, под которым подогнулись ноги, сел назад на грубый табурет. На его лице блуждала дурацкая улыбка. — Сколько здесь?

— Пятьсот добрых наконечников для копий, — ответил Одиссей. — Древки сам вырежешь. Тут леса полно вокруг.

— Что я должен за это сделать? — осипшим голосом спросил Диомед.

— Это дар, — ответил писец Корос, который вступил в разговор. — Разве дар дают за что-то, царь? Ванакс Эней предлагает тебе свою дружбу без каких-либо условий. Ты принимаешь ее?

— Принимаю! — выпалил Диомед. — Клянусь Атаной Промахос, покровительницей воинов, что царь Эней отныне мой друг и гостеприимец.

— Тогда царь Эней предлагает тебе свою поддержку и умелых людей, — продолжил Корос. — Ты построишь здесь города и будешь править Италией. Но вот это уже не будет даром.

— Согласен, — уверенно ответил Диомед. — Я расплачусь! Этим железом я вооружу пять сотен парней из сикулов и япигов, разорю давнов и принесу богу Диво голову их царя. Но всей Италии мне не взять…

— Ты получишь серебро, на которое наймешь воинов, — произнес Корос и развернул на столе папирус. — Вот Италия. Мы с вами находимся здесь! Ты заберешь вот эти земли, — и он провел черту, отсекающую юг полуострова.

— Однако! — крякнул Диомед. — Чтобы удержать столько, тысячи воинов нужны. Люди с севера прут без остановки.

— Вот ты их и остановишь, царь Диомед, — жестко ответил Корос. — Таково условие моего государя. Ни один корабль с воинами из Италии не должен больше выйти в сторону Крита, Кипра или Египта. И за это ты получишь любые товары, любое оружие и любых мастеров.

— А чем я буду за все это платить? — никак не мог понять Диомед.

— Зерном, брат, зерном, — захохотал Одиссей. — Ты даже не представляешь, какая соха лежит у меня в трюме. Она вспашет землю на целую ладонь вглубь. Ты просто захлебнешься в пшенице и ячмене.

— Я понял теперь, почему цари Ахайи ему покорились… — растерянно прошептал Диомед.

— Признаешь ли ты себя сыном ванакса Энея, царь? — торжественно спросил Корос. — Готов ли ты принести клятву?

— Готов! — поднял кубок Диомед. — Богиней Атаной клянусь и богом Диво, что царь Эней теперь мне отец, а я ему верный сын! Знали бы вы, как я устал жить в этой дыре. И как я хочу вырезать печень одному лжецу. Вот именно с этого я и начну…

Такого веселья Одиссей пропустить не мог. Столько плыть и ни с кем не зацепиться! Сердце требовало хорошей драки, какой-никакой добычи и бабы, разжигающей своими воплями мужскую охоту. При чем тут робкие попытки писца, который верещал что-то про поход и волю царя Энея. Одиссей отмахнулся от надоедливого толстяка и вытащил из своих пожитков отцовский меч. Слишком долго скучала без дела добрая бронза.

Три сотни безземельных парней из япигов наняли за дюжину дней. А за серебро пришли воевать уже совсем серьезные парни, знать которых носила шлемы и мечи. И все эти люди готовы были биться с кем угодно, если ожидалась хорошая добыча. А уж с давнами тем более. Через их земли шла торговля с востоком(2), а это соседи считали жуткой несправедливостью.

Племя давнов занимало север Апулии. Жило оно в дне пути на север от того места, что писец обозначил как Бари. Селения их располагались на холмах и были окружены невысокими стенами из камня или деревянных кольев. Дома вождей отличались от домов подданных лишь размером. Такая же круглая хижина(3), сложенная из кирпича, покрытая тростником. Впрочем, люди попроще селились в домиках, сплетенных из лозы и обмазанных глиной. Десяток деревень разорило войско Диомеда, пока подошло к городку, выполнявшему роль столицы народа давнов. Слова такого воины не знали, но царь-клятвопреступник сидел именно здесь.

— Мы тут надолго, — успокоил всех Диомед, показывая на отвесную скалу, опоясанную невысокой стеной. — Нам туда нипочем не забраться. Будем голодом сволочей морить.

— Нет, — замотал башкой Одиссей. — Я надолго не могу. Мне плыть надо. Если подраться не получается, давай этот городишко брать. Мне некогда тут рассиживать.

— Да как ты его возьмешь-то? — разозлился Диомед. — Видишь, круча какая? Мы там все поляжем, а эти гады над нами потешаться будут!

— Эх, брат! — довольно сощурился Одиссей. — Ты столько пропустил! Я тебе покажу кое-что. Нас этому царь Эней научил…

Камни летели на безымянный городок давнов уже третий день, и никакого спасу от них не было. С отвесной скалы, на которой он стоял, шла лишь одна дорога, и ее перегородили палисадом из бревен. Единственная вялая вылазка, на которую отважились осажденные, захлебнулась, едва начавшись. Вооруженные копьями и щитами люди Диомеда отбросили давнов от немудреного укрепления играючи. Да и было горожан куда меньше, чем пришельцев, а потому биться до конца они не захотели. Нет у них шансов в чистом поле.

— Заряжай! Бей! — орал Одиссей, хотя никакой нужды в этом не было. Он просто радовался как ребенок. Крепкие парни, еще на Кипре освоившие камнемет, закатывали глаза, но не говорили ничего. Одиссея тут уважали.

— Ну, Эниалий, бог воинов, направь руку этих людей! Получишь в жертву целого царя! Ты уж постарайся. Царь в этих землях всего один.

Одиссей бережно вложил в чашу камнемета глиняный шар с воткнутым в него промасленным фитилем, поджег его, раздул и заорал.

— Бей!

Ждать пришлось недолго. Видимо, одного шара хватило селению, где все крыши сложены из сухого до звона тростника. Да и камни лететь не переставали. Их, в отличие от глиняных шаров с огненной смесью, тут было в достатке.

— Стой! — заорал Диомед. — Старейшины вышли. С ветками в руках. Не иначе, договариваться хотят.

— А их царь не вышел? — спросил Одиссей.

— Нет, конечно, — зло оскалился Диомед. — Он же знает, что я с ним сделаю, сволочь лживая. Кем быть надо, чтобы клятву, данную именем богов, нарушить! Святотатец проклятый!

— Тогда скажешь им вот это… — и Одиссей, похохатывая, что-то жарко зашептал на ухо Диомеду, опасаясь воинов-япигов, с гусиным любопытством вытянувших шеи. Беглый царь Аргоса округлил глаза, а потом расхохотался, хлопая себя по ляжкам от восторга. Ему самому до такого нипочем не додуматься…

Следующей ночью камни на городок не летели. Не летели стрелы, и не лезли на вылазку обозленные давны. Там, за стеной, уважаемые люди судили за святотатство царя, что обрек свой народ на войну и разорение. Это от богов ему такая кара! Как бы иначе камни и огонь могли лететь с неба. Приговор получился суровым и звучал он так: виновного принести в жертву оскорбленному божеству, а все данные ранее клятвы исполнить. Заодно убили и всех сыновей царя, чтобы некому было мстить. Не было у уважаемых людей выбора. Либо лютая смерть от голода или в огне, под градом летящих с неба камней, либо предательство. Они ожидаемо выбрали второе.

Ворота открыли рано утром, и вошедшего Диомеда встретили те, кто совсем недавно изгнал его отсюда. Теперь эти люди униженно кланялись и прятали глаза. Они все еще боялись, что и с ними поступят как с сообщниками покойного. Это ведь они грозили оружием тому, кто проливал за них кровь и отбросил налетчиков-мессапов.

— Вот царевна Эвиппа. Забирай! — старейшины вытолкнули вперед заплаканную девчушку лет пятнадцати, одетую, тем не менее, в длинную тунику из тонкой шерсти, в цветных бусах и в браслетах из серебряных спиралей. И даже волосы ее были аккуратно прибраны и расчесаны гребнем.

— Я не убивал твоего отца, царевна Эвиппа, и на мне нет крови твоих сородичей. Это старейшины города покарали их за нарушение клятвы, данной богам. — сказал Диомед. — Добром ли идешь за меня?

— Добром, — белыми от ужаса губами прошептала девушка.

— Тогда вам, почтенные, все вины прощаются, — заявил Диомед. — И в том я клянусь именем богини Атаны Промахос, которой поклоняюсь. Никого из вас пальцем не тронут. Я же по праву крови становлюсь царем народа давнов. Вы ведь обычаи не забыли? Я ближайший родственник покойного царя.

— Да как же… — возмутились было старейшины, до которых только сейчас дошло, что их обвели вокруг пальца. И кровь на их собственных руках теперь, и клятву верности новому царю именем богов придется дать. Такую клятву, нарушить которую не получится. Вон, догорает костер, в котором скрючились почерневшие останки того, кто попробовал это сделать. Боги всегда карают тех, кто марает ложью их имя. Не сейчас, так потом. И не своими руками, так чужими.

— А половину скота придется отдать моим воинам, — развел руками Диомед. — Они не бесплатно воевать пришли.

— Да зачем скот-то… — завыли уважаемые люди, которые поняли, что железная рука крепко схватила их за горло. Ведь Диомед теперь и впрямь по всем обычаям царь.

— А я ничего не забыл, — Диомед уставил палец на того, кто кричал громче всех. — Это же вы гнали меня, как шелудивого пса. Радуйтесь, что хорошо отделались. Не хотите скот отдать, отдадите дочерей. Но у меня для вас есть и хорошая новость. Мы идем в поход на юг. Сбросим мессапов в море. Нужно же как-то убыль скота возместить…

Свадебный пир затянулся далеко за полночь, а наутро, изрядно утомив ласками молодую жену, Диомед сидел перед листом папируса, тупо глядя, как по нему водит пальцем толстячок Корос. Он впервые узнал, что земли можно нарисовать.

— Вот что тебе предстоит построить, царь, — писец ткнул в карту. — Регий. Это город, который защитит пролив между Италией и Сиканией. Он должен стать первым. Потом, если идти на восток, Кротон, Сибарис и Метапонт(4). Это хлеб. Очень много хлеба, царь. Вот здесь встанет Тарент, лучшая гавань Италии. На восточном берегу Апулии — Отранто и Бари. Этого пока будет достаточно для твой безбедной старости.

— Это что, шутка такая? — Диомед растерянно переводил глаза с одного собеседника на другого.

— Нет, брат, — покачал головой Одиссей, жадно глядя, как Корос выставляет на стол кошели, глухо звякнувшие тяжестью серебряных драхм. — Это не шутка. Ванакс Эней вообще никогда не шутит. И это точно не подарок. Тебе теперь воевать до конца жизни придется. А скорее всего, и детям, и внукам твоим. Тут еще много лет будет жарко. Честно говоря, я тебе не завидую.

— Подумаешь, напугал, — хмыкнул Диомед. — Да я и так всю жизнь воюю. А тут у вас что?

Неистовый боец развязал кошель и замер. Давненько он не видел столько серебра сразу. На лице Диомеда застыло выражение, которому лучше всего соответствовало определение «пыльным мешком ударенный». Оно как раз начало входить в речевой оборот…

1 Сцилла и Харибда — Мессинский пролив, отделяющий итальянскую Калабрию от Сицилии. В древности считался очень опасным для судоходства из-за течений и водоворотов.

2 В окрестностях современного Вьесте (Апулия) найдено множество образцов микенской керамики. Эта местность соответствуют владениям давнов.

3 Традиционная итальянская хижина была круглой, диаметром 3–6 метров. Могла быть построена из камня, саманного кирпича или лозы. Крышу делали коническую, из тростника. Остатки подобных домов найдены на Капитолийском холме. Их связывают с временами Ромула, который тоже жил отнюдь не во дворце.

4 Здесь перечислены величайшие греческие полисы Южной Италии. Кротон, Сибарис и Метапонт были крупнейшими экспортерами продовольствия. Кротон также стал центром науки и спорта. Именно туда переехал на жительство Пифагор. Этот город — родина Милона Кротонского, самого знаменитого из олимпийских чемпионов. На монетах Метапонта был выбит колос как знак того, на чем основано его благосостояние, а граждане Сибариса так разбогатели и изнежились, что слово «сибарит» стало нарицательным.

Глава 6

Бесконечные дрязги островной знати меня уже изрядно утомили. Судья Калхас в своем жутком шлеме нагнал страху на этих людей. Он налево и направо освобождал закабаленных людей, возвращал отнятое имущество и земли. Мой мегарон ходуном ходил от воплей мелких царьков и их гекветов. Они, привыкшие к полнейшей безнаказанности, не могли понять, почему взять силой дочь какого-нибудь рыбака теперь стало преступлением. А необходимость платить виру за обиду собственным подданным оскорбляла их до глубины души. Все это копило энергию, подобную ядерной реакции. Как только будет достигнута критическая масса, грянет взрыв, да такой силы, что меня самого снесет.

Я ведь сижу на троне ровно до тех пор, пока есть консенсус элит. Пока я даю им больше, чем беру. Или пока я сильнее, чем они все вместе взятые. А вот этого и близко не наблюдается. У меня всего четыре тысячи войска, пусть и отменно выученного по здешним понятиям. А вот у провинциальной знати в запасе лежит дедовский доспех, шлем и меч. Многие их них оставили колесницы для гонок, а сами начали осваивать верховую езду. Каждый такой аристократ приведет с собой полсотни копьеносцев, которые связаны с его семьей отношениями длиной в столетия. Так что не нужно смотреть на них презрительно. Провинциальная знать — сила, и сила очень серьезная.

Мне срочно нужен решающий перевес. Да такой, чтобы вся эта мелкая шушера даже подумать не могла поднять голову. Когда это случится, то я буду опасаться только шушеры крупной. Своих писцов, купцов и военачальников. Они пока еще мне в рот заглядывают, но лет через десять-пятнадцать заматереют, обрастут землями и капиталами. И тогда мои соратники станут весьма серьезной властью сами по себе. Даже живой бог, фараон, правит с оглядкой на князьков из провинциальных номов, жрецов и писцов. Даже такую фигуру сметают с доски, когда разваливается консенсус элит.

— А что это значит? — бурчал я себе под нос. — Это значит, что нам нужно формировать институты власти. Да такие, чтобы выдержали даже законченного кретина в короне цвета морской волны. Получается же у американцев! Там президент с прогрессирующей деменцией правил, и ничего. Страна этого даже не заметила, а фондовый рынок рос рекордными темпами. Я тоже так хочу. У меня ведь сын подрастает. Кто знает, каким он станет. Нужна целая система сдержек и противовесов, иначе все разлетится на куски, как только я помру. А ведь самые серьезные испытания еще впереди. Большой голод в Египте, вторжение племен севера в Грецию и Малую Азию, разгром Вавилона Эламом, возвышение Ассирии… Если всего этого не предотвратить, то мир заплачет кровавыми слезами. А все, что я делал, окажется совершенно напрасным.

Так я думал, открывая заседание Купеческой гильдии, первой в этом несчастном мире. Она точно станет одним из таких институтов. Купцы на глазах набирают вес, превращаясь из царских слуг и самостоятельную силу. Они, как люди деловые, уже организовались и без меня. Вот они, занимают весь мегарон. Первый ряд — царские тамкары, десять человек. Важные такие, разодетые в цветные ткани, увешанные золотом и камнями. Они поделили направления торговли и отдельные отрасли. Один торгует с Египтом, второй с Вавилоном, третий курирует Грецию, четвертый — поступление олова, через пятого идет продажа меди, через шестого — пурпур… Второй ряд — независимые торговцы, владеющие кораблями и собирающие караваны. Они не допущены к царским складам, но очень хотят присосаться к госбюджету. Они дышат в затылок моим тамкарам и стучат на них, как голодные дятлы в осеннем лесу. Они ненавидят их, но страстно мечтают попасть в их круг. Я не рушу этих надежд и сохраняю интригу.

Третья лига — торговцы средней руки, собирающие кораблик в складчину, имеющие свои лавки в городе и покупающие места в чужих караванах. Они голодные, злые и не чураются пиратства. Порой для них это единственный выход вывести поездку в плюс. Тупо наловить баб по дороге и продать их в какой-нибудь Аргос. Просто, незатейливо и очень прибыльно. Можно даже товар с собой не брать. Двух таких ухарей недавно распяли в порту. Их имущество конфисковали, а несчастных женщин будут искать несколько месяцев, чтобы выкупить. Эта мелочь жутко недовольна ущемлением своих прав. Они пользуются всеми преимуществами мира, но не хотят лишаться законного, как им кажется, приработка. Полностью соответствуют поговорке «мал клоп, да вонюч». Слава богам, лоточных торговцев, пекарей, мелких лавочников и водоносов в Гильдию не принимают, и я избавлен от необходимости выслушивать еще и их жалобы.

— Государь! — купец из второго ряда попросил слова. — Покорнейше прошу выслушать. Я подружился с вождем одного из племени ливийцев. Он готов продавать нам шкуры газелей, страусиные яйца, рабов, сердолик, красную и желтую охру.

— Что за племя? — спросил я.

— Мешвеш, царственный, — склонился купец.

— Чего ты хочешь? — заинтересованно поднял я голову. Мешвеш — ребята очень серьезные. Это они регулярно кошмарят Египет.

— Я прошу права единоличного торга с этим племенем. Как его… монополии прошу… вот. Я несколько лет потратил на то, чтобы добиться встречи с этим человеком. И я претерпел немало опасностей на этом пути.

— Твоя просьба справедлива, почтенный Ахирам, — кивнул я. — Мы даруем тебе монополию на десять лет. Ты получишь доступ к царским запасам меди, серебра и железа. Мы считаем полезным то, что ты делаешь. Если обороты твоей торговли позволят, ты займешь достойное место среди царских тамкаров.

Сияющий купец сел, заседание пошло своим чередом, а я задумался. Ливийцы — большая сила, напирающая на Египет с запада. Это предки берберов, и когда-нибудь они заменят ослабевших фараонов-египтян. Они пасут скот и выращивают ячмень в мелких оазисах. Я что-то упускаю… Гарамантида? Нет! Легендарной Гарамантиды еще не существует, ведь ее создали осколки «народов моря». Что-то здесь есть… Что-то есть… Что-то я точно упускаю…

— Почтенный Ахирам! — я совершенно беспардонно прервал чей-то спор. — Когда будешь вести дела с ливийцами, продай им по сходной цене десяток верблюдов. Но с одним условием: они должны найти путь через Великую пустыню. Если ливийцы это сделают, то никакие набеги на Египет им будут не нужны, потому что они сами станут богаче фараона. Там, за песками, лежит огромный мир. Там есть золото, драгоценные камни, забавные животные и разноцветные птицы, которые умеют говорить, как люди. Там много слоновой кости и ценнейшего дерева. Как только это случится, мы отвоюем или купим кусок ливийского побережья и построим торговый город. Место я уже присмотрел. Товары нашего царства потекут в Ливию рекой. И только мы будем зарабатывать на этом. По крайней мере, первые десятилетия.

Купец упал на свое место, вытирая пот со лба, а в мегароне воцарилась оглушительная тишина. Никто не смеялся.

Обедал я всегда с семьей. Креуса, Ил, которому шел четвертый год, Кассандра и Феано. Ее я не мог не позвать, потому что в свете будущих событий ее статус не должен подвергаться сомнению. И спать я с ней перестал, поразмыслив немного. Ни к чему это сейчас. Египтяне, скорее всего, копать начнут. Так что пусть накопают как можно меньше. Феано поселили в одном из пустующих домов, а всю ее прислугу заменили. И даже сына Мегапенфа пришлось поселить отдельно, в царском крыле. Я подумывал отправить его к отцу, но решил, что он мне и тут пригодится. Мальчишка рос бойкий и резвый. С кем моему Илу еще играть. Все равно Менелаю на него плевать. У него таких с десяток бегает.

Сюда ремонт еще не добрался, а потому стены столовой украшали росписи по штукатурке, на которых за давностью лет рисунки определялись с превеликим трудом. Молчаливые слуги стояли вдоль стен, словно статуи. Никакого церемониала у нас еще нет, а он нужен, хоть убей. Не мне нужен, государству. Такая начинается жизнь. Не будет царь, живой бог, у полусвободного слуги добавки просить. Это же просто смешно. Да и жене моей не к лицу на кухне коренья пересчитывать. Так уж получилось, что теперь мы в этой части мира семья номер два. Сразу после фараона Рамзеса и его выводка жен. Мало нас, совсем мало. Можно было бы, конечно, тещу привезти и жен погибших в Трое царевичей, но протест Креусы и присоединившейся к ней Кассандры напоминал рев парохода в тумане. После этого глупая мысль развеялась как дым, не успев оформиться в еще более глупое действие. Что-то на меня в тот день нашло.

Женщины сегодня одеты в египетский лен, собранный в мелкую плиссировку. Последняя мода, пришедшая сюда из Пер-Рамзеса. Там такое носят уже пару тысяч лет, а у нас вызвало целый бум среди модниц, породив новые профессии. Не так-то просто, оказывается, эту плиссировку сделать. Рассказал жене про утюг и удостоился еще одного долгого, задумчивого взгляда Кассандры.

Тонко чувствующие дамы теперь носили не более семи украшений сразу, считая тех, кто обвешивался золотом с ног до головы, разбогатевшими торговками рыбой, лишенными вкуса. Это я постарался, а мое послезнание начало, наконец, давать свои плоды. Вот, например, Феано сегодня надела серьги, драгоценную диадему, скрепляющую пышную копну волос, браслеты и пару перстней. Она выглядит просто блекло по сравнению с другими, но зато добирает недостающее стоимостью своих украшений. Она производит такое впечатление, что ни у кого и мысли не возникает упрекнуть ее в бедности. Напротив, у нее уже появились подражательницы.

— Две твоих племянницы готовы к замужеству, господин мой, — как бы невзначай произнесла Креуса. — Абариса мы женили, архонта из Милета тоже, а у остальных твоих гекветов жены есть.

— За какого-нибудь царька с Пелопоннеса выдай, — отмахнулся я. — Мне все равно за какого. Они все одинаково нас ненавидят. В Вилусу и в Фивы не выдавайте, не время.

— Хорошо, — спокойно кивнула Креуса, которой сказанного было вполне достаточно. Она не копала глубже. А вот Кассандра и Феано поняли все и сразу.

— У царя Библа сын в возраст входит, — вопросительно посмотрела на меня жена.

— Нет пока, — подумав, ответил я. — Непонятно, как с финикийцами дела пойдут. Не хочу там заложника оставлять.

— Калхас холостой ходит, — прыснула вдруг Феано, а я задумался.

— А ведь это мысль! — осенило меня. — Надо нашему судье веса добавить. Пусть царским зятем будет.

Креуса и Кассандра обеспокоенно зачирикали, подбирая возможную партию немолодому, лысому и одноглазому мужику со скверным характером. Видимо, вспоминали, кто из жен покойных братьев им когда-то сделал больше всех гадостей. А вот Феано, мимоходом устроив чужую судьбу, откусила жемчужными зубками кусок медового печенья и даже зажмурилась от удовольствия.

— Чай, — едва слышно шепнула она, и слуга возник у нее за спиной, скрючившись в приступе раболепия. Он крутанул краник самовара, и густой аромат чабреца разнесся над столовой.

Вот она церемониалом и займется! Феано весьма неглупа, да и я помогу, если понадобится.

— А тебя, Кассандра, я попрошу остаться, — сказал я, когда слуги унесли тарелки и кубки. — Сегодня ведь день первый после дня Солнца. У тебя отчет.

— Я готова, государь, — склонила она голову, увенчанную короной из переплетения кос. До чего же она похожа на мою жену, и до чего же они все-таки разные. Креуса так и не вышла за пределы дворцового хозяйства, приняв на себя лишь растущее ткацкое производство. Я вот до сих пор не надел ни одной вещи, сотканной другой женщиной. Это стало бы для царицы смертельным оскорблением. Такие они, нравы Бронзового века, плавно переходящего в век Железный.

— Тогда через четверть часа в моем кабинете.

Четверть часа, час, полчаса… Эти понятия только-только начали обретать смысл. Проворовавшийся вавилонский жрец, выкупленный Кулли у судьи, знал устройство водяных часов, диддиббу. Сложная штука, которую еще и регулировали в зависимости от сезона. Я поручил этому парню изготовить песочные часы, и он проникся не на шутку. Еще бы, нужно всего лишь запаять стеклянную капсулу и горя не знать. Он поначалу заартачился, посчитав, что сделает доступным свое загадочное мастерство. Но когда услышал, что сможет торговать такими часами по всему обитаемому миру, резко свое мнение изменил и взялся за дело со всем нерастраченным пылом. Он ведь не знал раньше, что всегда мечтал стать богатым человеком, иметь свой собственный дом, жену из хорошей семьи, рабов и регулярные поступления в серебре. Как может мечтать о несбыточном младший жрец, не имеющий череды знатных предков? Служба богу Набу как-то незаметно отошла на второй план, и парень погрузился в работу с головой.

И вот вскоре первый экземпляр стоял у меня на столе. Он как раз рассчитан на четверть часа, и когда Кассандра вошла, на дно уже падали последние песчинки. Она покосилась на стеклянную колбу, но ничего не сказала. Видимо, привыкла к странностям, захлестнувшим ее с головой. Она смолчала еще и потому, что точно такая же колба стояла и у нее на столе. Мы ждали выпуска устройств, рассчитанных на минуту, час и сутки.

— Думаешь, твои купцы смогут это продать? — спросила она, показав подбородком на часы, которые я тут же перевернул. Мне нравилось ощущать ход времени. Я ведь почти отвык от этого чувства.

— Думаю, с руками оторвут, — усмехнулся я. — Время — деньги, сестрица.

— Наверное, наверное, — задумчиво кивнула она. — Как, однако, меняется жизнь. Еще пару лет назад я ведь и не знала ни что такое деньги, ни что такое время. Я никогда не думала, что время — это как бесконечная дорога, которую можно измерить. Раньше моя жизнь шла по кругу, когда день сменял ночь, а лето — зиму. А сегодня она нацелена вперед и летит как стрела. Это очень странное ощущение, государь. Теперь-то я понимаю, почему ты такой необычный. Ты ведь, наверное, всегда чувствовал жизнь именно такой?

— Что у тебя сегодня? –я привычно игнорировал ее вопрос, и она устроилась за столом, аккуратно разложив кипу папирусов.

— Начну с Трои, государь. Голубь прилетел оттуда. Пеллагон с двумя когортами и троянскими всадниками взял штурмом мелкие городки, цари которых не приплыли… э-э-э… припасть к стопам господина своего Солнца. Что будем делать с ними?

— Пусть везут их сюда, — махнул я рукой. — Они погостят у меня вместе со своим золотым запасом. Я решу, что с ними делать. Пока они живы, никто не посмеет выбрать новых царей.

— Антенор стареет, государь, — напомнила Кассандра. — У нас больше нет в Трое настолько верных людей. Если он умрет, город придется брать войной. Только он еще держит в узде остатки ее знати.

— У него же было пятеро сыновей? — пытался вспомнить я.

— Все погибли в войне с ахейцами, — покачала головой Кассандра. — В Трое недовольны, государь. Считают тебя самовластным, презирающим родовую знать, твои законы несправедливыми, подати обременительными, а новых богов — чужими. Если сказать проще, кое-кто хочет сам собирать пошлины и держать Оловянный путь.

— И кто этот кое-кто? — заинтересовался я. — Ты же точно выяснила, кто мутит воду, сестрица?

— Бато, — спокойно ответила Кассандра. — Сын старого друга Антенора. Старик слабеет, а Бато все больше входит в силу. Купцы и знать слушают его, открыв рот. Он очень хорош, жалко, что настроен против нас.

— Твои предложения? — откинулся я на спинку резного кресла.

— Убить, — коротко ответила Кассандра. — Но так, чтобы никто не подумал на нас.

— Серьезно, — кивнул я. — У тебя есть кто-то, кто все сделает чисто?

— Есть, — улыбнулась Кассандра, показав очаровательные ямочки на щечках, выдающих в ней пламенную поклонницу плюшек со сладкими начинками.

— И кто же это? — заинтересовался я.

— Ой, это такая смешная история, братец, — Кассандра взмахнула пухлой ладошкой, едва не ослепив меня блескучим переливом перстней. — У нас в порту ворюга завелся. То лавку обчистит, то дом богатый, то загулявшего купца с кошелем прирежет. Мы прямо измаялись, пока поймали его. Только провокация твоя помогла. Шатались мои люди по улицам, серебро в харчевне тратили без счета, а потом как бы на корабль возвращались. Один мой человечек углядел, что за ним идут, и в сторону складов пошел, где засада ждала. А разбойник тот за ним. Обрадовался, что купец пьяненький сам в темное место бредет. Там-то его и повязали, а на пытке он во всем признался.

— Почему не казнили? — не на шутку заинтересовался я.

— Портовый судья так и хотел сделать, — развела Кассандра руками, — да только я его своей властью помиловала. До того хорош, негодяй, что даже жалко убивать стало. Я же помню твои слова, что отбросов нет, есть кадры. Вот теперь это мой кадр. Жрец богини Немезиды Наказующей.

— Хорошо, — кивнул я. — А если он разболтает?

— Да как же он разболтает, государь, — непонимающе посмотрела на меня свояченица, — если его семья у меня. Выбор-то был невелик: или богине служить, или на кресте висеть и красивыми видами любоваться. Если предаст, я его близкими мурен накормлю, и он это знает. Он свой выбор сделал и теперь считает, что ему жутко повезло. А вот я считаю, что повезло нам. Уж больно хитер, скотина…

Я непонимающе похлопал глазами и внезапно понял, что она и не думала шутить. Для нее, урожденной аристократки, чья родословная уходит в немыслимую глубь веков, жизнь презренной черни не стоит даже плевка. Такие вот они, реалии Бронзового века…

Глава 7

Последним, что увидел Тимофей перед отплытием, была она. Та самая девчонка, которую они с Рапану поймали на Лесбосе и продали в Трое. Феано… Да, ее звали Феано. Только на ту симпатичную голодную замарашку эта прекрасная женщина была ничуть не похожа. Наоборот, она сидела в носилках, словно знатная дама. И судя по то тому, что ее несли восемь рабов, а впереди бежал глашатай с палкой, отгоняющий тех, кто недостаточно быстро уступал дорогу, Феано и была теперь знатной дамой. Сложная прическа, скрепленная каким-то обручем, в котором сверкали камни, платье ярко-синего цвета и пурпурный платок кричали о немыслимом богатстве, которое свалилось на дочь смертельно больного кузнеца. И когда только успела?

Феано расцвела и налилась яркой, броской красотой. Той самой, когда чистота и свежесть юности у женщины сменяется зрелым, знающим себе цену очарованием. И Тимофей не мог оторваться от нее, пока порт Энгоми не скрылся за горизонтом. И даже тогда он вглядывался в даль до боли в глазах, пытаясь впитать в себя ее вид и запомнить серебристый колокольчик смеха. А ведь она так и не заметила его, болтая с египтянкой, которую Тимофей тоже прекрасно помнил. Он и ее украл по заказу ушлого угаритского купца.

— Ладно, — сказал он сам себе, — распустил слюни, как мальчишка. А ты чего разулыбался? — вызверился он на Главка, который понимающе щерил крепкие кривоватые зубы.

— Да так, — хмыкнул старый товарищ, который видел то же самое, что и Тимофей. — Ты чего злой такой, дружище? В поход же вышли. Оружие такое, что царским гекветам впору, харчей полно, серебра на дорогу дали. Одно удовольствие так купцов охранять.

Караван кораблей целый день полз до острого мыса, на котором они и жили раньше с Гелоном, заночевали там, а потом одним рывком пересекли море и приплыли в город, что сами и сожгли когда-то. Угарит показался как-то вдруг, внезапно выпрыгнув из-за горы, и лишил Тимофея дара речи. Не то, совсем не то он запомнил, покидая этот город.

— Ну ты смотри! Стены починили, — с удивлением отметил Главк. — И ворота новые поставили!

— Да они еще одни стены строят! — с немалым удивлением воскликнул Тимофей. — Весь город обвести хотят. Ого! Если бы тут так в прошлый раз было, мы бы Угарит нипочем не взяли.

— Ты бы поостерегся, старшой, — тронул его за локоть Главк. — Нас тут помнить могут. Глянь, сколько людей в порту суетится. Знать, многие тогда уцелели. Если признают, нам с тобой даже папирус от царя не поможет. Вздернут на суку как последнюю падаль. Или просто голыми руками разорвут.

— И то верно, — буркнул Тимофей, радуясь, что не делился подробностями своей жизни с парнями, набранными в афинских деревнях. Они, хоть и выучены в легионном лагере, по сравнению с ним птенцы желторотые. Сильные, злые и свирепые, но птенцы. Большой крови не видели еще. Да, все они бились, и не раз. Ходили на разбой в море и в набеги на деревни каких-нибудь локров или беотийцев. Но два-три убитых за бой — разве это кровь? Они не теряли всех своих близких за раз. Они ослов, подыхающих от усталости, не жрали и не собирали рассветную росу с листьев, когда заканчивалась вода. Просто козопасы, не знающие настоящей жизни. Могут распустить язык там, где не надо.

Порт бурлил как котел. Царские биремы стояли наособицу, а рядом скучал часовой, не подпуская к ним посторонних. Для них и причал отдельный сделали. А в торговой части порта царил самый настоящий первозданный хаос, но хаос какой-то веселый, пахнувший серебром и куражом удачной торговли. У причалов толкалось несметное количество кораблей, совершенно разного размера и вида. От небольших лоханей с соленой рыбой, что приплыли сюда из прибрежных деревень Лукки, до финикийских гаул, которые с каждым годом торгаши из Бейрута, Арвада, Сидона и Тира строили все больше и пузатее.

Тут были не только люди. Стадо верблюдов голов на тридцать истошно ревело и плевалось во все стороны. Им не нравился здешний шум. Но погонщик ласково погладил вожака по морде и потащил его к складам. Там этих зверей навьючат огромными хурджунами. Тимофей уже видел такое на Кипре и оценил верблюдов по достоинству. Полезная скотина, выносливая безмерно, но к новому хозяину привыкает тяжело. Не один месяц может уйти, пока подружишься с ним. Их гонят с далекого юга за немыслимую цену, но первые из приведенных животных уже дали свой приплод в этих землях. В их караване тоже такие будут, это Тимофей знал точно. Не только ослы и мулы, но и верблюды потащат груз в далекий Вавилон.

Здесь разбили новые улицы поверх старых. Обгоревшие руины разобрали, дороги расширили, обозначив их кольями, а вдоль них по ниточке строили дома в два этажа, выходящие крошечными окошками во внутренние дворики. Полные телеги свежих кирпичей, высушенных на солнце в деревянных формах, то и дело проезжали мимо Тимофея, обдавая его ослиным ревом и криками погонщиков. Еще полно пустырей, но уже сейчас видно, что город строят с запасом, и это безмерно удивило афинянина, не привыкшего думать наперед. Видно, большие планы у царя на это место.

Угарит восстал из пепла, и какое-то незнакомое ощущение шевельнулось в груди Тимофея. Впервые в жизни он почувствовал себя последней сволочью, почувствовал, что жил неправильно. Для чего грабить и жечь, когда можно спокойно жить, торговать и растить детей. Вон их сколько бегает по порту. И даже не боятся ватаги суровых мужиков, от которых кровью и чужими слезами разит за целый стадий.

— Когда дальше пойдем, почтенный? — спросил Тимофей у тамкара Кулли, который вел этот караван на восток.

— Да завтра с рассветом и двинем, — успокоил его тот. — Я заранее голубем письмо послал, тут уже приготовили все. Утром погрузимся и пойдем. Отдохните пока, парни.

Как жизнь-то меняется, — думал Тимофей. — С моря царские биремы прикрывают город от злых и голодных людишек, а с суши — две когорты пехоты. И теперь тут просто благодать…

Всего три года прошло, а вот гляди ты, с лиц горожан уже исчез застарелый страх, а в глазах появилось такое чувство, как будто и завтра у них будет кусок хлеба. Ему бы их уверенность.

Оставленный на хозяйстве трибун Хрисагон разошелся не на шутку. По крайней мере, земли на левом берегу Оронта принадлежали Угариту довольно давно. Но трибун мелочиться не стал и подчинил все на два дня пути от моря, благо и воевать-то здесь было особенно не с кем. Угарит просто заполнял образовавшуюся пустоту. Мелкие вожди, в хаосе наступившего безвременья ставшие царями, были безжалостно вырезаны, а их деревни обложены данью в пользу ванакса Энея. Тех, кто сопротивлялся слишком сильно, вырезали тоже, оставив только баб и малых детей. Их вместе с землей, домами и зреющим урожаем отдали безземельным парням с побережья, которым полноводный Оронт казался благословением богов. Там, откуда они пришли, уже давно пересохли все колодцы.

На правом же берегу реки стоял городишко Каркар, контролирующий переправу через реку, и он по старой памяти платил дань царю царей Кузи-Тешубу, сидящему в далеком Каркемише. В Каркаре жили хетты, лувийцы и местные ханаанеи, что тесно переплелись между собой за столетия владычества далекой Хаттусы. Так река стала границей между новыми царствами, разделив водной гладью два совершенно разных мира. Один — мир старый, замшелый, пытающийся цепляться за испарившееся величие, и второй — новый, с невиданными ранее законами и обычаями.

Тимофей, который в этих местах не бывал, примечал каждый холм и каждый куст. Вдруг вернуться придется. Городок не слишком большой, пятьсот на пятьсот шагов. Холм, стараниями людей сделанный неприступным, окружали кирпичные стены на каменном основании. А внутрь вели единственные ворота, низкие до того, что из всего отряда проходил, не задев макушкой свода, один лишь низкорослый Главк.

Убогие хижины простонародья теснились у подножия холма, и они были так бедны, что не вызвали интереса даже у младших сыновей афинских козопасов, вышедших в поход за добычей. Ремесла в Каркаре почти нет, а те люди, что живут здесь, пашут землю у берега реки, собирают инжир и гранат, чеснок и виноград, ячмень и пшеницу, чечевицу и нут. Здесь добрые земли, а обилие воды позволяет растить лен, который охотно берут на побережье. Только плохая сейчас торговля, и местным купцам нипочем не провести каравана через земли арамеев. Потому-то и не стало их здесь, купцов-то. Все, у кого водилось серебро, давно уже перебрались в Угарит, под крыло царя Энея. Там чужеземцев за козье дерьмо не считают, как в Сидоне и Тире. Привечают даже и землю для житья дают прямо в городе, под защитой будущей стены. Только предъяви свое достояние царским писцам, потому как в Угарите пришлых босяков не жалуют. Своих хватает. Кто из торгового люда после этого в нищем пропыленном Каркаре останется.

Неплохой городишко, — приценился Тимофей. — Если войско иметь, то жить вполне можно. И пошлины кое-какие идут, и поля вокруг обильные. Он вздохнул и рявкнул на парней, которые не спешили распрячь ослов, а вместо этого пялились на проходящих мимо баб, завернувшихся от недоброго глаза в грубые платки.

— Отдыхаем день, — скомандовал Кулли, привычным взглядом окинув окрестности. Постоялый двор построен у подножия холма, а храм Дагона, главного бога в долине Оронта — на горе, за стеной. Там Кулли принесет жертвы за удачный поход.

Тимофей оценивающе посмотрел на вавилонянина. Ни следа не осталось от былого щеголя. На пальцах нет перстней, на голове надет простой войлочный колпак, а длинная рубаха-канди сделана из грубого полотна без кистей и вышивки. Хитроумный купец не хочет злить своим богатством людей, в землях которых гостит. И правильно делает. Зачем вводить в искушение тех, кто может ночью перерезать тебе глотку.

— Товары — в город, — скомандовал Кулли. — Наместник выделил нам склад. Купцы и их слуги будут спать там. Верблюды и ослы идут в загон. Я уже распорядился насчет ужина, почтенный Тимофей. Твоих людей сейчас накормят.

— Хорошо, — склонил голову афинянин.

Ему привычен такой порядок. Купцы и товар ночуют в городе, под защитой стен, а скотина, погонщики и охрана — на постоялом дворе. Все идет так, как заведено столетиями.

Рассвет. Зябкая прохлада ночи ушла мгновенно, подбросив Тимофея, спящего на тощем тюфяке. Сон ушел, словно и не было его. Истошный, не сулящий ничего хорошего крик резанул по ушам Тимофея. Афинянин знал, что он означает. Нет ничего более привычного для этой земли, измученной бесконечными набегами арамеев. Часовой на постоялом дворе углядел движение со стороны пустошей, а это значит, что наместнику Каркара пора отрабатывать ту пятидесятую часть, что он берет за проход каравана.

— Вставай! — заорал Тимофей. — Напали на нас! Доспех надеть! Оружие в руку! Построение в три шеренги! Отход по горе к воротам!

Сегодня им повезло. Часовой попался опытный, да и арамеи где-то допустили ошибку, подобравшись к постоялому двору на несколько минут позже чем нужно. Их заметили не в сотне шагов от города, а в тысяче. Нежданный луч рассвета сорвал покров ночи и обнажил движение большой банды.

Арамеи поняли, что замечены и, воя от разочарования, бросились на постоялый двор беспорядочной толпой. Их не меньше четырех сотен, а здесь пятьдесят стражников и столько же афинян, попутчиков до Эмара. Принять бой при таком раскладе — полнейшее безумие. Именно поэтому афиняне выстроились так, как их учили, перекрыв дорогу на гору, а караванная стража, затейливо матерясь, натягивала тетиву луков. Они будут пятиться назад, к воротам, иначе их перебьют по одному, а в город на их плечах ворвутся налетчики.

— Ворота не открывают! — услышали воины тоскливый крик сзади.

— Вот шакал! — выругался Тимофей, недобрым словом поминая наместника Каркара. — А я-то думаю, почему это наш стражник заметил арамеев, а часовой на башне — нет. Сдал нас, выродок. Хочет товар себе прибрать.

Первый натиск был страшен. Чудовищная волна ударила в стену щитов и заставила афинян отступить на несколько шагов, пропахав сухую каменистую землю подошвами калиг. Тем не менее строя они не разорвали, а Тимофей пообещал себе напоить допьяна сотника, который обломал немало палок о его парней. Они встали намертво. Бронзовые шлемы, поножи и льняные панцири не дали даже ранить никого из них, а с десяток арамеев упали под ноги своих же и были затоптаны вмиг.

— Стрелами бей! — заорал Тимофей, который стоял позади, как учили.

Не дело командира лезть вперед. Странно это было, но с некоторых пор парень стал более восприимчив к тому, что говорил сын Морского бога. Даже если бы он ему велел во время боя ходить на голове, Тимофей точно попробовал бы. Стрелы из-за спин фаланги летели густо, застревая в щитах и телах. Звериный вой, раззявленные в истошном крике рты и застарелая вонь немытых тел. Это било по всем чувствам сразу, а Тимофей впервые в жизни сохранял холодную голову. Он чувствовал ход боя, управляя им, как умелый возничий квадригой коней.

— Главк, в такую тебя мать! В строй! — орал он. — Держи строй, пивной ты кувшин!

Бородатый крепыш ненавидел копье. Не по росту было ему биться дори, что было длиной в шесть шагов. Им бьют сверху вниз. А где коренастый коротышка Главк, и где удар сверху вниз? Вот то-то же… Потому-то его поставили на фланг, туда, где дорога почти уже переходила в пологую осыпь. Он крутился волчком, сбивая наземь одного арамея за другим. Немногие могли выдержать удар литой бронзовой палицы, украшенной острыми шипами. Сам царь Эней подарил ее Главку при всем отряде. Ох и напился тогда на радостях коротышка, и с тех пор со своей палицей даже спал, будучи не в силах налюбоваться изысканной роскошью рукояти. Такого оружия не было ни у кого, это Главк точно знал. И теперь хоть щит, хоть череп в шлеме, хоть кость ноги разлетались в крошево под его напором. И даже если щит достойно принимал удар, не рассыпаясь сразу, у державшего его могла отняться рука, превратившись на время в бессильную плеть. Только вот нет времени в бою. Опустил щит — получи удар по голове. И вот теперь Главк, обращавшийся со своим оружием нежнее, чем аэд со своей кифарой, то и дело разбивал чью-то голову, марая палицу смесью крови, волос и мозгов.

— Правый фланг! — заорал Тимофей. — Куда вперед полезли! На месте стоять!

Еще одна особенность фаланги, о которой ему сказали. Правый фланг всегда напирает чуть сильнее левого, потому-то важно держать линию, иначе в горячке боя можно закружиться на месте. Здесь это стало бы смертельно опасно, ведь справа стоит караванная стража, которая и вооружена куда хуже, и выучки никакой не имеет. В разрыв тут же хлынет враг, который ударит в спину.

— Первый десяток, за мной! — заорал Тимофей, бросая в бой свой единственный резерв.

У него не осталось выхода. Линия стражи опасно прогнулась и истончилась, грозя вот-вот прорваться. И тогда всем конец. Туда-то и встал Тимофей, закованный в бронзу с ног до головы. Всклокоченный кочевник в длинной рубахе и сандалиях на деревянной подошве с воем бросился на него, но тут же упал, зажимая дыру в горле, из которой полилась черная кровь. Следующего Тимофей оттолкнул щитом, и его добил воин, стоявший слева. Они удержали строй, но измотанная до предела сотня отступала к воротам, устилая чужими телами свой путь. Надолго их не хватит. Совсем скоро их прижмут к стене и раздавят, словно спелый орех. Тимофей понимал это совершенно отчетливо.

— Вот и смертушка пришла, — думал он, сохраняя ледяную ясность мысли. — Рановато, конечно, но уж как боги рассудили. Эниалий, бог воинов, помоги! Я тебе жертву небывалую принесу.

Придумать жертву для своего бога он так и не успел, потому что совсем рядом услышал звон тетивы и недовольный голос тамкара Кулли.

— Дзынь! — стрела нашла свою цель, пока Кулли орал ему прямо в ухо. — Тебе, почтенный, подраться захотелось? Не видишь, ворота открыты! Назад иди скорее! Мы с купцами и слугами стражу перебили. Если вы сейчас не зайдете в город, нам одним ворот не удержать. Хетты уже стены бросили и вниз бегут. Если промедлишь, все поляжем!

— Дзынь! — еще один арамей упал, схватившись за древко, торчащее из глаза.

— А голубь? — спросил Тимофей, проткнув мечом какого-то пастуха, наседавшего на него с дрянным копьецом.

— Вылетел уже, — ответил Кулли и выпустил очередную стрелу. — Дурак наместник здешний, раз решил купцов потом перебить.Презирает торговый люд, сволочь лживая.

— А ты ловок с луком, — восхитился Тимофей, оценив очередное попадание, и проорал. — Отходим в ворота! Стража первая, мои потом! Главк, мы с тобой последние заходим!

— Дзынь! — еще одна стрела улетела в плотную толпу, а вавилонянин, натягивающий лук с немыслимой скоростью, размеренно вещал. Ему не нужно целиться. Сейчас каждое жало находило свою цель.

— Я, почтенный… Дзынь!.. С малых лет с караванами хожу… Дзынь!.. И отец мой ходил… Дзынь!.. И дед… И его дед… Дзынь!.. Без лука в купеческом деле никуда…

Караванная стража уже вошла в город, и судя по звукам, начала с кем-то биться уже там. Гоплиты, построенные в три шеренги, отходили медленно, по одному-по два пролезая в приоткрытые ворота, пока снаружи не остались только Главк и Тимофей.

— Ну, давай, брат! — произнес Тимофей, а когда в лицо опять брызнула смесь чужой крови и мозгов, выругался в сердцах. — Да чтоб тебя молния убила вместе с дубиной твоей! Опять все мне измарал! Да когда ж ты биться начнешь, как пристало воину!

Главк в знак согласия мотнул слипшейся от пота бородой и гулко гыгыкнул, что должно было означать смех, но не ответил ничего. Не до того было. Тимофей, который потерял копье, застрявшее между чьих-то ребер, бился мечом. Его товарищ, напоследок размозжив кисть отчаянно наседавшему арамею, проскользнул внутрь. Именно он удержит створку ворот, когда пройдет Тимофей, а парни набросят на петли запорный брус. Так оно и вышло. Двоих кочевников, прорвавшихся в горячке в город, закололи на месте, а потом по городу прошла кровавая волна. У наместника было всего-то четыре десятка воинов, и они оказались не соперниками озверевшим от крови и злости караванщикам. Последних защитников города загнали в какой-то дом, обложили соломой и досками, а потом подожгли. В живых остался только один из них. И он прямо сейчас стоял на коленях, связанный по рукам и ногам.

Тимофей поднял кончиком меча подбородок хеттского наместника, которого взяли живым. Он бился до последнего и непременно погиб бы, но приказ был строг: не убивать! Потому-то воинам, которые чуть не выли от огорчения, пришлось сунуть древко копья ему между ног, свалить на землю, а потом тюкнуть по затылку точно выверенным ударом. Наместник уже пришел в себя и водил по сторонам мутным взглядом. У него все еще двоилось в глазах. Нарядный плащ, с которым хетты не расстаются даже в жару, с него сорвали, позарившись на серебряную фибулу, которой он был сколот. Хетт остался в одной длинной тунике, когда-то роскошной, а теперь донельзя рваной и грязной.

— Что, сволочь, не ожидал? — зло оскалился Тимофей.

— Пошел ты! — сплюнул хетт. Он был сволочью, но не трусом.

— Ты умрешь, — спокойно ответил афинянин. — Я потерял трех хороших парней. Еще пятеро ранены тяжело, они не смогут пойти дальше. И из караванной стражи два десятка погибло. Тебе придется за это ответить.

— Я родственник царя, — облизнул пересохшие губы хетт. — Вам это с рук не сойдет. Вас распнут как воров.

— А кто об этом узнает? — удивился Тимофей.

— Так люди же расскажут, — недоуменно посмотрел на него наместник.

— А никаких людей тут уже нет, — Тимофей раздвинул губы в неживой улыбке. — Их всех убили арамеи. Ты еще ничего не понял, проклятый дурак? В Угарит уже полетел голубь. А это значит, что трибун Хрисагон будет здесь через три дня. То скопище пастухов, что осадило город, вырежут до последнего человека. А потом вырежут весь их род. Ты думаешь, они спрячутся в своих пустошах? Да как бы не так! Их найдут египетские собаки, натасканные ловить беглых рабов. У парней за стеной приметные серьги в ушах. Уши отрежут, засолят в горшках и пошлют в дар твоему царю. Вот этот купец расскажет по дороге, как славно ты бился, защищая свой город, и как погиб в бою, покрыв себя славой.Почтенный Кулли, ты же расскажешь?

— Еще как расскажу, — хмыкнул купец, с недовольством разглядывая дыру в кафтане, через которую просвечивала бронзовая чешуя. — Как только попаду в Каркемиш, а это случится еще очень нескоро. Я ведь пришел с караваном, когда все было уже кончено, и тут же позвал подмогу из Угарита. Я буду плакать и заламывать руки, сожалея, что воины нашего государя не успели спасти Каркар и его отважного наместника. Но за тебя отомстят, даже не сомневайся, лживое ты отродье Эрешкигаль. Арамеи горько пожалеют о своем поступке.

— Выкуп за себя дам! — прохрипел хетт, который растерянно переводил глаза с одного купца на другого.

С каждой секундой он все больше убеждался в том, что выкуп его здесь никому не нужен. Эти люди и так заберут все, что есть в городе. До последней нитки. А он просто грязь перед их глазами, мерзкий клятвопреступник, оскорбивший богов своей ложью. Чтобы знатный хетт опустился до такого! Воистину, небо должно было упасть на землю!

— Смерти от меча прошу, — наместник уронил голову на грудь, показав воинскую косу на затылке. — Не позорьте мой род.

— Не-е-т! — медленно покачал головой Тимофей. — Ты такой милости недостоин. Тебя на закате зашьют в сырую шкуру.

Хетт понемногу начал дуреть от ужаса. Он не боялся смерти, но он боялся смерти позорной и мучительной. Нет для воина худшей судьбы. Да и этот жуткий парень с оловянными глазами нагонял на него липкий, лишающий сил страх.

— Всю ночь ты будешь думать о своем подлом поступке, — продолжил Тимофей. — А утром, когда солнце начнет припекать, кожа будет сохнуть и съеживаться. Твои кости изломает как сухие ветки, но сразу ты не умрешь, тварь. Ты будешь чувствовать боль каждый миг, пока жажда не доконает тебя.

— Не поступай со мной так! — взмолился хетт. — Зачем тебе это?

— Радоваться буду! — широко улыбнулся Тимофей. — Я всегда радуюсь, когда одной сволочью меньше становится. Я буду стоять рядом, слушать твои вопли и удовольствие получать. Я ведь обещал своему богу небывалую жертву, если спасусь. А тут ты случился, знатный хетт, да еще и царский родственник. Поверь, Эниалий, покровитель воинов, будет мной очень доволен. Он непременно дарует удачу на моем пути.

Тимофей повернулся и оглядел воинов, с любопытством слушающих разговор.

— А вы чего встали? — рявкнул он на них. — Вам же сказали, в этом городе арамеи убили всех. Два десятка на стены, пятеро к воротам, а остальным прочесать этот городишко. Собаки живой чтобы тут не осталось!

— Не нужно никого убивать, — положил руку на его локоть Кулли. — Хрисагон вывезет этих людей на Кипр, ими заселят несколько отдаленных деревень в горах.

— Да? — Тимофей изумленно замолчал, обдумывая совершенно новую для себя мысль. — Можно никого не убивать, значит… Вот бы никогда не подумал…

Глава 8

Год 3 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. 21 июня 1173 года до н.э.

Супружеские радости были прерваны бурным появлением дочери, которая уже бегала со скоростью молодой газели. Няньки, набранные из степенных теток, вырастивших с десяток внуков каждая, только охали и поминали Великую мать. Царевна Клеопатра спуску им не давала. Вот и сейчас она влезла на постель, ввинтилась ко мне под мышку и замерла. Креуса заморгала растерянная, но я махнул рукой. Пусть. Девчонка отца месяцами не видит.

— Господин мой, — недовольно произнесла жена. — Я отдам нашу дочь нянькам.

— Да ладно тебе, пусть побудет с нами, — примирительно сказал я, радуясь возможности передохнуть. Перед разлукой Креуса выжимала меня досуха.

— Как прикажешь, — не стала спорить царица и начала наматывать на палец короткий локон.

Нежное дыхание маленькой девочки и теплое тельце, доверчиво прижавшееся к моему боку, что может принести большее счастье. Я обнял дочь, которая тут же начала тереться носом о мой бородатый подбородок и хохотать. Это было ее любимым развлечением. Да, мне пришлось обрасти бородой. Лицо бреют только египтяне, но они не в счет. А для афинянина, лувийца, хаананея или вавилонянина свободный муж с голым подбородком — вещь сродни лысой женщине. То есть позор неописуемый. Чисто бритыми или с неряшливыми кустиками на лице в этой части света только евнухи ходят. Игнорировать общественную мораль я не могу, поэтому пришлось ввести моду на короткую бородку и обосновать это суровой военной необходимостью. Вдруг неприятель узрит неописуемую красоту, завитую в многоэтажные локоны, и схватит, лишив царя боеспособности. А? Вот то-то же!

Сегодня у меня последняя неделя перед отплытием в Лукку. Талава(1), небольшой городок лувийцев, измученных набегами соседей, просится в подданство. Я знаю это место, бывал там в прошлой жизни. На экскурсию ездил на Черепаший берег, что недалеко от Мармариса. Там вроде бы есть неплохая гавань, но лучше его осмотреть самому. Береговая линия поменялась за три тысячи лет очень сильно. Неохота вместо актива обзавестись чемоданом без ручки и черной дырой, в которую будут уходить деньги. Заодно хочу пройтись вдоль берега Амурру, потом лично проинспектировать верфи Угарита, а затем попутно осмотрю побережье Тархунтассы, Лукки и Арцавы. Или, как я сам себе напоминал со вздохом, курортов Сиде, Кемера, Мармариса и Бодрума. Правда, на разбойничьи гнезда эти берега сейчас похожи куда больше, чем на то место, где на пляже отдыхают расслабленные люди с коктейлем в руке. Мелкие княжества заперлись в анклавах горных ущелий, их царьки залезли на высокие кручи, опоясанные камнем, а в узких бухтах и устьях рек росла пиратская сила, которую истребить не мог никто до самого Помпея Великого. Эти парни сильно недовольны моими патрулями, разжиревшими на поставках рабсилы на рудники Серифоса. Они не верят, что их братьев и отцов выпустят через три года, да и все равно другого промысла, кроме рыбной ловли и морского разбоя не знают. Ну а то, что вменяемые купцы сбиваются теперь в огромные караваны, в перспективе приведет лишь к появлению огромных пиратских флотилий. Это ведь совершенно закономерно.

Хаос в моих водах потихоньку заканчивается, а вот на суше, там, где на мелкие осколки разлетелась империя хеттов, он только нарастает. Царства возникают и исчезают, словно пузыри после дождя. Пройдет еще не одно десятилетие, пока оформятся новые династии вместо сгинувшего без следа Суппилулиумы. Я ведь даже не знаю, что сейчас происходит в центральной Анатолии. Оттуда давненько не было вестей. Купцы обходят те места стороной, а более-менее нормальная жизнь есть сейчас лишь на побережье, где снуют корабли, соединяя строчками пенных следов ткань бытия. Дорога Солнца, так стали называть путь от Вавилона до Египта, проложенный через арамейские пески. Только ведь этого мало… Очень мало…

— Подъем, — скомандовал я и бережно взял на руки дочь, доверчиво прильнувшую к моей груди. Тут не принято слишком уж любить маленьких детей. Высокая смертность сказывается. Можно сойти с ума, если терять своих малышей одного за другим. А ведь именно так и происходит в голодные годы. Потому-то Креуса порой смотрит на меня недоуменно. Ей за всю жизнь от родного отца не перепало столько ласки, сколько Клеопатре достается за пару дней. Старый Приам своих дочерей в грош не ставил, а я вот детей балую.

— Пока ты будешь в отъезде, я прикажу сделать ремонт в твоих покоях, господин мой, — сказала Креуса, поднимаясь с постели. — Тут недостойно жить великому царю.

Я знал этот тон. Меня никто ни о чем не спрашивал. Меня просто ставили в известность. Может быть, она и права. Нужно начинать жить в соответствии со своим положением. Не мальчик уже. Двадцать лет минуло.

— Сегодня же праздник Бога Солнца! — вспомнил я. — Собирайся, царица! Без нас не начнут.

Огромный пустырь за городской стеной стал ареной для непривычного зрелища. Место выбрали с дальним прицелом. Здесь два высоких холма, а между ними — широкая ложбина, которая сегодня превратится в ристалище. Склоны с раннего утра заняла несметная толпа народа. Люди расселись прямо на земле, попивая вино и заедая его жареной рыбой, оливками и свежими лепешками. Коробейники разносили пирожки с разными начинками, что начали входить в моду. Кухня из царского дворца понемногу просачивается в массы. Пирожки пока кусаются, обол за штуку. Дорого, но вкусно.

Простонародье сидит на холмах, а знать и богатые купцы — на деревянных трибунах, убранных полотном. Роскошь неописуемая для людей, всю жизнь проходивших в набедренной повязке. Тут же ткани столько, что можно площадь перед храмом Великой матери выстелить. И это стало предметом самого вдумчивого анализа, где гребец с сидонской гаулы со знанием дела обсуждал сей факт с почтенным горшечником из пригорода Энгоми. Всему свету известно, что самые умные люди на свете — это водители такси. Здесь же за неимением таковых, роль всезнающих лидеров общественного мнения выполняют матросы. Их кругозор несравним с кругозором простого крестьянина, никогда не отходившего от места своего рождения дальше, чем на двадцать стадий.

Я ввел новую моду, и на этом празднике женщины присутствуют наравне с мужчинами. Раз царица сидит рядом со своим мужем, то почему нельзя остальным женам? Праздник стал настоящей ярмаркой тщеславия, где все, у кого есть толика денег, напялил на себя все самое дорогое и яркое. Трибуны знати издалека напоминают пятно, оставленное на стене шайкой подростков, вооруженных баллончиками с краской. Ткани синие, зеленые, желтые, красные. Кое у кого даже проскальзывает пурпур. Серьги, цепи, кольца и браслеты всех возможных форм и размеров украшали богатеев Энгоми, устроивших настоящую драку за честь сидеть поближе к царской семье. И ведь это тоже придется упорядочить, иначе ситуация выйдет из-под контроля и станет кормушкой для ответственных лиц. Начать абонементы продавать, что ли…

Сегодня в городе никто не работает, разве что стража и продавцы съестного. Праздник ведь! И праздник всеобщий! Откуда бы ни приехал в Энгоми человек, бога солнца почитает каждый. Только знали его под разными именами. Лувийский Тиваз, ахейский Гелиос, вавилонский Шамаш, ханаанейская богиня Шапаш, хеттские Истанус и Ариннити, египетский Амон-Ра… Я очень ненавязчиво продвигал идею о единстве этих богов, а как еще это сделать, если не организовать праздник для всего города. Тут такого точно еще не было, а потому тысячи людей, вытянув шеи, следили за жертвоприношениями, которые принес я, облаченный в пурпурный хитон, золотое ожерелье и корону. Не ту, что напоминает египетский хепреш, а совсем другую. По моему заказу сделали массивный золотой обруч, густо усыпанный камнями. Немного подумав, я не стал окружать его зубцами. Это все же солярный символ, а у меня совершенно другой покровитель. Потому-то зубцов на моей короне осталось всего три, и они собраны надо лбом в трезубец, подобный тому, что держит в руке Посейдон.

Несколько загадочных пассов, и в жертвенник полетел мешочек со смесью смолы, толченого угля и серы. Яркая вспышка пламени вызвала восторженный рев, ведь она означала, что жертвы приняты благосклонно. Я повернулся лицом к толпе и простер руки, купаясь в потоках людского поклонения, всеми порами впитывая чужой восторг. Теперь-то я понимаю, что чувствует рок-звезда, собравшая стадион. Сумасшедшее это чувство, оказывается, от которого напрочь слетает башка. Впрочем, пора бы и честь знать. Оваций за сегодня собрано с лихвой.

Я сел на трибуну рядом с женой и сыном. Ил с любопытством глазел на беснующуюся толпу, но сохранял торжественное спокойствие. Он как-то быстро втянулся в придворную жизнь. На голове его надета корона поменьше и поскромнее, но теперь все знают, что у царя есть сын и наследник, назначенный по всем правилам. Внук бога! Это вам не шутка.

Официальная часть прошла, а теперь — развлечения. Работа с плебсом — штука тонкая, и поэтому я не стал ничего выдумывать. А зачем, если все было придумано до нас. Точнее, после нас. Придумано и отточено до совершенства. Если гонки колесниц развлекали народ больше тысячи лет, значит, в этом что-то есть. Не случайно ведь Колизей, где бились гладиаторы, был втрое меньше Большого цирка, где устраивали забеги. Гонки были вне конкуренции у римской и константинопольской толпы. Главное — не дать моим болельщикам сбиться в цирковые партии, иначе все это закончится большой кровью. Юстиниан Великий не даст соврать.

В ложбине между холмами установили каменные столбы на расстоянии в стадий. Это и будет моим импровизированным стадионом. На старт вышли четыре биги, колесницы, запряженные парой коней. Четыре возницы из знатных дарданских родов одеты в разноцветные хитоны. Белый, красный, синий, зеленый. Они скачут семь кругов, после чего победителю вручается приз. Потом бегут квадриги, а за ними пройдут скачки одиночных всадников. Их будет десять человек. В промежутках между выступлениями людей развлекут песни аэдов и пляски храмовых танцовщиц, которых ушлый торговец из Угарита вместе выкупил с оркестром у арамеев, очень вовремя ограбивших какой-то город на западе Вавилонии. Он продал их всех храму Великой матери за несусветную сумму, но дело того стоит. Девчонки отплясывают так лихо, что Креуса недовольно нахмурила брови. Зажигательно жрицы отплясывают, и даже с легкими элементами эротики. Надо ли говорить, что торжества в честь Владычицы у нас теперь тоже проходят при полном аншлаге. Народ тут зрелищами, мягко говоря, не избалован.

Раздался сигнал, и колесницы рванули с места, взбив легкими деревянными ободами густые облака пыли. Если будут деньги, я превращу со временем это место в настоящий стадион. Каменотесы изготовят скамьи и ступени и уложат их на склонах холмов, опоясав ложбину каменным овалом. Только вот кто будет все это удовольствие содержать? Задача… Сейчас у меня добровольцы из кавалерии скачут, но я-то знаю, чем все это закончится. Индустрия скачек в Древнем Риме была устроена ничуть не проще, чем в мое время профессиональный футбол. М-да… Буду думать. Или тотализатор открою, или обяжу богатых купцов спортивные команды спонсировать. Так сказать, в виде особенной милости.

Третий круг… Первым мчит парнишка, который в свое время отстрелялся хуже всех. Оказывается, это от волнения было. Стрельбу он пересдал тут же, и свое место в коннице занял по праву.

— Лихо скачет паренек, государь, — прогудел Абарис, который сидел позади меня. — Изрядно обучен с колесницей управляться. Я знаю его отца. Он отважный воин, и сына достойно воспитал.

— Согласен, — кивнул я. — Но парнишка этот три локтя в прыжке и тощий, как весло. Наберет веса, кони его так не повезут.

Ответом мне стало согласное сопение. Господин легат, который и раньше был не по здешней голодной жизни могуч, на сытной кормежке и вовсе стал напоминать статую Геркулеса с виллы Боргезе. Его бугрящуюся от мускулов тушу даже пара коней везла с трудом.

— О! Танцовщицы! — возбудился Абарис, когда забег закончился.

Он тут же получил недовольное шипение молодой жены Лисианассы, одной из дочерей Приама, что вырвалась с захолустного Милоса и сразу же попала в бурлящий котел светской жизни. Она, урожденная царевна, не считала мужа себе ровней, а он, бедолага, ломал голову, как бы привести ее в чувство и при этом не зашибить ненароком. Может, намекнуть ему как-нибудь, что незамужних царевен у меня намного больше, чем толковых командиров? Нет, не стоит, вдруг еще поймет буквально. Тут народ чувства юмора лишен напрочь.

Двенадцать девушек выбежали на поле и выстроились в виде восьмиконечной звезды Иштар. Они появились безмолвно, словно вышли из склона холма. Женщины в шерстяных юбках с узорами из ромбов и волн. Их одежда ярка. Она соткана из шерсти, окрашенной в красный, синий и зеленый цвета. Бахрома на их одеждах колышется в такт шагам, а медные цепи на поясах глухо позванивают литыми подвесками в виде плодов граната.

Старшая — та, что шла первой — подняла руки. Её ладони, окрашенные хной, трепетали в воздухе, пальцы сложились в ритуальный жест — два вытянутых, три сжатых. Призыв. Молитва. Барабаны зачастили, а танцовщицы двинулись вперёд. Их босые ступни прилипают к нагретой каменистой земле. Юбки раскрываются при поворотах, на мгновение обнажая стройные загорелые ноги и вызывая неописуемый мужской восторг. Вот ведь странность. Тут никого не возбуждает полная нагота, зато легкая недосказанность мгновенно лишает разума.

А девчонки все танцуют, изгибаясь подобно веточкам ивы. На каждом шагу звенят браслетами из скрученной проволоки, а грудь их прикрыта медной пластиной с чеканкой. На пластинах — крылатые львицы, символы Иштар. Музыка нарастает, а ритм барабанов все учащается. Одна из младших жриц внезапно упала на колени, её тело изогнулось в поклоне. Она провела руками от бёдер к горлу, будто снимая невидимые оковы. На её запястьях браслеты впились в кожу, оставляя красные полосы.

— Калиму! — воскликнула старшая.

Я знаю, что это значит. Танец окончен. Последний удар барабанов, и танцовщицы замерли. Их груди тяжело вздымаются, кожа блестит от смеси пота и кедрового масла. В воздухе повис терпкий запах священных благовоний Богини. Старшая из жриц подошла к жертвеннику и, не глядя, бросила в него пригоршню ладана из мешочка, висевшего на поясе. Белый дым поднялся к небу тонкой струйкой — последнее подношение перед тем, как полотняный шатер поглотил танцовщиц в своей утробе. На земле остались только отпечатки босых ног да медные заколки, выпавшие из чьих-то волос. И тишина, которая тут же взорвалась восторженными воплями.

Здешним людям все упорядоченное кажется волшебством. Прямые улицы, строевой шаг и даже этот танец. Для них, детей природы, все это совершенно чуждо. Я встал и поднял руки. Волна восторга и обожания вновь окатила меня, едва не лишив разума. Я и не знал, что коллективный экстаз так возбуждает. Словно жидкий огонь побежал по жилам, придавая мне такие силы, что я в этот момент был готов горы свернуть.

— Слухи нехорошие идут с Родоса, государь, — негромко сказала Кассандра, сидевшая по левую руку от меня. — Там какая-то странная суета происходит. Пиратские вожди из Лукки так и шныряют в тамошних водах, а царица Поликсо привечает их. Я не узнала пока, что именно там происходит. Купцов не приглашают на пиры, а все беседы царица ведет при закрытых дверях. Ты бы поостерегся, когда пойдешь в Талаву. Люди говорят, что «живущие грабежом» из Лукки строят почти такие же корабли, как у тебя.

— Я же туда с пятью биремами пойду, — отмахнулся я от нее, чувствуя, как адреналин чужого поклонения заливает меня по самую макушку. Голова кружится, как у пьяного. — Что могут мне сделать эти оборванцы, царевна? Я слышал про их корабли. Они слова доброго не стоят.

— Боги завистливы к чужой славе, государь, — поджала губы Кассандра. — Они могут разгневаться на людей, что взлетели слишком высоко. Несущий бурю дарует тебе свою милость, но он же может ее отнять. Будь осторожен в том походе. Мне не нравится то, что сейчас происходит в тех водах.

1 Талава — древнейший город на южном побережье Малой Азии. В 30 км восточнее Мармариса. На этом месте позже возник греческий город Кавн (Коунас). В настоящее время он называется Дальян. Известен своим заповедником черепах, горячими источниками и некрополем времен Бронзового века. Название Талава (или Далава) — гипотеза. Оно известно их хеттских источников, но точно не локализовано.

Глава 9

Этессии — ветры, дующие с севера на юг все лето. Благодаря им путь из Трои до Энгоми занимает около недели. День сейчас длинный, а значит, корабли становятся лишь на короткую ночевку, с рассветом вновь устремляясь в путь. Вот потому-то четырех царей Вилусы, что пренебрегли моим вежливым приглашением припасть к стопам, привезли в самые кратчайшие сроки. Сопротивляться регулярному войску эти курятники не могли в принципе. Командующий экспедиционным корпусом Пеллагон окружил их, забросал камнями и разбил ворота тараном, потратив на осаду каждого городка в среднем три дня.

Четыре разновозрастных мужика стояли на коленях, одетые лишь в набедренные повязки. Украшения с них сняли, как и воинские пояса. Из роскошного им оставили только бороды. Позорить их еще больше не стоило. Хриса, Лапаса, Перкота и Лирнес — ближайшие союзники Трои, подчиненные когда-то царю Париаме. Все эти люди — мои дальние родственники, переплетенные браками настолько прочно, что казнить их стало бы немыслимым кощунством. Меня не поймет даже собственная жена. Ну, подумаешь, малость возомнили о себе ее двоюродные братья, свояки и зятья. С кем не бывает. Нужно привести в чувство и пожурить, простив на первый раз.

Слепящая роскошь мегарона и обитый золотом трон подавила эту унылую деревенщину полностью. Им дали время осмотреться, пока я соизволю выйти. Цари сначала долго разглядывали высеченную в камне сцену моего боя с Аяксом, а потом перевели глаза на соседние стены, выложенные малахитом, порфиром и мрамором. Дикая пестрота отделки произвела на них нужное впечатление. Они, для которых расписная штукатурка — предел мечтаний, были совершенно уничтожены. Хотя нет, уничтожили их еще позолоченные быкоголовые статуи у входа. В мегароне их просто добили. Цари испуганно зыркали из-под бровей, видимо, пытаясь понять, целиком ли мое кресло сделано из золота, или только снаружи им покрыто. Я же сохранял торжественную загадочность, предоставив говорить своему глашатаю, который ради такого случая разоделся в разноцветные тряпки, браслеты и ожерелья.

— Господин наш Солнце вопрошает, — важно пропел он, озирая победительным взглядом униженных аристократов, — почему вы, давшие клятву верности царю Вилусы, не исполнили своего долга, как подобает почтительным сыновьям? Почему заставили осерчать величайшего? Почему заставили послать для вразумления целую армию? Разве мало было вам разорения от ахейского набега?

— Не могли мы уехать, — мрачно засопел Буруни из Перкоты, старший по возрасту. — Банды из-за Сангария идут один за другим. И из-за Проливов тоже. Мелкие вроде шайки, но прут и прут без остановки. Маса1 развалилась на куски. И все эти куски передрались тут же…

— Кто помешал вам отправить почтительный ответ, подобающий верным сыновьям? — упивался своим величием глашатай. — Разве ваше молчание — не оскорбление ванакса, повелителя Алассии, Аххиявы, Вилусы, Милаванды, Угарита и иных земель? Какого наказания достойны вы за свое деяние?

— Прощения просим у царя царей, — прогудели владыки, чьи горизонты после долгой дороги и посещения строящегося Энгоми самую малость раздвинулись.

Они ведь не слишком сильно отличаются от собственных крестьян. Два дня пути от родного городка до портового троянского кабака и рынка — вот край географии для этих людей. Больших походов там не было уже лет сорок, и они сидят дома, отбиваясь от налетов на собственные уделы. Да, точно! Сорок лет назад хетты приводили в чувство царство Арцава, раздробив его на несколько кусков. Вилуса тогда тихо отсиделась в сторонке.

— Великий государь дарует вам прощение свое! — важно возвестил глашатай, и по его сигналу в мегарон внесли новую одежду, куда более роскошную, чем была у царей раньше. С кистями, бахромой и отделкой пурпуром. Пусть деревенщина порадуется. Мне ведь еще пить с ними, выслушивать их слюнявые уверения в бесконечной любви и обещать свои милости…

Рабочий день не закончен. Двое послов из Талавы вошли и низко поклонились. Вопрос с ними уже был детально проработан писцами, и эта аудиенция лишь формальность. Этих мужей у нас хорошо знают, они уважаемые торговцы. Городок их лежит напротив Родоса, что мне на руку. Там роскошная гавань, огромное озеро, которое в мое время называлась Кёйджегиз, и полноводная река. Место замечательное, с плодородными землями и пастбищами, а потому туда без остановки лезут карийцы, доведя горожан до полного отчаяния. Они просятся в подданство, но я пока не стал их обнадеживать, не говоря ни да ни нет. Я милостиво пообещал им в ближайшее время приехать в гости, подарил новую одежду и отпустил восвояси.

— Кстати, — шепнул я Кассандре, когда почтительно трясущие бородами лувийцы выкатились из тронного зала, — что там с тем бунтарем из Трои? Как его… Бато! Ты вроде бы хотела решить проблему.

— Так он умер, государь, — недоуменно захлопала ресницами Кассандра. — Упал с коня! Расшиб голову так, что мозги аж по кустам разлетелись. Наверное, всадник он был никудышный.

— Как это? — изумился я, слабо понимая ее тонкий юмор после тяжелого трудового дня. — Он же знатный воин. Не мог он с коня упасть.

— Ой, — взмахнула та пухлой ладошкой, унизанной перстнями. — Там такая смешная история получилась. Я тебе сейчас расскажу…

* * *

Безымянный сошел с корабля в Трое, забросив на спину тощую котомку. Он пришел сюда на сидонской гауле, нанявшись гребцом. Назад он тоже уйдет так, когда наступит время. Гребцы — на редкость дурной народ, и они нужны всегда. Они нанимаются матросами на царские биремы, женятся по любви на первых встречных, гибнут в пьяной кабацкой поножовщине или без затей мрут прямо в море, обняв тяжелое орудие своего труда. Потому-то наняться в один конец тому, кто умеет ходить по Великой Зелени, сейчас просто раз плюнуть. Работы много.

Почему он стал Безымянным? Да потому что госпожа забрала его имя себе, как забрала его душу, сняв с креста. Он может теперь назвать любое имя, она дала ему такое право. Его сегодняшняя жизнь сытная и не слишком обременительная, но если он предаст, то в негаснущем жертвеннике Немезиды Наказующей сгорит фигурка из воска, и его душа развеется как дым, угодив сразу в Тартар, на вечные муки. И души его детей угодят туда же. В это Безымянный поверил свято, лишь только заглянул в бездонную синеву глаз богини-птицы, когда давал присягу. Там он прочитал свою судьбу и более не колебался ни секунды. Бывший вор сам выбрал свою новую жизнь, и она уж точно не хуже старой.

Порт Трои шумит вокруг, и Безымянный с любопытством оглянулся. Здесь куда малолюднее, чем в Энгоми, но народу тоже хватает. Ахейцы в коротких хитонах, носатые тирцы с холеными бородами и ханаанеи, завернутые в смешные тряпки. Чудное у них платье, и жутко неудобное. Весь этот народ куда-то спешит, спорит и торгуется, призывая своих богов. Еще бы! Ведь Троя — это город, соединяющий обитаемый мир и море Аззи2, за которым живут дикари с песьими головами и кентавры, полулюди-полукони. Оттуда, с востока, везут олово, а олово, как известно, — это слезы, которыми плачут горные демоны. Олово нужно всем, потому-то и летят сюда купцы со всех концов мира в надежде ухватить его подешевле. Да только шиш. Почти весь груз забирает себе царь царей, ванакс, сидящий на далеком Кипре. Это его писец выкупает объем у смельчаков, проторивших тяжелый путь на восток, давая лучшую цену на медь, ткань и зерно. Вольным купцам достаются сущие крохи с царского стола. Так-то!

Здесь, в Вилусе, лучшие харчевни и кабаки на всем побережье. И немудрено! Не день и не два приходится ждать почтенным купцам, когда боги ветров смилостивятся и позволят пройти в Проливы с парусом. Подняться в море Аззи на веслах невероятно сложно, уж очень сильно течение. Того и гляди подохнешь на скамье, из последних сил ворочая обтесанным дубовым бревном. Вот и приходится коротать время, оставляя оболы и драхмы в портовых заведениях, доверху набитых самой вкусной едой, вином и веселыми бабами.

— Еда! — в брюхе Безымянного призывно заурчало. — Котлета!

Жрец проглотил тягучую слюну, вспомнив последний изыск кухни, который, как обычно, пришел из акрополя в Нижний город. Рубленое мясо, перемешанное с луком, куда добавлена малая толика лепешки, смоченной в молоке. Мясо секут мелко-мелко, а потом делают из него аккуратный комок и запекают на сковороде, посыпая сушеным чесноком и пряными травами. Безымянный котлету съел прямо перед отплытием, в портовой харчевне, и до сих пор помнил ее волшебный вкус. Дурной тогда получился день. Он случайно зацепил локтем Гифию, известную всему порту склочницу, что сначала притворялась шлюхой, а потом звала стражу. Едва на суд не попал. Пришлось пообещать этой скверной бабе, что штраф-то он заплатит честь по чести, но потом навестит ее дома и удавит на собственных кишках. И указал, где стоит ее дом. Угроза подействовала. Когда подбежала прикормленная стража, у Гифии претензий уже не было. Вот что ласковое слово с людьми творит.

— Заночевать бы, добрый человек, — Безымянный зашел в харчевню, выделяющуюся из всех добротностью отделки и смазливыми личиками рабынь-подавальщиц.

— Ночь два обола, — равнодушно ответил трактирщик, сонный, как полежавшая на берегу рыба. — Лепешка — обол. Кувшин вина — обол. Девка — обол. Что брать будешь? Если ничего не будешь, проваливай. У меня тут приличное место, а не ночлежка для босяков.

— Мне все! — решительно заявил Безымянный, бросив на стол фасолинку драхмы, сверкнувшую в заходящем солнышке серебряным бочком. — Только дарданского вина дай мне, почтенный. Я всякое дерьмо не пью. Обол оставишь себе за труды.

— Вот даже как? — неожиданно остро глянул на него трактирщик. — А бабу какую тебе прислать? У меня разные есть.

— С Кипра, — широко улыбнулся Безымянный, и собеседник понятливо склонил голову. Он услышал нужные слова.

— Я после заката к вам зайду, господин, — переменил он тон. — Днем тут людно. Я все расскажу в подробностях.

— Стены слишком тонкие, — покачал Безымянный головой. — На берегу поговорим. Туда лепешку и вино принесешь.

Никакой бабы у него в ту ночь не было. Безымянный и раньше не путал дела и женщин, а сейчас и подавно. Нужное он услышал и теперь раскладывал сказанное по полочкам памяти. Голова его работала четко, как царское войско на параде. Один фактик цеплялся за другой, выстраиваясь в длинную цепочку, в которой не должно остаться слабых звеньев. Он спланирует каждое слово и каждое действие, тем более что задача казалась трудной лишь на первый взгляд. Нет ничего проще, чем убить человека, обладающего дорогостоящими слабостями.

Пять дней он потратил на слежку, хорошо продумав каждый будущий шаг. И вот, тем самым утром он лежал на широкой тропе в десяти стадиях от лачуг Нижнего города и ждал. Он хорошо умел ждать, наверное, лучше всего на свете. Он распластался за кустами на каменистой земле, выбрав местечко поудобнее. Тут тропа делала пологий поворот, на несколько мгновений скрывая от спутников того, кто скачет впереди. А его цель именно поскачет. Богач из знатной семьи, он купил дорогущего коня и дарданское седло, недоступное простым смертным. И теперь наслаждался прогулками верхом, далеко обгоняя не таких состоятельных спутников.

Безымянный не слишком вникал в то, кого ему нужно убить и за что. Не его это ума дело. Его долг — приказ выполнять. Хотя этот вроде бы мутит воду в городе, подбивая Вилусу на бунт. И у него даже начало получаться. Вон, мелких царьков две когорты пехоты вразумлять прибыли. Троя, увидев лихо марширующие колонны крепких парней с железным оружием, притихла, как дети в грозу. Все скользкие разговоры теперь велись только шепотом, а любовь к ванаксу у здешних богатеев выросла многократно. Настолько, что они не уставали кричать о ней на всех углах. Простонародью на это ровным счетом было наплевать. Ему все равно, кому подати платить. Хоть царю Париаме, хоть зятю его. Так при зяте хотя бы войны нет. Он куда больше людям нравится, чем старый царь, что подвел свой народ под ахейские копья. Недобрым словом поминают теперь покойного Париаму. И вроде погиб старик с честью, да только что до этого простым рыбакам и горшечникам, в горниле войны потерявшим близких и последнее достояние.

Безымянный всем телом ощутил дрожь земли и напрягся. Он приложил ладонь и почуял дробный перестук копыт, украшенных железными подковами. Еще одна роскошь, недоступная абы кому. Безымянный привстал, размял ноги и наклонился пару раз, разгоняя по жилам кровь. Тут его никто не увидит, а промахнуться нельзя, попытка будет всего одна. Он залез в свою котомку и достал оттуда три деревянных шара, соединенных тонкой льняной веревкой. Он хорошо научился работать с этим немудреным оружием. Смешная штука, несерьезная какая-то, но жутко действенная. А сегодня она и вовсе подходит лучше всех других. Ее Безымянный и выбрал после тщательных размышлений.

Из-за поворота выскочил всадник, прильнувший к конской гриве. Цель любила на этом отрезке пустить коня в галоп, наслаждаясь скоростью и бьющим в лицо ветром. Здесь широко, и даже если встретится повозка, разойтись с ней очень легко. Безымянный всмотрелся в лицо всадника. Он! Это он! Нет в этом ни малейших сомнений. Жрец выскочил на тропу, едва лишь конская морда пронеслась мимо, и метнул шары на веревке, спутав задние ноги дорогущего жеребца. Коня бросило в сторону, и он завалился набок, придавив всадника всей своей тяжестью.

Безымянный спешно бросился к нему, держа в руке увесистый камень с острыми углами. Он давно его приготовил. У него будет около минуты. Госпожа дала ему с собой странную стекляшку, наполненную песком, и жрец богини мщения не на шутку проникся величием своего нового знания. Он ведь раньше и не думал, что время можно измерить, как будто это амфора ячменя. Полезная штука в его деле.

— Эй ты, голодранец, помоги! — услышал он сдавленный голос. — Я тебе обол дам.

Безымянный приблизился на зов, и жертва, видимо, что-то такое прочитала в его глазах. Богач побледнел и раскрыл было рот, чтобы закричать, но удар ноги бросил его голову на камни. Безымянный потрогал его шею, уловив едва заметную ниточку пульса, поморщился недовольно, а потом подложил под висок принесенный булыжник и с силой ударил об него голову всадника. Осталось немного: срезать веревку с конских ног и скрыться в кустах. Кривой, необыкновенно острый нож висит на его поясе. Он любовно наточен за долгие часы ожидания. У Безымянного есть еще примерно сорок секунд, а потом из-за поворота покажутся слуги. Он должен успеть…

* * *

— Вот как-то так все и вышло, государь, — развела руками Кассандра. — Антенор прислал голубя. Пишет, что вся знать пришла в смятение. Люди усматривают в происходящем кару богов. Бато ведь присягу на жертвеннике Посейдона давал. Антенор в произошедшем тоже кару высших сил усмотрел, и изо всех сил этот слух поддерживает. А ведь я его в наши замыслы не посвящала.

И тут моя свояченица улыбнулась, показав милые ямочки на щеках.

— Кстати! — вскинулась Кассандра. — Скажи мне, государь, а почему ты все побережье не хочешь завоевать? От Трои до Милаванды — только мелкие княжества. Царства Сеха и Мира тоже ведь рассыпались на куски. Ты все их заберешь за пару лет.

— Даром не нужны! — отмахнулся я. — Сначала завоевать, потом удержать, потом защищать… Нет, сестрица, этот груз мне не унести. Я беру только то, что полезно для торговли, и не больше. Трои и Милаванды мне за глаза.

— Хм, — задумалась Кассандра. — Не могу я тебя понять. Братец Гектор уж точно воевал бы без передышки, с таким-то войском…

— Кстати, а что там наша Феано делает? — внезапно вспомнил я. — Я ее только за обедом и вижу.

— Учится, наряжается, по полдня сидит в своей новой ванной и бывшую царицу по щекам колотит, — без запинки оттарабанила Кассандра. — Очень наша девочка это дело любит, по щекам служанок бить. А тут целая царица. Кстати, две ее дочери теперь у меня в храме служат. Слишком красивые оказались. Феано их продала тайком, побоялась, что ты их себе оставишь.

— Вот ведь дура, — недовольно поморщился я. — А вроде бы умная. Давай-ка мы ее проверим. Если она глупость сделает, я лучше за фараона кого-нибудь из твоих племянниц выдам. Феано с такими замашками в Пер-Рамзесе больше вреда принесет, чем пользы.

— Провокация? — загорелась Кассандра, которая жутко любила всякие заковыристые задачки, щекочущие ее острый ум. Сдобными плюшками не корми, дай с людьми поиграть.

— Она самая, — хмыкнул я, едва подавив невольный смешок. — Слушай…

1 Маса — более позднее название — Мисия. Страна восточней Вилусы, за рекой Сангарий (совр. Сакарья). Соответствует южному побережью Мраморного моря.

2 Море Аззи — Черное море.

Глава 10

Феано придирчиво разглядывала себя в бронзовое зеркало, с неудовольствием отметив крошечный, едва заметный прыщик на нежной, изрядно побледневшей коже. Она давно уже не показывалась под солнцем иначе как в вуали или под зонтом, новой причудой богатеев Энгоми. Сложная прическа смиряла теперь буйную гриву смоляных волос, которые, искупанные в ароматных травах и маслах, лежали сейчас на спине, спускаясь ниже поясницы. Рабыня методично водила гребнем, стараясь не дернуть даже локона. Госпожа гневаться будет, ведь ее волосы — предмет зависти всего бабья Энгоми.

А вот для кого это все? — проскочила вдруг в голове Феано тоскливая мысль. — Для чего я живу? Наряжаюсь сама для себя. Господину моему я больше не мила, а на других мужиков мне и посмотреть нельзя. Живу как уродливая вдова на необитаемом островке. Даже приласкать меня некому. Так и увяну, ненужная никому.

— Аккуратней, старуха, — презрительно бросила она, ища, к чему бы придраться. Всех ее рабынь перевели заменили, отобрав даже Пиерис, которая была с ней еще со Спарты. Одна эта из старых осталась. Ее Феано вымолила у господина, для чего пришлось наплести ему с три короба всякой ерунды. Отказаться от услуг бывшей царицы было свыше ее сил. Она, прожившая первую половину жизни в полнейшей нищете, получала ни с чем не сравнимое наслаждение, когда осознавала, кто ей прислуживает.

— Аккуратней, я сказала! — резко вскрикнула Феано, сделав вид, что рабыня дернула ее за волосы. — Ты саму родственницу государя расчесываешь! Корова криворукая! Давно по щекам тебя не били?

— Давно, госпожа, — покорно ответила служанка. — Уже почти неделя минула. Не устаю радоваться вашей доброте.

— То-то же, — смилостивилась Феано. — Помни, кто ты, а кто я. Я настоящая госпожа, а ты грязь у моих ног.

— Это ты грязь, — услышала она спокойный голос. — Нищая рыбачка со смазливой мордой. Твоя душа чернее ног твоего отца. Ты не госпожа и никогда ей не станешь. Ты ведь просто голодная девчонка, которую прихоть богов вознесла на самый верх. Ты все время ешь и не можешь наесться. Рвешь и кусаешь все, до чего получается дотянуться, но твой голод неутолим. Знаешь почему? Потому что ты живешь так, как будто боишься заснуть здесь, а проснуться в своей хижине на охапке тростника. Если бы не наш господин, тебе смеялись бы в лицо. На тебя падает отблеск его славы, но тебе никогда не отмыться от своего прошлого, девочка. Ты не вылезаешь из медной ванной, но грязь на твоих ногах все равно видна за целый стадий.

Феано медленно встала и повернулась, не веря своим ушам. Это кто сейчас заговорил? Та старуха, которую она хлещет по щекам за малейшую провинность? Нет, это точно не она. Перед ней стоит совсем нестарая, уверенная в себе женщина с умным насмешливым взглядом. Скорее всего, ей еще и сорока нет. И она больше не боится свою госпожу. Да, ее лицо изрезаны морщинами, а волосы седы, но назвать ее старухой уже язык не поворачивается. Несомненно, она была очень красива еще совсем недавно, пока горе и потеря близких не подкосили ее, в один день отняв многие годы жизни. Было в этой женщине нечто неуловимое, что делало ее для Феано совершенно недосягаемой. И тогда девушка поняла, что ей никогда не стать такой, как бывшая царица, брошенная судьбой на самое дно. И эта мысль так ошеломила Феано, что она даже бить свою рабыню не стала. У нее просто не поднялась рука.

— Никогда тебе не стать настоящей госпожой, — с наслаждением повторила служанка и с победоносным видом сложила руки на груди.

— Но почему? — из глаз Феано, неожиданно для нее самой, брызнули злые слезы обиды, и она зарыдала, не стесняясь той, кого унижала столько времени. — Да что со мной не так? Чем я хуже тебя?

— Что с тобой не так? — прищурила глаз рабыня. — Для начала, девочка, настоящей госпоже не нужно постоянно кричать, что она госпожа. Все и так прекрасно это знают. А если она орет об этом на всех углах, значит, сама не уверена до конца. Не уверена настолько, что приходится напоминать об этом самой себе.

— Еще скажи! — жадно посмотрела на нее Феано.

— Еще? — снова усмехнулась рабыня, которая точно знала, что эта самовлюбленная дрянь скоро прикажет забить ее палками или заморить голодом. — Это мать тебя в детстве по щекам хлестала? Ты ей возвращаешь эти оплеухи?

— Тетка, с которой я после смерти матери жила, — всхлипнула Феано, в душе которой как будто что-то сломалось. — Завидовала мне, гадина, продать хотела за меру ячменя. Почти уж продала…

— Но ты же родня господину, — изумленно посмотрела на нее рабыня.

— Дальняя очень, — махнула рукой Феано, которой придуманная жизнь давно уже заменила правду. — Мы совсем бедно жили.

— Оно и видно, — поджала губы рабыня. — Ну что, на поля меня теперь отправишь? Или сразу палками прикажешь забить, чтобы я больше не мучилась?

— Нет, — решительно сказала Феано, минутная слабость которой прошла совершенно. — Ты останешься со мной, и больше я тебя даже пальцем не трону, Асия.

— Это еще почему? — растерялась рабыня, которую в этом доме еще ни разу не назвали по имени.

— Я предлагаю тебе сделку, — Феано чеканила каждое слово. — Нерушимую, как у царских купцов. Я уеду отсюда, а ты получишь мой дом, моих рабынь и мою жизнь. Только свою ванну я тебе не отдам. Я ее с собой заберу. Клянусь Великой Матерью, что все, что я сказала, истинная правда.

— Цена велика. Чего же ты хочешь получить, давая столько? — недоуменно посмотрела на нее рабыня.

— Ты сделаешь так, чтобы больше никто и никогда не смог разглядеть моих грязных ног, — невесело усмехнулась Феано. — Ты считаешь, что я полная дура? Думаешь, я сама не понимаю этого? Научи меня вести себя, как госпожа, и ты увидишь, что я умею быть благодарной. Ты ведь даже не представляешь, что меня ждет в скором времени.

— Почему это я не представляю? — усмехнулась рабыня. — Тебя замуж за какого-то царя хотят отдать. Для чего бы тебе еще языки учить и грамоту? Кстати, я сама говорю и пишу на аккадском, на языках хеттов и ханаанев. Знаю про их обычаи и про то, как они ведут дела. Могу кое-что подсказать. Тут у владык много жен и наложниц. Если не хочешь стать одной из многих, нужно стать не такой, как все.

— Какой нужно быть? — жадно спросила Феано, которая и сама смутно догадывалась об этом.

— Нужно быть не только женой, но и верным союзником своему мужу, — пояснила царица. — Чтобы был хотя бы один важный вопрос, в котором он мог бы опереться на тебя. И тогда, поверь, тебе будет плевать, сколько лет его новой наложнице. Ты все равно останешься самой любимой и желанной из всех. Но эта задача не для кичливой деревенщины, девочка. Твоя судьба — сиять год-другой, родить никому не нужное дитя, быстро отцвести, а потом доживать свой век всеми забытой, в кругу таких же злобных, завистливых гусынь.

— Я ни за что не буду жить так, — отчеканила Феано. — Лучше в петле удавлюсь. Ты услышала мое предложение, Асия. Договор?

И она протянула своей рабыне ладонь. Феано, лицо которой сейчас напоминало прекрасную каменную маску, страшно жалела, что показала слабость. Но сделанного уже не вернуть. Бывшая царица внимательно посмотрела на свою хозяйку, словно не узнавая, а потом решительно пожала руку в ответ. Она, прожившая непростую жизнь, пребывала в полнейшем недоумении. Та, кого она ненавидела всей душой, сегодня смогла изрядно ее удивить. Что же, ей будет что доложить госпоже…

* * *

— Кис-кис-кис… — я приманивал котейку, а он не шел ни в какую.

Пегий разбойник смотрел на меня подозрительно и недоверчиво дыбил шерсть. Тут, на Кипре, коты живут рядом с людьми с незапамятных времен(1), но они все равно какие-то диковатые. Мышей ловят, но здешним детям и в голову не приходит потаскать их за хвост, ибо чревато. Это скорее отношения партнеров, чем хозяина и домашнего питомца. Люди поставляют кошкам мышей, а кошки их едят. И чем лучше они ловят мышей, тем лучше живут люди. Так что еще большой вопрос, кто кого приручил. Потому коты ходят здесь важные, а залезть на руки и душевно помурлыкать им и в голову не приходит. Обидно!

— Найдите маленьких котят и принесите во дворец, — приказал я. — Поить молоком, потом постепенно давать свежую рыбу. Пусть приучаются к людям.

Главный писец Акамант проглотил слюну и, не моргая, сделал пометку в пергаменте. Он давно уже отучился удивляться. Особенно сейчас, когда в засушливой долине Месаория впервые появилась вода. Да, в тирании и божественном статусе есть немало плюсов. Например, можно из тысячи квадратных километров плодородной земли забрать себе в теменос всю тысячу, и никто и слова не посмеет сказать. Можно пригнать несколько сотен человек и заставить их копать канавы, в которые потом уложили большие глиняные трубы. Через каждые двести шагов каменщики сделали небольшую цистерну-накопитель, она же колодец, плотно закрытый крышкой. В нашей ситуации позволить реке просто впадать в море — безумное расточительство. На Кипре — каждая капля воды на вес золота(2).

Здесь будут разбиты мои сады. Инжир, миндаль, олива, виноград и гранат — это святое. На Кипре все это великолепие само растет, не требуя полива. Я же хочу фисташку высадить и финиковые пальмы, благо климат почти что позволяет. Здесь, около Энгоми — еще не факт, а вот на крайнем юге, у Китиона финиковая пальма приживется точно. Это дерево не любит холод, зато любит воду, потребляя ее по два ведра в день. Посмотрим. Получится, значит получится. Нет, так нет. Долго ли срубить. Я же не крестьянин, который трясется над каждым клочком земли. Я могу позволить себе небольшие эксперименты.

На Кипре растут дикие груши. Они мелкие и очень терпкие. Есть здешние груши можно, но удовольствия от этого никакого, потому как сырые они почти несъедобны. Рот вяжет невыносимо. Их приходится варить или запекать, чтобы они стали хотя бы чуточку слаще. Груши из Ханаана куда вкуснее, и мне уже привезли полсотни саженцев в глиняных горшках. Тоже не блеск, но их хотя бы можно откусить. В садах микенских царей издревле выращивают айву. Ее мне привезли тоже, как и кизил, и дикую вишню из Тархунтассы. Слив, персиков и апельсинов в этом времени нет и в помине. Многих видов ягод и фруктов еще просто не существует, ведь они — игра случая, природные гибриды, возникшие из-за переопыления. В Китае точно есть мандарины и яблоки, да только где тот Китай…

Из Египта к нам приехал арбуз. Он маленький, совершенно несладкий, а его семечки египтяне едят так же, как в мое время ели тыквенные. Сладких сортов тут нет, но ведь нужно же с чего-то начинать. Семена дыни привез Кулли из Вавилона. Дыни там выращивают издревле, но они мелкие, продолговатые и водянистые. По виду и вкусу напоминают большой огурец. Их даже едят с солью. И арбуз, и дыню используют скорее как источник воды, ибо вкус у них, мягко говоря, невыдающийся. Здешняя морковь больше похожа на репу, а капуста не имеет привычного кочана, одни листья. В общем, работой мои будущие мичуринцы на ближайшие столетия обеспечены.

— И грецкого ореха тут тоже нет, — привычно бурчал я. — Вот ведь подлость какая! Живу в Греции, а грецкого ореха нет. Непорядок! Я бы такой сациви сделал! Просто пальчики оближешь. Кстати, о сациви!

Я повернул в сторону загона, где под надежной охраной поселилось два десятка цесарок. Их привез из Египта Рапану. Ему, поставившему на откат самого визиря, теперь было можно многое. Надо сказать, цесарки и в Египте — штука довольно редкая. Это ведь баловство для богачей, которые могут позволить себе изводить зерно на свои прихоти. Люди попроще предпочитают гусей и уток, которые кормятся сами на нильском мелководье. Кур на обозримом пространстве пока что не наблюдается, а то, что я считал курами, оказалось именно цесарками, существами невозможно шумными и суетливыми. Они несутся гораздо хуже кур, но за неимением лучшего придется довольствоваться именно ими.

— Когда дадут потомство, выпускайте их на огороды, — приказал я. — Там, где растет лук, чеснок и пряные травы.

— Зачем, царственный? — не выдержал моих причуд Акамант.

— Они слизней жрут, — любезно пояснил я. — Полезная птица.

— Понял, — ошалело кивнул главный писец и снова что-то черкнул на листе папируса. Вот ведь бедолага. Он еще не знает, что когда деревья подрастут, я познакомлю его с такой штукой, как прививка. Вот он удивится-то…

Неспешный шаг моего Борея нагонял дрему, но растущие стены Энгоми показались уже совсем скоро. В этом месте, со стороны старой крепости, их начали возводить в первую очередь. Мой дворец займет южную часть города, опоясанный вторым рядом укреплений. Первые ряды выкладывают из огромных каменных блоков. Оказывается, есть еще мастера на Пелопоннесе, которые знают, как это делать. Предки не дураки были, и не из-за пустой прихоти строили укрепления из чудовищно огромных камней. Те же ассирийцы на раз пробьют кирпичную стену таранами, а потом разберут ручными кирками. Их злая сила зреет в горах и вот-вот прорвется наружу. Нужно уже сейчас готовиться к тому, что искусство осады скоро уйдет на совершенно недосягаемую высоту. Столица ведь не на одно столетие строится.

На три человеческих роста выложим стены камнем, а там уже пустим кирпич, подняв их еще на столько же ввысь. Лестницы на такой высоте совершенно бесполезны, а осадные башни нужного размера еще нужно построить. А если их и построят, они станут отличной мишенью для тяжелых баллист, которые я установлю. Мы уже пробуем делать такие, но пока что мои мастера лишь в начале пути, они идут путем проб и ошибок. Подбирают сорта дерева, размеры и пропорции. Прототипы пока живут недолго, но я не унываю. Камнеметы есть уже вполне приличные. Треть таланта могут забросить на две сотни шагов. Совершенно безальтернативная штука по этому времени.

Огромные стада коров скоро разведут на моих землях, а на заготовку жил я брошу лучших людей. Каждого вола на Кипре будут знать по имени, а когда он умрет, сухожилия с его задних ног и шеи бережно вырежут, промоют в проточной воде и замочат в уксусе. Их высушат в темном месте и будет бережно хранить, не давая пересохнуть. Тонкое дело все эти баллисты и катапульты, и совершенно неподъемное для мелких царьков.

Суета на стенах усилилась, когда мой кортеж попал в поле зрения мастеров. Работа остановилась, а люди склонились, показывая загорелые дочерна спины. Гигантские блоки вырубали в горах и тащили волоком, подкладывая бревна-катки, смазанные жиром. А на высоту их уже поднимали по земляной насыпи. Один такой камень стоит прямо передо мной. Обычный куб со стороной в полтора метра. Его вес десять тонн, и он густо опутан канатами, которые люди бросили, чтобы поклониться. Я и не знал, что если хорошо подготовить поверхность насыпи, выложив ее глиной, а потом смочив водой, то для подъема такого блока нужно всего человек сорок. Не так-то и много, если подумать, только долго очень. Каменоломни расположены километрах в пятнадцати от города, а весь путь вместе с заготовкой блока занимает больше двух месяцев. Бригада из полусотни человек проходит два-три стадия в день, не больше. А если дело происходит в горах, то им и одного стадия не пройти. Уж больно путь непрост. Сплавить по воде эти блоки нельзя. Педиеос, наша основная водная артерия, большую часть года неприлично мелка. Таких блоков нужны многие тысячи, и я кормлю целую прорву людей. Они, словно муравьи, тащат на побережье эти огромные камни, которые защитят мой город от хищников, рыскающих вокруг и щелкающих голодной пастью. Так-то вот!

Рабочих не хватает, и я со всего Великого моря зову работать босяков, обещая сытную кормежку и небольшую оплату серебром. Честно говоря, у меня до этого были несколько наивные представления о стоимости монументального строительства. Она оказалась настолько чудовищной, что в эту черную дыру улетали все доходы от торговли с Египтом и Вавилоном, вся добыча Сифноса, все привозное зерно и огромное количество тунца, которого брали все больше и больше. А ведь я и в Угарите начал стены строить. Причем там они даже нужнее, чем здесь. М-да… Я так скоро в трубу вылечу.

Я объехал строящуюся стену по огромной дуге. Дел еще много. Здесь, около порта, даже первые камни еще не уложены, зато строится мол, отсекающий гавань от морских волн. На это денег у меня уже не хватает. Купеческая гильдия строит порт сама в обмен на то, что пошлины будут снижены вдвое сроком на десять лет. Они сами пригнали людей на работы, и прямо передо мной сотни осликов и полуголых мужиков тащат в корзинах камни и щебень. Груз вываливают в воду, а потом засыпают песком и грунтом, превращая в длинный язык, выдающийся далеко в море. Полоса земли растет на несколько метров в сутки, обещая до конца года обнять новую гавань Энгоми двумя широкими крыльями. Через несколько лет она зарастет травой и кустарником, который крепко-накрепко вцепится корнями в камни и не даст морю и ветру разрушить то, что сделали люди.

А вот и мои биремы. Кноссо скалит белоснежные зубы, которые выделяются слепящим пятном на его дочерна загорелом лице. Он одет немыслимо ярко и увешан золотом, словно жена финикийского тамкара. Серьги, ожерелье и браслеты звенят на каждом шагу. Он же легенда, в такую его мать. Ему даже портовые шлюхи дают бесплатно, мечтая приобщиться к его удаче. В каждой гавани Великого моря знают про Кноссо, любимчика Морского бога, который за пару лет из нищего бродяги-критянина стал богачом и навархом ванакса Энея.

— Ты готов? — крикнул я, и тот молча кивнул.

Ну что же, отлично. Мы выходим завтра. Интересно, как там у Тимофея дела. Пока что, судя по сообщениям Хрисагона, он мои ожидания оправдывает. Пусть парень продолжает в том же духе. Если он свою миссию не выполнит, мне все эти стройки века нипочем не закончить. Храм Великой Матери, водохранилища, городские стены Энгоми и Угарита… Я немного увлекся в своих расходах. Это мало кто понимает, но сейчас мою несчастную казну спасет только полная дестабилизация мирового рынка меди…

1 Считается, что первыми приручили кошек именно обитатели Кипра. По крайней мере, найдено совместное захоронение человека и кота возрастом более 7500 лет. Кошки Кипра не сразу стали домашними питомцами, как в Египте. Скорее всего, они жили во взаимовыгодном симбиозе с человеком, оставаясь полуручными. Это объясняет то, что проникновение кошек в Грецию шло не через Крит, а через Египет, и при том с большими трудностями. Египтяне запрещали вывоз священных животных.

2 Кольца найденных в раскопках кипрских дубов показывают 20 лет сверхзасухи (1185–1165 гг. до н.э.). В Турции и Сирии найдены слои песка вместо ила — небольшие реки пересыхали полностью, а не сезонно. И это привело к катастрофе.

Глава 11

В то же самое время. Эмар (в настоящее время — руины недалеко от г. Маскана. Восточная Сирия).

Эмар, разрушенный людьми пустыни, еще жил(1). Он не умер в одночасье, как многие города, нет! Его сердце еще билось, но билось очень слабо, едва ощутимо, как у смертельно больного человека. На руинах его дворцов и храмов копошились голодные люди. Они напоминают пустынных сусликов, что высовываются из своих нор и сначала подозрительно нюхают воздух, будучи готовыми тут же нырнуть назад, под защиту своей затхлой норы. Тут довольно спокойно, и давно никого не убивают, но горожане живут с застывшим в глазах страхом. Они, едва завидев Тимофея или кого-то из его воинов, спешили свернуть в первый попавшийся переулок или прижаться к стене и застыть, не привлекая внимания. Ничего хорошего не сулит встреча с людьми, от которых кровью и горем разит за целый стадий.

Речной порт Эмара был когда-то одним из крупнейших на Евфрате, уступая лишь Вавилону и парочке городов на юге. Здесь останавливались караваны из Угарита, перегружали товар на судно, что экономило почтенным купцам немало времени и серебра. Да и плыть вниз по течению куда проще и безопаснее, чем вести сотни ослов по пустошам, что граничат с землями арамеев. Всего несколько лет прошло, как пал Эмар, а казалось, так бесконечно давно это было. Вот потому-то прибытие в опустевший порт пузатого магура, обмазанного битумом, вызвало здесь настоящий переполох. Люди вылезли из всех уцелевших хижин и молча стояли на берегу, пожирая глазами полузабытое зрелище. Некоторые даже плакали без стеснения, ведь порт — это жизнь для Эмара и его людей. Никто и не догадывался, что здесь еще живет столько народу. Город выглядит пустынным почти всегда.

Тимофей тоже стоял на берегу в толпе. Он лениво грыз ножку дикого гуся, которого подбил палкой один из его людей, и благосклонно взирал на низенький, почти круглый корабль с хижиной, стоявшей на корме. Магур оказался немал, он примет на борт весь груз, что тащил их караван. Эта огромная лодка из доски, сшитой веревками, могла перевезти вес в пятьсот талантов. Немало, учитывая ее потешный вид.

— О-ох! — выдохнул Главк, стоявший рядом. Бедолага, который приговаривал вторую гусиную ногу, подавился и закашлялся, узрев нарядно одетую молодку, вышедшую из каюты на корме. Расшитое ромбами и волнами платье перетягивал пояс с пурпурными кистями, а на голове ее был надет парик, прикрытый золотой сеткой и тончайшим, невесомым платком. Тут не Ассирия, где женщины на людях закрывают лица.

— Ишь какая! — восхитился Тимофей, похлопывая друга по спине. Тот уже успел оценить по достоинству крючковатый нос девушки и желтоватые круглые глаза, делающие ее похожей на сову, и подавился, не выдержав ее презрительного взгляда, который в один миг оценил его, пересчитал каждую драхму в кошеле и признал полнейшим нищебродом, недостойным ее неописуемой красоты.

— Смотри, не ляпни чего! — предупредил Главк, больно толкнув его в бок. — Это ведь Кулли жена. А он наши шкуры спас.

— Да? — Тимофей подавился едким словцом. Он прикусил язык, убедившись в правоте товарища. С вавилонским купцом они за время пути изрядно сдружились.

Купчиха же без стеснения висла на шее мужа, который жадно лапал ее тощие телеса, целовал и называл своей козочкой.

— Ишь ты, — завистливо протянул Главк. — Смотри, какая любовь у людей!

— Кулли! — визжала бабенка. — Гони мой статер! Ты проспорил! Я же сказала, что корабль приведу точно на пятнадцатый день после «самого длинного дня». А ты не верил, муженек! Ты даже не представляешь, сколько серебра мы с тобой сэкономили! Нам же теперь не надо целых два месяца всю эту прорву людей и ослов кормить! Перегружай товар и проваливай в свой Энгоми, ты же до второго урожая ячменя еще одну ходку сделать успеешь.

— Точно у них любовь? Что-то не похоже, — засомневался Тимофей, но Главк уверенно мотнул густой бородой, лопатой лежавшей на его широченной груди.

— Точно, — прошамкал коротышка, объедая птичью кость дочиста. — У меня на такие дела глаз наметан. Она за него горло перегрызет. А он за нее.

— Ты наняла этот корабль, Цилли? — купец продолжал обнимать жену. — Недешево все же. Двадцатую часть за перегрузку возьмут.

— Вот еще! — фыркнула та. — Я его купила. Торговля сейчас плохая, возить нечего. Почти даром отдавали. Я уже посчитала, за две-три ходки отобьем. А двадцатая часть груза пойдет нам с тобой. Это честная цена, для твоего царя все равно выгоднее, чем караван гнать.

— Да ты мое сокровище! — расплылся в улыбке Кулли.

— Да, точно, это самая, что ни на есть любовь, парень, — окончательно уверился в своем мнении Главк. — Бабская красота, она приходит и уходит, а общие дела людей вместе крепче рыбьего клея держат.

— Туда красота прийти даже не успела, — фыркнул Тимофей, но благоразумно заткнулся, потому что Кулли спешным шагом направлялся к нему.

— Отлично! Все просто отлично, парни! — купец просто сиял. — Господин будет доволен. Мы путь сократим на месяц, не меньше! У меня не жена, а истинное сокровище. Подумать только, день в день состыковать два каравана! Да такого здесь уже много лет не видели.

— Ну да, — понимающе покивал Главк. — Корабль привести не каждая баба сможет.

— Купить хороший корабль, — с недоумением посмотрел на него Кулли и начал загибать пальцы, — команду нанять такую, чтобы тебя самого в дороге не ограбила, товар закупить ровно тот, что заказан, и по хорошей цене. А еще с властями по пути разобраться, царским писцам не переплатить, а потом груженое судно волоком, вверх по течению, точно к назначенному дню привести. А ведь ей еще вернуться нужно, и государя нашего товар продать с прибылью. А от Эмара до Вавилона, если на ослах идти, месяц пути, между прочим. И разбойники по обоим берегам просто кишат. Ты, воин, не понимаешь даже, до чего купеческое ремесло тяжелое.

— Чего это я не понимаю, — набычился Главк. — Я двадцать лет с караванами хожу! Ноги уже до задницы стер!

— Когда в Угарит пойдешь? — спросил купца Тимофей.

— На пару дней задержусь.

На лице Кулли, похожем на обтянутый кожей череп, появилось такое плотоядное вожделение, что Тимофей начал выискивать в толпе бабенку посимпатичней. Он с недавних пор открыл для себя, что если женщина не визжит от ужаса и боли рядом с окровавленным телом мужа, то соитие с ней может стать немного приятней. А если подарить ей цветной платок и сказать, что она красивая, то и вовсе можно получить ни с чем не сравнимые ощущения. Оказывается, бабы это самое дело тоже любят, что стало настоящим откровением для парня, который изрядно пересмотрел жизненные ориентиры за время нахождения во владениях Морского бога. Бесшабашное прошлое существование, что шло от грабежа до грабежа, начало понемногу забываться, как страшный сон. А вот будущая сытая жизнь знатного воина, напротив, стала принимать все более оформленные очертания. А всего-то нужно незаметно поменять царя в немалом племени арамеев, потом пройти насквозь земли, которые затянул кровавый туман бесконечной войны, и разгромить медные шахты повелителя мира. Ах да! Еще нужно умудриться вернуться назад за своей наградой. Смущало это Тимофея? Да ничуть. Награда такова, что можно и шкурой рискнуть, а он рисковал и за куда меньшее.

— Вы когда-нибудь вино из фиников пили? — Кулли хлопнул его по плечу. — Нет? Я вечером угощаю. Цилли целую партию привезла.

Легкий хмельной дурман обволакивал тело Тимофея покрывалом сладостной истомы. Вино и впрямь оказалось отличное. Кислое в меру и обманчиво легкое. Обманчивое до того, что он вскоре обнаружил себя сидящим у костра, обнимающим за плечи Кулли и Главка, каждый из который пытался затянуть песню. Правда, у них ничего не получалось, потому что не только песни у них были разные, но даже и языки, на которых они их пытались петь.

— О! — встрепенулся Тимофей и протянул руку в сторону своего мешка, где любовно сохранил несколько глиняных табличек. Он нашел их в той хижине, что сейчас занимал. Грамота всегда казалась ему жутковатым и загадочным колдовством, но обожженная глина манила его переплетением окаменевших клинышков. Ему страсть как было интересно, что писали друг другу давно умершие люди.

— Прочти, о чем тут! — сунул он первую табличку Кулли.

— «От Рим-Ана к моей жене Бельтиаши. Пусть Шамаш принесёт тебе здоровье, пусть Иштар сохранит тебя. Я тоскую по тебе — дом без тебя пуст и холоден. Я вспоминаю, как ты смеялась в саду. Я послал тебе ткань из Марда и масло — храни это до моего возвращения. Если получишь это письмо, напиши мне. Даже одно слово от тебя — как свет», — промычал пьяненький купец и пояснил. — Это муж жене пишет.

— А тут? — распалился Тимофей, который все равно подозревал во всем этом какой-то обман. Как можно понять эту мешанину знаков, он решительно не понимал.

— « Скажи моему господину: Пусть пришлёт 50 лучников. Если не пришлет — мы оставим ворота», — Кулли клюнул носом, едва не угодив в костер.

— Еще одна!

— «Почему ты не приезжаешь ко мне? Если ты не приедешь в этом месяце, я умру от горя!»(2), — патетически продекламировал Кулли, отчего Главк даже приоткрыл один глаз.

— Какая горячая бабенка! — причмокнул он. — Надо же! Умрет от горя! Я бы к ней приехал, полечил от тоски.

— Кое-кто, подобный свинье, сейчас умрет от побоев, — услышали засидевшиеся за финиковым вином друзья. Пустых кувшинов оказалось не один и не два, и этот факт привел почтенную Цилли-Амат в состояние ледяного бешенства. С ее точки зрения, вино нужно продавать всяким дуракам и пьяницам, а не потреблять его самому, лишаясь при этом звонкого серебра. Она взвалила мужа на плечо и уволокла в дом, кроя его самыми последними словами.

— Знаешь, кого она мне напоминает? — оглушительным шепотом сказал Главк Тимофею, в глазах которого двоились пляшущие языки пламени. — Богиню Немезиду! Вот! Морда точь-в-точь. Я, когда в темноте ее увидел, тоже чуть не обделался.

— Нормальная она баба, — сказал вдруг Тимофей. — И толковая на редкость. У нас с тобой никогда такой не будет. Она вон какие дела проворачивает, любому мужу на зависть. А мы с тобой кто? Стражники наемные! Бродяги! Такая на нас и не взглянет даже. Понял?

Но Главк его уже не слушал. Он храпел в полушаге от костра, а к его роскошной бороде ночным злодеем подбиралась дорожка пламени, прямо по сухой травинке. Тимофей выругался и оттащил друга от огня. Лишиться главного украшения воина и мужа — немыслимый позор.

* * *

Они расположились на холме, в стадии от стен Эмара. Тут хорошо сидится по вечерам, когда тяжелый зной уходит, а ветер несет со стороны реки долгожданную прохладу. Заккур, шестой сын царя Бар-Набаша слушал пришельца, открыв рот. Этот Тимофей, обросший молодой бородой наемник, побывал в таких местах, что ему, кочевнику, никогда и не снилось. Жизнь в пустошах приводит к тому, что и весь окружающий мир начинаешь считать пустошью. А когда открываются его новые грани, то ум человека, привыкшего годами видеть перед собой только овечью задницу, начинает натужно скрипеть, будучи не в силах вынести груза нового знания. Они сдружились, болтая день за днем. Тимофей угощал босоного царевича вином, а тот его — такой ягнятиной, какой афинянин даже дома не ел. Они познакомились на пире, который дал в честь купцов царь Бар-Набаш, и с тех пор почти не расставались.

— Смотри, что у меня есть! — Тимофей достал из своих вещей уродливый свинцовый шар, напоминающий переплетение змей. — Это амулет, который делает человека царем. Я его в самой Хаттусе в храме взял. Тому, кто помолится ему в первый день новолуния и жертву принесет, он великую власть даст.

— А тебе почему не дал? — жадно разглядывал фигурку Заккур. — Ты ведь молил его. Да?

— Так я же не царский сын, — непонимающе посмотрел на него Тимофей. — Я ведь бродяга простой. Если бы я царским сыном был, то конечно! Первым делом себе бы власти попросил. А так! — он махнул рукой. — Мне от этого никакой пользы. Я Эниалию жертвы приношу, он пока бережет меня.

— Дай! — трясущимся пальцем показал Заккур на шар. — Проси, чего хочешь за это! Лучших баранов тебе подарю!

— Ты же мне друг! — приобнял его за плечи Тимофей. — Не надо мне от тебя ничего. А сегодня как раз именно такой день. Тащи лучшего барана, а я принесу вина. Вот посмотрим, не наврал ли старый жрец перед смертью…

— Перед смертью люди не врут, — убежденно произнес царевич. — Отец так говорит. Давай, брат, как луна взойдет, на этом же месте. Приноси свое вино.

Что хорошо в жертвах, так это то, что боги не слишком жадны. Им достаточно дыма сожженной плоти и малой толики мяса. Остальное вполне можно употребить самому, чем, собственно, Тимофей и царевич Заккур и занялись. Сначала они дождались восхода молодого месяца, расплавили в огне амулет, вознесли свою просьбу к небесам, а потом пожарили мясо с ароматными травами и солью, как принято в Энгоми, и запили его немалым количеством вина. А вот утром, когда рассветное солнышко заглянуло сквозь закрытые веки в похмельные головы друзей, Тимофей пробудился от испуганного вопля.

— А! А-а-а! Смотри!

— Ты чего орешь? — афинянин недовольно привстал на кошме. — Рано еще. Спать охота. Легли ведь за полночь уже.

— С-смотри! — трясущейся рукой показал арамей на резной деревянный ящичек, украшенный точно таким же переплетением змей, какой был на амулете. Он торчал из песка на расстоянии руки от того места, где друзья легли спать после дружеской пирушки. Торчал так, как будто вырос за ночь прямо из земли.

— Быть того не может! — изумился Тимофей. — Сработало! А ведь я не верил! До самого конца не верил. Думал, надурил меня старик.

— А я верил! — убежденно ответил Заккур. — Вот прямо сразу и поверил. Мне царская власть самой судьбой суждена. Я это всегда знал.

— Тогда открывай, — решительно произнес Тимофей.

Царевич трясущимися руками отбросил крышку и недоуменно уставился на шесть маленьких склянок и золотой перстень с трезубцем, лежащие внутри, в деревянных ячейках. Он непонимающе смотрел то на содержимое ларца, то на Тимофея, словно ища у него объяснения. И друг не подвел. Он повертел перстень в руках, открыл одну склянку и аккуратно ее понюхал.

— Все ясно, — скучающим голосом ответил Тимофей, сложил все на место и закрыл крышку. Он потряс кувшин из-под вина, пытаясь понять, осталось ли еще хоть что-то, но тщетно. Кувшин оказался пуст, и он разочарованно отбросил его в сторону.

— Что? — жадно спросил Заккур. — Что тебе ясно?

— В склянках отрава, — пояснил Тимофей. — А перстень этот со знаком Морского бога. Ты с ним можешь в Угарит гонца послать. И тебе сам наместник Аддуну или трибун Хрисагон обязаны помощь дать. Я слыхал про такие перстни.

— Отрава, — ошалело прошептал царевич, с ужасом глядя на ларец.

— А ты что думал, отец придет и сам тебе власть отдаст? — насмешливо произнес Тимофей. — Боги, брат, только показывают правильный путь. Но они не станут проходить его за тебя. Кстати, я не понял, почему кувшинчиков с ядом шесть.

— Зато я понял, — с каменным лицом ответил Заккур. — Отец и пять братьев. Пусть видят боги, я свой путь пройду. Я захвачу казну и куплю расположение знати. Я раздам все, что есть, но удержу власть. А если не поможет, попрошу помощи у царя Энея.

— Как же ты попросишь, — с сомнением посмотрел на него Тимофей, — если отец твой плату за провоз вдвое понял. Думаю я, великий царь очень зол на твое племя.

— Я словно слепой все эти годы ходил, — исступленно бормотал царевич, — а вот теперь точно знаю, что делать. Я верну те пошлины, что были год назад, и тогда великий царь поможет мне. Купцы на пиру сказали, что мой отец нарушил свое слово. А раз так, то я все исправлю. Это не я убью отца, это боги покарают его за ложь и жадность.

— Ты сказал, — согласно кивнул Тимофей. — Давай выпьем напоследок. Я скоро ухожу на юг. У меня там дела. А ты, брат, будь осторожен. Боги испытывают тебя, но они не дадут власть тому, кто ее не достоин.

— Я не подведу богов и исполню их волю, — решительно ответил Заккур. Царевич стоял, вознеся руки к небесам. И он как будто выше ростом стал. Видимо, он свято поверил в свою судьбу.

Да-а! Вот ведь гад, — думал Тимофей, разглядывая того, кто за власть без раздумий убьет самых близких людей. — И ведь все из-за каких-то пошлин. Вон какие затейные косы заплел наш пастушок. Не он в смерти отца виноват, оказывается, это боги справедливость его руками восстанавливают. Правильно Кулли сказал, тяжелое дело торговля. Не всем дано заниматься этим ремеслом.

1 Эмар, в отличие от Угарита, после разорения продолжил свое существование и был окончательно заброшен только в 1150-х годах до новой эры, когда его покинули торговцы и ремесленники. Большая их часть перебралась в уцелевший оплот хеттов — Каркемиш.

2 Первый и третий текст не из Эмара, а из Мари. Письма из Эмара носят довольно сухой, почти официальный характер. Даже если друг другу пишут супруги.

Глава 12

Год 3 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. Угарит.

— Это еще кто? — спросил я, разглядывая две сотни понурых людей, которых гнали в бездонную утробу гиппогогов, стоявших у причала.

— Из Каркара горожане, государь, — ответил Хрисагон, который встретил мой корабль в порту. — На Кипр везем, на поселение. Их наместник решил товар себе забрать, но наши караванщики отбились. Договорился с арамеями, сволочь. Мы тот род под корень извели, уши засолили и в Каркемиш послали. Пусть царь Кузи-Тешуб порадуется.

— Ясно, — кивнул я вспоминая. Мне уже доложили об этой дикой истории, и я одобрил выселение целого города. — Что с Каркаром делать будем? Он ведь не может пустой стоять?

— Не может, — оскалился Хрисагон. — Поэтому я там полусотню оставил и два десятка всадников. Просто посторожат пока. Придут хетты, вернем честь по чести. Ну а если не придут…

Ну а если хетты не придут или будут недостаточно настойчивы в своем желании вернуть отдаленный городишко, то мы получим контроль над важнейшим торговым путем1 и правобережьем Оронта, одной из немногих рек, что несут свои воды по иссушенным зноем равнинам Сирии. Бесценное приобретение, которое еще нужно как-то закрепить за собой. Тут, к западу от Латакийских гор, и влажность повыше, и жизнь безопаснее. Мы защищены горами от набегов арамеев, но такая река, как Оронт…. Мы не станем отказываться сразу.

А если хетты узнают, что наместника убили мои люди? Ну и пусть. Он ведь клятвопреступник. Царь не станет поднимать шум, иначе позор этого деяния падет на его голову. Хетты весьма щепетильны в вопросах чести.

— Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра, — вздохнул я, окинув взглядом суету порта и второй ряд стен, который кое-где подняли на человеческий рост. — Не до жиру пока.

Надо сказать, воду уже подали и сюда. Пока из небольшой речушки-переплюйки, что течет рядом с городом, но в планах у меня — постройка акведука из озера, что расположено в горах, в пяти километрах от города. Если это получится, Угарит станет мегаполисом. Тысяч двадцать-тридцать легко примет в свои стены.

Впрочем, здесь уже сейчас царит невероятная толчея и суета. Мусор и руины расчистили совершенно, «красную линию» отбили деревянными колышками, а затейливой кривизны восточных улиц не наблюдается и в помине. Дороги тут шириной метров пять, а та, что идет из порта в акрополь — все десять. Я уже предупредил наместника, что если кто-то построит дом и собьется с линии, последует наказание. На кол сажать не буду, как ассирийцы в Ниневии, но дом прикажу сломать безо всякой жалости.

В этом районе живут зажиточные мастера и купцы, потому-то каменные фундаменты выкладываются правильными квадратами, оставляя место для внутреннего дворика с крошечным садом. Невероятная роскошь для жилья за стеной. Дальше пойдут дома победнее. Простые одноэтажные коробки с плоскими крышами, выбеленные известью. Они лепятся друг к другу боками, образуя одинаковые кварталы. Только кажется, что новый город большой. Очень скоро место и в нем закончится.

Я еду по улице, приветствуя горожан и матросов. Здесь меня видят нечасто, поэтому того восторга, что я чувствую в Энгоми, тут нет даже близко. Наоборот, я чувствую затаенный страх. Почему, интересно? Безобразничают чиновники? Проверим. Я остановил коня и шепнул пару слов Хрисагону, который скакал рядом.

— Возрадуйтесь, достойные! — заорал трибун. — Царь царей, повелитель Алассии, Угарита, Аххиявы, Вилусы и прочих земель завтра свершит правосудие. Сегодня с полудня и до заката на площади у царского дворца он будет принимать ваши жалобы. Кто боится сказать в лицо, пусть напишет. Кто боится указать имя, пусть не указывает. Государь наш милостив, и он не оставит ни одну жалобу без внимания. Славьте, люди, Морского бога и царя Энея, сына его.

Горожане внимали, раскрыв рты. А я в очередной раз вспомнил историю с дрожжами и деревенским сортиром. Судя по всему, здесь произойдет нечто подобное. Я ведь принес в этот мир анонимку, сделав еще один шаг к цивилизованной жизни.

— Со мной писцы, — едва слышно сказал я Хрисагону. — Я оставлю их здесь, чувствую, у них будет много работы. Присмотри за ними.

— Да, государь, — склонил голову Хрисагон. — Я еще ворота города прикажу закрыть. Вдруг кое-кто вздумает бежать.

Дворец понемногу восстанавливают. Штукатуры, камнерезы и кирпичники вновь получили работу. Я плачу им зерном, маслом и рыбой, и они счастливы без памяти. Половина дворца рассыпалась в прах, не выдержав жара огня, но даже эти жалкие остатки былого великолепия все равно вдвое больше, чем дворец в Энгоми. Вот бы еще канализацию починили!

— Государь! — с умильной мордой склонился градоначальник Аддуну. — Ваши личные покои готовы. Извольте проследовать.

Это он правильно сделал. Тронный зал восстановить не получилось. Многочисленные колонны и балки из сухого, как порох кедра дали такой жар, что кирпичные стены осыпались тончайшим пеплом. А вот небольшие комнатки на женской половине почти что не пострадали. Их стены отскоблили до кирпича и заново оштукатурили известью. Они девственно чисты, ведь сюда почти не заходят. Только першение в горле напоминает о том, что еще недавно здесь все было покрыто едкой копотью. Оно, конечно, пройдет, но для этого понадобятся долгие месяцы.

Дворец — это ведь сердце города. Администрация, храм, казармы, ткацкая фабрика и склад готовой продукции. Сироты и вдовы идут сюда работать за еду и крышу над головой. И они довольны своей судьбой. Я ввел сдельную оплату, и это вызвало немалое удивление у писцов. Здесь принято давать урок на день и бить за его невыполнение. Я запретил это делать, отчего удостоился массы непонимающих взглядов. Очень надеюсь, что дворец вернет вложенное в него.

— Обед, господин, — кланялся как заведенный Аддуну. — Полдень скоро, а на площади уже не протолкнуться.

— Со скольки деревень он собирал дань в свой карман? — негромко спросил я, когда градоначальник ушел.

— С трех, — поморщился тот. — Я не стал из-за такой мелочи беспокоить. Просто придушил его самую малость и велел все вернуть в казну.

— Правильно сделал, — кивнул я. — Ворует, но по чину. Полезный человек.

Суд затянулся на три дня. Я и не ожидал, что скопится столько дерьма за время моего отсутствия. А еще я столкнулся с пренеприятнейшим фактом: в Угарит приехало множество мастеров и купцов из близлежащих земель. И для них совершенно неочевидным было наличие законов на новой родине. Кто-то жил по родовым обычаям, кто-то по законам хеттов, а община, перебравшаяся из городов Междуречья, признавала только законы царя Хаммурапи, считая их непревзойденным образцом мудрости. И это поставило меня в тупик.

Несколько простых случаев я разобрал быстро. Портовый писец, вымогавший взятки при разгрузке товара, уже лишился имущества, был публично бит палками и сослан в деревню на поселение. Двух человек, закабаленных за долги, я освободил, но вместо благодарности получил бурю возмущения. Нет в этой части света такого закона, чтобы чужих рабов освобождать. Это получается, я на священное право частной собственности покушаюсь. А ведь я защитник этого самого права. Пришлось выкручиваться. Я выкупил долги этих бедолаг, простил им проценты, и теперь они должны казне. Народ царскому милосердию восхитился, купцы понимающе похмыкали, оценив мою изворотливость, а я ощутил весь масштаб проблем, что меня ожидает. Здесь не Вавилония, спаянная монолитом священных законов Хаммурапи. И не Египет, где отдельный человек сродни муравью. Смешав разные народы в огромном плавильном котле, я получил отсутствие признанного всеми института права. И пока что я не могу навязать его сверху. Подобные вещи вызревают долго, как хорошее вино.

А ведь такого рода ситуаций будет у меня тем больше, чем больше я захвачу земель. Я упираюсь изо всех сил, но именно на это подбивает меня трибун Хрисагон, расстеливший на столе склеенный лист папируса, испещренный пометками.

— Мы взяли земли на восток до самого Оронта, государь, — почтительно сказал он. — Но нужно идти дальше. На север — до Алалаха, и на юг — до Арвада. Если не заберем мы, заберут другие. И тогда мы получим сильных и опасных соседей.

— Не хотел я брать столько земель, — поморщился я. — Ты хочешь с Амурру войну развязать. Зачем?

— А вот зачем, — Хрисагон провел пальцем, украшенным обкусанным ногтем, вдоль черточек, обозначавших Латакийские горы. — Здесь всего два перевала, государь. Если в самых узких местах перекрыть их стеной с воротами, то арамеи к побережью нипочем не пройдут. У них останется только один путь. Вот тут!

И неграмотный вояка показал проход между Ливанским хребтом и южным отрогом Латакийских гор. Тот самый, за который бились все, кто приходил в эту несчастную землю. От хеттов и египтян до османов.

— Кадеш! — сказал я, проводя по карте. Именно Кадеш, за который воевал еще Рамзес II, защищает приморские города Египта от вторжений из пустыни. Правда, он сейчас принадлежит непонятно кому. Пограничный хеттский город брошен на растерзание племенам арамеев.

Глядя на карту, я вспоминал совсем другую крепость, что стояла в тех местах: Крак-де-Шевалье. Именно этот замок охранял проход между горами в более позднее время. Неприступная твердыня крестоносцев, которая десятилетиями не давала сельджукам прорваться к Триполи и Антиохии. Кстати, разрушенный «народами моря» Алалах — это совсем рядом с Антиохией. Древний город тысячелетиями царил в плодороднейшей долине в низовьях Оронта, но был уничтожен в один день.

— Арвад, государь, — почтительно напомнил Хрисагон. — Этот островок заселили купцы-ханаанеи, и теперь они на берег лезут. Кедр рубят так, что скоро одни пеньки останутся.

Еще и Арвад! — думал я.

Крошечный островок, который, тем не менее, стал богатейшим финикийским полисом. И именно он зарится на лучший кусок берега и на проход вглубь Сирии, к самому Кадешу. А какой город в мое время находился напротив острова Арвад? Правильно, Тартус! Вот все и становится на свои места. Латакия и Тартус. Угарит и Арвад, если использовать актуальные названия. Две стратегических точки сирийского побережья. Между ними около ста километров. Четыре дня пути для пешей армии. Но для этого нужно сокрушить царство Амурру, которое лежит между моими землями и Финикией, и которое давно уже не царство. Это целая горсть княжеств, в которые вцепились наиболее удачливые из вождей морского народа. Зубастая добыча, которая будет сопротивляться отчаянно, до последней капли крови.

— Денег не дам, людей не дам, — решительно сказал я. — Крутись как хочешь. Пойдешь на север, заберешь Алалах. Насколько я знаю, это будет нетрудно, на его месте остались одни руины. Меня интересуют плодородные земли в низовьях Оронта. На юг, в Амурру, пока не лезь. Не время.

— Да, государь, — склонил голову Хрисагон.

Он очень хочет стать легатом. Настолько, что даже готов втянуть меня в бесконечную войну с отмороженными бандитами, которые, наконец, нашли свою землю. Я даже не знаю, есть ли враг хуже, чем вконец отчаявшиеся люди? Впрочем, сбрасывать со счетов эту идею нельзя. Совершенно необязательно вырезать под корень знать и царей. Можно ведь заставить их служить себе.

— Взрослеть надо, Эней, взрослеть, — бурчал я себе под нос. — Гибче надо быть, и к людЯм терпимей. Нужно освежить в памяти опыт Кира Великого и его «хартию вольностей», данную покоренным народам. Гениальный был человек. Вообще ни во что не лез. Просто сказал: платите вовремя налоги, почитайте царя и не воюйте без разрешения. Молитесь кому хотите, торгуйте с кем хотите, и одевайтесь, как велят ваши обычаи. Государству на это ровным счетом наплевать. Оно, государство, до таких мелочей опускаться не будет. Оно наведет порядок на дорогах, создаст правила игры и будет собирать свою ренту в виде пошлин и налогов, выступая арбитром в спорах знати. А дальше рыночек порешает. Он ведь, рыночек получившийся, был от Греции до Индии, и от Нубийских порогов до Сырдарьи. Порешать можно на раз.

Ну, я очень надеюсь на то, что и здесь получится нечто похожее, только в куда меньших масштабах. В моей прошлой жизни с рынком вышло не очень, не все в него вписались. Может быть, получится здесь? Ведь то, что происходит прямо сейчас, станет не совсем войной. Образовавшийся вакуум власти втягивает меня в эти земли с огромной силой, принуждая заполнять пустоту. Порой даже против моей воли.

Я не буду думать об этом сегодня, — уныло смотрел я на папирус. — Я бы вообще об этом не думал. Ну на кой-мне эта Сирия? Я ведь надорвусь…

* * *

Неделю спустя.

Пять бирем — большая сила в этой части моря. Мы прошли вдоль побережья Лукки и успешно обогнули проклятый мыс Гелидония. Тот самый, что расположен чуть южнее Кемера. Любимое место всяких дайверов и прочих морских экстремалов. Воды здесь дрянные на редкость. Они капризны и усеяны острыми скалами, едва прикрытыми пенными барашками волн. Пропороть днище корабля у этих берегов — проще пареной репы. И как только это происходит, из какой-нибудь крошечной бухты тут же выскакивает пять-семь лодок, набитых самым что ни на есть отребьем. Вон, на горе, в каменной башне сидит наблюдатель и нагло пялится на нас. Он даже не думает скрываться. А еще в этом месте может резко поменяться ветер, и морское течение, что только что несло вас в сторону Родоса, разворачивается в строго противоположном направление, сильно замедляя ход кораблей. Эту особенность здешние пираты тоже отлично знают и умело ей пользуются. Мы не лезем на эти берега и почти не знаем их. Просто незачем. Тут живет бедный и злой народ, зубами и когтями вцепившийся в заросшие лесом горы. Мы проводим свои корабли мимо, используя для ночевки лишь пару надежных гаваней.

Нас тут сильно уважают. Потому-то, завидев хищный силуэт и резную бычью голову на носу, многие корабли спешат убраться подальше и скрыться в прибрежных бухтах. Можно было бы погнаться за ними, но ведь парни тут живут не промах. Они наведут нас на острые, словно шило, рифы, притворяясь раненой куропаткой, а потом сожгут, забросав горшками с углем. Так что плевать мне на них.

У меня отличное настроение. Я сижу на корме корабля, свесив ноги, словно мальчишка, и наслаждаюсь попутным ветром, бьющим мне прямо в лицо. Соленые капли летят в глаза, когда корабль ныряет носом вниз, а я улыбаюсь, совершенно счастливый. До чего же хорошо отвлечься от повседневных забот и просто сидеть бездумно, качаясь на бирюзовой волне. Мы идем под парусами, а потому команда гребцов занята примерно тем же, чем и я. Валяет дурака, наслаждаясь солнышком и прохладой. Нечасто бывает так, чтобы и течение попутное, и ветер бил прямо в спину. Биремы развернули все три паруса, даже носовой кливер, и мчат с невероятной для здешних мест скоростью. Узлов семь, не меньше.

До Талавы рукой подать, проводник тычет в сторону берега. Мы взяли с собой лоцмана, который знает эти воды как свои пять пальцев. Чутье и писцы не подвели, месту этому просто цены нет. И озеро, и полноводная река Калбис, и плодородные земли, и роскошная гавань. Его люди попросились в подданство, и я их в него приму. Этот город станет моим форпостом на разбойничьем берегу, что раскинулся между хеттскими княжествами Тархунтассы и Родосом. Этот проклятый остров не обойти никак. Он, словно ключ, запирает проход на север. Я хочу осмотреться как следует, ведь именно здесь пролегает торговый путь, связывающий Трою и Египет.

— До чего гавань хороша, государь, — сказал кормчий Палинур, с любопытством поглядывая по сторонам. — И коса широкая от моря ее закрывает. Даже отсыпать не придется.

— Кажется, мы на месте, — ответил я ему, разглядывая место, в котором бывал когда-то бесконечно давно.

— А чего это дым валит? — кормчий ткнул рукой в горизонт, где и впрямь поднимался густой столб. Он подумал и сам себе ответил. — Не иначе, нас увидели и баранов жарят. Я бы сейчас поел баранинки…

1 Через хребет, который в наше время называется Джебель ан-Нусайрийя (или Латакийские горы) и сейчас проходит дорога из Латакии через Джиср-эш-Шугур, Идлиб и Алеппо. На этом пути и стоял древний Каркар, который как раз и располагался рядом с современным г. Джиср-эш-Шугур. Тот торговый путь, по которому Кулли водит свои караваны, полностью соответствует сирийскому шоссе М4.

Глава 13

Корабли ткнулись в песчаный берег носами, и пехота с веселыми воплями начала прыгать в мелководье, ловя концы, что бросали им сверху. Спрыгнул и я, честно схватив веревку вместе со всеми. В походе все воюют, и все работают. И абордажной командой в бою я тоже командую сам. Такие тут порядки. Царь — первый из воинов. А если он не воин, то он и не царь.

Скрип киля по мокрому песку прозвучал словно музыка. Длинный поход — штука утомительная, а возможность поесть по-человечески и выпить на сон грядущий вселяет в людей немалый оптимизм. Еда два раза в день и ночевка на берегу надоедает быстро, а романтика моря не замечается вовсе. Тут народ вообще не романтичный, а море, когда оно окружает тебя со всех сторон, никакого восторга уже не вызывает.

— Господин! Господин! Это вы? — ко мне подбежал тощий мужичок-лувиец, с жадным испугом разглядывающий царское ожерелье на моей шее. Он одет в одну лишь набедренную повязку и суетливо приплясывает на месте, перебирая голенастыми ногами. Он как будто готов сорваться с места и убежать, обгоняя собственный страх. Отчаянной смелостью нужно обладать, чтобы сунуться к таким, как мы.

— Царь Эней? Да? — спросил он, щеря в умильной улыбке рот. Слева нет двух зубов. А он изрядный забияка, и не подумаешь даже, глядя в овечью тупизну его глаз.

— Ну, я царь Эней, — удивленно посмотрел я на него. — Кто ты такой и чего тебе надо?

— Меня старейшины Талавы послали, — угодливо поклонился мужичок. — Сказали, если с бычьими головами будут корабли, то это значит, сам государь прибыл, Морского бога сын. А головы, вот они. Стало быть, пожалуйте в город, господин. Просим нижайше. Сейчас старейшины выйдут. Одеваются они, государь. Не извольте гневаться, сильно позже ждали вас. Не думали, что до восхода Семи Сестер выйдете из порта. Уважение от нас, значит, господин. Истинный вы сын Бога Морского.

— Лови, языкастый! — я бросил гонцу дежурный серебряный браслет. Он ловко поймал его одной рукой, и я вновь увидел щербатый оскал, который в этот раз должен был означать неописуемое счастье.

— Передай старейшинам, что мы их ждем, — сказал я.- Пусть открывают ворота и встречают как должно.

Тот вновь поклонился и сорвался с места, взбив пыль босыми пятками. Он понес весть в Талаву, жители которой решили добровольно пойти под мою руку.

Со мной три с половиной сотни, по пятьдесят гребцов и по двадцать воинов на борт. Всех их в город тащить нет смысла, да и корабли придется кому-то охранять. Ладно, дождемся, когда хлеб-соль вынесут. Негоже самому ванаксу в ворота стучать. Уважать перестанут.

Надо сказать, горожане не подвели. Пока мы вытаскивали на берег корабли, пока ставили подпорки и приготовили кувшины для свежей воды, из города показалась представительная делегация, разодетая со всевозможной для этой дыры роскошью. Роскошь для Талавы — это наличие сандалий на ногах, туники, перетянутые поясом с кистями и синие плащи, закрывающие одно плечо. Правда, таковых было всего два. Десяток человек лучших людей города остановились в дюжине шагов от меня и поклонились, коснувшись земли пальцами. Что-то они бледноваты. Наверное, это от волнения. Вперед вышел один из двух обладателей синего плаща и заговорил, покрывая берег густым басом.

— Приветствуем тебя, государь. Прими наше гостеприимство. Пройди в город, раздели с нами хлеб и вино.

Я помню его, он приезжал с посольством в Энгоми. Волнуется, бедолага, вон как голос дрожит.

— Я принимаю ваше приглашение, — я важно выставил ногу вперед. — Ведите.

Горожане, кланяясь, как заведенные, пропустили нас вперед, и я в сопровождении небольшого отряда из двух десятков кентархов, кормчих и офицеров пехоты пошел в сторону гостеприимно открытых ворот. Только вот я до них не дошел. Истошный вопль гребцов на берегу заставил меня обернуться.

— Твою ж мать! — только и сумел выдохнуть я, глядя, как море покрывается белыми барашками парусов, вынырнувших неизвестно откуда.

Их было много, очень много, куда больше, чем нас. И они шли дугой, охватывая вход в бухту, ставшей для нас ловушкой. Видимо, они прятались за соседним мысом, а потом вышли на охоту. Так это, получается, нас вели? От самого Угарита вели? Или кто-то нас сдал? Но кто? Ведь кроме Кассандры, ни одна живая душа не ведала, куда именно мы пойдем. Она бы этого точно делать не стала. Ей просто незачем.

Воины забегали по берегу, расхватывая оружие и разбиваясь по командам. А я смотрел на море и думал, пока у меня еще есть время. Минут пятнадцать, не больше.

— Мы еще успеем выйти в море, государь, — хмуро сказал Кноссо, который истощил запас ругательств и на родном языке, и на общем койне. Надо сказать, он тут весьма невелик и примитивен. Это я недорабатываю.

— Не вырваться нам из бухты, — показал я ему на узкий проход. — Ну, утопим по кораблю, а потом завязнем. Ты посмотри, какая дрянь идет. Лохани одна другой хуже, зато много. Они тебе даже развернуться не дадут.

— Пару бирем вижу, — не согласился со мной Кноссо. — Дерьмо, конечно. Валкие очень, и носы у них скорее всего деревянные, медным листом обитые. Откуда у такой босоты деньги на бронзовые тараны возьмутся. Твоя правда, государь, не уйти нам отсюда. Увязнем в бою, а в нас вцепятся со всех сторон и сожгут. Из больше раз в восемь.

— Господин, — дрожащим голосом произнес горожанин в синем плаще. — Может, за стеной укроетесь?

— Да, другого выхода нет, — вздохнул я. — Кноссо, мы город уходим.

— Нет! — побледнел наварх. — Только не это, государь! Не делайте этого!

— Оружие забрать! Корабли сжечь! — заорал я, отвернувшись от него, а у самого сердце кровью облилось.

Это же последняя партия бирем, лучшая их всех. В них учтены все замечания команд, и это их первый большой поход. Я смотрел на разгорающиеся огромные факелы и чувствовал, как тугой комок подступает к горлу, перехватывая дыхание. Сердце давит тупой болью, как будто близкий человек умер, а это его погребальный костер. Я здесь такой не один. Взрослые мужики, не стесняясь, шепчут проклятия и вытирают злые слезы. Тут это не считается чем-то постыдным. Кноссо стоит на коленях и молится, набрав в ладони воды. В его голосе слышна горечь. Он спорит со своим богом, жалуясь на несправедливость судьбы. Он укоряет его, припоминая те жертвы, что принес перед походом. Он даже погрозил морю кулаком, а потом плюнул в волны и помочился, задрав хитон. Невероятный поступок для такого, как он.

— В колонну по четыре стройся! — заорал я. — Бегом!

Матросы выстроились по командам и потрусили в сторону города. Воевать нам не с руки. У меня сотня тяжелой пехоты, а остальные — гребцы, вооруженные кинжалами, луками и копьями. В общем, как боевая сила, мы сейчас представляем из себя не слишком серьезную силу. Те парни, что, мерно плеща веслами, движутся к берегу, от нас мокрого места не оставят. Уж больно их много. У нас только одна надежда: добраться до крепости и отсидеться за стеной. Я уже вижу, как отчаянно машут люди на башнях, приглашая внутрь. Я понял, почему они бегают и орут. Мы прошли только половину дистанции, а в берег уже начали врезаться вражеские корабли, с которых горохом посыпалась пехота. Нас разделяет примерно пять минут неспешного бега. И примерно пять минут от нас до гостеприимно открытых ворот Талавы. Горожане, что нас встречали, уже давно скрылись внутри. Удивительная резвость для таких солидных мужей.

— Успели! — выдохнул я, когда тяжелые створки за нашими спинами захлопнулись с глухим стуком, а запорный брус упал в петли, отсекая нас от сотен жаждущих крови людей. Интересно, а кто это был? Кто смог собрать такую силу?

Я обязательно разберусь с этим, а пока нужно осмотреться по сторонам. Талава — городок крошечный, не больше двухсот шагов наискосок. Каменные дома без окон, сложенные на сухую. Они тесно прижимаются друг к другу, словно овцы в отаре. Жизнь здесь на редкость беспокойная, раз земледельцы сгрудились на холме, опоясанном высокой стеной. Меня зацепило какое-то странное чувство. И вроде бы город пустой, а площадь у ворот окружена завалами из бревен. Зачем? Тут что, ждали штурма? Ждали, что кто-то выломает ворота? А почему они этого ждали? Ответа на свой вопрос я так и не получил, потому что на крышах домов вдруг появились лучники, и я услышал самый страшный звук в жизни воина: звон тетивы и шелест стрелы, разрезающей тугой воздух бронзовым острием. И вот ведь подлость какая. Я смотрю в глаза лучнику, который пустил в меня стрелу, и понимаю, что эту щербатую улыбку я только что видел.

— Да что же тут происходит? — только и успел подумать я.

Стрела чиркнула по бронзе шлема и разочарованно улетела в сторону. Раздался рев кентархов, перемешанный со стонами раненых, и три с лишним сотни матросов укрылись щитами и выставили перед собой копья и кинжалы. Луков у нас немного, но и наши стрелы засвистели в ответ, то и дело находя свою жертву. Ситуация тяжелейшая. Можно, конечно, дать команду и пойти на прорыв. Мы ринемся в последней безумной атаке, пытаясь достать разбойный люд, густо обсевший крыши и баррикады, окружающие площадь. Только шансы победить у нас крайне невелики. Полуголых гребцов, которых здесь большинство, расстреляют в упор и сбросят вниз копьями. Длинные флотские кинжалы, сделанные по образцу германских саксов, тут не помогут. До врага еще нужно добраться. И даже если мы победим, то, обескровленные, останемся один на один с толпой, которая уже подошла к стенам. В лучшем случае нас уморят голодом в осаде, а в худшем — вынесут ворота топорами и ворвутся внутрь. Мы тут в ловушке. Площадь у ворот небольшая совсем, и мы стоим плечом к плечу, занимая большую ее половину. Вокруг меня падают убитые и раненые, и долго нам так не продержаться. А, была не была… Я вышел вперед и, закрываясь щитом, прокричал.

— Выкуп даю! Десять талантов золота! Десять талантов золота, босяки! Ну же!

— Чего-о-о! — мускулистый лохматый мужик, который только что с веселым оскалом пускал в нас стрелу за стрелой, опустил натянутый уже лук, а на лице его воцарилось тупое недоумение.

— Десять талантов золота даю выкуп! — надрывался я, наблюдая, как с каждой секундой поток стрел слабеет все больше и больше.

— Десять талантов золота даю! — в последний раз прокричал я, и на площади воцарилась оглушительная тишина. Даже раненые перестали стонать, пытаясь переварить сказанное мной. Десять талантов золота — это стоимость двадцати пяти бирем, если по египетскому курсу считать. А если по вавилонскому, то ее даже считать не нужно. Сумма настолько чудовищная, что ее осмыслить тяжело для человека, который серебряный обол видит два раза в год. Берега Лукки нельзя называть бедными, они скорее нищие.

— Да что вы его слушаете! — растерянно прокричал щербатый. — Он нам зубы заговаривает! Стреляйте, бездельники проклятые!

— Ты, Хепа, охолонись, — степенно ответили ему лучники. — А то мы и для тебя стрелу найдем. Пусть царь свое слово скажет. Он, конечно, нас законного куска хлеба лишил, и братьев наших рабами сделал, но слово его твердо. Это все Великое море знает.

— Говори, царь! — зло посмотрел на меня щербатый.

И ведь ни следа не осталось от голодранца с дебильноватой улыбкой. Тощий, но сильный мужик с неожиданно умным взглядом смотрел на меня с расстояния в двадцать шагов. Он одет нарядно, и даже с некоторым щегольством. Богатый пояс с серебряными бляхами перетянул синий с вышивкой хитон. А подаренный мной браслет вызывающе блестит на его левом запястье. Это совершенно точно не тот полуголый придурок, который выплясывал передо мной, искательно заглядывая в глаза. Это человек сильный, жесткий и смертоносный, как гиена, которых много в этих местах.

— Я все сказал, — спокойно ответил я. — Десять талантов золота выкуп, и мы расходимся.

— Убейте его, — устало произнес Хепа. — Нам и месяца после этого не прожить.

— Клятвы дам! — торопливо ответил я, увидев, как воины снова поднимают луки. — Именем Морского бога клянусь, что расплачусь честь по чести и не стану мстить за свое пленение.

— Вот ведь… — Хепа озадаченно почесал лохматый затылок, а наконечники стрел снова опустились к земле. — Надо с царицей поговорить и с другими вожаками. Я такое не могу один решить. У нас уговор был.

— Там, за стеной, царица Поликсо стоит? — догадался я, проклиная себя за самонадеянность. — И флот Родоса?

— Она самая, — ощерил Хепа щербатый рот. — Уж очень здешнему люду не нравится, как ты дела на море ведешь, царь. Ты старые обычаи порушил, которые богами нам заповеданы. Мы тебя хотели убить, а если повезет, то быками разорвать, а ты тут такие вещи говоришь. Я должен царице сказать, что ты за себя такой выкуп даешь.

— Не за себя, — поправил я его. — За нас! За всех, кто тут стоит.

— Вон тот, в золоте, — Хепа ткнул в моего наварха Кноссо. — Его отдай, иначе сделки не будет. Мы его на кол посадим. Он, тварь, многих из моего народа извел.

— Не отдам, — отрезал я. — Или делаем по-моему, или никак. Я только мигну, и мы ваши загородки прорвем. Мы поляжем все, но из вас многих перережем. А до тебя, щербатый, я сам доберусь. Детьми клянусь, что не погибну, пока своей рукой тебе глотку не перережу. Так что выбирай, десять талантов золота или бой насмерть. И тогда мой сын мстить будет, пока всех вас до седьмого колена не истребит. На побережье Лукки вместо людей одни черепахи жить будут. В этом я тебе именем Морского бога клянусь.

— У тебя сын мальчишка еще, — озадаченно прищурился Хепа.

— Тебе хватит, — отрезал я и сложил руки на груди.

— Так ты что, за этого критянина умереть готов? — непонимающе смотрел на меня пират, а его люди оживленно переговаривались, обсуждая неслыханные вести.

— За любого, кто со мной, — ответил я.

— И вон, за него? — азартно ткнул Хепа в раненого гребца, который едва стоял рядом со мной. Он был бледен как полотно, в его плече торчал обломок стрелы, а на ногах он держался исключительно потому, что его с боков подпирали товарищи.

— За кого? — повернулся я. — За Диокла? Конечно, готов. Он ведь за меня умрет точно. Диокл со мной три года плавает. И отец его, и братья. Он ранен, но если грести больше не сможет, то как увечный воин получит службу в городской страже и оплату серебром до конца жизни. Или надел доброй земли в Милаванде. Как сам выберет.

Я повернулся к гребцу и спросил.

— Диокл! Если биться больше не сможешь, в стражу пойдешь или на землю сядешь?

— Мы еще повоюем, государь, — улыбнулся парень бледными губами.

— Вот! — поднял я его здоровую руку вверх. — Вот настоящий воин. Прими от меня дар и носи с честью. Царь по достоинству вознаграждает своих слуг.

И я снял с запястья последний золотой браслет и надел его на руку гребцу, который после этого все-таки потерял сознание и осел на землю. Подозреваю, что рана тут была ни при чем. Я оглянулся по сторонам и увидел то, что и рассчитывал увидеть. Раззявленные в изумлении рты, перекошенные от зависти рожи врагов и нарастающую свирепую дрожь людей, стоявших вокруг меня. Они перестали бояться и понемногу наливались веселой злобой. Мне знакомо это чувство. Человек, поймав кураж берсерка, идет на копья и стрелы, не чувствуя боли. Он не просто знает, что умрет. Он уже умер, а потому не боится ничего. Пираты же растерялись и лишились своего задора. Они люто завидуют моим воинам, которые стоят, выпятив грудь и презрительно поплевывая. Видели, мол, неудачники, каков наш царь? Именно это выражение было написано на лице каждого матроса. Как будто не их только что расстреливали, словно в тире. Кажется, в этой игре нервов я пока побеждаю.

— Заберите выкуп себе, — предложил я, развивая успех. — Не открывайте ворота и станете богаче царей. Пошлем гонца в Энгоми, и от Родоса мокрого места не останется. А вы до конца жизни будете в золоте купаться.

— Не-е-ет, царь! — протянул Хепа, медленно качая головой. — Я памятью предков поклялся и богами своего народа. Такую клятву нарушить нельзя. У нас с теми людьми союз.

Ну что же, — подумал я, вспоминая старый советский анекдот. Как там…

— Официант! А почему у вас в счете сто и сто равно тысяча сто? Как так получилось?

— Ну, не получилось!

Вот и у меня не получилось. Но ведь попробовать-то стоило.

Глава 14

Торг шел уже не первый час. Мои люди так и стояли на площади, выставив перед собой копья и кинжалы, а разговор шел прямо в воротах, открытых специально для этой цели. Позади меня четыре сотни лучников, а впереди — вчетверо больше. Поликсо, вдова погибшего под Троей Тлеполема, не поленилась и собрала всю разбойную рвань Родоса и Лукки. Я и не знал, что эти скудные земли кормят такое количество сильных, здоровых и злых мужиков. У многих железные ножи, копья и луки. Мечей почти нет, как нет и доспехов. Ни к чему они «живущим на кораблях».

Поликсо оказалась нестарой еще женщиной. Невысокая, широкая в кости и коротконогая, с округлым простецким лицом, на котором выделяются густые брови. Не красавица и даже не мила. Смоляные волосы ахеянки кое-где стыдливо выпускают на свет седые пряди. Ей на вид около сорока пяти, у нее нет сыновей, но она свирепа как волчица и держит в кулаке свой остров, где без ее разрешения никто даже воздух испортить не может. Удивительная женщина, по приказу которой, как мне помнится из мифов, толпа родосских баб линчевала Елену Троянскую. Они на Родосе пришлые. Муж ее Тлеполем сбежал из Аргоса, где, как и водится у эпических героев, кого-то случайно убил. Ну, как случайно… Посохом из оливы забил насмерть. Добрейшей души человек был, и женушку себе под стать нашел.

— Итак, подведем итог, царь Эней! — проговорила Поликсо, обладательница низкого, почти мужского голоса. — Ты даешь нам десять талантов золота в твоей монете, тканях, зерне или меди. И клятву в том, что ни ты, ни потомство твое, ни жена твоя с матерью, снохами, братьями, сестрами и их детьми, ни гекветы твои, ни писцы, ни слуги, никто из торгового люда и ни один из твоих воинов не станет мстить мне и этим людям. Нам не мстит твой отец и твой брат. И не мстит их родня по женам, их друзья, воины и слуги. Нам не мстят басилеи и воины Ахайи, Афин, Угарита, Милаванды и прочих земель, что кланяются тебе. Ты не нанимаешь наемников в других странах. Ты не подсылаешь к нам убийц и не насылаешь порчу. Не колдуешь и не молишь богов, чтобы принести нам зло. Не подговариваешь никого из царей или вольных охотников, чтобы они свершили эту месть за тебя. Ты вообще не ищешь путей, чтобы обойти эту клятву. И те, кто служат тебе, не делают этого тоже. Ты не даешь людей, кораблей, золота, меди, серебра и зерна тем, кто захочет воевать с нами. Мы торгуем где хотим, и не платим пошлин в твоих портах. И мы свободны в том, кого грабить на море и на его берегах.

— Мои корабли грабить нельзя, — уперся я, пытаясь найти брешь в ее построениях, и не находил ее. — И те, что везут мои товары, тоже нельзя. И те, что плывут за моими товарами, нельзя.

— Тогда отступное нам плати, — ответила после раздумья Поликсо. — Тяжело на Великом море корабль встретить, который твои товары не везет.

— Говори, — кивнул я скрепя сердце.

— Талант золота в год, — ухмыльнулась Поликсо.

— Талант серебра, — сбил я цену в восемь раз. — Грабьте сидонцев и ханаанеев, мне до них дела нет. Купцов из Миры, Сехи, Фессалии и Эвбеи тоже грабьте. И если какой-нибудь разбойник из Лукки или Родоса хотя бы ногой ступит на мой берег, договору конец. Платить не буду.

— Мы тебе его голову привезем, и ты тогда снова будешь платить, — сделала Поликсо встречный ход. — Пять талантов серебра.

— Два! И я вычитаю убытки за разбой. Одной головой не отделаетесь.

— Согласны на убытки! Три!

— Два с половиной!

— Два и три четверти!

— По рукам! — ответил я.

Десяток вождей из Лукки, с завороженным видом слушавших этот разговор, оживленно загомонили. Это они не дали меня убить, встав насмерть между мной и царицей Родоса. Им уже плевать на месть. Блеск золота затмил их разум, в отличие от Поликсо, которая хотела меня убить, несмотря ни на что. Но даже этой железной бабе пришлось подчиниться мнению большинства. И скрепя сердце она пошла на переговоры.

Лукка и раньше была серой зоной, которая только для вида подчинялась хеттам. Не было здесь порядка, а мятежи вспыхивали так часто, что последние десятилетия существования страны Хатти эта земля стала по факту независимой. У великого царя Супилулиумы уже не хватало сил, чтобы смирить мятежную периферию. Эти люди занимались разбоем не первое столетие. Они налетали на Кипр и на города Ханаана и считали это своим неотъемлемым правом. У них просто была такая бизнес-модель, и покушение на нее они посчитали тяжким оскорблением. Собственно, передо мной сидели прямые предки тех самых киликийских пиратов, которые терроризировали Средиземноморье больше тысячи лет. Казалось бы, что может быть легче! Пустил армию по суше и по морю, и истребил там все живое. Да только что-то не вышло ни у кого, кроме Помпея. И всего-то понадобилось для этого сто пятьдесят тонн золота, пятьсот кораблей и двадцать легионов. Сущий пустячок. Впрочем, и его достижений хватило только на пятнадцать лет, после чего пиратство началось снова. Даже великому Траяну приходилось держать полицейские силы в этих водах, и разбой не прекращался ни на минуту, включая то время, когда Римская империя правила миром.

И кстати, у этих людей очень своеобразный кодекс чести. Они свято блюли однажды данное обещание, но оно должно было быть очень конкретным. Случалось, что родители договаривались о том, чтобы им вернули украденную дочь, а когда платили выкуп, получали только тело своего ребенка. Дочь убивали, потому что это не было оговорено в контракте.

— У меня будут условия, — сказал я, и все обратились в слух. — Я не пытаюсь бежать, и меня не бьют, не калечат и не травят. Никого из моих людей вы не убиваете, не калечите, и вообще, даже пальцем ни к кому не прикасаетесь. Даже к Кноссо. Вы даете полотно, чтобы перевязать раны. Вы кормите моих людей и поите чистой водой. Даете на день каждому одну пятую хеката зерна и одну большую рыбу. У них есть крыша над головой и очаг. Пусть живут прямо тут, в Талаве.

— Они не станут бунтовать, — ткнул в меня корявый палец Хепа, — и мы отпустим их сразу же после того, как будет внесена половина выкупа. Тебя отпустим тогда, когда внесут вторую половину.

— Годится, — кивнула Поликсо. — Нам ни к чему кормить такую прорву народа. Вноси три таланта и пусть убираются отсюда. Даже Кноссо, проклятая собака. Мы потом его достанем. А тебя отпустим, когда внесешь остальные семь талантов. Так, почтенные?

Вожди переглянулись и молча кивнули. Это и впрямь было разумно.

— Добавим, что меня вы тоже отпустите в целости и сохранности, и тогда принесем клятвы, — встал я. — Вы можете сделать это у жертвенника, а мне достаточно морского берега. И да! Золото к серебру — один к двум с половиной, как в Египте, а цена зерна и ткани — по рынку Энгоми. А то знаю я вас!

— Мы останемся с тобой, — хмуро посмотрели не Поликсо лукканцы. — Присмотрим за ним. И за нашим золотом заодно.

— Не верите мне? — скривилась Поликсо, и лукканцы свирепо засопели. — Ну, будь по-вашему. Вместе его охранять будем.

Когда все обещания были даны, и принесены положенные жертвы, я сидел у костра вместе с Поликсо и Хепой, заводилами всего это мероприятия. Царица ела и пила умеренно, а лукканец бросал в себя кубок за кубком, словно не веря, что поймал за хвост бандитскую птицу удачи. Он же теперь легенда…

— Ответь мне на вопрос, царица, — спросил я, пригубив вино. — Те послы из Талавы, что приходили ко мне. Да, это была ловушка, но мои писцы хорошо знают этих людей. Они ведь на верную смерть пошли. Как вы заставили их врать мне в лицо?

— Как же им не соврать, если их дети и жены в заложниках сидят, — гулко хохотнула Поликсо. — Мы тут не первый год за твоими повадками следим, царь Эней. Мы знали, что ты до земель жаден, и ни за что не откажешься от такого подарка. Вот и решили, что ты точно сюда приплывешь, чтобы самолично клятвы у людей принять и суд свершить. Ты ведь всегда так на островах делал.

— А как поняли, что я именно сюда вышел? — жадно спросил я. — Этого ведь не знала ни одна живая душа.

— Так ты же из Угарита в Энгоми отплыл, — понимающе усмехнулась Поликсо. — А сам в Энгоми не пошел, на север повернул. Лодочка с человечком моим за тобой следила.

— Ну а ты-то как об этом узнала? — в сердцах крикнул я.

— Голубь прилетел, — непонимающе посмотрела она на меня. — Или ты считаешь, что голуби у тебя одного есть? А для того, чтобы людишек собрать, мне и вовсе считаные дни понадобились. Как только ты из порта вышел, все уже готовы были.

— А как вы узнали, что я в Талаву пойду? — задал я последний мучавший меня вопрос. — Я же мог на корабли сесть и в бою погибнуть.

— Так мы и хотели, чтобы ты погиб, — снова хохотнула Поликсо, — да только Хепа предложил здесь ловушку устроить. Вдруг, сказал, ты уйти сможешь. Море, оно ведь капризное, царь. Можно поспеть ко времени, а можно и не поспеть. Да и корабли у тебя куда лучше, чем у нас убогих. В городе оно вернее будет. Ты приплыл, а Хепа тут как тут. Заманил тебя в город. Нам ведь с тобой в поле биться не с руки. У нас и воины куда хуже, многих бы на этом берегу оставили. Расстрелять вас с крыш куда сподручнее было. Мы же грабить умеем, а не воевать, как ты. Я, честно говоря, и сейчас тебя убить хочу. Сердце подсказывает мне, что так правильно будет. Да только лукканцы, как про десять талантов услышали, словно обезумели. Так золота хотят, что готовы злейшего врага на волю отпустить. Дурни!

— Тьфу ты!

Я даже расстроился. Вот так считать других людей глупее себя. Рано или поздно за гордыню придет наказание. А ведь самое поганое не то, что я попал в хитроумную ловушку. И не то, что мне придется отдать целую прорву золота. Самое поганое в том, что этого самого золота у меня просто нет. Казна пуста. Вся добыча ушла в Египет и Вавилон и оттуда пока не вернулась. А все, что поступает в текущем режиме, мгновенно съедается армией, стройками и растущей армией писцов. Креусе, чтобы наскрести столько, придется брать в долг у всего света. Даже мои купцы не вытянут такую сумму, потому что вся крупная торговля подо мной. Это если не катастрофа, то нечто близкое к ней.

— Ты, царь, ешь и пей, — сочувственно посмотрела на меня Поликсо. — На море и звезды посмотри. Неизвестно, когда еще удастся.

— Ты это о чем? — похолодел я и взревел. — Ты же клятвы принесла!

— Не балуй! — я ощутил на шее острие лезвия. Хепа как-то незаметно оказался у меня за спиной.

— Я клятвы, данные богам, свято исполняю, — развела руками Поликсо. — Мы тебя пальцем не тронем, но в тех клятвах не было такого, чтобы ты во дворце жил. Только про людей твоих договаривались. Завтра утром уходим на Родос. Посидишь в яме, на хлебе и воде. Так ты быстрее заплатишь.

Несущий бурю! — тоскливо подумал я. — Ну вот чем я заслужил твой гнев?

* * *

В то же самое время. Спарта.

Великий судья Калхас любил править суд в священных рощах или под каким-нибудь особо почитаемым дубом. И место намоленное, способствующее правдивости обеих сторон, и не так жарко. Священные дубы — они же очень старые, и кроны у них раскидистые. Приятная тень — это ведь именно то, что нужно для немолодого уже судьи, вынужденного день-деньской трудиться под палящим солнцем. Как правило, такой дуб имелся в каждой деревне, и в Спарте он тоже был. Пока господин судья изволит завтракать, его кресло уже установили, а писец разложил на небольшом столике лист папируса и чернила. Протокол судебного заседания пойдет в Энгоми. Таков порядок. Дуб и писца полукругом обступили люди, жадно поедающие глазами резные фигурки на роскошном кресле, скорее напоминающем трон. Целый небольшой караван везет царского судью, а сопровождает его десяток копьеносцев из Микен, стоящих тут же с самым торжественным видом.

Хоть Спарта и уступает соседнему Аргосу и Амиклам, но это все же не распоследняя дыра. Кое-какие новшества и сюда добрались. Вон, мегарон внутри подновили, покрыв стены известкой. И бродячий аэд раскатисто декламирует вирши, восхваляющие доблесть царя Менелая. Он дергает струны своей кифары, сделанной из черепашьего панциря и бычьих жил, и зычным голосом славит хозяина дома, который на несколько недель дал ему стол и крышу над головой. Удивительно, но всплеск благосостояния басилеев и окончание последней большой войны породили целый поток подобных песен. То ли оттого, что другой такой войны нет, то ли оттого, что прокормить теперь бродячих бездельников стало куда проще, чем раньше. Даже здесь, в деревенском захолустье, водится лишнее зерно.

Калхас слушал песнь и то и дело кусал губу, чтобы не рассмеяться старику в лицо. Он ведь был там, под Троей. Это он бился с копьем и щитом, хоронил своих товарищей и тужился в кустах, до головокружения измученный поносом. Нет ничего славного в том, что озверевшие люди убивают друг друга почем зря. Они ведь делают это из-за добычи, слава тут ни при чем. Славу забирают себе цари, а простым копьеносцам достаются только раны и смерть. И никто не произносит таких высокопарных слов, когда ему ударом меча выпускают кишки. И умирают люди совсем не так красиво. Смерть ужасна, это Калхас знает точно. Он много раз дарил ее другим и не испытывает к этому занятию никакой любви. Упоение битвой — это для скорбных на голову, таких, как Геракл, в приступах безумия убивавший налево и направо собственных детей.

Спарта зависит от ванакса Энея. Не будь торговли, не появился бы в мегароне вместо дощатого ложа огромный стол из угаритского кедра, украшенный искусной резьбой. И кресел на львиных лапах не появилось бы тоже. И уж точно, на шее басилейи Хеленэ не висело бы ожерелье из настоящего лазурита, и не скрепляла бы льняные волосы диадема, расшитая египетской бирюзой. Мода с востока проникала в богатые дома, беспощадно сметая дедовское наследие.

В этой семье нет любви, зато водятся серебряные драхмы. Шерсть, масло и древесный уголь исправно едут на Сифнос, как было заведено еще поминаемой здесь недобрым словом госпожой Феано. Менелай больше не вспоминает ни ее, ни своего сына. У него подрастает Никострат, рожденный очередной наложницей, и он признал его по всем правилам. С Хеленэ у них детей больше не будет, они не спят вместе. Госпожа испытывает к своему мужу такое отвращение, что он поначалу силой ее брал. А теперь вот даже это делать перестал. Смирился с тем, что проиграл покойному пастушку Парису, память которого басилейя Хеленэ почитает открыто. Дочь Гермиона едва терпит свою мать, которая бросила ее ради нового мужа. Такой вот дом посетил Калхас. Здесь царит ледяной холод даже в самый лютый зной.

— Что сейчас в мире происходит, почтенный Калхас? — спросила Хеленэ. — У нас вот в Спарте не происходит совсем ничего. Лев задрал корову — разговоров на год. Отважный царь Менелай убил льва, который задрал корову — разговоров еще на год.

— Что происходит? — пожевал губами Калахас. — Много всего странного происходит, госпожа. Но все во благо. Разбой на море еще есть, но куда меньше, чем раньше. Могут на рудники сослать за это, а могут и распять, если душегубство или кража свободного человека доказана.

— Да что в этом такого-то? — в сердцах воскликнул Менелай. — Законное право отважных взять чужое и сделать своим. А про баб и речи нет. От веку мы ходили на острова и рабынь приводили. Что за порядки такие!

— А если в Спарту войско ванакса придет, басилей Менелай? — спокойно спросил Калхас. — Тогда и он в своем праве будет. Он силен, ты слаб. У тебя две сотни воинов, у него же их тысячи. Он возьмет твое достояние, а тебя самого убьет. Но ведь ванакс Эней не делает этого, потому что ты поехал в Микены и у жертвенника бога Диво признал себя его сыном. Давно ли случались набеги на твои земли? Даже критяне не балуют так, как раньше, боятся его силы. И мимо Китеры теперь купцам проплыть можно. Тебя ведь самого его закон защищает.

— Я защищаю себя своим мечом, — хмуро буркнул Менелай, погрузив нос и усы в кубок, чтобы не видеть язвительной улыбки собственной жены.

— А еще, госпожа, — заговорщицким голосом произнес Калахас, — в Энгоми высокородные дамы теперь льняные платья носят, в мельчайшую складочку собранные. У моей жены такое есть. И обошлось оно столько, что и выговорить страшно. Я вам скажу, мастерицы, которые умеют такие платья шить, за год дом за стеной Энгоми покупают. Сложнейшее дело, госпожа. И нагревают ту ткань, и пчелиным воском пропитывают, и в костяных пластинах зажимают. Зато, если у какой богачки такого платья нет, то на нее теперь, как на пастушку простую смотрят. Не человек она для гордячек наших.

— Да неужто? — всплеснула руками Хеленэ и глупо захлопала белесыми ресницами. Ей подобная роскошь даже во сне привидеться не могла.

— Я вам закажу такое, — ответил Калхас, макая лепешку в вино. — Купцы с другим товаром привезут.

— У тебя что, жена появилась? — с брезгливым любопытством спросил Менелай, который необходимость сидеть за одним столом с худородным судьей считал немалым для себя унижением. Да и чисто выскобленный загорелый череп, и повязка на глазу вызывали у Менелая лишь отторжение. Уж очень непривычен вид судьи здесь, где прическа — главная краса спартанского мужа.

— Мою жену зовут Поликсена, — спокойно ответил Калхас. — Она хорошего рода. Ее отец — царь Париама, правитель Вилусы. Ты должен его помнить, мы же осаждали его город. Государь возвысил меня, сделав своим родственником.

— Вот даже как? — изумленно посмотрел на него Менелай, а потом криво ухмыльнулся. — Значит, и мне ты теперь тоже родня. По жене…

Хеленэ, из глаз которой брызнули слезы, выскочила из-за стола, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, и пропала в полутемных коридорах дворца. Только дверь хлопнула где-то вдалеке.

— Пора, — тяжело поднялся Менелай. — Люди ждут.

От царского дворца до священного дуба — рукой подать, а уж на колеснице — так и вовсе. Калхас, который торжественно облачился в свой страхолюдный шлем, важно прошел через людское море, тут же расступившееся перед ним, и сел на свое место. Шепотки в толпе смолкли, и на него уставились сотни любопытных глаз.

— Славьте Морского бога, люди, и царя Энея, сына его! — пророкотал он.

— Вам дозволено принести свои жалобы к стопам судьи Калхаса, — важно произнес писец, макнувший гусиное перо в чернила из дубовых орешков. — Кто будет первым?

— Вот ты! — Калхас повернул жуткий хрустальный глаз в сторону бабы, стоявшей ближе всех. Та обрадовалась поначалу, но, сделав шаг вперед, впилась взглядом в жуткую маску, через которую на нее взирал сам бог, побледнела и осела наземь, потеряв сознание от ужаса.

— Следующий! — скучающим голосом произнес писец, привыкший к таким зрелищам. Чуть ли не каждый раз случалось подобное.

— Я! Я! — вылез вперед крестьянин в одной набедренной повязке. — На соседа жалоба у меня. Великий судья, рассуди нас. Скажи, чья это коза…

Четыре дюжины без двух, — уныло подумал Калхас, который вернул хозяевам именно такое количество уворованных соседями коз. — Царь Эней, спасибо тебе! Научил, как с этими убогими поступать. Кабы не мудрость твоя, я бы, наверное, уже бросился на меч…

Глава 15

В то же самое время. Где-то у побережья Сицилии.

Огромный остров они обходили пятнадцать дней. Небыстро, можно было бы сделать это двое быстрее, да только спешка здесь ни к чему. Воды незнакомые, люди недобрые. Так зачем спешить? По всему Великому морю царит освященный веками обычай: если чужак высадился на твой берег, убей его тут же. Все так и делали, наученные мудростью предков, принося в жертву всех, кого морские боги приводили к порогу их дома. С этим кораблем так не получалось. Семь десятков крепких мужей с добрым оружием, и бронзовый нос, который играючи отправит на дно любую лохань, что сиканы смогут вывести в море. Одиссей был очень доволен собой. Он уже дошел дальше, чем кто-либо их ахейского народа, и достиг западного мыса, за которым повернул на восток. Да о нем песни складывать будут, когда он возвратится. Или если возвратится…

— Какая богатая земля! — шептал писец Корос, который жадно поедал глазами покрытые дубравами холмы и колосящиеся поля.

Он, выросший на крошечном островке, и подумать не мог, что бывает такое великолепие. Даже Кипр куда меньше, чем Сикания, и куда хуже для ведения хозяйства. Корос мог объясниться на языке сиканов, и все переговоры с вождями вел именно он, примечая каждую деталь.

Бедная земля Сикания, но одновременно и безмерно богатая. Нет таких полей и пастбищ на востоке. Ни у одного царя нет. А тут нищие роды ковыряют плодороднейшую землю деревянной сохой, пасут скот на бескрайних лугах и при этом с огромным трудом отбиваются от сикулов, которые всеми правдами и неправдами лезут сюда из разоренной Италии. Еще бы. Тут ведь и дождей больше, и леса много, и земля родит.1 Сикулы на востоке острова уже прочно обосновались. Они, в отличие от сиканов, умеют железо обрабатывать.

— Драпан…или Трапани… — прилежно высунув кончик языка, записал Корос.

Самая западная точка Сикании и совершенно бесподобная гавань. Они нашли ее. У Короса непростая задача — найти четыре места для городов, которые господин обозначил на своем рисунке. Первое они нашли легко — остров Ортигия, на котором бьет источник сладкой воды. Там встанет город Сиракузы. Второе место — Драпан, и оно тоже найдено. Остались только Палермо и Мессина, которая запирает Сциллу и Харибду со стороны острова.

— Вижу корабль! — заорал наблюдатель, посаженный по обычаю египтян в корзину на вершине мачты.

— Кто? — крикнул в ответ Одиссей.

— Тирцы или сидонцы! — прокричал парнишка, обладавший зрением орла. — Парус пурпурный и нос резной, на конскую башку похожий.

— Надо брать, — решительно произнес Одиссей и заорал. — Лучники, на палубу! По моей команде мачту снимаем и на веслах идем!

— Тараном бить будем, царь? — спросил кормчий.

— Я тебе дам тараном! — возмутился Одиссей. — Это же гаула сидонская, из лучшего кедра. Ей цены нет. И она товаром доверху полна! Я ее хочу!

— Неужели сидонцы сюда ходить начали? — спросил Корос.

— Сам удивляюсь2, — пожал плечами Одиссей. — Никогда о таком не слышал.

Бирема, подлетая на волне, понемногу сближалась с кораблем сидонцев. Уже спущены паруса и убраны мачты, а на палубе строятся лучники и метатели бронзовых крюков. Бросать уголь Одиссей запретил, клятвенно пообещав, что зарубит дурака собственной рукой.

На гауле их заметили тоже. Корабль это огромный, пузатый, как кувшин, с обширным трюмом. Только вот ходит он в основном под парусом, а весел имеет не более десятка на каждом борту. Они нужны лишь для того, чтобы причалить к берегу или отойти от него. Потому-то и команда на ней невеоика, не сравнить с боевым кораблем. Плывет гаула медленно, словно черепаха, тарана не имеет, и в открытом море против биремы царя Энея шансов у нее, как у овечки против голодного льва. Никаких! Обе команды стояли друг напротив друга, укрытые щитами, и лишь ждали приказа. Сидонцы громко молились, бросив в море несколько серебряных колец.

— Двадцать шагов держать! — скомандовал царь, и кормчий понятливо кивнул. Он поведет корабль параллельным курсом, а помощник снизит скорость гребцов, умерив барабанный бой.

— Эй вы! — залитый хмельным куражом, заорал Одиссей, когда пошли почти рядом. — Парус спускайте!

— Да пошел ты! — прокричал толстый, носатый сидонец с длинной смоляной бородой. — Я скорее дно прорублю и утоплюсь, чем тебе сдамся, ахейская ты собака!

— Это я-то собака? — Одиссей не на шутку оскорбился. Такое сравнение считалось очень обидным. — Да чтоб тебя молния убила! Сидонский ты овцелюб! Шлюха египетская! Если ты мой корабль утопишь, я тебя из воды выловлю, на куски порежу и чайкам скормлю!

— Твой корабль? — возмущенно заорал сидонец. — Когда это он твоим стал? Убери от него свои зенки бесстыжие, тупой почитатель пьяного бога3. Лопни твои глаза! Разорви твое чрево! Иссохни от поноса, разбойник проклятый!

— Сына своего придушил уже? — крикнул Одиссей. — А твоя жена как поживает? Уже раздвинула ноги перед пьяным матросом?

— Я своего первенца в жертву Баалу принес, — важно ответил купец. — И жена моя — благочестивая женщина. Она положенную службу в храме Аштарт сослужила. Так обычаи наши велят. И за это боги мне удачу в делах дарует. Не тебе, подобному свинье, говорить об этом. Ты за свою жизнь скольких детей убил?

— Лук мой принесите, — процедил сквозь зубы Одиссей, не обращая внимания на стрелу, клюнувшую его в льняной нагрудник. — Я тебе сейчас покажу, кому боги удачу дают! Детоубийца проклятый. Ненавижу сидонцев. А детей я нисколько не убил! Я воин из славного рода, я не стану такой грязью благородных предков позорить. Боги покарают убийц невинных. Так сын Морского бога сказал…

Он постоял, вспомнил что-то из своей жизни, а потом пробурчал.

— Нет, ну продать могу, конечно… Но убить! Не было такого.

Корос, который прятался в трюме, выглянул с испуганным любопытством. Лук у Одиссея был огромный, мощный, обложенный костяными накладками. Его и натянуть-то на всем корабле способны от силы два человека, а уж выстрелить, кроме царя Итаки, и вовсе не мог никто. Корос и не подозревал, что этот невысокий воин с покатыми плечами настолько силен. Но даже у него вздулись жилы на лбу, когда он надел на плечи лука глухо звякнувшую тетиву.

Одиссей прочно встал на палубе, покачиваясь вслед за ней, вдохнул, выдохнул, а потом с хрустом натянул лук, да так, что чуть хитон на спине не лопнул. А потом в сторону говорливого финикийца полетела стрела с железным наконечником, которая ударила торговца прямо в лицо. Сидонец опрокинулся на спину, а по палубе из бесценного кедра растеклась лужа алой крови, мгновенно впитывающаяся в доски. Вялый ответ с гаулы никакого урона не нанес. Воины Одиссея были прикрыты щитами, и все стрелы плотно увязли в коже, обтянувшей плетеную лозу.

— Мы биться будем! — сидонцы натянули луки и достали копья и ножи. — Не возьмешь нас, собака ахейская. Кровью умоешься!

У них выхода не оставалось. Выкуп за них платить некому, беднота ведь по большей части. Да еще и до родной земли — многие недели пути. Никакой выкуп не покроет стоимости того, что они съедят в дороге. Да и в рабство взрослого мужа не продать. Не научились еще такой науке, чтобы принудить к труду того, кто умеет убивать. Да и нет у сиканов рабов, себя едва кормят. Просоленные морским ветром мужики поняли все в один миг и приготовились умереть. Трусами сидонцы не были. Раз все равно погибать, то они продадут свою жизнь дорого. По палубе потянуло дымом. Минуты не пройдет, как корабль с бесценным грузом полыхнет как факел.

— На куски порежу сволочей! — с бессильной злобой смотрел на них Одиссей.

— Позволь мне, царь, — Корос тронул Одиссея за локоть. — Ты получишь свой корабль без боя.

— Да? — удивился тот. — Давай.

— Эй вы! — крикнул Корос экипажу гаулы, который молился своим богам, не ожидая для себя ничего, кроме смерти в бою.

— Эй! — махнул им Корос. — Я, Корос, писец царя Энея, повелителя Алассии, Угарита, Вилусы, Ахайи и островов! Жить хотите? Домой хотите? Хотите увидеть своих жен и детей? Кто старший?

— Говори, — вышел вперед пожилой мужик с седой головой. — Я теперь старший на этом корабле.

— Условия такие: корабль наш, товар наш, — решительно произнес Корос. — Вы наняты на службу к царю Энею. По окончании рейса получите положенную плату. Пока вы с нами, мы защищаем вас. А когда придем в Энгоми, я сам посажу вас на сидонский корабль.

— Да? — неприлично открыл рот сидонец. — Так вы что, даже убивать нас не станете? И вон тот, который с луком, больше стрелять не будет?

— Пальцем вас не тронем, — пообещал Корос. — И клятвы именем своих богов принесем. Идете на службу к царю Энею?

— Идем, — решительно кивнул сидонец. — Нам без разницы, какому хозяину служить. Мы тут немало вождей знаем, и стоянки удобные. И цену за товар хорошую возьмем. Мы не первый раз сюда ходим. Только у команды седьмая доля в этой торговле, добрый господин. И еда хозяйская!

— Получите свою долю серебром царской чеканки! — крикнул Корос. — Когда на Кипр вернемся! За нами идите. На берегу клятвы принесем. Славьте Морского бога, люди, и царя Энея, сына его!

Сидонцы кивнули и разошлись по своим местам. А Одиссей изумленно смотрел на невысокого толстенького писца, который без боя взял набитый добром корабль, и произнес.

— Можно никого не убивать, значит… Ни за что бы не догадался! Да что же творится на этом свете! Великие боги…

— Эй, хозяин! — несмело крикнул седой мужик с гаулы, который только что называл царя Итаки ахейской собакой. — Мы знаем, где корабль сикулов на ночевку встал. Эти сволочи кожи и железо на зерно меняют. У нас силенок маловато было, а теперь вот в самый раз. Если нам честную долю даешь, мы тебе его покажем…

— Сикулов царь царей грабить не запрещал, — ответил Корос на немой вопрос, который застыл в глазах всей команды. — Они ему клятву верности не давали.

1 Сицилия Бронзового века была идеальным местом для жизни. Обширные дубовые рощи позволяли выращивать огромное количество свиней. В описываемое время климат стал холоднее и суше, чем за сто лет до этого, но он все равно не шел ни в какое сравнение с Сирией и Малой Азией, где наступила настоящая экологическая катастрофа. Климат Сицилии был даже немного более влажным, чем сейчас, а в центре острова, в степной зоне, велся круглогодичный выпас скота.

2 Колонизация Сицилии финикийцами началась уже в II тысячелетии до новой эры (остров Мотия — 11 век). В описываемое время шли периодические торговые контакты через временные стоянки, о чем свидетельствуют находки керамики. Городские центры и финикийцев (Палермо), и греков (Наксос, Сиракузы) на Сицилии возникли гораздо позже — примерно в 8 веке

3 Культ бога виноделия по имени Дивонус уже был известен в Микенскую эпоху.

Глава 16

Год 3 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Родос.

Выложенный камнем пересохший колодец — это верхний предел мечтаний для того, кто только что отделал золотом, малахитом и порфиром свой тронный зал. Наверное, именно этого и не хватало мне, чтобы осмыслить пройденный путь. Тишины и одиночества. А еще шершавого известняка за спиной, невозможности вытянуться во весь рост и ведра, которое сюда спускают три раза в день. Такой вот щелчок по слишком высоко задранному носу. Поневоле тут в зависть богов поверишь. Несущий бурю разгневался на своего сына и решил немного опустить его на грешную землю. Правда, от смерти все же уберег, спасибо ему за это. Может быть, зря я так легкомысленно отношусь к здешним бессмертным сущностям. Вдруг они и впрямь незримо присутствуют в этом мире и руководят им, посылая знаки и знамения и помогая тем или иным людишкам.

Вот такая вот бредятина начинает лезть в голову, когда третью неделю подряд любуешься пронзительно-ярким пятном в шести метрах над собой. Там виден только кусок неба и редкие перья облаков, подгоняемых порывами ветра. А иногда там видны глумливые рожи стражников и их дружков, которых пускают поглазеть на меня за пару чаш кислого вина. А за кувшин и лепешку на меня можно даже помочиться, и пару раз такое уже происходило. Здешний народ до крайности незамутненный, и живет сегодняшним днем. До них ведь даже не доходит, что я из этой ямы выберусь, а потом объявлю награды за их головы. Ко мне их приведут собственные друзья, и я прямо у них на глазах скормлю этих олухов муренам. Я понятия не имею, как это сделать, но ради такого случая расстараюсь. Звучит все это на редкость устрашающе. Я ведь клятву только в отношении царицы Поликсо давал и вождей лукканцев. Когда эту клятву составляли, я настоял, чтобы каждый, к кому у меня претензий нет, поименно был назван. Для большей точности. Они же, как и свойственно здешним царькам, думают только о себе, считая подвластное население чем-то вроде грязи под ногтями. Потому-то мой перфоманс с раненым гребцом Диоклом имел такой оглушительный успех. Никто, включая самого Диокла, и представить не мог, что так можно было.

По всему разбойному берегу покатились самые дикие слухи, умножаясь деталями от деревни к деревне и от корабля к кораблю. Когда сплетни дойдут до восточных портов Тархунтассы, выяснится, что я этому гребцу дал талант золота и сделал его своим зятем. Так мне, похохатывая, царица Поликсо рассказала. Она каждый вечер ко мне приходит, чтобы поболтать. Ну и заодно, чтобы разжиться оперативной информацией. Баба она хитрая, и из пазлов картину сложить может на раз. Даже жалко, что ее убить когда-нибудь придется. Только вот я понятия не имею как. Клятва такая, что ее не обойти. А если я ее нарушу, мной мои же воины брезговать будут. Получится ведь тогда, что и им присягу нарушить можно. Ну вот, Поликсо… опять приперлась.

— Пошли отсюда, бездельники! — услышал я. — Царь! Эй, царь! Ты живой там?

— Я умер, а значит, ты нарушила клятву. Теперь боги покарают тебя, — ответил я, и она захохотала, потрясенная моим остроумием. Оно для этого времени было совершенно феерическим.

— Вина хочешь? — спросила она, устраиваясь на чурбаке, с которого только что согнала собственного стражника.

— Не хочу, — ответил я.

— Ну, как знаешь, — она не стала настаивать и шумно отхлебнула. Микенский обычай разбавлять вино водой сюда еще не дошел.

— А скажи мне, — спросила она помолчав. — Вот зачем тебе это все? Неужели мало тебе?

— Да мне самому вообще ничего не нужно, — ответил я. — Я в походе из общего котла ем. Вместе с воинами. И на простой кошме сплю.

— Тогда куда тратишь все? — наивно спросила она. — У тебя же все золото мира скоро будет. Половина купцов на море под тобой ходят.

— Храм Великой матери строю, — ответил я. — Я даже не знал, что он дорогой такой. Я уже думаю, что из чистого серебра он дешевле получился бы.

— А на кой он тебе? — сморщилась Поликсо в невероятном умственном усилии. — Мы вот жертвенниками обходимся и священными рощами, как отцы и деды наши обходились. Большие храмы у хеттов были, и где они сейчас? Не помогли им эти храмы.

— Чем больше храм, тем больше удачи, — отрезал я.

— Ну и где твоя удача? — захохотала царица. — Ты же в яме сидишь!

— Так я его еще не достроил, — логично возразил я. — А Морской бог, которому я на Сифносе храм возвел, мою жизнь в бою спас. Не потому ли твои корабли опоздали, царица? Он и задержал их. Боги, знаешь ли, тоже не всесильны. Никакой бог не поможет, если у врага кораблей в восемь раз больше. Так что я, как отсюда выйду, Посейдону жертвы богатые принесу. Он меня в который уже раз уберег.

Поликсо озадаченно засопела и надолго замолчала, переваривая полученную информацию. Она от меня каждый раз озадаченная выходила, озаренная каким-то новым знанием. В том, что боги благосклонны к тому, кто дает им больше, она не сомневалась ни секунды. Она же язычница, а у них с богами отношения строятся исключительно на взаимовыгодной основе. Если бог не дает нужного, человек вправе найти себе другого бога. Первой заповеди Моисея тут еще не знают.

— Ну а ты куда золото денешь? — спросил я ее. — Твоя доля третья где-то? Я прав?

— Неважно, какая моя доля, — обеспокоенно заворчала она. — Мне людишек своих кормить надо. Дармоеды одни вокруг!

— А Хепа? — спросил я ее, замечая по характерным звукам, что царица залила в себя уже третью чашу. — Он полезный парень вроде бы.

— Он мне не служит, — последовал ответ. — Он вольный охотник из Лукки. Сделали дело и разбежались.

— То есть, — нащупал я нужную нить, — вся эта шваль из Лукки, как деньги получит, с тобой уже клятвами не связана?

— Нет, — покачала головой тетка, закрывая собой последние лучи закатного солнца. — У нас уговор был тебя убить, а потом мы сами по себе.

— А что тебе от смерти моей? — спросил я ее. — Тебя бы осадили и выкурили из норы, как лису. Мои парни ни за что бы тебе этого не простили.

Гомерический хохот, который раздался наверху, немало меня озадачил. Я же вроде не петросяню, серьезные вещи говорю. А царица Поликсо, хоть и обладала голосом зычным и густым, начала срываться на тонкий, почти неприличный визг. Чем-то я ее сильно развеселил.

— Ох, ну и потешил, — сказала она наконец. — Не думала, что ты недалекий такой, царь. Словно дитя малое. Мстить за него будут! Открою тебе тайну, паренек! Все людишки — дрянь. Как только ты умрешь, те, кого ты друзьями называешь, в первую очередь сына твоего убьют, а потом земли между собой поделят и короны с трезубцем на себя напялят. Только на этом все не закончится. Год, другой пройдет, и они между собой сцепятся. Потому как мало им будет. Власть, паренек, она на всех не делится. Ты ведь и сам тучу народу убил, чтобы на свой трон залезть. Я-то, баба старая, даже и не помыслить не могла, что ты такую ерунду скажешь. Думала, умный ты…

Я услышал обнадеживающее кряхтение, означавшее, что царице прискучило мое общество. Она ушла, а я глубоко задумался. И впрямь, а что будет, если я умру? Ила убьют, Креусу принудят выйти замуж, а малышка Клеопатра станет ценнейшим из всех призов. Ведь именно она и только она сможет родить законного наследника Кипра, Аххиявы, Вилусы, Угарита и прочих земель. И именно ее сын зальет все кровью, собирая в кулак разграбленное наследие отца. И очень многие его поддержат, ведь сын Морского бога — это теперь не совсем человек. Это символ и гарант свободной торговли, вокруг которого сплотятся все купцы, на глазах богатеющие под моей властью. Я им выгоден. А если быть точным, то им выгоден живой и невредимый сын Морского бога, и неважно, как его зовут. Мне же поставят памятник в родном селе, назовут моим именем школу или сотворят еще какую-нибудь глупость, соответствующую этой эпохе. Например, обожествят. Тут это запросто делается.

— Интересно, если я все же погибну, передерутся мои соратники или останутся верны клятве? — спросил я сам у себя, сворачиваясь калачиком на убитой в камень земле.

Поликсо права. Пока я жив, они останутся верны, поэтому мне не стоит умирать, иначе все пойдет прахом. А вот потерянные деньги придется вернуть, и причем очень быстро. Без денег мне конец. Нужно вербовать умных людей в разведку. У меня ведь ее практически нет. Нельзя основываться только на донесениях прикормленных купцов. Иметь разведслужбу из одной любительницы сдобных плюшек, одного киллера и двух немых палачей по сегодняшней жизни просто самоубийственно.

На этой оптимистичной ноте я провалился в черную пустоту сна, которая будет прерываться только ударами моей глупой башки о камень, когда в забытьи я попытаюсь выпрямиться во весь рост. Что же, запомним и это. Главное — вырваться отсюда, а остальное купим.

* * *

В то же самое время. Энгоми. Кипр.

Заседание царского совета, второе за все время, проходило в обстановке необыкновенно мрачной. На кирпичных стенах, покрытые белой штукатуркой, плясали короткие блики света, испускаемые бронзовыми треножниками. А крошечное окошко, в которое лились злые потоки полуденного солнца, прикрыли вовсе. Оттого-то в рабочих покоях государя стояла душная до затхлости полутьма.

Малыш Ил, сидевший в своей короне по правую руку от отцовского места, молчал, как ему и велела мать, а взрослые в очередной раз слушали письмо с перечислением позорных условий мира и клятв, которые пришлось дать их государю.

Царица Креуса, Рапану, глава Купеческой гильдии, Кассандра, старшая жрица Великой матери, диойкет Акамант, легат Абарис и казначей Доримах, бывший писец из заложников, выбившихся на самый верх благодаря цепкой памяти и способностям к математике. Вот те люди, в руках которых сосредоточилась власть после того, как разбойники Родоса и Лукки захватили в плен царя.

— Я их на куски порежу, — в очередной раз пророкотал Абарис, в растерянности сжимая и разжимая могучие кулаки, но тут же замолкал, вспоминая, что не может этого сделать никак.

Акамант, который давно уже позабыл ужасы войны, и к которому вернулось привычное брюшко, только морщился, но не говорил ничего. Нарядный хитон с пурпурной полосой и искусной вышивкой смотрелся чужеродным пятном здесь, где даже царица не надела украшений. Акамант сам чувствовал неуместность своего наряда и ерзал в смущении. Креуса, на лице которой была написана полнейшая растерянность, переводила взгляд с одного советника на другого, словно ища ответы на свои вопросы. Но те лишь стыдливо отводили глаза, и даже Рапану, обычно изворотливый и хитроумный, сейчас молчал, по привычке вытягивая губы трубочкой. Кассандра сидела, запустив пальцы в прическу из кос, и на сестру не смотрела. Ничего разумного ей в голову так и не пришло.

— Лишних денег в казне нет, — произнес Доримах, обращаясь к царице и ее сыну. — У меня учтено все до драхмы, царственные. Занять можно, конечно, но…

— Нужно будет, займем, — решительно ответила Креуса. — А пока я свои драгоценности отдам в казну, все ткани, медь и всю посуду. Поедим на глиняной. Я, когда за государя нашего замуж выходила, именно с такой и ела.

— И я отдам все, что есть, — решительно заявила Кассандра. — У меня немного своего добра, но я из храма приношения привезу. Богиня милостива. Она простит, если ее серебро на благое дело пойдет. На Сифнос корабль пошлем. Заберем все крохи, что из добычи есть, и все подношения Морскому богу. Если их нельзя использовать, чтобы нашего государя выкупить, то я и вовсе не знаю, для чего они нужны.

— И я отдам, все, что есть, — кивнул Абарис.

— И я, и я… — заявили остальные.

Только вот это все равно проблемы не решало. После тщательных подсчетов выяснилось, что наскребут таланта четыре. Как раз хватит, чтобы выкупить команды бирем.

— Если воинам не заплатить, недовольство пойдет, — прямо заявил Абарис. — Многие одним днем живут, от жалования до жалования. Все, что получают, несут в кабак и к девкам. Так и до грабежей недалеко.

— А если не заплатить рабочим на стройке, то они разнесут весь город, — задумчиво произнес Акамант. — Можно, конечно, все это проделать. Можно и купцов тряхнуть, да только боюсь я, урон государеву делу будет такой, что отмываться долго придется.

— Не выйдет, — коротко бросила Кассандра. — Самые богатые уже попрятали все и вывезли. Даже если пытать их начнем, получим крохи. А потом они разбегутся отсюда. Нет, купцов трогать нельзя.

Сиятельные погрузились в тоскливое молчание, в котором слышно было только злобное сопение Абариса и его же сдавленные ругательства. Раздался скрип двери, и Креуса, потемневшая от гнева, уставилась на Феано, которая вошла и поклонилась с самым почтительным видом.

— Да как ты посмела? — ледяным тоном спросила ее царица. — Кто позволил тебе войти сюда?

— Простите за дерзость, госпожа, — смиренно ответила Феано, опустив глаза к полу. — Нехорошие слухи по городу идут. С того корабля, с Родоса… Если правда, что государь наш в плену, то возьмите… вот… Я знаю, вам сейчас золото понадобится.

Все озадаченно уставились на ту, кто служил предметом зависти всех щеголих Энгоми. На ней сегодня нет ни привычной диадемы, усыпанной камнями, ни браслетов, ни перстней, ни драгоценных заколок. Она одета в льняной хитон, а волосы перехвачены синей лентой, как у зажиточной торговки. Все ее драгоценности лежали в резном ларце, который она поставила перед соперницей, которой когда-то проиграла вчистую.

— У меня ткани еще есть, — твердо посмотрела на всех Феано, — и ванна моя. Она из чистой меди сделана, и не меньше трех мин серебра стоит. Заберите все, госпожа. Господин наш говорит, что голыми мы приходим в этот мир, и голыми же уйдем. Что мне в побрякушках этих. Без нашего господина мы всего своего добра вмиг лишимся. Со всех сторон волки налетят, чтобы откусить кусок от его наследия.

Креуса, которая недоуменно смотрела на нее, вдруг отвернулась, чтобы смахнуть непрошеную слезу, пробежавшую по щеке. Тут все понимали, что не ее это роль, править при малолетнем сыне. Она неплохо управлялась с огромным хозяйством дворца, но, чтобы держать в узде буйных басилеев Пелопоннеса и архонтов островов, нужно нечто иное. То самое, чего у девятнадцатилетней царицы и в помине не было.

— Будет ли мне позволено услышать, как обстоят дела, и чего хотят эти люди? — смиренно произнесла Феано. — У меня ведь сердце разрывается от неизвестности. Еще раз простите за дерзость, госпожа.

— Акамант, прочитай это письмо еще раз, — равнодушно махнула рукой Креуса, которая почти уже пришла в себя. — Может, в этот раз услышим то, что хотим.

— Я, Эней, — в который раз за сегодня забубнил Акамант, — царь Алассии, Вилусы, Ахайи, Угарита, Милаванды и прочих земель, именем Морского бога клянусь, что ни я, ни потомство мое, ни жена моя с ее матерью, снохами, братьями, сестрами и их детьми, ни гекветы мои, ни писцы, ни слуги, никто из торгового люда и ни один из моих воинов не станет мстить царице Родоса Поликсо. Они не станут мстить и людям Родоса, их имуществу, полям и скоту. Они не станут мстить уважаемым вождям из Лукки… тут восемь имен… Им не мстит мой отец и мой брат. И не мстит их родня по женам, их друзья, воины и слуги. Им не мстят басилеи и воины Ахайи, Афин, Угарита, Милаванды и прочих земель, что кланяются престолу в Энгоми. Я не стану нанимать воинов в других странах. Я не стану подсылать к этим людям убийц и насылать на них порчу. Я не стану колдовать и молить богов, чтобы принести им зло. Не стану подговаривать никого из царей или вольных охотников, чтобы они свершили эту месть за меня. Я не стану искать путей, чтобы обойти эту клятву. Я не дам людей, оружия, кораблей, золота, меди, серебра и зерна тем, кто захочет воевать с ними. Ничего этого не станут делать ни моя жена, ни отец, ни брат, ни дети, ни те, кто служит мне или им.

— То есть отомстить мы не можем? — задумчиво произнесла Феано. Она, обладавшее необыкновенной памятью, запомнила все с первого раза и проговорила про себя, шевеля губами.

— Не можем, — хмуро ответил Абарис. — Никто их нас не может. Ни один из слуг. Ни один купец. Понимаешь! Никто! Ни один воин не имеет права оружие поднять. И нанять мы никого не можем. Нам родосцы и лукканцы могут теперь в лицо смеяться и грабить нас, торгуя без пошлин.

— Ну уж нет! — встряхнула Феано непослушной гривой волос. — Нельзя допустить такого, сиятельные. Если мы морским разбойникам платить будем, то Ахайя и Вилуса взбунтуются тут же. Для тамошней знати позор великий слабому владыке подчиняться. Мне ли не знать…

И Феано смутилась, поняв, что брякнула лишнее. Она старательно избегала воспоминаний о своем прошлом, похоронив их под ворохом новых вещей и впечатлений.

— Думаешь, мы сами этого не понимаем? — устало посмотрела на нее Кассандра. — Да только никто из нас не может им ничего сделать. Эта стерва всё до последней мелочи учла.

— Не всё, — усмехнулась вдруг Феано, блеснув ровным жемчугом зубов. — Да, из вас никто не может с Родосом войну развязать. Но ведь про меня в этом письме ничего не сказано. А я не царский слуга, не геквет и не воин. Я просто женщина дворца, живущая из милости у своего господина. Я сама найду денег, найму войско и возьму Родос.

— Но как? — глядя на нее выпученными глазами, спросил Абарис. — Мы ведь тебе даже советом помочь не имеем права. И обола ломаного не дадим.

— Я пока этого не знаю, — прикусила розовую губку Феано. — Но я обязательно что-нибудь придумаю. Великой Матерью клянусь, я этой суке сердце вырву. Знаете, как мне нашего господина и моей ванны жалко! До слез просто!

Она обвела взглядом Царский совет и прочитала в глазах присутствующих здесь людей немой вопрос: а на кой, собственно, тебе это понадобилось? Тебя ведь даже на ложе господин не берет. Неужели ты хочешь большего, никчемная приживалка?

Феано не стала развеивать их сомнения и скромнейше присела в уголке. Она понимала, что теперь ее никто и никогда не погонит отсюда. Она заслужила свое место.

Глава 17

Пару недель спустя. Сидон.

Рапану ненавидел этот город, хоть и был он лучшей гаванью на восточном берегу Великого моря. Слишком уж неприветлив он к чужакам, восприняв толику высокомерия у своих хозяев-египтян. Так поступает слуга богатого купца, считая себя выше, чем среднего достатка лавочник на соседнем рынке.Рапану помнил, как его едва не лишили здесь отцовского достояния, и сколько взяли в суде, чтобы вернуть то, что и так принадлежало ему. И как он жил здесь, перебиваясь ничтожными сделками, потому что никто не пустит чужака к серьезным делам. Они тут только для своих. Рапану с дрожью вспоминал, как считал оставшееся серебро, не зная, чем будет кормить огромную семью через пару месяцев. Ведь не только жены отца и сестры висели на его шее тяжелым камнем, но и слуги, и их жены и дети. Немыслимый позор для царского тамкара выгнать на улицу тех, чьи предки служили его семье поколениями. Боги покарают за такое нечестие.

Гавань Сидона полна кораблей, ведь эта земля — единственный источник дерева для Египта. Фенху, плотники, так называют сидонян и библосцев их хозяева. Вот они, стоят на причале, пересчитывают стволы, уложенные на корабль. Рапану с любопытством разглядывал египтянина, исправно потевшего в парике из овечьей шерсти. Он явно гордится собой. Льняная юбка, собранная в мелкую складочку, выпирающий голый живот, намекающий на обильный стол господина царского писца, и высокомерное выражение безбородого лица, бывающее только у тех, кто унюхал какую-нибудь дрянь. Таков был истинный повелитель этой земли, а вовсе не мелек Эшмуназар1, сидящий во дворце на царской горе. Его величество Рамзес, Господин неба, отстоял эту землю в битве при Джахе, сокрушив «живущих на кораблях», которые пошли сюда посуху из страны Амурру. Впрочем, власть египтян здесь таяла на глазах, а держалась она только на поставках зерна. Гарнизоны становились все меньше, а из некоторых городов их давно уже вывели.

Сидон наслаждался плодами мира и богател на глазах. И даже то, что лет пять назад его ограбили морские разбойники, сказалось на нем не слишком сильно. Город мгновенно затянул свои раны, а его купцы поплыли во все концы Великого моря. Ну как во все… Только туда, куда им разрешают плавать слуги проклятого царя Алассии. Сидонцев теперь не пускают в Аххияву и Трою, а с Эгейских островов, где они добывали рабынь, пурпур и рыбу, вышибли безо всякой жалости. И тем не менее, за займом Рапану прибыл именно сюда. Нет таких денег у купцов Энгоми и Угарита. Ведь они вложены в товары, которые разошлись по всему свету. Кое-что нашлось, конечно, но три таланта золота нужно занять где угодно и на любых условиях. Чудовищная сумма, превышающая стоимость всех кораблей, что лениво покачиваются на волнах в сидонской гавани.

Рапану сошел на причал, ревниво отметив деловитую суету конкурирующего порта. Вокруг него разливалось людское море, где все куда-то торопились, все что-то кому-то хотели продать, и где все призывали богов, доказывая, что дают лучшую цену. Огромный базар, раскинувшийся между гаванью и предместьями города, не умолкал ни на мгновение. Рапану шел именно сюда, чтобы встретиться с одним из компаньонов отца, отношения с которыми остались если не дружескими, то хотя бы деловыми. О дружбе сейчас приходится забыть. Ушлых тамкаров царя Энея ненавидят во всех торговых городах египетского Ханаана, от Библа и до самой Газы.

Рапану ловко уворачивался от тех, кто тащил его за руку в лавку с коврами, с украшениями или цветными тканями. В другое время он обязательно провел бы тут час-другой, азартно торгуясь за какую-нибудь мелочь. И обязательно купил бы ее, одержав победу над обижено сопящим купцом. Но только не сегодня…

— Мне сюда! — буркнул Рапану и приказал слуге, который нес тяжелую суму и что-то массивное, укутанное в полотно, из-под которого раздавалось обеспокоенное курлыканье. — Тут стой!

Он решительно вошел под сень лавки, заваленной всем подряд. От бронзовых мечей и египетских амулетов до грубых хитонов, сложенных в аккуратную стопку. Их хорошо берут. Купил какой-нибудь матрос обычный прямоугольник, сотканный из овечьей шерсти, просунул голову в дыру, подпоясался веревкой и пошел своей дорогой.

— Почтенный Магон! Да благословит Баал-Цафон твою торговлю! Пусть он даст ветер в твои паруса!

Рапану изобразил почтительный поклон равного, прижав руку к сердцу и растянув губы в улыбке, которая должна была означать дружелюбие. Кажущаяся простота лавки не могла обмануть знающего человека. Хоть здесь обычные стены из глиняного кирпича с соломой и грубо сколоченный стол, но хозяин всего этого был очень, очень богат. Богат и умен, раз не выставлял свое богатство напоказ. Опасно это в том мире, где люди без пощады режут друг друга за добрый лужок с крошечным ручейком.

— Почтенный Рапану? — поднял брови купец, немало удивленный этим визитом. — Благослови тебя Баал-Малаге, Господин гавани. Пусть он услышит голос твой. Что привело тебя в наши земли? Я слышал, ты стал так велик, что теперь старые друзья для тебя — пыль под ногами.

— На меня наговаривают, почтенный Магон, — вежливо ответил Рапану, благодарно кивнув. Ему предложили сесть, и он упал в простое кресло с гнутой спинкой. — Я помню всех, кто остался верным другом моему отцу и не пытался присвоить его имущество. Почтенный Уртену погиб в бою, защищая свой город, и его память священна для меня. Хотя… ты мудр, почтенный Магон. Мой отец всегда говорил, что когда человек богатеет, с ним приходится знакомиться заново.

Безмолвный слуга поставил на стол кувшин и хлеб, а почтенные купцы похихикали в завитые бороды, добрым словом поминая остроумие покойного тамкара. Он пару раз облапошил самого Магона, чем вселил в того немалое уважение. Потом, когда чаша вина была осушена, а свежая лепешка съедена, Магон вопросительно уставился на Рапану, намекая, что неплохо бы перейти к делу. На столе сидонского торговца стоят песочные часы, завораживая собеседников неумолимым ходом времени. Ведь время — деньги. Тут этот постулат приняли очень быстро.

— У меня намечается большое дело, почтенный Магон, — начал Рапану, тщательно подбирая слова. — Очень большое. Настолько, что одному мне никак не справиться. Хотел занять денег.

— Что за дело и сколько ты хочешь? — заинтересованно посмотрел на него купец.

— Мне нужно три таланта золота сроком на год, — твердо ответил Рапану, а его собеседник в изумлении откинулся на спинку кресла, сверля гостя недоверчивым взглядом.

— И впрямь, большое у тебя дело, — вымолвил он наконец. — И куда же ты хочешь вложить такую прорву золота? Ты решил скупить все, что есть на Великом море? Или поехать в Вавилон, где золото в цене?

— Я предпочел бы не раскрывать тебе своих тайн, почтенный, — сухо ответил Рапану. — Это купеческие дела, они не терпят пустой болтовни.

— Тогда я не стану продолжать этот разговор, — процедил сидонянин. — Сумма чудовищная. Нельзя давать ее без гарантий возврата.

— Казна Энгоми даст за меня поручительство, — ответил Рапану поморщившись. Он не хотел этого говорить, но на глупость собеседника не рассчитывал. Он бы и сам не дал такой займ, если бы пришли к нему.

— Казна Энгоми, значит, — лицо купца осветила людоедская улыбочка. — Я, кажется, знаю, что за дело ты затеял, почтенный Рапану.

— Знать и догадываться — разные вещи, — все так же сухо произнес Рапану. — Деньги нужны мне, чтобы вести дела. И я готов обсудить условия. Могу предложить треть в виде лихвы. Для начала…

— Хорошо, что ты пришел именно ко мне, — сидонянин, улыбка которого потухла, в растерянности крутил в руках потертый абак2 с костяшками из клыков водяного быка. — Ты не понимаешь, почтенный Рапану, что сейчас происходит. Родосцы и лукканцы хвалятся в каждом порту, что пленили самого царя Энея. Говорят, он сидит в яме как беглый раб. И что он дал такую клятву, что ничего не сможет сделать своим обидчикам. Твоего царя больше не боятся, Рапану, он показал свою слабость. Восточный берег бурлит, как котел. Люди только и обсуждают новости с севера. Многие благодарственные жертвы в храмы понесли. Молятся, чтобы подох твой царь в той яме. Я говорю с тобой только потому, что наши отцы, деды и прадеды вели общие дела и были гостеприимцами. Более того скажу, если узнают, что я веду с тобой этот разговор, мне не поздоровится. Уходи. Тебе никто ничего не даст ни в Сидоне, ни в Библе, ни в Тире. Твоего царя ненавидят. Никто не хочет его освобождения.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, почтенный, — с каменным лицом ответил Рапану. — Я всего лишь купец, пусть и приближенный к государю. Выкупом занимается царица и диойкет, меня это не касается.

— Я по-прежнему твой гостеприимец, почтенный Рапану, — мягко ответил сидонянин. — Но я клянусь тебе, что все сказанное мной — правда. Побыстрей покинь Сидон, пока весть о твоем прибытии не попала на царскую гору. А она попадет туда сразу же, как только ты переступишь порог этого дома. Я сам отнесу ее, скажу, что ты предлагал мне медь, но мы не сошлись в цене. Запомнил? Медь! Это все, что я могу для тебя сделать.

— Я понял тебя, — Рапану встал и коротко поклонился. — Преуспевай в своих путях, почтенный Магон!

— Да не оставит тебя милость богов, почтенный Рапану!

— Сделай мне последнее одолжение, — Рапану хлопнул в ладоши, а когда с улицы вошел слуга, поставил на стол клетку с голубем и тяжелую суму, глухо звякнувшую обожженной глиной. — Передай послание своему царю, почтенный Магон. Ты найдешь в сумке табличку и для себя. Сделай в точности, как там написано, и выпусти голубя. И тогда твой корабль, который по странному недоразумению не может выйти из порта Энгоми, попадет домой целым и невредимым. Я лично займусь этим.

Пока отцовский компаньон наливался дурной кровью и копил ругательства, Рапану спешно выскочил из лавки и зашагал в сторону своего корабля.

— Не хотите давать денег, сволочи, тем хуже для вас, — ворчал Рапану, затылком чувствуя недоброжелательные взгляды. — Значит, работаем по плану Б. Дело сделано! Теперь надо бежать из этого проклятого города!

Ему, конечно, казалось, что на него все смотрят, но отплыть стоило немедленно. Если уже самого царя Энея здесь не боятся, то и он сам может оказаться в яме. Почтенный Рапану оттоптал немало ног в борьбе за рынок Египта.

* * *

В то же самое время .

Крепкие путы священной клятвы не давали Кноссо разгуляться. Клятва и отсутствие оружия. Он остался в одной набедренной повязке, как и все тут. Ножи, копья, кольца и даже ожерелья кентархов, обозначающие их ранг, — все было снято жадными до добычи врагами. Даже тот самый браслет, что царь Эней подарил счастливчику Диоклу, отобрали. Вот потому-то критянин, не имея возможности выпустить кишки этой помеси осла, свиньи и собаки, только мечтал об этом, лежа на песчаном берегу и любуясь на море. Никто из его людей даже не думал бежать или бунтовать. Зачем? Их кормили, их поселили в дома горожан, которых для этого выгнали пинками. Их даже пальцем не трогали. Пираты свято блюли свои клятвы. Ровно до того самого дня, как три кипрских гиппогога привезли выкуп.

— Ну что, бывайте, парни! — ласково оскалился Кноссо, когда вступил на борт корабля. Это он сказал лукканцам, которые сверлили его ненавидящими взглядами. Если бы взгляды могли жечь, Кноссо уже превратился бы в уголек.

— Свидимся еще, — пообещали они.

— Да уж, не сомневайтесь, — оскал Кноссо превратился в маску свирепой ярости. — Великое море — оно ведь не так уж и велико, если подумать. Ждите в гости, овцелюбы. Дядя Кноссо придет за своим. Вы забрали мое ожерелье, а я сделаю себе новое из ваших глаз. Пусть Морской бог будет мне свидетелем. Он получит от меня невиданную жертву.

— Хепа! — с надеждой посмотрел на вожака стражник. — Договор ведь исполнен. Я могу ему сердце вырезать?

— Не можешь, — мрачно ответил Хепа, сплюнув сквозь дырку в зубах. — До самого Энгоми клятва действует. Пусть мелет языком, сволочь проклятая. Он все равно покойник.

На этой счастливой ноте три с лишним сотни человек отплыли домой, сгорая от стыда за все, что произошло. Их царь сидит в яме, а они получили свободу. Позор немыслимый. И всю дорогу до Энгоми пламя в сердцах разгоралось все сильнее с каждым днем, благо добрались они непривычно быстро. Парни просто умирали на веслах, словно стараясь расплескать предавшие их волны.

Кноссо сошел на берег, пряча глаза от людей. Его никогда не видели таким. Господин наварх всегда одевался немыслимо пестро и был увешан золотом, словно египетская царица. А теперь он почти нищий. По босяцкой привычке Кноссо все, что имел, надевал на себя.

— Эй, ты! — махнул он мужичку, впряженному в оглобли чудной колесницы. В ней скамья сделана и плетеная из лозы крыша, чтобы седоку солнышко голову не напекло. Эта мода совсем недавно пошла, и называлась такая повозка «рикша». Что за рикша и почему именно рикша, никто не знал. Но сейчас столько новых слов каждый день появлялось, что никто и внимания на это не обратил. Вон, про котлеты тут тоже раньше не слышали, а теперь уплетают их за милую душу.

— В любое место города — обол, господин, — угодливо согнулся рикша, который скучал без седоков уже который час, переступая босыми ногами по раскаленной дороге. Не шла сегодня работа. Тем не менее, он особенно ни на что не рассчитывал, критически оценивая непрезентабельный вид будущего пассажира.

— К царской горе, к дому Кноссо, — махнул критянин, и возница широко раскрыл глаза. Узнал.

Кноссо, трясясь в легкой повозке, хмуро смотрел по сторонам. Город жил своей жизнью, словно и не произошло ничего. Плиты улицы Процессий бежали к порту каменной рекой, удлинившись за время отсутствия наварха на целую сотню шагов. Храм Великой матери обрастал стенами, а статуя богини, чье лицо показалось Кноссо смутно знакомым, проявлялось все четче из куска паросского мрамора, окруженного со всех сторон лесами.

— Чтоб ты провалился, сын пьяной шлюхи! — орал какой-то крепкий малый из местных, охаживая палкой тощего мужичка в набедренной повязке. — Кто так плиты кладет! Ровно класть надо! Понял, шакалий выкидыш? Грязь в работе противна Маат!

Каждое свое ругательство малый сопровождал сочным ударом, от которого нерадивый рабочий только повизгивал, но бежать или закрываться не смел, покорно подставляя спину.

— Понял? — ревел тот, что с палкой.

— Понял! Понял! Только не бейте, господин! — верещал бедолага, а когда его колотить перестали, несмело спросил.

— Простите, господин начальник работ! А Маат — это кто? Это бог такой?

— Я точно не знаю, — почесал тот могучий загривок. — Но этот Маат почему-то очень любит, чтобы плиты на дороге ровно лежали. Зачем ему это нужно, я тоже не знаю, но думаю, что это колдовство какое-то.

— А почему вы так думаете, господин? — жадно спросил рабочий.

— А по-другому и быть не может, — убежденно произнес начальник работ. — Ну какая разница, криво они лежат или ровно? Разве это важно? А вот то, что господин Анхер, когда твою работу увидит, с меня шкуру спустит, это важно! Он это называет потоком благостного вразумления. Я тебя только что вразумил. И если ты сейчас все не переделаешь, я тебя еще раз вразумлю. Да так, что ты у меня новую шкуру отращивать будешь. Чего рот раскрыл, тупой фенху? Плиты кривые видишь? Устремился!

Окончания этого разговора Кноссо не слышал, потому что он потонул в веселом гомоне толпы. Весело журчит вода неподалеку. Рядом колодец, и там клубится народ с кувшинами. Тут, под дорогой, проложена рукотворная река из глиняных труб. Во дворах господских домов есть свои колодцы. Соизволением государя такое самым близким разрешено. У Кноссо тоже свой колодец есть. Жена чуть в обморок не упала, когда такую роскошь увидела. Нищая ведь рыбачка с Крита, что с нее взять…

— Расплатиться бы, господин, — несмело намекнул рикша, видя, что к нужному месту они уже подъехали, а клиент всё сидит, уставившись в одну точку. Как будто окаменел.

— Деньги в доме, — ответил Кноссо очнувшись. — Никуда не уходи. Поедем в храм Наказующей.

— Не поеду я туда! — рикша испуганно схватился за амулет. — Дурное место, господин наварх. Не губите.

— Драхму дам, — небрежно бросил Кноссо. — Будешь ждать, пока я помолюсь, а потом назад отвезешь.

— Конечно, господин! — просиял возница. — К храму Наказующей! Мигом домчу!

Кноссо постучал в ворота, а когда старый слуга-критянин открыл ему, быстрой поступью вошел в дом. Визжащий комок, который оказался сворой его детей, облепил господина наварха, и он начал старательно доставать из него по очереди то какого-нибудь сына, то дочь, целуя свежие румяные щечки. В этом доме не бедствовали, и щечки его отпрыски наели всем на зависть.

— Вернулся, — жена, которая хоронила Кноссо каждый раз, когда он уходил в море, смотрела на него красными от слез глазами.

Ей лет тридцать. Она почти черная от солнца, которое палило ее много лет, и она родила восемь детей, из которых выжило пять. И даже то немыслимое богатство, что свалилось ей на голову, она воспринимала с большой осторожностью, не веря в происходящее до последней секунды.

— Терисса! — резко сказал Кноссо. — Новый хитон, сандалии, пояс, нож и все ценное, что есть в доме. Быстро!

— Всё? — схватилась та за пышную грудь. Терисса на сытной еде изрядно прибавила в нужных местах, что стоило ей повышенного внимания собственного мужа. Она и сейчас была на сносях.

— Все, что есть, — подтвердил Кноссо. — Еще наживем.

Терисса всхлипнула, но спорить не посмела. Муженек ее, хоть и оставался тощим как весло, руку имел тяжелую, нрав дурной, и два раза повторять не любил. Уже через пару минут Кноссо трясся в рикше, прижимая к себе пурпурный плащ, завязанный узлом. Тут украшения жены, драгоценный пояс, два серебряных кубка и золотой скарабей. До храма полчаса неспешной езды, и рикша, который в эту сторону бежал под гору, даже песенку какую-то напевал. У него имелся повод для радости: господин наварх заплатил вперед.

Тихий полумрак крошечного храма оглашала лишь песнь двух жриц. Одна старая, седая уже, с лицом, испещренным глубокими морщинами. Другая же — совсем юная девушка, мило угловатая, с непривычно светлыми волосами, струящимися по тонкой спине. Обе они стояли перед жуткой птицей, распушившей медные перья-кинжалы, и пели, подняв руки.

О Немезида, неотвратимая, таящая ненависть.

Ты, что идёшь следом за дерзостью смертных,

Око богов, всевидящее в сумраке.

Ты — мера хранящая, взвешивающая души.

Ты ночью крадёшься в черной тишине,

Чтобы возложить тяжесть возмездия

На тех, кто преступил границу дозволенного.

Ты — меч правды, что без гнева карает,

Ты — весы, что склоняются к равновесию.

Немезида Мстительница, в чертогах справедливости,

Тебе ведомо всё: и помыслы, и скрытые деяния.

Ты мстишь за забытое, и за гордыню, и за хулу,

Ты — судья с лицом ужаса, но с сердцем безупречным.

Твои шаги звучат в зале времени,

А имя твоё — молчаливый приговор.

Владычица справедливости, дарующая покой.

Ты та, кто приходит ночью, чтобы дать мщение.

Не будь мне врагом, но научи гневу праведному.

Даруй мне скромность, дабы не пасть в бездну

Где возмездие — твой последний дар.

Взываю к тебе с благоговением,

Ночная, Справедливая, Тайная Хранительница:

Оберегай меру, учи терпению,

Пусть не познаю я твой гнев, но познаю твою мудрость.

Кноссо, которого в дрожь бросало и от гимна, и от созерцания самой богини, покорно ждал своей очереди. В этот храм приходили нечасто, только тогда, когда чаша терпения переполнялась, и человек просил у высших сил справедливой мести. Или когда он хотел вершить справедливость сам. Жрицы ушли в темноту храма, а Кноссо впился жадным взглядом в лазурную синеву глаз.Он жарко шептал.

— Мести прошу, Богиня! Не дай погибнуть на этом пути, иначе жизнь моя закончена будет позором. У меня много всего с собой, но я тебе пока ничего не дам. Прости, госпожа. Не могу! Надо нашего царя выкупить. Если на слово поверишь, то знай, я тебе небывалую жертву принесу. Такую, какой у тебя еще не было. Только дай удачи на этом пути, и в огне перед тобой сгорит десять сердец моих врагов. Я своей рукой убью их и возьму их жен на глазах у воинов… Проклятье! Не могу! Клятву же государь дал! Господин мой в яме сидит, пока я по земле хожу. Я ведь на меч готов броситься от стыда! Вразуми, Приходящая ночью, как мне свершить свою месть! Я буду ждать.

Он резко развернулся и сел в рикшу, чувствуя затылком заинтересованный взгляд богини. Она точно услышала его. Пора во дворец…

Заседание Царского совета шло теперь часто и занимало большую часть дня. Кноссо этого не знал, а потому был немало удивлен тому, что все люди, которых он искал, собрались в одном месте.

Ванасса, одетая непривычно просто, великая жрица Кассандра, легат Абарис, диойкет Акамант и казначей, имени которого Кноссо еще не знал. Его совсем недавно назначили, из простых писцов поднялся. Купец Рапану, на котором лица нет, отводит глаза в сторону. Дерьмово ему, это Кноссо сразу заметил. А еще в уголке скромнейше сидит госпожа Феано, от вида которой Кноссо словно молния от макушки до пят пробила. И не от того, что баба она красивая, а от того, что понял он, чье лицо египтянин Анхер в мраморе высекает.

— Простите, госпожа, — склонился Кноссо перед царицей, — не уберегли мы господина нашего. Примите мой дар. Пусть в счет выкупа пойдет. Мало здесь, я остального лишился в плену. Простите еще раз.

И он положил на стол бесценный плащ, связанный в узел, словно это была простая тряпка. Золото и серебро звякнуло глухо, нарушив тишину покоев царя.

— Видишь, сынок, — улыбнулась бледными губами Креуса сидящему рядом наследнику. — Очень легко понять, кто верный слуга твоему отцу, а кто только притворяется таковым. У нас нет денег, чтобы внести выкуп, а господин наварх последнее принес. Алчные сидонцы не дали нам ничего, даже под двойную лихву. Они не скрывают того, что теперь нам враги. Уже и на наших купцов нападают. Корабль из Пилоса ограбили…

— Я знаю, что у нас нет денег, ванасса, — деловито произнес Кноссо. — Иначе господин был бы уже здесь. А сколько нужно?

— Чуть больше трех талантов, — неохотно ответил Рапану. — Золотом. И взять их нам сейчас негде. Пока придут караваны, пройдет не один месяц. И мы приказали кораблям не покидать портов Египта. Сидонцы вышли на охоту, и море теперь для них небезопасно. Мы сообщили чати Та, что их слуги нападают на нас.

— Сидонцы, говорите, денег не дали… — хищно оскалился Кноссо. — И нападают! А ведь они под рукой самого фараона ходят, и мы никогда не ссорились с ними. Ну что же… Пять бирем мы потеряли, но восемнадцать-то остались.

— Девятнадцать, — поправил его Акамант. — В Угарите только что спустили на воду новый корабль. И пока это все. Мы пошлем голубя, чтобы верфи остановили. Нам нечем платить мастерам.

— Ни в коем случае! — захохотал Кноссо, которого охватило бесшабашное веселье. — Пусть работают. У нас нет денег? Я займусь этим, госпожа. У нас есть корабли. У нас есть враги. Не вижу ни одной причины для бедности.

Царский совет переглянулся. Веселья наварха здесь никто не разделял, они знали больше, чем он. И тем не менее, никакого другого предложения не последовало. Они ведь уже объявили войну Сидону. У них и выбора иного не было. Если не отомстить за эти нападения, то уже завтра для купцов царя Энея в море просто не останется места. Никто не станет договариваться со слабым. Ну а то, что сидонцев они сами же и спровоцировали на эту войну, наварху знать совершенно не обязательно. Тонкая игра, в результате которой египтяне должны остаться друзьями и торговыми партнерами, уже началась…

1 Титул царя на семитских языках звучал как мелек, мелех или малик. Точное имя сидонского царя, правившего в этот период, неизвестно. Он не упоминался по имени и был вассалом фараонов. В это время власть египтян на Ближнем Востоке резко ослабела, и они не имели возможности для тотального контроля происходящего. Фактическую независимость финикийские города получили после смерти Рамзеса III, но верховную власть фараонов продолжали признавать. Египет окончательно потерял Ханаан только в 1130-х годах до новой эры, а в описываемое время там стояли небольшие гарнизоны, работали писцы и администраторы. Все усилия Египта были направлены на контроль поступления строевого леса. Остальное их интересовало в гораздо меньшей степени.

2 Абак — древнейшая разновидность счетов.

Глава 18

В то же самое время. Сидон.

Гадостно было на душе почтенного купца Магона, но деваться некуда. Его корабль пошел в Энгоми за товаром, как и всегда. Некуда больше идти сидонским купцам. Именно там они оставляют груз из кедровых бревен, стекла, страусиных яиц, гиппопотамьих клыков, пурпура и крашеных тканей. А забирают оттуда красивую посуду, украшения, бронзовые жаровни, железный инструмент, оружие и груз меди, которой с каждым месяцем царские писцы дают все меньше и меньше. Приходится покупать готовые изделия, отчего волком воют мастера-медники по всему Восточном берегу. Никому становится не нужна их работа, и то одна семья, то другая перебиралась за море, в гостеприимный Энгоми, будь он неладен.

А тут еще и Рапану со своей вежливой просьбой… То, что никакой просьбой тут и не пахнет, Магон прекрасно понимал. Он же не дурак. Большая война на носу, которая не закончится взаимными налетами на корабли. А ведь отношения с сыном старого компаньона оставались единственной возможностью, которая еще позволяла ему держаться на плаву, получая медные слитки в виде бычьей шкуры. Вот потому-то почтенный купец оделся нарядно, но без излишеств, принес жертвы в храме Эшмуна, небесного покровителя текущего царя, и пошел во дворец, не ожидая для себя от этого визита ничего хорошего.

Он пробормотал молитву, пообещав богатую жертву в случае благоприятного исхода, и направился на гору, где, окруженный крепкой стеной, и жил царь Эшмуназар. Да продлятся годы его… Почтенный Магон хорошо знаком с самим господином раб бет мелеком, управляющим дворца. Ему-то он и отнесет весь груз обожженной глины, который вручил ему Рапану.

Сидон — город торговый, да еще и ограбленный недавно, а потому дворец выглядел скорее неприветливо и угрюмо, чем роскошно. Пузатые колонны из тесанного камня, кирпичные стены и балки из потемневшего кедра — так жили все здесь. Но дом царя занимал несколько кварталов, совмещая в себе по обычаю и жилье, и казармы, и склады, и мастерские. К господину раб бет мелеку купец попал сразу же, но тот, едва взглянув на таблички, испещренные убористой аккадской клинописью, вытер покрывшийся мелкой испариной лоб и бросился из своих покоев вон, приказав Магону:

— Жди здесь!

— Дерьмо! — уныло признался сам себе Магон и встал около стены, похотливым взглядом провожая какую-то грудастую рабыню, что тащила мимо него большой мешок с шерстью.

— За мной иди! — господин управляющий появился рядом так быстро, что купец даже взглядом моргнуть не успел.

И впрямь, скверно все выходит, раз к самому царю зовут. Любой водонос знает, что чем меньше ты видишь своего повелителя, тем полнее твоя казна. Впрочем, царь портового города — это не живой бог, как у египтян. Это первый из купцов, который торговое дело знает до тонкости, умело лавируя между группировками богатеев. Царь Эшмуназар именно таков. Прожженный хитрец, каких мало. Поздороваешься с таким и идешь пересчитывать пальцы. Это, с точки зрения почтенного Магона, качество, весьма полезное для хорошего правителя.

Царь встретил его по-простому, в малых покоях. А это значило, что разговор пойдет серьезный и без лишних церемоний. Купец поклонился, коснувшись земли кончиками пальцев, а потом, повинуясь движению густой брови повелителя, рассказал все — от начала и до конца. Кто к нему пришел, когда и зачем. Что сказал, в какой последовательности и с каким выражением лица.

— Тебе нужно было задержать его и передать страже, — скривился Эшмуназар, недовольно фыркнув в густую, завитую мелкими колечками бороду.

— Мой корабль остался в порту Энгоми, господин, — почтительно напомнил купец. — И вся команда. Если я не сделаю то, что велено, товар конфискуют, а людей продадут.

Вместо ответа царь приказал читать таблицы, которые писец перебирал по одной. И с каждой минутой Эшмуназар все больше наливался гневом.

— Наследник Ил называет меня братом, — зло произнес он, — и требует, чтобы мы вернули два захваченных корабля, товар и людей. А также, чтобы мы выдали виновных, которых он, мальчишка, накажет в соответствии с законами народа Моря. Кстати, а что у них положено за морской разбой, Гербаал? — обратился царь к писцу, стоявшему рядом.

— Если хоть один человек погиб, то распятие, величайший, — почтительно ответил тот. — Если просто разбой, то рудники. Корабль и товар конфискуют.

— Дикость какая-то, — царь потер виски, пытаясь осмыслить безумные вести. — Откуда взялись такие странные обычаи? При чем тут вообще я? Пусть сами разбираются с купцами. Я не отвечаю за их дела. Кстати, а что они могут сделать нам? Их царь сидит в яме, лучшие корабли потеряны, наследник — ребенок, а войско разбросано по всему Великому морю. И они не посмеют покуситься на Сидон, ведь тут сидят писцы самого Господина Неба. И еще интересно, с чего бы это у них такая отвага открылась?

— По слухам, вернулся из плена этот негодяй Кноссо и его люди, господин, — ответил купец. — У них девятнадцать бирем. Ну и сколько-то купеческих кораблей могут набить лучниками.

— Девятнадцать бирем? — скривился Эшмуназар. — Немного. Даже у нас их уже пятнадцать, и в Тире столько же. А у библосцов больше двадцати. Но у этих сволочей и с лесом куда лучше, чем у остальных. На наше счастье, Угарит кедром не слишком богат, и он у них далеко в горах растет. Все это очень странно. Чего они еще хотят? Читай дальше!

— Он требует возмещения убытков, величайший, — проговорил писец. — А еще требует выплатить штраф в пять талантов золотом.

— Что??? — царь побагровел, схватил табличку, прочитал, не веря своим глазам, а потом со всего размаху бросил ее в стену. Обожженная глина брызнула веселыми осколками, похоронив все надежды Магона на хорошую торговлю.

— Да они там спятили, что ли? — заорал царь. — Пиши наместнику Бируты(1), пусть готовит корабли и людей. Пиши царям Библа, Тира, Дора, Ашдода, Акко и Арвада! Пусть выйдут на войну вместе с нами. Мы раздавим зазнавшегося дарданца… ну или кто там это письмо писал!

— В Пер-Рамзес будем писать, величайший? — напомнил вельможа.

— Зачем, они и так знают, — произнес царь, но осекся, недобро покосившись на Магона.

Присутствие египтян в Ханаане становилось все более призрачным, но без их помощи торговые города не продержатся и пары лет. Это понимали все. Слишком они еще слабы, и слишком зависят от Египта в поставках зерна.

— Мне думается, государь, — невесело сказал вдруг Магон, — что нужно предупредить наших купцов. В Энгоми догадываются, как вы ответите на их послание. Их охотники выйдут в море еще до заката.

Почтенный купец благоразумно не стал уточнять, как именно в Энгоми так быстро узнают о решении сидонского царя. Ведь это он выпустит голубя с черной ленточкой на лапке, и тогда его корабль преспокойно пойдет домой, имея охранную грамоту самого господина диойкета. И он совсем не разделяет уверенности своего государя в том, воевать с Алассией — хорошая идея. И этот странный визит Рапану… Зачем известному на все Великое море проныре по доброй воле совать голову в пасть льва? Тут что-то нечисто. Магон, имеющий десятки поколений предков-торговцев, не сомневался в этом ни на минуту. Он слишком хорошо знал людей.

* * *

В то же самое время. Родос.

Как можно подцепить вшей, сидя в одиночной камере? Теперь я знаю ответ на этот вопрос. Немытая сволота, которая пялится на меня сверху, трясет своими патлами. Никогда еще я так сильно не хотел выпустить кому-нибудь кишки. Я вообще человек не злой, и даже порой слишком мягкий. Но сейчас во мне пробудились самые темные стороны натуры, о которых я даже не подозревал. Я закрывал глаза и словно наяву видел, как моих охранников сажают на кол или распинают, а они плачут и клятвенно обещают постричься наголо, принять ванну и посыпать голову дустом. Только не помогало это. В самый ответственный момент зловредная тварь впивалась в меня с особенной страстью, и я начинал чесаться, как ненормальный, надеясь ее придавить. Тщетно. Вошь, получив доступ к царскому телу, чувствовала себя как в ресторане и в роддоме одновременно. И это сильно сказалось на моем самочувствии.

Кого там у нас заели вши? Папу Пия II, кажется, веке этак в пятнадцатом. Благочестивейший был прелат, вообще никогда не мылся. Вот и подцепил сыпной тиф, который эта дрянь переносит. Интересно, а как от него пахло? Наверное, примерно так же, как от меня сейчас. У нас борьба с насекомыми ведется системно. Одежда прожаривается, а телесная чистота введена в ранг священных добродетелей. Волосы с интимных мест удаляют, воду процеживают и кипятят, а мясо тщательно прожаривают, особенно дичину. Есть медвежатину я запретил отдельной статьей в уставе. Это же ходячий трихинеллёз. А теперь у меня вот такая радость, не дающая подремать по-человечески. О нормальном сне уже давно речь не идет. Скрюченное положение привело к тому, что начало ломить поясницу, и вместо сна я впадаю в какое-то забытье, из которого выхожу внезапными вспышками. Либо спина болит, либо укус особенно сильный. И даже то подобие зарядки, которое я пытаюсь устроить сам себе в этом каменном мешке, помогает мало. Набор упражнений у меня крайне ограниченный.

Я задрал голову наверх и занялся единственным доступным мне развлечением: смотрел, как тучки бегут по небу. Есть еще, конечно, Поликсо с ее душещипательными беседами, но отнести эти визиты к развлечениям нельзя никак. Ей я тоже готов выпустить кишки. Эта тетка надоела мне до крайности. Стокгольмский синдром? Нет, не слышал. Солнце уже село, и она снова приперлась и кряхтит у меня над головой. Это она устраивает свою тяжеловесную корму на чурбаке, с которого согнала собственного стражника. Я ее узнаю даже без слов.

— Ты там живой, царь? — произнесла она привычное приветствие.

Я отвечать не стал, решив привнести интригу в наши отношения. Просто сижу и молчу, пока она озадаченно сопит.

— Эй? — в ее голосе послышалось удивление. — Ты чего молчишь?

Я снова не стал отвечать, наслаждаясь своим ураганным чувством юмора. Нет, во мне и впрямь пропал комик. Я бы стадионы собирал. Хотя нет, стадионы вряд ли. Но уж дома культуры точно! Вон как усиливается сопение, означающее, что обширная задница царицы начала покидать пенек. Тень, закрывшая собой небо, ознаменовала собой появление царицы Поликсо над темнотой моего колодца.

— Э-эй! — услышал я требовательный голос. — Ты живой? Почему молчишь?

Она повернулась к страже и прокричала густым басом.

— Эй, бездельники! Почему он молчит?

— Не знаем, царица, — послышались растерянные голоса. — Еду спустили, как обычно. И ведро для нужды тоже. Живой был.

— Факел мне! — решительно произнесла Поликсо, и уже через минуту в черную темноту проема полетела связка горящих веток.

— Ты там совсем сдурела, старуха? — заревел я, закашлявшись в густом дыму. — Просто посветить не могла?

— Не могла, — обиженно поджала губы Поликсо, снова устраиваясь на пеньке.

Я же, матерясь на трех языках, сбил пламя и теперь сидел, выплевывая собственные легкие в надсадном кашле. Проветрить колодец не так-то легко, можете мне поверить. Нужно еще дождаться, когда ветки перестанут тлеть, а дым улетучится. Он, кстати, почему-то совсем не спешит этого сделать, наверное, вступил в сговор с моими врагами. Одна радость. Проклятая тварь, что грызет меня день и ночь, теперь тоже испытывает легкий дискомфорт.

— Корабли твоих купцов на север плывут, — сказала она мне, решив сегодня не предлагать вина. Видимо, за плохое поведение. Впрочем, я еще ни разу не согласился, так что невелика потеря.

— А зачем они туда плывут? — озадаченно спросил я.

— Убегают на Сифнос, — злорадно ответила Поликсо. — Жена твоя с гекветами решила с Сидоном сцепиться. Времени лучше не нашла, дуреха. Скажи, царь, она у тебя на голову скорбная? У Эшмуназара боевые корабли хоть и похуже, чем у тебя, но их почти столько же. А если он царей Тира и Библа в эту войну втянет, то тебе конец. Биремы твои перетопят, а Кноссо, пса зловредного, быками разорвут. Только я одного боюсь…

И тут она мерзко захихикала, что в ее исполнении звучало совершенно адски.

— Боюсь, что потом еще одна война случится, — просмеялась она, наконец. — Цари поссориться могут, выясняя, кто именно его казнит. Я сама подумываю его выкупить и потешиться вволю. Я теперь девушка богатая. Могу себе небольшие слабости позволить.

И она снова засмеялась, жутко довольная собой. Журчание вина над головой намекнуло на то, что царица трезвая спать не ложится. Кувшин каждый вечер! Прилично. Это мне историю Александра Македонского напомнило. Мальчишка с малых лет пил неразбавленное — в Пеллу не дошли обычаи Греции — и к моменту смерти был законченным алкоголиком со всеми признаками разложения личности. Тут пока с личностью было все в порядке. То ли покрепче оказалась тетка, чем легендарный завоеватель, то ли пить начала только недавно. На радостях.

— Если мои люди решили войну начать, — ответил я с уверенностью, которой вовсе не ощущал, — значит, они знают, что делают.

— Посмотрим, посмотрим, — благожелательно ответила Поликсо. — Мне даже интересно стало, а чем это все закончится. У меня с тобой вечный мир, с сидонянами и библосцами тоже отношения неплохие. Да и золота теперь столько, что я себе целый флот могу построить. Кажется мне, царек, что в этой войне победит кто-то третий. А тебе что кажется?

— Мне кажется, тебе спать пора, — ответил я. — Ты слишком много пьешь, старуха. Боги нашлют на тебя безумие.

— Вот ты грубиян, все-таки, — Поликсо совсем не обиделась. — А я еще хотела на пир тебя пригласить. Хочешь, царь, поесть человеческой еды? Хлеба свежего, жареного ягненка? Ягненок нежный будет, молочный еще. Косточки такие, что во рту тают. С травами! Ты у себя такого точно не пробовал. У вас там дерьмо какое-то из рубленого мяса делают. Не понимаю, зачем хорошее мясо портить. Ну что, хочешь на пир?

Хотел ли я? Да я чуть слюной не захлебнулся, представляя себе жареное на углях мясо, посыпанное крупной морской солью… с тмином… чесноком… и веточкой розмарина…

Я шумно сглотнул, очень надеясь, что наверху этого не услышали, и призадумался. А с чего бы это такая щедрость? Не замечена старуха в добросердечии. Ну, конечно же! Пир! Пир — это когда много гостей. А главное блюдо на этом празднике — именно я, а вовсе не ягненок. Царь Эней, сын Морского бога. Грязный, вонючий, со спутанными волосами, в расчесах от укусов вшей. Хотя, тут навряд ли этим кого-нибудь удивишь, но тем не менее, для полноты картины…

И вот сидит этот человек, еще недавно внушавший ужас всей окрестной гопоте и, жадно давясь, рвет руками мясо. И жрет, жрет, жрет. А по его отросшей бороде течет ароматный мясной сок. А потом его снова сажают в яму, и это станет последним отделением концерта, не менее важным, чем сам пир. И тогда гости, увидев настолько волнующее зрелище, призадумаются. И вот этого человека мы боялись? Да он же полное ничтожество. Мы же сами это видели. И понесется по островам сплетня, обрастая подробностями с каждым новым рассказчиком. И репутация моя будет уничтожена. А ведь она и так едва висит на волоске…

— Так что, хочешь пировать, царь? — вкрадчивым голоском спросила Поликсо, чем окончательно убедила меня в моей правоте. Ей мало разорить меня. Она хочет уничтожить меня совершенно, превратить в посмешище. Она бы привела меня туда силком, да только насилие ко мне применяться не может. И не даст ей это ничего. Я гордо плюну в блюдо с мясом и обматерю ее при гостях. И тогда это ее репутация будет уничтожена, а не моя. Она ведь ничего мне сделать не сможет, иначе лукканцы, не получившие выкупа, ее в порошок сотрут. Они ведь тут, на Родосе, потому что не верят этой волчице ни на обол. Я каждый день вижу то Хепу, то еще кого-нибудь из вождей. Они не позволят лишить себя обеспеченного будущего, а потому регулярно интересуются состоянием залога. Моим, то есть.

— Я приду на твой пир, царица, — ответил я. — Но у меня будут условия.

— Условия? — Поликсо так удивилась, что чуть не упала в колодец, пытаясь разглядеть в кромешной темноте комика столетия. — Ну, говори!

— Пир состоится завтра в полдень, — ответил я. — Но из ямы я выйду прямо сейчас. Мне нагреют воды, чтобы помыться. Принесут золы и трав для волос. Дадут гребень, новую одежду и острый нож, чтобы подрезать ногти. Я высплюсь на хорошей кровати, а рабыня расчешет мне волосы с маслом, чтобы убрать вшей. На пиру я сижу на главном месте. Ты не говоришь ни одного обидного слова в мой адрес и занимаешь ложе только тогда, когда я разрешу. Если ты согласна, то, так и быть, я почту присутствием твое торжество.

— Зря ты отказываешься от вина, царь! Попей, — спокойно сказала она, а я ощутил, как по макушке, шее и плечам потекли кисловатые капли. Мне досталось примерно полкувшина. Неужели Поликсо сегодня ляжет спать трезвая?

1 Бирута — совр. Бейрут. В это время был крайне незначительным населенным пунктом, зависимым от могущественного Сидона.

Глава 19

Год 3 от основания храма. Месяц девятый, Дивонисион, богу виноделия посвященный. Самое его начало.

Славный город Энгоми как будто накрыла злая туча. Люди, лишившиеся защитника, притихли и ходили по улицам, словно тени. Не слышно стало веселого смеха, на рынке торговались вяло, без привычного азарта, а палки тех, кто имел право бить палкой других, заходили по спинам виновных с удвоенной силой. Господа начальники работ, те, кто надзирал за погрузкой в порту, и десятники в легионном лагере срывали зло на подчиненных, не давая безделью и дурным мыслям проникнуть в их головы. Воины и вовсе не вылезали с полигона, до кровавых мух в глазах отрабатывая перестроения и стрельбу. Они только ели, упражнялись и спали. То есть делали ровно то, чем тысячелетняя мудрость предписывает заниматься низшим в моменты неустройства. Нельзя позволить воинам думать. Нельзя! А потому, когда первые биремы, набитые лучниками, оттолкнулись от причала, парни чуть не плакали от счастья. Хоть какое-то дело вместо тоскливого ожидания и свирепых воплей начальства.

Кноссо вышел в море, взяв с собой пятерку кораблей, а остальные остались прикрывать столицу. Ни у кого ни малейших сомнений не оставалось, что случится потом. Именно поэтому купеческие корабли поплыли на Сифнос и в Пафос, чтобы не попасть в ловушку в порту Эноми, а товары начали перевозить наверх, под защиту каменных стен акрополя. Городские укрепления будут возводить еще не один год, а война — вот она! На пороге уже.

Абарис, который готовил город к обороне, даже с лица спал от забот. Он метался по нему, как голодная собака, и даже царевна Лисианасса, которая попробовала что-то сказать невовремя, едва не лишилась сна, взглянув в бешеные глаза собственного мужа.

— Прости, господин мой, у меня еще полотно не готово. Пойду я, — испуганно пискнула она и спешно прикрыла за собой дверь, привалившись к ней спиной. И вовремя, потому что, ударившись о резное кедровое полотно, мелкими брызгами разлетелась расписная чаша из Микен. Серебряной посуды в этом доме больше не осталось. Царевна с тех пор так и сидела в своих покоях, выдавая нагора немыслимые объемы тканей. А легат, которого к вечеру уже ноги не держали, стоял на башне и до боли в глазах всматривался в морскую гладь, словно не доверяя своему же воину, поставленному для наблюдения.

— Паруса вижу, господин, — почтительно сказал воин из молодых и зорких, и Абарис в расстройстве прикусил губу. Он пока ничего не видел.

— Похоже, наши, — сказал воин, но Абарис и сам уже углядел полощущиеся флаги на мачтах. Таких ни у кого не было.

— Три корабля сидонских ведут, — уверенно сказал воин, и Абарис призадумался.

— Корабль если продать — талант серебра… — загнул он пальцы. — Итого три таланта, а если в египетских ценах, то талант золота и двенадцать мин. Груз — зерно, скорее всего. Кораблики небольшие. Значит, везут мешков двести с небольшим, три с половиной тысячи хекатов… Полтора дебена меди за хекат. Пять тысяч двести пятьдесят дебенов меди… Дебен золота на двести пятьдесят дебенов меди… Двадцать один хекат золота. Это без малого четыре мины. Значит всего талант и шестнадцать мин, если корабли продать. А кому их сейчас продашь?

Абарис вдруг застыл на месте, а потом спросил сам у себя.

— Убей меня молния! Это что же, я сейчас сам все это посчитал? Надо наставнику рассказать. Он помрет от радости. Ведь три года со мной мучился. Великие боги! Вот что математика с людьми делает!

И он спустился со стены вниз, перепрыгивая через две ступени, словно мальчишка. Дворцовая стража, глядя на скачущую тушу господина легата, изумлялась неимоверно, но вида не показывала, подумав, что будет, о чем сегодня в трактире рассказать.

— Колесницу мне! — рыкнул Абарис и, когда ее подали, свистнул разбойничьи и помчал в порт. Биремы уже спустили паруса и шли к причалу на веслах.

— Кноссо! — заорал он, увидев тощего, загорелого до черноты критянина, одетого без обычной пышности.

Наварх выглядел довольным, но тень озабоченности залегла на его челе. С борта финикийских корабликов погнали купцов и команду. Один из них, одетый богаче всех, сиял на весь порт подбитым глазом, а правой рукой зажимал кровоточащую культю левого указательного пальца.

— Сиятельный Абарис, — поклонился наварх. — Я тут по-быстрому пленных допросил. Поговорить бы с царственными. Вести нехорошие есть.

— В колесницу садись, — показал ему легат на стоявшую рядом упряжку.

Кассандра сидела в тронном зале, занимая свое законное место верховной жрицы. Малыш Ил восседал на отцовском месте, сохраняя привычную торжественность, а диойкет Акамант почтительно стоял рядом, возвещая царскую волю сидонским купцам, которых нерадостная весть застала в этот момент в порту Энгоми. Десяток бледных мужей переминались с ноги на ногу, в растерянности опустив головы. Они не ждали ничего хорошего от то, что им сейчас скажут. А слепящая роскошь мегарона и вовсе подавила их полностью. Все они тут были впервые.

— Как вы знаете, почтенные, — зычным голосом произнес Акамант. — Ваш царь презрел наше доброе соседство и допустил нападение на корабли уважаемых торговцев из Энгоми и Пилоса. Люди захвачены в плен, за них требуют выкуп, а товар расхищен. Наше законное требование отпустить купцов и их слуг, вернуть товар, выплатить компенсацию и наказать виновных было отвергнуто. А раз так, то согласно всем законам божеским и человеческим наследник Ил, что правит в отсутствие своего отца, объявляет войну Сидону, его землям и его купцам. Пока не будут удовлетворены наши требования, люди Сидона — враги народу Моря. И спаси бессмертные боги ваши жизни и достояние, почтенные.

Купцы стояли насупившись, но диойкет смог их удивить.

— Однако, учитывая, что все вы уважаемые торговцы, не запятнанные никакими преступлениями, наследник Ил дарует вам милость свою. Все вы покинете гавань Энгоми с рассветом. Вы получите охранную грамоту, которая убережет вас на пути в Сидон. На вас нет вины, и государи наши не считают возможным карать невинных за чужое преступление. Однако, если ваши корабли после этого встретятся в море царским биремам, пощады не ждите.

— Спасибо, добрый господин! — радостно загомонили купцы, не ожидавшие такого исхода. — А может нам из порта Сидона корабли стоит подальше убрать?

— Возможно, — милостиво кивнул Акамант. — Мы не можем обещать, что Сидон будет в безопасности. Но обещаем, что не станем нападать на тех государей, что соблюдают законы добрососедства.

— Спасибо, добрый господин, — безостановочно кланялись купцы. — Всех богов за вас молить будем. И за государей Энея и Ила тоже. Пусть Баал-Хадад укрепит руку их.

Купцы вышли, а Кассандра встала со своего места и вышла из зала. Стоявшие в углу Абарис и Кноссо отчаянно подавали ей знаки, что нужно бы переговорить. И, судя по их лицам, они принесли не те вести, которыми можно похвалиться. Она показала им в сторону покоев, где собирался обычно Царский совет.

— Что у вас? — спросила Креуса у наварха, который, хоть и достиг высших чинов, оставался горяч, как мальчишка. А уж долго сидеть на одном месте он и вовсе не мог, все время порываясь куда-то бежать.

— Царь Эшмуназар флот собирает, — хмуро ответил Кноссо.

— И что? — подняла бровь Кассандра. — Он и должен его собирать. Кораблей у него примерно столько же. Ты сказал, что они тебе на один зуб.

— Его корабли — да, госпожа, — склонил голову Кноссо. — Но он призвал на помощь царей царей Библа, Тира и южного Ханаана. Вся эта мелочь: Яффо, Ашдод, Бирута… Они нас тоже не очень любят.

— Что нужно сделать? — Креуса не стала ходить вокруг да около.

— Напасть на них в тот момент, когда они соберутся в бухте Сидона, — ответил Кноссо. — Другого выхода нет. Их будет втрое больше, а то и вчетверо. Если мы этого не сделаем, то увидим их у стен Энгоми.

— Сколько мы потеряем? — спросила ванасса.

— Многих, госпожа, — не стал кривить душой Кноссо. — И по большей части потеряем пехоту. Мы можем победить, если нападем неожиданно, но ни того войска, что было, ни кораблей у нас уже не останется.

— Что же мы будем делать? — старась сохранить самообладание, спросила Креуса, обведя взглядом соратников мужа.

— Биться, — спокойно ответил Абарис. — А там как боги рассудят.

— Биться, — кивнул Кноссо.

— Я бы попытался еще раз договориться с царем Библа, — пожевал губами Акамант, — но мы уже посылали туда посольство и предложили ему лучшие цены на медь. Взамен он должен был остаться в стороне. К царю Тира мы посылали тоже. Видимо, он решил, что если нас не будет, то они и так получат лучшие условия. Беда-а…

— Что же, договариваться мы уже пробовали. Значит, будем воевать, — решительно ответила Креуса, — но не так, как всегда. План Б. Наш господин говорит, что всегда должен быть план Б.

— А он у нас есть? — непонимающе посмотрел на нее Кноссо.

— Немного сыроват, но есть, — поморщилась ванасса. — Господин не спешил с ним, но он оставил мне кое-какие распоряжения на случай своей смерти. Он говорил, что действие всегда равно противодействию. А раз так, то не стоит в начале игры ходить с козырей. Ты же играешь в карты, Кноссо?

— Играю, госпожа, — кивнул наварх. — И я молю богов, чтобы ваш козырь оказался таким, чтобы перебить целую колоду, которую собрал царь Эшмуназар.

— Мы встретим их здесь, — спокойно ответила Креуса. — Всех сразу. И здесь же они останутся. Я не позволю погубить войско, которое создал мой муж. Я уже послала во Фракию. Царевич Элим должен привести конницу. Когорты из Трои и Угарита тоже пришли. Теперь осталось разобраться с распоряжением нашего господина. Там без него все идет непросто.

— Я займусь этим, — встала из-за стола Кассандра. — А ты, Кноссо, пока можешь и дальше пахать морские волны. Но у нас будет условие. Ты не уходишь из порта больше, чем на пять дней. И ты не теряешь ни одного корабля. Никакая добыча не заменит нам сейчас биремы с обученными людьми.

Кассандра вышла из покоев и направилась к выходу, туда, где ее уже ждала чудная повозка на четырех колесах с крышей из полотна. Тащили ее две смирных кобылки, и пока такая телега во дворце была всего одна. Кассандра с сестрой использовали ее, когда нужно было уехать за город. Такой длинный путь тяжел даже для самых крепких носильщиков, ведь верховная жрица поедет к храму Немезиды Наказующей. Там, за высоким забором, господин творил какое-то колдовство. А точнее, его творил парфюмер из Вавилона, который поставлял во дворец ароматы и притирания. И надо сказать, мастером он оказался отменным. Только не это сейчас стране нужно. Кассандра имела очень смутное представление, что именно должно будет получиться у носатого вавилонянина, но то, что искомый результат — это не пьяное тело, разметавшееся на полу и испускающее носом затейливые рулады, она знала точно.

Она брезгливо осмотрела небольшую комнатушку, залитую тяжелым смрадом, а потом взяла странный брусок, который, в отличие от всего остального, пахнул очень приятно.

Мыло, — поняла Кассандра. — Это про него государь говорил. Проверим сегодня. Она обошла вольготно раскинувшееся тело, взяла стоявший на столе кубок и понюхала остатки его содержимого.

— Фу, дрянь какая! — она поставила кубок на место. — Он что, это пил? Вот ведь дурак!

Медный котел, от которого отходила витая медная трубка, был изрядно закопчен. Но вместо нефти, которую должен был перегонять мастер, Кассандра обнаружила два кувшина из-под вина. Вавилонянин зачем-то перегонял именно его, хотя зачем он это делал, для царевны так и осталось тайной, покрытой мраком. Сделать из хорошего вина чудовищное пойло… У нее в голове это не укладывалось.

— Ладно, — горестно вздохнула она. — Братец сказал, что это подобие человека должно какую-то зажигательную смесь создать. Господина нет, а он без хозяйского глаза вон чего устроил. Вот ведь скотина!

Она повернулась к охранникам-кобанцам, которые тоже принюхивались, раздувая горбатые носы, но того омерзения, что чувствовала к этому запаху верховная жрица, они явно не испытывали. Совсем напротив, их лица выражали крайнюю степень заинтересованности.

— Грузите его, парни!

Син-аххе-эриба очнулся от того, что кто-то влепил ему хорошую затрещину. Прямо в тот момент, когда он почти догнал обнаженную прелестницу, убегавшую от него в заросли тростника. Бабенка была чудо как хороша, но пришлось проснуться. Вот ведь подлость какая!

— А! Что! Где я?

Очумевший парфюмер обнаружил себя сидящим на каменном языке, вдающемся в море на три десятка шагов. Из воды торчали каменные стенки, огораживающие ее так, как крестьянин огораживает свое поле от набега оленьего стада. Зачем бы это понадобилось самой госпоже, парфюмер не понимал, но она сидела в трех шагах от него и бросала в море рыбешек, которых доставала из ведра. Син-аххе-эриба посмотрел на морскую гладь, кишевшую перед ней, и обомлел. Жуткие твари, похожие на змей, тянули головы из воды, жадно хватая игольными зубами то, что бросала им верховная жрица Богини. Мерзкое переплетение гибких тел вызвало у вавилонянина настоящий ужас, но он смотрел на бурлящую воду, не смея отвести глаз. Отвратительное зрелище прочно притягивало к себе взгляд(1).

— Я, когда в Трое жила, — сказала вдруг царевна Кассандра, — и не знала, что мурены такие милые. Я их только на базаре видела у рыбаков, мертвыми уже. Мясо у них не очень, его уметь нужно готовить. Но я никому моих рыбок готовить не позволю. Я забочусь о них. Их с помощью кувшинов ловят, а потом мне продают. У меня их тут уже штук двадцать. Им тут хорошо.

— Да, госпожа, — с тупым недоумением смотрел на нее парфюмер. Голова его раскалывалась на куски от постоянно пульсирующей боли. Но он нашел в себе силы и добавил. — Они очень милые, госпожа.

— А ты знаешь, как они живут в море? — Кассандра повернула у нему голову. — Мне одна женщина рассказала. Она губок ловит на продажу. Так вот, мурена сидит в какой-нибудь норе и ждет, когда мимо нее проплывет рыба. Она делает один бросок, всего один. Но зато точный и смертоносный. У них зубы какие! Видел? А еще, говорят, что если мурена укусит, то это место гнить начинает, а человека лихорадка бьет несколько дней. Наверное, если укусов много будет, то и помереть можно. Вот у той рыбачки, что губок ловит, вся рука в шрамах. Мурена укусила ее.

Кассандра равнодушно отвернулась от вавилонянина и бросила в море еще одну рыбку, которая тут же исчезла в бурном месиве змеиных тел. Син-аххе-эриба начал мелко-мелко дрожать, сам не понимая почему. Ему просто страшно стало. Про госпожу разные слухи в городе ходили…

— Ты нашему господину что обещал сделать? — спросила Кассанда.

— Мыло обещал, — с готовностью произнес мастер. — И я его сделал, госпожа! Такого ни у одного лабанту нет. Нигде нет, даже в Вавилоне! Э-эх! Если бы я там был, то богаче царя стал бы.

— Не стал бы, — презрительно посмотрела на него Кассандра. — Ты игрок и пьяница. Кстати, ты зачем вино перегнал, дурак?

— Господин как-то обмолвился, что так можно, — потупился парфюмер. — Но он еще что-то про большие дубовые горшки говорил, но этого я уже не понял. Ну, взял вот и попробовал, вино-то… Забористая штука получилась.

— Что тебе поручил наш господин? — терпеливо спросила Кассандра.

— Нефть перегонять, — прошептал парфюмер и повесил голову. — Но, госпожа… Вы не понимаете! Этому аламбику цены нет. Тот, кто его сделал, благословлен богом Набу! Если его нефтью измарать, то ни ароматов, ни крепкого вина не будет больше! Ой! Я что, это вслух сказал?

Парфюмер отчаянно покраснел, но взглянув на верховную жрицу, сменил багровый цвет физиономии на синевато-белый. Что-то он там очень скверное увидел…

— Ты хорошо моих рыбок рассмотрел? — ласково спросила его госпожа, и он с готовностью закивал.

— А вот мне кажется, что ты их рассмотрел плохо, — скучающим голосом сказала она. — Сосруко, покажите ему рыбок.

Крепкие руки схватили мастера Син-аххе-эриба и окунули его воду, отчего у лабанту чуть сердце не остановилось. Его не укусили, и даже сколький рыбий бок не успел коснуться его кожи, как он снова сидел у ног госпожи, вереща тонким заячьим голосом.

— Когда ты сделаешь то, что приказал господин? — Кассандра смотрела на него немигающим змеиным взглядом. — Ты уже давно ешь его хлеб, презренный раб.

— Месяц! — прорыдал парфюмер. — Клянусь, за месяц сделаю.

В этот раз он даже не успел понять, как его голова снова оказалась в воде. Видимо, стража, состоящая из звероподобных чужаков, понимала даже легкое движение брови своей госпожи. Подержали мастера в воде немного подольше, чем в прошлый раз, отчего он, ощутив щекой прикосновение холодного змеиного тела, слегка сомлел.

— Неделя, — прошептал он, когда вновь получил ласковую пощечину.

— Три дня! — заверещал он, но обостренным чувством самосохранения понял, что и этот срок чересчур велик.

— Завтра! Завтра к вечеру! Быстрее никак!

— Ну вот, — удовлетворенно посмотрела на него Кассандра. — Вот ты и начал понимать, как надо служить государю. Наш господин был слишком добр с тобой, раб. Послезавтра утром я снова приеду. И помилуй тебя Великая мать, если ты не дашь мне того, что нужно. Я пока не буду кормить своих рыбок.

— Я все сделаю! Все сделаю, госпожа! — белыми от ужаса губами шептал парфюмер. — Богом Набу клянусь!

— Сосруко, — повернулась Кассандра к командиру охраны. — Я пока чаю с плюшками попью, а вы мне плотников привезите. Ну, тех, которые большие луки для кораблей делают. Они тоже моих рыбок еще не видели.

Она встала и пошла к столу, который накрыли для нее прямо на берегу. На нем уже исходил жаром медный самовар, и стояло блюдо с пышными булочками. Теми самыми, куда она обычно добавляла тертые финики из египетского Таниса. Правда, сегодня Кассандра решилась на отчаянно смелый эксперимент. Эта партия выпечки была пирожками с начинкой из вареных в меду груш. Кассандра искренне полагала, что у этого рецепта большое будущее. Бабье Энгоми просто умрет от зависти.

1 Знатные римляне разводили мурен как экзотическую рыбу для пиров и в качестве домашних питомцев. Некоторые патриции даже кормили их с руки, украшали золотом и горевали, когда их любимица умирала. Ведий Поллион, друг императора Августа, бросал в бассейн с муренами провинившихся рабов. Зачем он это делал, непонятно, потому что мурены людей не едят. И их зубы не ядовиты, чтобы там ни говорили легенды.

Глава 20

Неделю спустя. Родос.

Сеточка трещин, украшающая камни моего узилища, знакома мне до того, что я могу нарисовать ее по памяти. Поликсо больше ко мне не приходит, и дни мои текут медленно и тягуче, прерываясь лишь ведрами с едой, которые спускают стражники. Зато времени для размышлений у меня теперь вагон и маленькая тележка. А в голове ввиду нечаянно получившегося досуга образовалась невероятная ясность, которой из-за вечной суеты прошлой жизни у меня не бывало. Похожее состояние возникало в те редкие моменты, когда я садился на весло. Но и тогда шум морского ветра и стук барабана только опустошали мою несчастную голову, давая ей долгожданную перезагрузку. После этого я частенько щелкал какую-нибудь застарелую проблему, как орех, легко и непринужденно. Здесь же я чувствовал себя, словно тибетский монах, ушедший в пещеру постигать истину. И, как и бывает у отшельников, истина стала приоткрываться мне понемногу, дразняще показывая то одну свою грань, то другую. Шелуха облетала, унесенная ветром осознания, и результаты размышлений начинали кристаллизоваться, напоминая в своем совершенстве ограненный алмаз. Ну, по крайней мере, так мне казалось.

Первый вывод, который я сделал, оказался прост, как лом. Моя система власти устояла. И люди, которых я назначил, сумели не слить все за пару месяцев. Почему я так думал? Да все очень просто. Я бы уже знал, если бы это было иначе. Меня радовали бы подробностями, смакуя их как блюдо из мишленовского ресторана. Впрочем, излишне льстить себе не нужно. Здешняя жизнь весьма инертна, скорость передачи информации измеряется неделями, а скорость ее осмысления — месяцами.

Отсюда следует вывод второй. Моя система устояла не потому, что я невероятный гений, Наполеон, Цезарь и Макиавелли в одном лице. Вовсе нет! Просто я нужен тем людям, что мне служат. Без меня они — никто. И пока что они слишком слабы, чтобы пуститься в свободное плавание. Экономика против них. Я необходим торговой элите этого мира. Необходим как воздух и даже больше. Ведь именно я гарант свободной торговли, который душит протофеодальную вольницу, создает и соблюдает сам правила игры. Здесь любой прыщ называет себя царем, даже если из ценного имеет только взятый из старой могилы меч (а тут это обычное дело), два битых горшка и одну перемену одежды. Я малость приструнил этих царьков, установив понятные законы и обеспечив относительную безопасность торговых путей. Относительная она потому, что еще недавно всё было гораздо хуже.

И тут напрашивается вывод третий, куда менее приятный. Моей смерти желают все, для кого торговцы — лишь цель для грабежа. Поликсо и та стая волков, которая охраняет свой банковский вклад в моем лице, никакое не зло воплоти. Они просто не находят себя в этой новой жизни. Они либо слишком бедны, либо слишком тупы, либо имеют несчастье жить в никому ненужной дыре, откуда не наладить выгодной торговли. Я пошел поперек сложившегося тренда, объявив пиратство преступлением. А потому люди, потерявшие близких, кусок хлеба и самоуважение, хотят вернуть все назад. Причем этого хотят даже те, кто серьезно выиграл от случившихся перемен. Например, басилеи Пелопоннеса. Они с удовольствием везут плоды своей земли, заполняя оптовые склады Сифноса, но они же пребывают в полной уверенности, что если меня не станет, то их казна заработает куда больше. Ведь я, снимающий свой процент с товара, в их понимании, грабитель куда худший, чем пират. Они не хотят признать, что безопасность стоит дорого. Они считают, что деньги лежат в тумбочке. А раз так, то ни малейшей благодарности они ко мне не испытывают, а напротив, ненавидят люто, потому что я лишил их не только заработка, но и настоящей власти. Власти нападать на соседей по собственному произволу, власти забрать себе все, что есть ценного на их ничтожных клочках земли.

Как тут живут? Дворцы и хижины. И между ними практически нет среднего класса. Небожители, три-четыре процента купцов, обслуги и воинов, а остальные — беспросветная нищета, ютящаяся в хижинах из лозы. Эти небожители считают, что раз все наладилось, то зачем платить больше. Без моей калиги, придавившей их горло, вся эта мелкая шваль, окопавшаяся в горных долинах, будет чувствовать себя гораздо вольготней.

А раз так, то напрашивается вывод четвертый, неутешительный уже для них. Эти ребята не понимают, что система устояла. И не просто устояла, но и способна без меня ввязаться в войну. Им важность этого события непонятна, а потому очень скоро взорвется Пелопоннес, возможно, Троя и часть островов. Плохо это? Да, плохо. Критично? Вовсе нет. Мне пока еще нужна Троя, а вот Греция уже нет. Я получил от этого актива все, что хотел, и теперь могу просто сбросить его, как битую карту. Я сделаю для Пелопоннеса защитный пояс из Афин и Фив, но класть за них своих парней не стану. Если получится покорить Микенскую Грецию малой кровью, я это сделаю. Но гонять партизан по горным ущельям! Увольте! Я перетащил к себе множество мастеров и купцов, а раз так, то это не басилеи мне нужны, а я им. Не захотят быть под властью Энгоми, лишатся морской торговли и быстро одичают, как это и случилось в моей прошлой жизни.

Биться за чужое счастье и строить еще одну огромную и бесполезную империю я точно не стану. Моя страна уже пробовала это делать. Тот эксперимент длиной в семьдесят лет назывался «догнать и причинить добро». Кратковременный взлет за счет сверхэксплуатации русской деревни и закономерный печальный конец. Мне этого точно не нужно.

Кто вообще сказал, что материковая Греция — это единственный сосуд, в котором может созреть цивилизация. Напротив, есть места куда интересней и перспективней. Тот же Ближний Восток, например. Дай немного воды этой несчастной земле, и ее будет не узнать. Она ведь куда богаче, чем Греция, и до походов Александра нашего Македонского считалась намного более развитой. Только ближайшие лет сто там будет беда. Пересохшие реки, опустевшие колодцы и катастрофическое падение уровня грунтовых вод. Туда пойдут только мои правнуки. Мне нужна земля, наилучшим образом пригодная для сельского хозяйства. Пригодная прямо сейчас. С хорошим климатом, без резких перепадов температур, защищенная естественными преградами.

А отсюда сам по себе родился вывод пятый, совершенно закономерный.

— Сицилия! Я ее хочу! Но не как новую землю для своего народа, а как сельскохозяйственную периферию. Такую же, какой она была у греков и римлян. А как туда доплыть? Энгоми… Родос. Неожиданно!.. Крит… Китера… Пилос. Зря я решил, что могу весь Пелопоннес сбросить. Это я не подумавши ляпнул… Итака или Закинф… Южная Италия… Сиракузы. Наш Одиссей, оказывается, и тут при делах. Интересно, как он там?

* * *

В то же самое время. Где-то у западного побережья Италии.

Никто из народа данайцев не заплывал еще в такую несусветную даль. Очень далеко, очень опасно и совершенно незачем. Нет здесь ничего, кроме голодного и злого народа, который гонят с обжитых мест пришельцы из-за северных гор. Одиссей уже не раз видел, как бредут на юг целые роды. И не просто бредут, а разоряют все на своем пути, словно саранча. У них ведь выбора нет. Детей нужно как-то кормить. Торговля здесь плохая, воды опасные, а тащить рабынь из такой дали накладно. Сожрут по дороге больше. Если бы не приказ царя Энея, Одиссей нипочем бы сюда не полез. То ли дело Сикания.

Одиссей раз сто уже вознес хвалу небесам, что боги послали ему в спутники толстяка Короса. Ведь если бы он тогда не уговорил сдаться команду сидонцев, кормить бы им рыб. Там, на Сикании, дедовские обычаи соблюдают свято. Высадился на берегу чужеземец — убей его, просто на всякий случай. Потому как с моря хороший человек не придет. А скорее всего придет какая-нибудь дрянь вроде голодных сикулов или хищных шарданов. Их кораблей в этих водах видимо-невидимо. Особенно в проливе между Сиканией и Италией. Разбойники там просто кишмя кишат. И свои, и пришлые. А еще там воды дурные, с коварными течениями и водоворотами. Если бы не сидонский кормчий, нипочем не прошли бы. А так все неплохо получилось. И расторговались с выгодой, и пограбили по дороге, прихватив на ночлеге торговую лохань сикулов. Деревни по берегам не трогали, и это дало свои плоды. С каждой новой ночевкой Одиссей узнавал эту землю все лучше, а нравилась она ему все больше. Тут и земля хорошо родит, и леса растут, и луга тучны просто на зависть. Только сиканы железа не знают, а землю ковыряют острой палкой. Виноградники тамошние слова доброго не стоят, а оливы редки. Ни торговли доброй у них нет, ни дворцов, ни даже городов. Небольшими селениями живут. Потому-то и теснят их свирепые сикулы, вооруженные острым железом.

— Сколько свиней там, — вздохнул Корос, которого обуревали схожие мысли. — Никогда не видел столько.

— Угу, — буркнул Одиссей. — Смотри, дубравы-то какие. Сейчас ведь желудям самое время поспеть. Если бы у меня на островах такие дубы росли, я бы одной свининой питался.

— Да, свинина тут знатная, — вздыхал Корос, который в последний свой вечер на огромном острове изжарил на вертеле несколько кусков мяса, обильно прослоенного жиром.

— Если сиканам железные наконечники для сохи привезти, они в зерне утонут, — с оттенком зависти произнес Одиссей.

— Пролив и большой остров на западе! — ткнул вперед Корос. — Нам туда.

— Был уже пролив и остров, — проворчал Одиссей. — Да только не тот.

— Большую гору проплыли, — загнул палец Корос. — Устье большой реки проплыли. А теперь по правую руку заросли и топи. Господин сказал, что это называется Маремма. Плохой берег. Одни болота и леса.

— Ну да, похоже, — неохотно кивнул Одиссей и крикнул. — К острову правь!

— Корсай! Корсай! — донеслось до них.

Одиссей повернулся и увидел, что на соседнем корабле сидонец Пойкил машет, озабоченно показывая на запад. Одиссей развел руками в знак того, что не понимает, и показал ему в сторону берега. Высаживаемся, мол. Сидонец покорно кивнул и пошел на корму. Он слуга, его дело выполнять приказы.

Остров Эльба, или Ильва, как называют его здесь, оказался покрыт горами, а берега — изрезанные скалистыми бухтами. Здесь живут лигуры, нищие рыбаки. Никчемный островок, каких тысячи в Великом море, и только горы были интересны в этом забытом богами месте. Горы эти оказались невероятно примечательны. Даже Одиссей, ничего не понимавший в рудном деле, увидел, насколько богата эта земля. Целые склоны были покрыты красно-бурыми, черными и синеватыми осыпями. И, судя по лицу писца, который набрал целую сумку этих камней, они достигли цели своего путешествия.

— Корсай, господин! — настойчиво показывал сидонец на запад. — Плохая земля! Не надо туда идти! А южнее — огромный остров Сарад. Он еще хуже. Оттуда шарданы приходят. Мой хозяин один раз завел нас сюда, едва ноги унесли. Все искал то место, откуда везут дешевое олово. Его раньше тащили с запада вдоль Данубия, а теперь вот перестали. Прошу, господин, пойдем назад тем же путем, к Италии!

— Олово везут не отсюда, — произнес было Корос, но тут же закрыл рот, удостоившись долгого задумчивого взгляда и царя Итаки, и сидонца.

Они поднялись на гору и там, вдалеке, увидели огромный остров. Сидонцы называли его Корсай, «лесистый». И туда им точно соваться не стоит. Он населен отважными племенами, которых скудная тамошняя земля на погибель всему живому выплескивает в огромном количестве. У них есть железо, у них есть лес, и у них мало еды. Остров Корсай и расположенный южнее остров Сарад, родина шарданов и сикулов, — бандитские гнезда, от которых нужно держаться подальше. Одиссей кивнул.

— Мы уйдем так, как пришли, Пойкил. Я не стану совать голову в пасть льву. Тем более, я не стану делать этого бесплатно. Надо узнать получше, что происходит в здешних водах. Найдите кого-нибудь из местных и подпалите ему пятки. А, порази меня гром! Не нужно никому ничего палить! Подарите ему хороший рыболовный крючок! Никак не могу привыкнуть…

Как говорит царь Эней: хочешь насмешить богов, расскажи о своих планах. Штормовой ветер погнал корабли Одиссея именно на запад, прижимая их к проклятым островам. Каким-то чудом они смогли не потеряться в бурном море, а сидонскую гаулу, неповоротливую, как черепаха, волны терзали, словно стая голодных волков. Корабль глубоко зарывался носом в воду, а потом выныривал назад, но делал он это с такой неохотой, что у царя Итаки просто сердце обрывалось. Так жаль ему было добра, сложенного в необъятном трюме. Они давно уже спустили паруса, иначе порывы ветра изорвали бы их в клочья. А второго паруса на гауле нет, его уже унес предыдущий шторм. Бирему Одиссея спасал только крепкий корпус, который держали носом к волне, да умелая команда, которая едва не сдохла на веслах, стараясь не потерять из виду свой трофей.

Шторм закончился внезапно, так же, как и начался. Вода, еще недавно вздымавшаяся чудовищными гребнями, теперь лишь тяжело вздыхала и из последних сил билась о дерево борта. Солнечные блики скользили по ее поверхности, разгоняя тени разбегающихся туч. Где-то в глубине, под слоем темно-синей глади, медленно оседал взбаламученный песок, и уже пробивались первые лучи света, пронизывая ее толщу, словно золотые нити. Берег совсем недалеко. В двух сотнях шагов тянется полоса белого песка, манящая к себе обещанием покоя. Волны, теряя силу, лениво катились к нему, словно пытаясь унести назад выброшенный на берег мусор и водоросли. Воздух пах соленой свежестью, как и всегда после бури, которую пережили не все. Паренька-сидонца смахнула за борт рука Морского бога, взявшего свою жертву.

Корабли ткнулись кормой в берег, и радости команды не было предела. Ведь под ногами у них снова твердая земля, а рядом небольшая чистая речушка несет свои воды в море. Но Одиссей, который выяснил у рыбака на Ильве все об этих суровых островах, места себе не находил.

— Дерьмо, — произнес он сквозь зубы, видя, что принесло их прямо в пасть волка, куда они так не хотели идти. Узкий пролив между островами Корсай и Сарад — излюбленное место разбойных племен: белатонов, лонгоненсов и лестригонов1.

— Уходить надо, господин, — произнес кормчий-сидонец, показывая на огромную башню, сложенную из грубо отесанных камней. Башня оседлала высокий холм, царивший над всей округой, а на ее вершине горел огонь, и валил густой белый дым.

— Нет, — покачал головой Одиссей, который поставил перед собой наполненную водой чашу, в которую положил лист с иглой. Игла застыла на мгновение, а потом лениво развернулась и показала на север.

— Колдовство! Баал-Хадад, помоги мне! — сидонец схватился за амулет. — Колдовство!

— У меня небольшая течь открылась, — продолжил Одиссей, который спрятал иглу в небольшой чехол на груди. — Надо просмолить борт. А еще нам нужна вода, еда и пять новых весел. Мы ночуем здесь.

Он оглянулся на гребцов, которые вытаскивали корабли на берег, и прокричал:

— Пятьдесят человек со мной. Щиты на руку, мешки на плечи. Остальным набрать воды и нарубить дров! Сидонцам заделать течь!

Отряд данайцев двинулся вглубь острова, с опаской поглядывая по сторонам. Оказалось, что огромная каменная башня служила не только тем местом, откуда наблюдают за морем. У ее подножия раскинулась деревня на полсотни домов. И Одиссей в бессильной злобе смотрел, как внутрь башни загоняют стадо коз, и заходят люди. А где-то вдали поднимался к небу еще один дымок. Местные уже передали злую весть соседям. И, конечно же, в деревне не нашлось ничего, заслуживающего внимания. Ни съестного, ни девок пригожих, ни металла, ни куска ткани.

— Зерно в башне хранят, царь, — Перимед, старый друг, показал пустую хижину. — Мельница ручная стоит, а зерна нет.

— Великие боги, помоги нам! Что это за страсть такая? — заверещал парнишка-гребец, которого любопытство завело дальше всех.

Воины, сбившись в плотный строй и выставив копья, кинулись на его голос, но, добежав, остановились в страхе. Огромная каменная фигура с круглыми глазами и острым носом взирала на них с равнодушным презрением2.

— Это бог их, — с пониманием и опаской посмотрел на статую Одиссей и почтительно поклонился грубо тесанному камню. — Ты прости нас, бог. Тут твоя земля, а мы гости на ней. Не гневайся на нас, мы не по своей воле пришлю сюда. Море прибило наш корабль к твоим берегам. Мы возьмем немного и уйдем. Прими жертву мою.

И он разжег у подножия статуи небольшой костерок и бросил в него лепесток сушеного мяса, напоминающего по твердости камень. Мясо зашипело в огне, и воины приободрились. Уж теперь-то чужой бог не станет им вредить, ведь они почтили его, как должно.

— Ты смотри, царь, злые какие, — усмехнулся Эврилох с Закинфа, тыча пальцем в бойницы башни, что были усыпаны любопытными людьми. Вместо обычного набора из ругани и обнаженных гениталий данайцы увидели только один жест: шарданы водили ребром ладони по горлу, обещая налетчикам скорую месть.

— Ищите! — рявкнул Одиссей. — Не могли они все зерно за стену унести. Что-то ведь должно в деревне остаться.

Через час упорных поисков, уже за околицей, они наткнулись на известняковую плиту, укрытую ветками. А сдвинув ее, обнаружили выложенную камнем яму, на треть заполненную ячменем. Одиссей взял в ладони зерно и блаженно окунул в него лицо. Счастье! Истинное счастье накрыло его. Это то самое чувство, которого не понять тому, кто не варил собственные сандалии и не объедал кору с деревьев. А Одиссей, хоть и царь, делал это не раз. Зерно отдавало дымком. Окурили его перед закладкой, не иначе. И пучки лаванды положили в яму, чтобы мышей отпугнуть.

— Чего смотрите? — рявкнул Одиссей. — Грузи мешки и уходим!

— К оружию! — заорал Перимед, который увидел, как из башни к ним несутся десятки озверевших мужиков, размахивающих оружием. Никто не собирался отдавать им свое зерно.

Данайцы выстроились в три шеренги, как заведено у царя Энея. Все парни здесь прошли через войну на Кипре и под Троей, и они, хоть и уступали в выучке царским легионерам, боевого опыта имели куда больше. Десяток лучников встал позади, и когда густо полетели камни, метать которые шарданы были мастера, они укрылись под щитами товарищей, поднявших их над головами.

— Стройся! — заорал Одиссей, когда камни пробарабанили по щитам веселую дробь, а на них с ревом понеслись пылающие праведным гневом хозяева зерна. — Щиты сомкнуть!

Первый накат всегда самый тяжелый, но зато, если строй устоял, то дальше куда легче идет. Шарданы — бойцы отважные, и трое из них носят бронзовые шлемы и кирасы. Но ощетинившийся копьями короткий строй не только первый удар выдержал, но и ответил так, что сразу пятеро упали в пыль, зажимая раны. Фаланга сделала шаг вперед, переступив через стонущих от невыносимой боли людей, а третий ряд, который во время боя держит копье наконечником вверх, с выдохом опустил древко, добив раненых острием подтока. Шарданы отхлынули в растерянности, а потом с воем набросились снова. Двое повисли на данайских копьях и, воспользовавшись заминкой, жилистый воин раскроил голову мужу из первого ряда. Тот не успел вытащить копье, застрявшее в ребрах.

— Второй ряд! Не спать! — ревел Одиссей, стоявший на фланге. Он, одетый в бронзовую чешую доспеха, рубил и колол шарданов отцовским мечом.

Островитяне дрогнули. Не в их пользу размен. Без малого десяток убит, еще столько же ранено. Их уже тащат к спасительной башне. А данайцы, выиграв короткое сражение, начали спешно набирать зерно в заплечные мешки. Они потеряли двоих, и трое ранены. И скверно не то, что они не смогут тащить зерно. Скверно то, что теперь придется тащить их самих.

— Берем сколько можем унести! — скомандовал Одиссей. — Уйдем ночью, до рассвета. Иначе конец нам.

— Ночью? — охнул Перимед. — Да ты чего, царь! Как мы ночью дорогу-то найдем?

— Найдем, — усмехнулся Одиссей, поглаживая чехол с заветной иглой. — Киносура3 укажет нам дорогу. А тут оставаться нельзя. Утром за нами придут.

— Придут, — уныло согласился Перимед, вглядываясь в прозрачную даль. Там один за другим тянулись к небу клубы белого дыма.

— А мне вот интересно, — бурчал себе под нос Одиссей, поудобней устраивая на спине тяжелый мешок с зерном. — А откуда царь Эней тот рисунок с землями взял? Ведь если бы не он, я вдоль берега этого проклятого острова потащился бы. А так, иглу на лист положил, на папирус посмотрел и понял все. Италия — вот она, в паре дней пути. Плыви себе на восход и никуда не сворачивай. А как доплывешь — сразу направо! Дивные дела творятся на свете! Великие боги! Одарите меня хоть малой частью этой мудрости.

1 Лигурийские племена белатонов занимали южную оконечность Корсики. Племена лонгоненсов и лестригонов — север Сардинии. Схватка с мифическими великанами-лестригонами описана в Одиссее.

2 Гиганты Монте-Прама — каменные статуи высотой до 2,5 метров, найденные на Сардинии. Есть версия, что именно подобные скульптуры вдохновили создателей легенды о лестригонах.

3 Киносура — «Собачий хвост». Так греки называли Полярную звезду.

Глава 21

В то же самое время. Восточная часть Великого моря.

Каменная беседка, увитая виноградом, лишь к вечеру смогла подарить приятную прохладу. И вроде бы первый месяц осени идет, а жара стоит совершенно летняя. Верховная жрица расположилась в плетеном из лозы кресле и откинулась на спинку. Она потом погуляет по тенистому саду, когда солнце окончательно скроется за горизонтом. Она ведь не девочка, бродить по такой жаре. Да и грузной стала с годами, предпочитая шумной суете рынков уединенное одиночество.

— А мне вот интересно, — сказала сама себе Кассандра, вдыхая аромат совершенно новой смеси трав, томившейся в самоваре. — Почему молчит Египет? Это они натравили сидонцев на нас или Эшмуназар сам стал таким отважным? Если цари Ханаана разобьют нас на море, то Египет будет в выигрыше. Мы ослабеем и станем сговорчивее. Они выкрутят нам руки и будут забирать медь в полцены. Если мы разобьем сидонцев и прочих царьков, то это Египту опять же на руку. Ханаанеи в последнее время стали слишком сильно поднимать голову. Гарнизоны египтян они пока из своих городов не гонят, но как только пользы от них станет меньше, чем вреда, они это сделают, не задумываясь.

Вести с ханаанского берега шли просто невероятные. Кассандра, хоть и была дамой весьма информированной, даже в самых смелых мечтах не могла представить себе всю ту степень ненависти, что цари прибрежных городов испытывали к новоявленному хозяину Кипра. Везунчиков не любят. А везунчиков, которые стремительно богатеют, переманивая к себе купцов и лучших мастеров, не любят вдвойне. В Сидоне собираются флоты ханаанских владык, а сегодня утром голубь прилетел с того берега. Верный человек сообщает, что корабли Библа зашли в сидонский порт. Это значит, что десятки бирем и гаул, набитых пехотой, со дня на день двинутся к Энгоми. Их здесь уже ждут, но вот судно, которое должно было стать их козырем, успели построить всего одно. И даже мурены тут не помогли.

* * *

Новый кораблик назывался либурна. Он получился меньше, полегче, чем привычная бирема, и куда маневренней. Он идет быстрее, потому как на верхнем ряду сидят двое гребцов вместо одного, и они тянут не весло, а железную скобу, приделанную к нему намертво. Весла эти толще, на пару шагов длиннее, и загребают волну шире. У этого корабля нет трюма и сплошной палубы, а вместо нее — узкий мостик, соединяющий нос и корму. А вот корма как раз сделана на совесть, со сплошным настилом из толстых досок. Нужно это затем, что здесь стоит довольно уродливый лук с поперечными плечами, который может метать копья, камни и глиняные шары с какой-то вонючей смесью, которую со всеми возможными предосторожностями привезли откуда-то из-за города два крепких молчаливых мужика. С ними пришел бледный как мел вавилонянин, который, судя по изможденному виду, не спал целую неделю. Лук привезли почтенные плотники, переехавшие в столицу из Угарита. Их Кноссо прекрасно знал, и выглядели они ничуть не лучше, чем вавилонянин. Даже хуже, пожалуй, потому что у них руки немного тряслись. А вот почему они у них тряслись, Кноссо так и не понял. Может, лихорадку какую подцепили.

Мастера молча зарядили лук, который называли баллистой, камнем размером в кулак, и метнули его на пару сотен шагов. Кноссо увиденное понравилось, тем более что конструкция этой самой баллисты оказалась довольно проста. Те же воловьи жилы, как и в камнеметах, ручной ворот и стопор. Понятно и просто. А горшки с маслом они уже метали не раз, это дело знакомое.

— Вы, господин, — придушенным шепотом произнес вавилонянин, — с шарами этими будьте аккуратней. Не то сгорите к демонам!

— Это же просто масло со смолой? — недоуменно посмотрел на него Кноссо.

— Не совсем, — криво улыбнулся вавилонянин, и в глазах его появилась тень непонятной наварху тоски. — В этих горшках заключен дух огня. Когда я извлек его, то сразу заточил в глиняный шар. Медлить с этим нельзя, иначе он тут же улетает в небеса. Поверьте, гореть будет куда сильнее, поэтому трут нужно поджигать прямо перед выстрелом.

— Давай-ка попробуем, — решительно сказал Кноссо, а когда выстрел состоялся, пришел в неописуемый восторг. Вавилонянин смешал привычное масло, смолу, ладан и паклю с какой-то резко пахнувшей дрянью, которая горела таким жарким пламенем, что даже отчаянный критянин самую малость испугался.

Он вышел из порта Энгоми еще до рассвета, ведь дни сейчас не так длинны, как пару месяцев назад. Праздник Великого Солнца, посвященный осеннему равноденствию, уже через десять дней. Кноссо выругался, вспомнив, как проиграл тогда пять драхм, которые поставил на квадригу «синих».

— Я еще отыграюсь, — буркнул он себе под нос, любуясь первыми лучами, которые окрасили горизонт в нежно-розовый цвет. Кноссо посмотрел на восходящее солнце и вопросительно повернулся в сторону кормчего. Но тот уже и сам все понял и заложил рулевое весло немного к югу. Сидон там, и на месте они будут к ночи.

Тонкий серп молодого месяца бросал на море неживые лучи своего света. Кноссо шел к цели, опираясь лишь на чутье. Он был здесь множество раз, а потому даже очертания Ливанских гор казались ему знакомыми. Они шли, точно высчитав продолжительность ночи. Беглый жрец из Вавилона уверил, что чудная стекляшка рассчитана на дюжину часов, а это сейчас ровно половина дня. Бандофор, сидящий на корме, как завороженный любовался убегающим из колбы песком, а Кноссо морщился. До рассвета всего два часа. Он должен прийти в Сидон затемно.

— Мы рядом уже, господин, — сказал вдруг кормчий. — Вон, гора приметная, как будто два рога торчат.

— И то, правда, — с облегчением выдохнул Кноссо. Для него, бороздящего волны с малых лет, великим позором стало бы провалить это дело. Не наварх он царя Энея после такого, а верблюжий кизяк.

Сидонская гавань показалась за час до рассвета. Добрые люди ночью спят, и даже самые ответственные часовые к утру начинают клевать носом. «Собачья вахта»! Эту фразу как-то бросил государь, и она мгновенно разлетелась по всем портам Великого моря. Лучше ведь и не скажешь. Самое тяжелое время, когда нужно в карауле стоять. Голова становится тяжелее свинца, и ее неудержимо клонит книзу. Это Кноссо по себе знает.

— Паруса спустить, — негромко скомандовал он. — Мачты долой.

И вроде бы не от кого таиться, а говорит наварх почти шепотом. Голос по воде далеко разносится. Мало ли чего. Вдруг кто по нужде вышел. Всполошит еще стражу.

Рукотворная сидонская гавань — это глубокий залив, отрезанный от моря широкой и длинной земляной насыпью. Он разделен на две части: военную и торговую. Оттого-то выход из гавани неширок, всего шагов в сто. Как раз чтобы два корабля спокойно разошлись. А больше и не нужно. Незачем подпускать к причалам разбушевавшуюся волну. Много горя она тогда принесет. Смоет в море корабли, испортит товар на складах, а особенно пострадают красильни, которые расположены прямо в порту. Здесь добывают из раковин бесценный пурпур.

А еще вход в гавань охраняется каменными башнями. Не только гнева моря опасаются сидоняне, но и людей, которые бывают порой хуже любой бури. Высокие каменные зубья тянутся к пронзительно-черному небу, омываемые лишь холодным светом месяца. Прямо за ними — порты, забитые кораблями, но туда еще нужно попасть. Хитрые сидонцы, наученные горьким опытом, давно уже перегораживают вход в гавань плотами из стволов деревьев. Их убирают, как только восходит солнце. И об этом Кноссо знает тоже.

— Поближе к военной гавани подходим подходим, и табань, — негромко скомандовал он помощнику, а потом повернулся к стрелкам. — Баллиста готова?

— Готова, господин, — приложил руку к сердцу командир расчета, носивший гордое звание баллистофорос. Еще неделю назад он командовал камнеметом и звался катапельтофоросом, но теперь их пятерку перевели во флот.

— Не промахнешься? — спросил Кноссо для порядка, и крепыш с короткой воинской бородкой только хмыкнул. Даже отсюда видно, что кораблей в порту стоит великое множество. Сидонцы ночуют под навесами, укрытые от солнца и морской воды, а вот гости стоят у причалов. Их просушат и просмолят потом, после войны, которая обещает стать молниеносной. Объединенный флот ханаанских царей вчетверо превышает флот ванакса Энея. У них корабли хуже, но их больше. Размер тоже имеет значение, а потому все были уверены, что они раздавят зарвавшегося дарданца. Ну, или кто там сейчас за него правит…

— Жаровню готовь! — скомандовал наварх.

— Заметили нас, господин, — кормчий показал на башню, которая зашумела, замелькала суетливыми огоньками факелов.

— Это уже неважно, — усмехнулся Кноссо, который поставил корабль поперек выхода из бухты, прямо у заграждений из плотов. — Зажигай фитиль! Бей!

Глухой деревянный стук, с которым плечи лука ударились о станину, отозвался в его сердце сладостной музыкой. Она была даже лучше, чем та, что играют музыканты у храма Великой матери в седьмой день недели. Нет ничего приятней для уха воина, чем вопли его врага. Тяжелый глиняный шар полетел вдаль по пологой дуге, прочертив ее в темноте ночи огненным хвостом своего фитиля. Шар ударился о дерево где-то далеко, в трех сотнях шагов, и его расплескало веселыми огненными брызгами. И впрямь, тяжело промахнуться там, где корабли стоят как воины в строю, плечом к плечу.

— Лучников держите! — заорал Кноссо, когда прямо у его ног в палубу вонзилась стрела.

Его либурна стоит прямо между башен, и до каждой из них всего-то полсотни шагов. Корабль — хорошая цель, и гребцы укрылись щитами сами и укрыли расчет баллисты. Звон то одной тетивы, то другой нарушал тишину ночи, понемногу разгоравшейся злым пожаром. Лучника на башне сложно достать, но зато можно заставить его поостеречься, пока матерящиеся крепкие парни спешно крутят ворот баллисты.

— Чего смотришь? — рявкнул Кноссо, видя, как к башням по берегу бежит подкрепление. Их совсем скоро зальют ливнем стрел.

— В другой конец порта бей!

Еще один шар описал дугу и упал на палубу биремы, залив ее лужей жидкого огня. А потом еще один. А потом еще…

Сидон проснулся, и в порт уже бежали люди, кто с оружием, кто с ведром, а кто и с мокрыми кожами. Ими будут пытаться сбить пламя, которое разгоралось все больше, перекидываясь на соседние корабли.

— Две штуки оставь! — скомандовал Кноссо, когда увидел, что полтора десятка драгоценных шаров подошли к концу. — Уголь!

Гребцы, укрывавшие щитами тлеющую жаровню, разошлись, и один из воинов передал горячий горшок, спешно замазанный сырой глиной. Он тоже идеально круглый, иначе ему не долететь до цели.

— Бей! — заорал Кноссо, со злостью отметив три неприятных факта.

Первый. Стрелы с башен летели все гуще, ранив нескольких из его людей. Второе. Весь флот ему не спалить, как ни старайся. А ведь и ветер на их стороне, и с каждым новым его порывом пламя жадно вцепляется в кедр корабельных бортов. Но кораблей и людей в порту все равно слишком много. Горшки с углем прибавят сидонцам веселья, но разве можно сравнить какой-то уголь и ту жуткую смесь, что сварил колдун из Вавилона.

И, наконец, факт третий. Ограждение из бревен уже растаскивают в стороны, и прямо к ним плывет бирема, набирая ход с каждым взмахом весел. Звук флейты разнесся над водой, ускоряя корабль все сильнее и сильнее. Еще несколько кораблей выйдут вслед за ним, это вопрос считаных минут.

— Огненное зелье заряжай, — рявкнул Кноссо. — Бить по моей команде.

Финикийская бирема набирает ход, прорезая бронзовым носом озерную гладь морской бухты. Там почти нет волн, а потому лишь удары весел колышут ее густые чернильные воды, разнося в стороны мелкую рябь.

— Бей! — заорал Кноссо, когда финикийский корабль дошел до самого выхода из гавани.

Глухой деревянный стук, и глиняный шар, выпущенный с пятидесяти шагов, залил огненными брызгами и корабль, и людей. Заорал какой-то бедолага, борода и волосы которого вспыхнули, как костер. Забегали гребцы, бросившие весла. Они достали парус и попытались окунуть его в воду. Им нужно сбить проклятое пламя, да только сложно это. Это ведь не привычный уголь, который медленно въедается в тугую плоть корабля. Это какая-то жуткая смесь, сваренная злым демоном. Она прилипает густыми тягучими каплями к борту, растекается по нему огненными дорожками и разгорается с такой силой, что погасить ее просто не успевают.

— Второй шар! — скрепя сердце скомандовал Кноссо, видя, что сидонцы огонь кое-как сбили.

Громкий стук огромного лука и глухой звон глиняной скорлупы. Второй пожар гребцы потушить уже не смогли. Или же осознание того, что шаров таких у врага бесконечное множество, лишило их воли. Бирема занялась прямо по центру фарватера, а гребцы и воины, обезумевшие от ужаса, начали прыгать в воду. Тут ведь до берега рукой подать.

— Ждем! — скомандовал Кноссо, когда они отошли от сидонского волнолома на полтысячи шагов. Стрелы сюда не добивают, так почему бы не полюбоваться, как освещает рассветную полутьму костер стоимостью в талант серебра.

— Красиво горит, господин, — сказал баллистофорос. — Жаль, больше огненного зелья нет. Я, когда увидел, как у того бедолаги борода вспыхнула, хвалу богам вознес. Я ведь, когда господин нам приказал бороды коротко постричь, и не понял сначала, зачем. Ругал его почем зря. Как домой придем, жертвы благодарственные принесу.

— Малый ход! — скомандовал Кноссо, и либурна лениво заскользила по волнам, подчиняясь мерному ритму барабана.

— Тараном его взять хотите, господин? — спросил кормчий, показывая на еще одну бирему, которая с трудом прошла между берегом и горящим судном.

— Надо корабль испытать, — кивнул Кноссо. — Государь сказал, что при таране отойти можно будет гораздо быстрее. Кораблик этот легкий. Да и уйти, я думаю, сможем. С такими-то веслами.

— Да, весла хороши, — одобрительно кивнул кормчий. — Никогда еще не видел, чтобы по двое на гребной скамье сидели. Как удирать будем, проверим, как наш кораблик разгонится.

— Перипл! — скомандовал Кноссо, когда финикиец, набирая ход, устремился к ним. Пронзительные звуки флейты, которой ханаанеи задавали ритм, приближался к нему с каждым ударом сердца.

Либурна сорвалась с места и заложила широкую дугу. Перипл — это обход вражеского корабля и удар в корму или борт. И чем более маневренный корабль, тем больше у него шансов на успех. Немалого мастерства требует такой обход. Чуть ошибся, и догоняют уже тебя.

— Ух ты! — захохотал Кноссо, видя, как сидонцы тщетно пытаются развернуть свою бирему. Они из последних сил рвут жилы, да только положение их с каждым ударом весел становится все хуже и хуже. У них ведь и опыта куда меньше. Тяжелый корабль, на который не пожалели драгоценного кедра, не успевал сделать ничего. Если повернет вправо — подставит беззащитный борт, если влево — корму. Господин корабля, такой титул носит капитан у финикийцев. Раб хаони, если называть его на языке ханаанеев. Здесь он оказался человеком знающим, а потому выбрал второй вариант, ведь так у них оставался неплохой шанс уйти. Впрочем, его надежды оказались тщетны. Либурна, которая была легче, имела в полтора раза больше гребцов. Она играючи догнала сидонца и клюнула его сзади тупым бронзовым носом, с хрустом раздвинув доски кормы.

— Морской бог! — Кноссо заплясал по палубе, не стесняясь гребцов. — Прости, что я тогда в Талаве в воду помочился! Я тебе лучшую овцу в жертву принесу! Э-э-э… Когда жалование выплатят! Я тут малость поиздержался.

Он покачнулся и чуть было не упал, ведь либурна, подчиняясь движению весел, отскочила от сраженного ей врага с немыслимой быстротой. Кноссо схватился за борт, с трудом сохранив равновесие. Серьезность вернулась к нему, ведь та бирема, что сожгли на выходе из бухты, уже догорала, а на морской простор вышло сразу пять кораблей, рассыпавшихся хищной дугой.

— Еще одного утопить? — задумался он, с большим трудом погасив желание продолжить начатое дело. — Пожалуй, нет. Не стоит злить Посейдона излишним безрассудством. Боги помогают только тем, кто умерен в своих желаниях.

Он повернулся в сторону помощника-бандофора, который отбивал ритм для гребцов, и заревел, как раненый лев.

— У тебя глаза лопнули, олух? Полный вперед! Как оторвемся, ставим паруса!

— Я камень заряжу, господин? — вопросительно посмотрел на него баллистофор. — Приголубим сидонцев, если нас нагонять начнут.

— Что значит если! — не на шутку возбудился Кноссо. — Непременно начнут! Сбавьте ход, бездельники! Подпустите поближе кого-нибудь из этих сволочей!

Сидонцы не заставили себя долго ждать. Раздался привычный уже глухой стук, и камень улетел в корабль, который упрямо резал волну бронзовым носом. Одного выстрела оказалось мало, чтобы утопить бирему, но она замедлила ход. Хруст вражеского борта и вопли на финикийском судне окончательно примирили Кноссо с Морским богом. Когда выплатят жалование, он принесет ему в жертву целых две овцы.

Глава 22

Год 3 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Энгоми.

Царский совет теперь, казалось, не расходился вовсе. До предела уставшие люди жили лишь злым, отчаянным задором. На улицы выгнали всех, кто может ходить, и даже почтенные купцы и воины тянули веревки, чтобы поскорее приволочь очередной блок к городу. Там неслыханными темпами возводилась стена, и два ряда гигантских камней уже встали на свое место. Это безумно сложно, но когда у тебя тысячи людей, то даже в короткие сроки они способны совершить невозможное. Ведь все прекрасно понимали, для чего они в кровь стирают руки и рвут жилы. Огромный муравейник жил в упорядоченной суете. Все более-менее ценное уже перекочевало в акрополь, торговый корабли ушли в Египет, на Сифнос и в Пафос, на западную оконечность острова, а женщин и детей отправили в горные селения, которым ради такого дела простили подати.

Безумный рейд Кноссо изрядно проредил флот ханаанских царей, но людей у них от этого меньше не стало. Они потеряли треть бирем, а потому чудовищный урон, нанесенный огнем, привел лишь к тому, что война на море превратится теперь в войну сухопутную. Владыки решили не гоняться за неуловимым критянином, а пересадить пехоту на купеческие гаулы и ударить прямо в сердце ненавистного Кипра. Тем более что силы они собрали огромные, чуть ли не десять тысяч человек. Воины пришли со всего побережья, от Библа до Пер-Амона. Пришли не только отряды царей и знати. Пограбить Энгоми собрались даже разбойные шайки пеласгов, тирсенов и сикулов, примкнувших ради такого дела к сидонскому царю. Они захватили кусок побережья неподалеку от Газы, и ни египтяне, ни ханаанские владыки выбить их оттуда не могли никакими силами. Будущая Палестина медленно, но верно приобретала свои очертания.

— Сколько у нас времени? — осунувшаяся Креуса посмотрела на сестру.

— Три дня, не больше, — ответила та. — Завтра на рассвете ханаанеи выходят к Арваду. Это день. Ночуют там, а потом плывут строго на запад. Это еще день. Они будут под нашими стенами к вечеру.

— Почему ты считаешь, что они не пойдут на Угарит? — спросила Креуса.

— Потому что, если они возьмут Энгоми, то уж Угарит заберут, когда захотят, — поморщилась Кассандра. — Так передал мой человек с того берега. Больше новостей не будет, голуби закончились.

— Что у нас с людьми? — повернулась Креуса к Абарису.

— Легион в полном составе, госпожа, — ответил легат. — Пеллагон вернулся, Хрисагон тоже. А еще прибыл э-э-э… царевич Элим с сотней всадников из лучших дарданских родов и двумя сотнями пельтастов.

Абарис запнулся, видя язвительную улыбку царицы, и покраснел.

— Лучших дарданских родов? — невесело усмехнулась она. — Разве там есть такие? Они, наверное, бывшие рыбаки?

— Пастухи, госпожа, — зло оскалил зубы Абарис. — Их почтенные отцы пасли коней. Из рыбаков здесь только я. Я бы уже давно забыл об этом, да жена все время напоминает.

— Прекрати! — стукнула по столу Кассандра, а потом гневно повернула голову в сторону Креусы. — Да что с тобой такое, сестра?

— У меня всего девятнадцать кораблей, госпожа, — прервал неловкую паузу Кноссо, который сидел до этого молча. — Мы не можем ввязаться в открытый бой. Мы лучше, но их все равно намного больше. А зажигательных шаров осталось всего пять штук. Мы заберем с собой многих, но нас попросту перетопят.

— Флот нужно сохранить, — проговорила Креуса, потирая пальцами виски.

Ее голова раскалывалась от боли, и она жутко жалела о своих необдуманных словах. Она устала, устала, устала… Она понимает, что часто ошибается, но других решений у нее просто нет. Непосильное бремя, навалившееся на молодую женщину, давит на плечи каменной плитой. Она больше не может его нести, но не знает, как его сбросить с себя. Она почти не спит и плачет каждую ночь, и об этом не знает никто, даже самые близкие из слуг. Если муж вскоре не вернется, то…

— Флот слишком дорого нам обходится, чтобы потерять его в один день, — произнесла наконец Креуса, взяв себя в руки. — Идите к Угариту и ждите. Там снова нападете ночью, утопите и сожжете кого сможете. Хотя… Они больше не дадут нам такой возможности. А мы здесь делаем так, как договорились. Мы ради этого оставили без войска Вилусу и Угарит. И помоги нам бессмертные боги, если мы ошиблись.

* * *

Они не ошиблись. Почти. Сидонцы и примкнувшие к ним цари восточного берега показались на горизонте к закату второго дня. Они не стали подниматься к Угариту, как делали всегда, чтобы переплыть море в самом узком месте. Наверное, догадались, что там их будут ждать. А потому дошли до Арвада, заночевали в его защищенной гавани и повернули на запад.

Корабли не стали растягиваться на многие сотни стадий. Море спокойно, а потому набитые воинами купеческие суда шли кучно, охраняемые по кругу биремами. Все ждали нападения юркого кораблика, бросающего горшки с огнем на непривычно большое расстояние, но особенно его не боялись. Что сделает один корабль против трех-пяти врагов сразу? Не боялись сидонцы и царского флота. Он не слишком велик, они справятся с ним, если навалятся все вместе. Но проклятый пес Кноссо, который только и может, что жечь в ночи чужие корабли, струсил, и на битву не пришел. Сбежал!

Так думали все, и вид пустого берега около Энгоми, куда они дошли без единой потери, вырвал из груди воинов единодушный восторженный крик. Хаананеи не пошли в новый порт. Его гавань, почти уже окруженная каменным молом, станет ловушкой. Это здесь понимали все. А потому корабли пошли в устье реки Педиеос, прямо к старым причалам, брошенным теперь за ненадобностью. Глубокий залив вдается вглубь на тысячи шагов. Он узок, и скорее похож на широкое русло реки, чем на морскую гавань. Но тем лучше, он укроет корабли от штормов. Нет места удобней, чтобы высадить войско. Здесь есть пресная вода, и совсем рядом акрополь Энгоми. Вот он, на берегу реки стоит. Ну а то, что его обвели вторым рядом стен, не беда. Они невысоки, их только-только начали возводить.

Полторы сотни кораблей начали причаливать к топкому берегу залива. Натужно ухая, гребцы вытащили их и укрепили подпорками. И вроде бы не должна сюда дойти высокая волна, но морские боги шутить не любят. Случалось еще и не такое. Здесь и биремы из Библа, сверкающие бронзой тарана, и пузатые купеческие гаулы, набитые лучниками и мешками с зерном. Здесь и лодчонки на двадцать-тридцать весел, в которых приплыли полуголые пеласги, опоясанные разноцветными тканями. У них никакого зерна с собой нет. Морские разбойники кормятся только тем, что возьмут на берегу.

Тысячи людей занимают место в новом лагере, разжигают костры, раскладывают оружие и свой немудреный скарб. Они устраиваются надолго, ведь крепость Энгоми сильна, и в ней тысячи воинов и горожан. А в Нижнем городе давно уже не осталось ничего ценного. Никто вельмож царя Энея за дураков не держал. Слишком уж большая это была бы глупость.

Отряд лучников пошел вперед, бдительно всматриваясь вдаль. Они должны провести разведку и расставить посты. Где-то здесь засел враг, и опытные воины шкурой чуют недобрые взгляды. Они ушли от кромки воды всего на полтысячи шагов, как вдруг один из них, седой как лунь, посеченный во множестве битв сидонец, остановился и поднял руку.

— Да что это такое? — он растерянно приложил ладонь к земле и заорал. — Колесницы! Много! Назад!

Лучники побежали к берегу, сверкая пятками. Среди них нет героев, и они знают, как воюют хетты и ахейцы. Или копьем проткнет закованный в бронзу воин, или из лука пристрелит. Пеший лучник упряжке коней не соперник.

Они ошиблись. Из-за холма, на котором стоит крепость, показались сотни всадников, несущихся на них с гиканьем и свистом. Здесь еще не видели такого, знать ханаанеев все еще воюет по старинке, на дедовских колесницах. Но чтобы залезть на коня верхом… Нет, это решительно невозможно, у бедной животины хребет переломится. Сидонских лучников догнали по полпути к лагерю, окружили и с веселыми прибаутками изрубили бронзовыми мечами и расстреляли в упор. Какой-то юноша в золоченом шлеме вел отряд с хорошим оружием и на здоровенных конях, каких еще не видели здесь. На добрых травах и отборным овсом вскормлены эти кони, раз могут нести всадника на своей спине. Они чуть ли не на четыре пальца выше, чем те, что тащат царские колесницы.

Лагерь зашумел, а тем временем конные лучники выстроились в цепочку и поскакали вдоль берега, осыпая людей тучей стрел. Там все еще шла бестолковая толчея. Кто-то искал дрова для костра, кто-то тащил на берег свой корабль, а кто-то и вовсе искал удобного места для высадки. Еще далеко не все корабли подошли к берегу. Ни ограждения, ни постов выставить не успели. Да и воевать сюда пришли добрых два десятка отрядов, каждый из которых норовил встать наособицу.

— К оружию! — орали воины.

Ханаанеи расхватали щиты и попробовали создать подобие строя, да только не выходило это никак. Для этого нужно время, а его как раз нет. Тысячи острых жал летят без остановки, заставляя людей не столько отбиваться, сколько прятаться. Кто-то укрылся щитом, кто-то телом товарища, а кто-то кормой корабля. Множество воинов погибли, и еще больше получили раны, пока цари кое-как собрали из них кулак, который начал огрызаться, пуская стрелы в ответ. Да только чудные конники боя не приняли. Они просто развернулись и ускакали прочь, скаля зубы. Им было очень весело.

Ночь в лагере прошла беспокойно. Берег здесь оказался пустынный. Дома брошены, скота нет, а урожай давно собрали. Да и отойти от лагеря им не дали. Отряд пеласгов, что по заведенному порядку пошел искать себе еды, вернулся ближе к ночи. И вернулся самым жутким образом.

Царь Сидона Эшмуназар уловил какой-то шум за пологом походного шатра. Старый слуга, повинуясь движению брови, выбежал на улицу и вскоре возвратился с крайне озабоченным видом. Руки его подрагивали, но он привычно поклонился и доложил.

— Люди Моря корзины к лагерю подтащили, государь, а потом убежали. Наши посмотрели, а там головы. Это те пеласги, что за едой вышли.

— Кто их так? — скрипнул зубами Эшмуназар, которому происходящее решительно не нравилось. Война как-то сразу пошла не по правилам.

— Парни говорят, это те, которые на лошадиных спинах ездят, — пояснил слуга. — Больше и некому. Пеший воин против такого навроде ребенка. Перестреляли их, головы отрезали и нам принесли.

Эшмуназар знал, как воюет сосед. Он с интересом следил за тем, что происходит на Кипре, но повторять за ним не спешил. По его приказу лучник как-то сел на спину коня, обмотав его попоной, но конь чудес скорости не проявил. Он едва плелся, и под конец у него просто ноги разъехались. Лошадка не выдержала веса взрослого воина. Эшмуназар плюнул тогда и решил, что раз сам великий царь Египта на колесницах воюет, то и ему подобное пристало. На том он о странных слухах с Медного острова и думать забыл.

Царь вышел на улицу и вдохнул ночной воздух. Безлунная тьма упала на лагерь, и только сотни костров освещали берег, плотно забитый кораблями и людьми. Он приказал поставить частокол, но воины даже приступить к этому делу не смогли. Ближайшая гора, заросшая лесом, всего в паре тысяч шагов от лагеря. И первая же команда, что пошла туда с топорами, была обстреляна из засады. Эшмуназар плюнул и отложил свой приказ до утра. Поставить лагерь — дело непростое и небыстрое. Сделать это в день прибытия — нечего и думать.Он подошел к корзинам, в которых были сложены головы трех десятков воинов, сжал зубы и отвернулся.

— Караулы удвоить! — приказал он и пошел в свой шатер. Утром они снова проведут разведку и обложат этот город со всех сторон. А лучников на конях не так-то и много. Они отгонят их стрелами.

Проснулся царь от криков воинов.

— На нас напали, государь! — слуга от волнения даже поклониться забыл. — Доспех надеть бы!

— Быстро! — сквозь зубы произнес Эшмуназар, который проснулся в мгновение ока. — Шлем и меч подай!

Слуга достал доспех из бронзовой чешуи, помог надеть его и подал широкий пояс, украшенный чеканными бляхами. Там, за полотняной стеной шатра, уже готовили царскую колесницу. Он и еще несколько царей взяли их с собой. Не к лицу владыкам воевать пешими, подобно простолюдину.

А на улице творилось форменное сумасшествие. Сотни полуголых воинов, вооруженных дротиками и странными щитами с полукруглой выемкой, подбегали к лагерным кострам и метали свое немудреное оружие. Им отвечали, но бестолковая суета пока что была не в пользу пришельцев. Пельтасты, так назывались эти воины, словно издеваясь, подбегали поближе и разили насмерть. Разочарованный вой разносился по всему берегу. Беспорядочно летели ответные стрелы и копья, но урон был невелик. Пельтасты скрывались в предрассветной тьме, чтобы выскочить совсем с другой стороны.

— Да что же это делается? — сидонский царь даже за голову схватился.

Его воины сбились в кучки, огрызаясь ответными выстрелами, а многие собирались в отряды и шли в темноту, чтобы достать легконогих врагов. Судя по воплям и суете, такое происходило по всему берегу.

— Сотников сюда! — сквозь зубы сказал Эшмуназар, а когда тех кое-как собрали, бросил. — Стройте воинов.

Первые лучи рассветного солнышка озарили тысячи людей, которые стояли, укрывшись щитами и всматривались в даль. Там, в нескольких сотнях шагов клубилась бестолковая толпа полуголых людей, и, как только тьма рассеялась, они рассыпались в редкую цепочку и начали мелодичный обстрел ханаанеев, осыпая их камнями. Или это вовсе не камни? Верный слуга, который был с царем уже два десятка лет, рухнул с разбитой головой. Тяжелый кусок свинца размозжил его висок, и старик упал бездыханный.

— Это же очень дорого! — невольно вырвалось из уст Эшмуназара, который так удивился, что едва заметил гибель того, кто служил ему верой и правдой столько лет.

— Вперед! — скомандовал сидонский царь, который уже снесся с другими вождями. Они все рвались в бой. Бессонная ночь под обстрелом сказывалась. Им уже не до штурма Энгоми. Никто из них не хочет стоять под обстрелом целую вечность. Их пращники отвечают тоже, но одно дело бить по плотному строю, а совсем другое — по нескольким сотням человек, разбросанных по всему берегу.

Ханаанеи двинулись вперед, сомкнув щиты. Летящие свинцовые пули и камни уже не причиняли такого вреда, как раньше, но все равно, то один воин со стоном опускался на землю, то другой. Вперед вышли лучники, пытаясь перестрелять пляшущих перед ними пращников. Не вышло. Те просто отбежали на полсотни шагов и сняли с пояса пращи подлиннее. Эшмуназар скрипнул зубами. Камень летит дальше стрелы, и от этого не становится менее смертоносным. А чудные вытянутые пули из свинца летят еще дальше, чем камень. Царь видит, как бессильно втыкаются стрелы в землю, не причиняя врагу никакого вреда.

— А-а-а! — заорали совсем рядом.

— Что? Что такое? — закрутил головой царь и похолодел. Огромное копье, прилетевшее непонятно откуда, насквозь пронзило двух воинов сразу. — Колдовство! — зашептал он побелевшими губами. — Неспособен человек на такое! Это бог бросил его?

Нет, это был не бог. Они проходили в полусотне шагов от городской стены, и копье прилетело именно оттуда. На башне акрополя суетились какие-то люди, выдвинув вперед какой-то странный лук на деревянной станине. Они уложили еще одно копье и направили лук в сторону сидонян.

А ведь они целятся в меня, — Эшмуназара пробил пот, и он впервые в жизни пожалел, что одет так ярко, и что он единственный здесь, кто едет на колеснице. Еще одно копье ударило с башни, пригвоздив какого-то воина прямо к земле. Оно пронзило и щит, и тело, до смерти перепугав товарищей убитого жутким хрустом дерева.

— Вперед! — заорал царь, но воины и без него уже ускорили шаг, пытаясь догнать пращников и пельтастов, которые набегали волнами и осыпали их дротиками.

— Щиты сомкнуть! Стоять! Куда? — в бессильной злобе закричал Эшмуназар, видя, как озверевшие воины погнались за врагом, сломав строй. Пращники отступили в ложбину между двумя холмами, и огромная толпа последовала за ними. Они хотели только одного. Догнать и убить.

Царь понял, что его вели, как козу на веревочке, лишь когда увидел линию воинов с круглыми щитами, перегородивших долину между двумя холмами. Чудные щиты, по низу их пришита плотная ткань вроде юбки. Они в шлемах, в льняных панцирях и с хорошим оружием, но их немного. Куда меньше, чем нападавших. Цари уже поняли, что происходит. Они погнали коней, останавливая безумный бег воинов, и у них это получилось. Никто не стал бросаться на гоплитов, ханаанеи начали строиться в сотне шагов от них.

— Уф-ф! — вытер пот со лба Эшмуназар. — До чего же бестолково все вышло. Ну, теперь-то мы им покажем.

У него имеются все основания так думать, ведь их куда больше. Узкая долина, где они будут биться, явно создана руками человека. Справа и слева — невысокие холмы, но промежутки между ними засыпаны совсем недавно, а склоны кое-где явно сглажены мотыгами. А еще в глаза бросилась земля под ногами. Она утрамбована до состояния камня, и на ней протоптана дорога, которая представляет собой правильный овал.

— А ведь я знаю, что это за место! — произнес удивленный царь. — Мне говорили. Тут Эней развлекает свою чернь скачками и плясками храмовых танцовщиц. Простолюдины сидят на этих холмах и глазеют на благородных воинов, которые несутся наперегонки, им на потеху. До чего же странные тут обычаи!

Поле это нешироко, едва ли три сотни воинов могут поместиться от края до края. Но если сидонцы и их союзники стоят в тридцать рядов, то у Людей Моря их всего восемь. Лучники и пращники расположились позади. Они чего-то ждут. А чего? Ну, конечно…

Перед войском врага вели под уздцы лошадку, на которой сидел мальчишка лет четырех, одетый в пурпур, с золотым обручем на голове. Слуга провел его вдоль войска, а наследник Ил — вне всякого сомнения, это был он — важно поднимал руку, в которой зажимал крошечное копьецо. Нелепость происходящего так поразила Эшмуназара, что он даже слова вымолвить не смог, лишь переглянулся в Малхом, царем Библа, колесница которого встала рядом.Мальчишка, которого воины приветствовали восторженным ревом, повернулся к сидонянам, медленно провел по горлу ребром ладони, а потом бросил в их сторону свое потешное копье. Он начал сражение.

— Проклятье! — выругался Эшмуназар. — Если мы победим, скажут, что мы победили ребенка. Если победит он, то скажут, что мы так слабы, что ребенок побил нас. Какой позор!

— Нам конец, — сказал вдруг Малх, и сидонский царь лишь изумленно посмотрел на него.

Он не успел спросить, какая муха укусила родственника, соседа и делового партнера, как перед строем гоплитов встали метатели дротиков, которые держали в руках какие-то странные копья с непривычно длинными наконечниками. Царь Эшмуназар, обладавший острым зрением, чуть было не подумал, что наконечники сделаны целиком из железа, но тут же прогнал от себя эту безумную мысль. Сегодня и без того произошло много странного. Он прокричал команду, и на строй гоплитов полился дождь из стрел и камней. Да только все снова пошло не так. Пельтасты метнули свое оружие, и первый ряд, куда встали отборные воины, вдруг остался без щитов. Дротики тянули руку книзу, а то и пронзали эту самую руку. Те же, что попадали в людей, пробивали их насквозь, вгоняя людей в ужас. Всего два залпа вызвали чудовищное опустошение, смешав ряды ханаанеев. А строй гоплитов, подчиняясь реву медной трубы, пошел вперед, почти непроницаемый для стрел.

— Как они это делают? — шептал Эшмуназар, видя, что вражеские копьеносцы шагают в ногу, не разрывая щитов. Лучники наследника Ила полезли на склоны окружающих холмов, и пока в них летели стрелы, сидели на земле, укрывшись плотными плащами из войлока. А когда гоплиты ударили, с ходу растоптав первый ряд, они пустили целые тучи стрел и свинцовых пуль. Снаряды, летящие с неба, разили воинов прямо в центре сидонского войска. Не так-то легко промахнуться по такой толпе. Люди умирали десятками, и началась такая давка, что раненых затаптывали собственные товарищи.

— Великие боги! — крякнул библосец Малх, когда первые ряды их войска истаяли, словно туман на утреннем солнце. И он опять повторил. — Нам конец!

— Да что ты ноешь, как баба? — заревел Эшмуназар, бессильно наблюдая, как восемь рядов вражеских копьеносцев методично перемалывают его полуголую пехоту.

— Всадники! — Малх повернул к нему бледное лицо с лихорадочно горящими глазами. — Ты их тут видишь? Нет? И я не вижу. Знаешь, что они делают сейчас? Громят наш лагерь и режут охрану. А когда дорежут, то придут сюда и ударят нам в спину. Нас привели сюда, как баранов на убой. Нас намного больше, но развернуть войско в узком месте мы не можем. И что это значит?

— Надо отступать! — озаренный пониманием Эшмуназар смотрел на поле в полнейшем бессилии. Гоплиты, налитые какой-то жуткой нездешней мощью, крошили его воинов, непривычных к такой войне, ряд за рядом.

— Мы не умеем отступать, — горько произнес Малх и ткнул в гоплитов. — Они вот умеют, а мы нет. Мы умеем только бежать. И надо сделать это как можно быстрее, о муж моей любимой сестры. Иначе мы все до единого останемся здесь. Я сразу все понял, но сделать ничего не смог. Воины словно обезумели.

— Отходим к кораблям! — скомандовал Эшмуназар, понимая, что библосец совершенно прав. Их воины умели или наступать, или бежать. Стоит сделать шаг назад, и армия рассыплется и превратится в беспорядочно мечущееся стадо.

Он понял, что прав, когда увидел, как им навстречу мчится конница во главе со всадником, одетым в золоченый доспех. Эшмуназар пускал стрелу за стрелой, но что могут сделать несколько колесниц против такой силы? Всадник весело оскалился и поскакал к нему.

Мальчишка совсем, — успел подумать Эшмуназар, когда увидел юный пух вместо бороды. Впрочем, возраст оказался тому не помехой. Нарядный мальчишка сначала деловито пристрелил его возницу, а потом, спрятав лук в чехол, висящий рядом с седлом, достал волосяную веревку, которую начал раскручивать над головой. Царь Сидона, которому пришлось перехватить вожжи, только и мог, что бессильно наблюдать, как его шею охватывает петля. Страшный рывок. Боль. Темнота.

Глава 23

Две недели спустя. Родос.

В непрерывном поиске истины, оказывается, есть и отрицательные стороны. Например, холод. Осень вступает в свои права. Днем еще жарко, а вот под утро меня бьет такая дрожь, что даже зубы стучат. Пальцы ног сводит судорогой до того, что приходится растирать их руками. Хорошо, что сухо здесь, иначе я бы уже обморожение получил. Положительная температура и высокая влажность, а в итоге «траншейная стопа» и гангрена. Бр-р! Даже думать о таком не хочу. В голову снова лезет всякая муть. Куда еще девать умище дипломированному историку? Почему-то вспомнились манчжуры под командованием великого Сун Шии, которые вторглись в северный Вьетнам. Всадники, которые во влажном климате воевали в плотных облегающих штанах, получали паховую гангрену и умирали сотнями. А вьетнамцы ничего не получали, потому как до сих пор штаны носят широкие, и там у них все, что нужно проветривается.

— Тьфу! Да что за гадость в голову лезет!

Похоже, крыша едет, а все потому, что скучно стало неимоверно. Я бы обдумал еще какую-нибудь задачку, да только задачек у меня больше нет. Я их уже все решил. Все, кроме одной. Как убить эту суку Поликсо, я не знаю даже приблизительно. Клятва с моей стороны была дана наиподробнейшая. И теперь, даже если я выйду отсюда, это спровоцирует целую цепочку крайне неприятных событий, потому как жизнь тут такая. Местные не любят подчиняться терпилам, о которых вытирают ноги. А терпилами у нас считают всех, кто не может за себя отомстить, и при этом платит дань бандитам. Я каждый новый день начинал с обдумывания этой проблемы, и уже к полудню привычно бросал это безнадежное занятие. Все, что приходило мне в голову, либо так или иначе вступало в противоречие с клятвой, либо не приводило к желаемому результату, либо отдавало откровенным безумием. К примеру, мне хотелось пригласить Поликсо прогуляться в грозу, чтобы ее убила молния. Или еще какая-нибудь подобная ересь.

А еще я понимал, что наедать потерянный жирок надо будет очень быстро. Судя по тому, что моя жена развязала войну, чтобы взять добычу, дела с финансами в моем государстве просто плачевны. Вот потому-то я утешал себя стихами, которые всплыли вдруг из каких-то неведомых глубин памяти.

— Нет в богатстве предела, который бы видели люди.

Тот, кто имеет уже множество всяческих благ,

Столько же хочет еще. И всех невозможно насытить.

Деньги для нас, для людей, — это потеря ума.

Так ослепленье приходит. Его посылает несчастным

Зевс, и сегодня один, а завтра другой ослеплен(1).

Я исчерпал примерно половину запасов поэзии, скопившейся в закромах моей памяти. Ведь, как и положено человеку из двадцать первого века, я не помню до конца ни одной песни, а без смартфона потерял бы большую часть знакомых. Попробовал вспомнить хоть что-нибудь, и не получалось ничего. Максимум один куплет и припев, и то с купюрами. Меня в этом плане местные удивляют. Запомнить какой-нибудь эпос, который нужно рассказывать несколько часов, для них раз плюнуть. Феано вот помнит сотни песен, сказок и историй из тех, что рассказывают друг другу моряки в тавернах, и не считает это чем-то необычным. Говорит, у них на острове все так могут. А когда я захотел спеть гимн родной страны, то с ужасом понял, что знаю только первые две строчки.

— Кстати, — вспомнил вдруг я. — Никак не пойму. А почему Феано не хочет в Египет ехать? Уже раза два подходила ко мне с этим, а я все отмахивался. Надо будет спросить у нее, когда вернусь.

Мои невеселые размышления прервала веревка с узлами, которая упала к ногам. Я сначала даже глазам своим не поверил. Неужели сегодня я все-таки выйду из опостылевшего сумрака.

Солнечный свет ударил мне в лицо, с непривычки заставив зажмуриться. Я скорее услышал, чем увидел того, кто меня встречает. Рев Абариса можно спутать только с рыком льва, но тут они не водятся, это я знаю точно. И обнять так, чтобы хрустнули кости, не может больше никто. Таких здоровяков, как он и покойный Аякс, в этом мире вообще раз-два и обчелся. Не каждый может позволить себе мясную диету в наше нелегкое время.

— Государь! Живой! — ревел он. — А я уж хотел, если не отдаст тебя старуха, весь остров перерезать!

— Я свои клятвы свято исполняю, воины, чего и вам советую, — обиженно поджала губы Поликсо, которая стояла рядом и пристально разглядывала меня, с интересом наклонив голову. Наверное, было на что посмотреть, потому что она даже не моргала. Да и воняло от меня так, что я сам чуть в обморок не упал.

— Воду несите! — скомандовал Абарис двум мужикам, безмолвно стоявшим позади. Они тоже разглядывали меня с нескрываемым любопытством, но не говорили ничего. Еще бы. Это же жрецы из храма Немезиды Наказующей, а они немые. Предусмотрительно.

Я плескался не меньше часа, сначала отскабливая грязь золой, а потом пустив в дело кусок ароматного мыла, сваренного из оливкового масла и трав. Мне тщательно вычесали голову, подстригли ногти, а потом с поклоном передали новую одежду. Я не могу выйти к людям как оборванец. Моя и без того подточенная пленом репутация рухнет вконец.

— Как войско? — шепотом спросил я. — Воины не бунтуют? Не считают, что зазорно слабому владыке служить?

— Какое там, — хмыкнул Абарис. — Когда кто-то в таверне такое ляпнул, его флотские чуть на ножи не приняли. Конный лучник оказался из Фракии, из новых. Он еще не знал, что ты пообещал за простого гребца умереть, и что из плена приказал себя последним выкупить.

— Это не я приказал, — покачал я головой, скосив глаза в сторону Поликсо, которая вытянула шею, словно гусыня, пытаясь услышать, о чем мы там шепчемся.

— А это уже неважно, — отмахнулся Абарис. — Важно то, что люди думают. Воины теперь не богами клянутся, а тобой. А в Энгоми полсотни младенцев без имен живут. Бабы ждут, когда ты их благословишь и имя дашь.

— Троя? — испытующе посмотрел я на него.

— Отложилась, — с каменным лицом ответил Абарис. — Пеллагон вернулся на Кипр, а без поддержки нашего войска Антенора изгнали.

— Пелопоннес? — поморщился я, впервые в жизни не радуясь собственной проницательности.

— Тоже, — кивнул Абарис. — Сразу же, как только сидонцы взяли корабль из Пилоса. Нас обвинили в том, что мы не выполняем своих обязательств. Аргос и Микены пока молчат, выжидают, как дело повернется. Одна Спарта открыто сохранила верность. Менелай сказал, что он клятву давал и рушить ее не собирается. Иначе боги его покарают. А всех остальных назвал сучьими детьми и святотатцами. Впрочем, воевать за нас он не станет.

— Афины, Милаванда и Угарит за нас? — спросил я.

— Афины и Милаванду мы хорошенько от буянов почистили, — хохотнул Абарис. — Там бунтовать некому. А Угарит живет только за счет торговли с нами. Им под твоей рукой куда выгодней.

— Понятно, — протянул я, понимая, что еще немного, и вспыхнет Крит и острова помельче. — Вы где золото взяли, чтобы меня выкупить?

— Золота у нас мало совсем, — широко улыбнулся Абарис. — Старуха согласилась выкуп принять зерном, тканями, кораблями, оружием, воинскими поясами и доспехами. И медью. Всю добычу привезли сюда. Даже Феано свою ванну отдала, а за ней еще несколько купчих.

— Оружием? — наморщил я лоб. — Доспехами? Вы все-таки смогли сидонцев в прямом бою разбить? Давай-ка с самого начала. У нас есть время, пока мне подстригают бороду.

* * *

— Ну, вот так все и вышло, государь, — закончил свой рассказ Абарис. — Большую часть войска мы перебили. Цари Ханаана в яме сидят, из их кораблей улизнуло всего несколько штук, а наше войско переправилось на тот берег и осадило Сидон.

— Что же, вроде неплохо получилось, — сказал я, разглядывая в полированное бронзовое зеркало свою неописуемую красоту. Я сильно изменился, хотя это сложно рассмотреть. Зеркала тут так себе. Похудел, глаза и щеки немного ввалились, а шрамы на лице почти слились с цветом кожи. Она у меня теперь непривычно бледная. Такое ощущение, что я за эти месяцы лет десять прибавил. В глазах поселилась непрошенная мудрость, которая бывает только у тех людей, которым пришлось пройти через многое.

— Нам пора, государь, — напомнил Абарис, оторвав меня от зеркала. — Сидон вот-вот сдастся. Царица наша затягивает переговоры как умеет. Она просила передать, что наши дела так плохи, что мы не можем позволить выиграть эту войну кому-то, кроме тебя.

— С чего бы это? — в недоумении поднял я бровь. — Судя по тому, что ты рассказал, дела у нас пошли на лад.

— Где мои тринадцать лет! Я бы еще раз замуж вышла! За такого-то красавца!

Это прокаркала Поликсо, которая стояла все это время рядом, сложив руки на обширной груди. Она с явным неудовольствием наблюдала за моим преображением. Видимо, до самого конца надеялась, что я выйду к войску в романтическом образе бомжа.

— Твоими стараниями, — вежливо ответил ей я. — Не беспокойся, царица, я буду свято соблюдать однажды данную клятву. Но знай, даже я не смогу уберечь тебя от того, что случится потом.

— Это была угроза, царь Эней? — нехорошо так прищурилась Поликсо.

— Это предчувствие, — ответил ей я. — Это только предчувствие. Одно из тех, что посылают нам свыше. Морской бог говорит мне, что тебе, царица, нужно бежать с Родоса, и как можно дальше. Иначе гнев Несущего бурю, который покарал меня, обрушится и на тебя тоже. Пойдем, Абарис, я готов…

— Подожди, — тронул он меня за локоть. — Тут, в Верхнем городе, тебя не убьют. Но, как только выйдешь за ворота, может прилететь стрела. Надень доспех.

— Ты что-то знаешь? — пристально посмотрел я на него, но тот лишь поморщился и покачал головой.

* * *

Пять дней спустя. Финикия.

Сидон и впрямь был готов сдаться, и только та сумма, которую заломила моя жена, еще удерживала горожан от этого опрометчивого шага. Она сделала это специально, разумно рассудив, что женщине не пристали лавры воительницы. А потому, когда я зашел с ней в шатер, первым, что я услышал, стал ее плач. Креуса ревела в голос, выплеснув на меня все свои страхи, накопившиеся за месяцы разлуки. А ведь еще несколько минут назад она встречала меня как ни в чем не бывало, подобная каменной статуе. Нелегко ей пришлось.

— Наконец-то! — она, всхлипывая, вцепилась в меня и прижалась к груди. — Не могу я так больше. Извелась вся. Думала, не увижу тебя уже. Думала, сначала тебя потеряю, а потом детей. Чуть не рехнулась от страха…

— Давай-ка мир заключать, — поцеловал я ее зажмуренные, мокрые от слез глаза. — Куда нам воевать. Мы с тобой почти нищие.

— Не совсем, — приоткрыла глаза Креуса. — Кулли весть прислал, он в Угарите уже. Привез серебро из Вавилона. Немного, правда, талантов пять. Есть товары в Египте. И тут немало взяли. Я послала людей по берегу. Все запасы сухого кедра заберем.

— Это все? — внимательно посмотрел я на нее.

— Еще цари Газы, Библа и Сидона у нас сидят, — пояснила Креуса. — Я решила, что пусть каждый хотя бы по пять талантов золота заплатит. Много, конечно, но что делать! Нам сейчас деньги очень нужны. Ну и их города заплатят тоже. Я приказала сидонские предместья не жечь. Они вроде бы намек поняли, теперь за сумму торгуемся.

— Их корабли где? — отстранил я ее, с интересом разглядывая ту, кто столько лет притворялся ткачихой. — В порту только наши стоят.

— Почти все у нас, — пояснила она. — Сколько-то Кноссо утопил и сжег, но большая часть так и стоит в Энгоми. Я подумала, что возвращать их не нужно. Они нам самим пригодятся.

— Ты хочешь запретить им торговать на море? — заинтересованно посмотрел я на нее. Превратить финикийцев в сухопутную нацию! Мне настолько дикая мысль и в голову не приходила, несмотря на длительный творческий отпуск на Родосе.

— Я уже запретила, — доверчиво посмотрела на меня Креуса. — В наказание за их вероломство. Раз мы такие деньги потеряли, будет справедливо, если мы возьмем на себя перевозку их товаров в Египет. Не бесплатно, конечно.

— Это кто придумал? — я сел на кресло, вытирая выступивший на лбу пот. — Ты?

— Это Кассандра, — покачала головой Креуса. — Сказала, что если бы ты был на Кипре, то непременно приказал бы это сделать.

— Конечно, — промычал я, пытаясь осмыслить открывшиеся перспективы.

Финикийские цари у меня в плену, и почти весь их флот тоже. Его ничтожные остатки я переловлю по одному и утоплю, а потом пройду вдоль побережья и сожгу все, что будет больше рыбацкой лодки. Это же та самая схема, на которой поднялась Голландия в семнадцатом веке. Морские перевозки с монопольными ценами. Теперь, чтобы отвезти в Египет груз ливанского кедра, нужно будет договариваться со мной. Получается, я уже ухватил фараона за горло, и даже рейд Тимофея по его тылам не понадобился. Значит, теперь я могу выдать замуж Феано и при этом выторговать лучшие условия.

— Где Феано? — спросил я жену, а когда увидел огонек разгорающегося гнева в ее глазах, спешно добавил. — Самое время отправить ее в Египет.

— Она уплыла в Фокиду(2), — легкомысленно махнула рукой Креуса.

— Как уплыла? — я даже рот открыл в изумлении. — Зачем?

— Чтобы свою клятву исполнить, — с самым счастливым видом заявила моя жена. — Она поклялась Великой матерью, что вырвет сердце царице Поликсо и накормит им мурен. На нее ведь твоя клятва не распространяется. Она встала на ступени храма Великой Матери, объявила войну Родосу и уплыла.

— А где денег взяла? — ошеломленно смотрел я на жену. — Война — дело дорогое.

— Милостыню просила, — пояснила Креуса. — Люди, когда узнали, зачем ей деньги понадобились, последнее принесли. Воины половину жалования отдали, портовые шлюхи постановили по три драхмы собрать, а купчихи прямо в храме с пальцев кольца снимали и бросали ей в подол. Если я бы сама не видела, в жизни бы не поверила.

— А кто же за нее воевать будет? — у меня в голове вся эта ситуация не укладывалась.

— У нас в храме Немезиды жрица была, — пояснила Креуса, — из новеньких. Ты ее доложен помнить, светленькая такая, лет пятнадцати. Так выяснилось, что они с Феано давние знакомые. У нее брат в Фокиде от убийц прячется. Говорят, отважный юноша. Он царского рода, и с малых лет воинскому делу обучался.

— Где Электра? — резко встряхнул я жену. — Только не говори, что она уплыла вместе с Феано!

— Уплыла, — непонимающе смотрела на меня Креуса, глаза которой наливались слезами обиды. — Я ее отпустила.

— Да что же ты натворила! — простонал я и обхватил голову руками.

Несущий бурю, за что ты прогневался на меня? — обреченно думал я. — Не нагрешил я столько! Ну почему я пытаюсь изменить прошлое, а оно упрямо выворачивает на привычную колею. Электра и Орест плевать хотели на Поликсо и Родос. Они оба одержимы мыслью убить свою мать и ее мужа. И если это случится, Пелопоннес погрузится в кровавый хаос войны.

1 Эти стихи принадлежат Феогниду, поэту 5 века до новой эры.

2 Фокида — область в Центральной Греции, западнее Фив. Расположена у подножия горы Парнас.

Конец пятой книги цикла.

Content

Гнев Несущего бурю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23