Елена Бодрова

Горькие поля

Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова

Иллюстрации Е. Путилиной

© Бодрова Е. Э., 2025

© Путилина Е. С., иллюстрации, 2025

© Рыбаков А., оформлении серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2025

О КОНКУРСЕ

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2023 году подведены итоги уже восьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К концу 2024 года в серии издано более 70 книг, в том числе повести и романы лауреатов восьмого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Горькие поля

Повесть

В повести «Горькие поля» использованы настоящие народные песни, былички и сказки, собранные уральским фольклористом Андреем Георгиевичем Серовым и другими фольклористами в деревнях и селах Челябинской области. Сказка «Про солдата и медведя» записана мной со слов Веры Ивановны Бодровой, моей бабушки, которая прожила в городе Магнитогорске почти всю свою жизнь. Ее же рассказы о детстве, проведенном в селе Нижнешадрино на берегу Енисея, включены в повесть «Малиновый плащ К. А. Грачёва».

С любовью и благодарностью – бабушкам и дедушкам и ушедшей вместе с ними эпохе.

Автор

В повести использован фольклорный материал из сборников: «За Уралушкой огонёчек горит…»: песни казачьих поселков Южного Урала ⁄ под ред. С. Г. Шулежковой. – М.: Магнитогорск, 2007.

Песни, обычаи и обряды станицы Магнитной: материалы по традиционной культуре, фольклору и этнографии ⁄ сост. А. Г. Серов. – Магнитогорск, 2003.

Глава первая

«Над Уралушкой огонечек горит»

Зимы тридцатых годов прошлого века выдались ледяными. Отопление молодого города было налажено плохо, поэтому во времена атеизма нашли такой выход: сожгли деревянные кресты казачьих могил. Степной ветер быстро сровнял с землей оставшиеся бугорки. Словно кладбища здесь и не было. А теперь давайте спустимся к реке Урал и…

– Ой, что это? Смотрите! – взвизгнула Даша Корякина.

Пётр Семёнович повернулся на голос, а затем проследил за направлением ее указующей вытянутой руки.

В нескольких метрах от него из травы торчало огромное нечто, и это нечто горело.

– Я призрак сожженного креста! – раздался громкий голос.

Пётр Семёнович подбежал к горящей конструкции ровно перед тем, как она рухнула. Он сорвал с себя пиджак, который надевал на работу вот уже двадцать лет, и принялся тушить им огненные всполохи. Пламя частично перекинулось на прошлогоднюю сухую траву. Она, словно седина, проглядывалась среди пучков молодой весенней зелени.

Ребята забубнили, точно березы на ветру. Кое-кто достал телефон, чтобы снять видео.

Пётр Семёнович, пока махал пиджаком, заметил: конструкция в форме буквы «Г» – не что иное, как кусок поломанной деревянной рамы для картины, вставленный между двумя булыжниками. Эдакий недокрест.

Когда огонь погас, а пиджак был безвозвратно испорчен, Пётр Семёнович поднял взгляд на учеников. Малинкин суматошно запихивал телефон в карман в попытке скрыть, что секунду назад снимал видео, Корякина беззаботно шепталась с Лазаревой, братья-близнецы Ивановы, как один, ошарашенно глядели на пепелище. Крутской сказал:

– История возвращается.

Пётр Семёнович собирался устроить разнос и выяснить, кто это сделал. Но вдруг нервно махнул рукой и произнес:

– Что у вас в головах, придурки?

Он подхватил пиджак с подпалинами и зашагал по насыпной дороге к остановке, плюнув на все: на экскурсию по бывшей станице Магнитной, на ребят, которых он должен был доставить до школы после экскурсии. Просто сел в первую попавшуюся маршрутку, даже не разобравшись, куда она едет. Всю дорогу наблюдал через запыленное окно проносящийся мимо пейзаж загроможденных магнитогорских улиц, остерегаясь смотреть на испорченный пиджак, который очень любил. Бедный пиджак – так долго и верно служил ему и так глупо погиб в одночасье!

«Придется новый покупать, а до зарплаты еще неделя… – грустно размышлял Пётр Семёнович. – Или можно надеть жилет, он вполне строгий, официальный. Эх, бедный пиджак!..»

Глава вторая

«Уж ты молодость моя, молодость, эй да ты когда прошла, прокатилася?»

– Кроме того, вы бросили детей одних! – воскликнула директор школы Лидия Леонидовна.

– Детей… Лбы пятнадцати лет отроду, – пробухтел Пётр Семёнович.

– Пётр Семёнович, вы хоть понимаете, насколько непедагогично поступили? И это ведь не первый случай сомнительного поведения с вашей стороны! Помню, как в прошлом месяце вы выкинули телефон ученика в урну, он мне жаловаться приходил. А тот случай с дневником, свернутым в трубочку?

Пётр Семёнович благоразумно промолчал. Все, что он позволил себе, – это скептически выгнутая бровь, которую Лидия Леонидовна, впрочем, не заметила. Она придвинула к себе смартфон и что-то сосредоточенно в нем искала.

– А это? Вы видели? Мне Кравцов показал, – проговорила она, все еще пытаясь разобраться со смартфоном.

Пётр Семёнович сидел на стуле перед директорским столом в темно-синем жилете. Жилет немного жал под мышками, и это доставляло некоторые неудобства.

– Это, кстати, телефон Кравцова, – сказала Лидия Леонидовна, будто в оправдание того, что у нее не получается с ним совладать.

Наконец послышался какой-то шум – гудение степного ветра, ударившего в динамик, когда Кравцов записывал свое видео. Директор повернула экран к Петру Семёновичу, чтобы он смог увидеть. И он увидел: как размахивает пиджаком в борьбе с огнем. И далее, через полминуты, после всей суеты с тушением пожара прозвучала его сердитая заключительная фраза.

– И как это понимать, Пётр Семёнович? Называть детей придурками? Да как у вас язык повернулся?! – взвилась Лидия Леонидовна. – Вы хоть представляете, что с нами их родители сделают, если увидят эту запись?

– А кто компенсирует мне потерю любимого пиджака? – буркнул Пётр Семёнович.

– Придется вам извиниться перед детьми. Да-да, и не смотрите на меня так.

– Извиниться? Мне? Перед ними? А то, что они поджог на месте казачьего кладбища устроили, – это ничего? Детская шалость? На минуточку, это осквернение мест захоронений. Статья!

– Какая статья, Пётр Семёнович? Ребята только начинают жить, перед ними простирается светлый путь. А вы – статья, статья. И кроме того, поджог был устроен не в месте захоронения, а на обочине насыпной дороги, ведущей к автомобильной стоянке. С поджогом мы разберемся, будьте уверены. Виновный обязательно понесет наказание.

– А кто виновный? Уже известно? – встрепенулся Пётр Семёнович. – Я выяснить не успел.

– Да, потому что бросили детей на произвол судьбы! Впрыгнули в маршрутку и позорно сбежали!

– Так кто устроил поджог? – нетерпеливо повторил вопрос Пётр Семёнович.

– А вы как думаете? Крутской видел, как Машин потихоньку отделился от группы. Крутской также упомянул, что у того в руках была зажигалка.

– Машин! Конечно, кто же еще! Нарушитель спокойствия, похититель классных журналов, исправлятель оценок.

– Машин сейчас придет сюда, будем вместе разбираться.

– Может, мне, пользуясь случаем, сразу и извиниться перед ним, как вы просили? Чтобы время не терять.

Лидия Леонидовна смерила коллегу долгим взглядом, затем покачала головой.

– Очень смешно, Пётр Семёнович! Перед Машиным можете не извиняться, он же виновник происшествия. Но другие-то дети чем не угодили?

– Может быть, тем, что, пока я тушил огонь, они стояли в стороне и снимали занимательное видео?

– Такое поколение. «Поколение зет» называется. Слышали о таком, Пётр Семёнович? «Зет» означает это… зумеры. Про них говорится в научных источниках, что они родились с телефоном в руках.

– Это поколение мармеладных мишек, а никаких не зумеров. Ничего своими желеобразными руками сделать не могут, кроме как в экран телефона тыкать. В общем, ни перед кем извиняться я не стану. Сами виноваты.

– Послушайте, Пётр Семёнович, вы уже очень давно у нас работаете, целых двадцать пять лет, – проговорила Лидия Леонидовна и поднялась с места, словно собираясь пройтись по кабинету. Но передумала и снова села. – Да и возраст, сами понимаете, почти преклонный.

Пётр Семёнович напрягся. При чем тут возраст? Еще и «почти преклонный». Он поерзал на стуле – пресловутый жилет был ему явно мал. А тут еще и разговоры о возрасте.

– К чему вы ведете, Лидия Леонидовна?

– Вы знаете, у моей старшей сестры огород. Помидорчики там разные, огурчики, кабачки. Любочка сейчас на пенсии и так рада, что появилось время ухаживать за грядками. А какие она делает потрясающие тушеные кабачки в чесночном соусе! Вы не представляете. Ну просто объедение, скажу я вам!

– К чему эти разговоры о помидорчиках и кабачках?

– Может, Пётр Семёнович, вам хотелось бы завести огород? Знаете, вся эта работа с землей завораживает.

– Завораживает?.. – не понял Пётр Семёнович.

– Будем честны: возраст у вас пенсионный. На пятки наступает новое, молодое поколение учителей, вот и нам пороги уже обивают, на будущий учебный год просятся. Молодые и красивые, только после института. Свежая кровь, так сказать. И они, спешу вас заверить, гораздо лучше понимают сегодняшних учеников, чем мы с вами, Пётр Семёнович. Вот я и подумала: вдруг вы подустали бороться с шалостями разгильдяев вроде Машина и хотите отдохнуть? Все-таки возраст…

– Что вы заладили, Лидия Леонидовна, – «возраст», «возраст»? Если вам хочется отдохнуть – отдыхайте. А я полон сил.

Лидия Леонидовна помрачнела от такого поворота разговора, набрала воздуха в легкие, чтобы ответить, но в дверь постучали. И сразу же заглянули.

– Можно?

– Заходи, Машин.

– О, а вот и поджигатель! – буркнул Пётр Семёнович.

– Сейчас мы во всем разберемся, кто есть кто, – вставила Лидия Леонидовна.

– Не поджигатель, а иллюзионист, – сказал Машин и сел на стул рядом с Петром Семёновичем. – И вообще, я поджег валявшийся там мусор. Практически помог убрать.

– Помог он! Пламя перекинулось на сухостой. Начался бы пожар, если бы я не потушил, – сказал Пётр Семёнович. И добавил скорбно: – Собственным пиджаком.

– Машин, – вмешалась Лидия Леонидовна, – за эту неуважительную выходку тебе придется весь июнь работать в школе.

– Что?! – Машин буквально подпрыгнул на стуле, тряхнув белокурой шевелюрой. – Я не могу, уезжаю в июне в…

– Значит, поездка отменяется, – отрезала Лидия Леонидовна. – Подойдешь завтра после уроков к завхозу, она выдаст тебе список дел. Приступишь первого числа.

– Еще чего! – себе под нос буркнул Машин.

– Поджог – дело нешуточное, даже если тебе кажется, что это невинная шалость. Если откажешься от отработки, Машин, то будем решать этот вопрос с родителями.

Машин помрачнел.

– Хорошо, как скажете, Лидия Леонидовна. Это всё, я могу идти?

– Можешь, Машин, можешь. А вы, Пётр Семёнович, подумайте над моим предложением.

– Еще чего! – буркнул себе под нос Пётр Семёнович. Он, как и Машин, поднялся со стула, намереваясь уйти.

– Что вы сказали? – не расслышала Лидия Леонидовна.

– Я сказал, что уже подумал над вашим предложением.

– Не спешите, поразмыслите дома, в спокойной обстановке.

– Поколение мармеладных мишек не вытурит меня из школы ни за какие коврижки.

Машин застыл в дверях и с интересом следил за разворачивающейся беседой.

– Вот как вы заговорили, Пётр Семёнович? – сузила глаза Лидия Леонидовна.

– Да, я вот как заговорил.

– Тогда знаете что?

– Что?

– Машин, выйди.

Машин сделал символический шаг через порог директорского кабинета, то есть формально вышел. А неформально остался стоять и наблюдать, что будет дальше.

– Тогда, Пётр Семёнович, тоже будете отрабатывать летом.

– Ой ли, Лидия Леонидовна?

– Либо – привет, пенсия! Выйди из кабинета полностью, Машин.

Машин сделал два шага от порога и остановился, продолжая все прекрасно видеть и слышать.

– Так вот, Пётр Семёнович, вы ведь в курсе, что наш краеведческий музей в этом учебном году вошел в десятку лучших по городу. К следующему году нужно крепко постараться и войти в пятерку. А для этого необходимо освежить наш фольклорный архив, так сказать. Вы когда-нибудь бывали в фольклорных экспедициях, Пётр Семёнович?

– Конечно, я ведь историк, но к чему вы?..

– Вот и славно! Этот опыт очень пригодится вам. Фольклорная экспедиция, длительность – всего неделя, не больше. Съездите, проветритесь, природой насладитесь.

– Проветрюсь?

– А заодно соберете песни и сказки – ну, что найдете – в Кизильском районе. На самом деле можно бы и в Верхнеуральский заехать, но его объездила вдоль и поперек шестидесятая школа, у них там с фольклором налажено. А у нас вот – нет. Такие грамотные сотрудники, как вы, Пётр Семёнович, – большая редкость. Ведь не всякий молодой историк, который только-только окончил институт, справится с такой ответственной миссией, как фольклорная экспедиция.

– Конечно, куда тут молодым! – сварливо согласился Пётр Семёнович.

– А у вас – опыт. Вы историю края знаете как свои пять пальцев. Вы большой молодец, Пётр Семёнович. Так что поезжайте. Школа на вас рассчитывает.

Лидия Леонидовна ободряюще улыбнулась.

– Можно, я тоже поеду с Петром Семёновичем? Вместо отработки. – Машин, стоя за порогом, всунул голову в кабинет. – Люблю экспедиции.

– Вот и молодежь интересуется, – довольно подметила Лидия Леонидовна. – Но увы. Тебя, Машин, ждет генеральная уборка в здании школы. Весь июнь.

– Но я хочу поехать! Петру Семёновичу нужен же помощник. Записывать эти… песни и пляски. Буду с тетрадью и шариковой ручкой везде за ним ходить.

Пётр Семёнович внутренне содрогнулся от такой перспективы.

– А родители тебя отпустят? – заинтересовалась Лидия Леонидовна.

– Отпустят! – легкомысленно махнул рукой Машин.

– Я не хочу с ним ехать, – вставил Пётр Семёнович.

– Принеси заявление от родителей в свободной форме, что они тебя отпускают, Машин.

– Я не поеду с ним.

– Хорошо, принесу. Завтра?

– Да, завтра. Вот видите, Пётр Семёнович, у вас помощник объявился. А ведь и правда, в фольклорные экспедиции в одиночку-то не ездят. Да и инициативу молодежи надо поддерживать!

– Вы что, Лидия Леонидовна, не слышите меня? Я с поджигателем не поеду.

– Могу идти, Лидия Леонидовна?

– Иди, Машин, иди. Завтра – заявление от родителей, не забудь!

– Не забуду!

Машин скрылся за дверью, а Пётр Семёнович поднял усталый взгляд на директора.

– Выше нос, Пётр Семёнович. Фольклорная экспедиция – лучшее решение в нашей с вами ситуации. Сами посудите: и школе поможете, и новые впечатления от путешествия получите. Давно ведь никуда не выбирались, правда? У нас, педагогов, один маршрут: дом – школа, школа – дом. Посмотрите на это со светлой стороны: не только принесете пользу школьному музею, так еще и Машина перевоспитаете. Он вот чуть пожар не устроил, а теперь вину искупит – поучаствует в сборе фольклорного достояния нашей малой родины! Ну здорово же!

– Просто невероятно.

Пётр Семёнович поднялся со стула, размял плечи, утомленные тесным жилетом.

– Как там было в фильме нашей с вами юности, Лидия Леонидовна?.. «Где бы добыть двадцать рублей до получки?»

– Вам именно двадцать рублей надо?

– Это цитата. Двадцать рублей – это по старому стилю, – сказал Пётр Семёнович и показал на свой жилет: – Да вот, свой лучший пиджак потерял в борьбе со стихией.

– О! – воскликнула Лидия Леонидовна, словно ей пришла на ум блестящая идея. – Я вам командировочные выпишу на фольклорную экспедицию.

– Было бы неплохо.

– Только они небольшие, сразу предупреждаю. Сто рублей в день. Прекрасно, правда? Свяжусь с бухгалтерией сегодня же.

Пётр Семёнович тяжело вздохнул.

– Просто супер.

Глава третья

«Я вспомню время-золото, когда знакомились с тобой»

Роман Машин не был осквернителем мест захоронений, но и иллюзионистом он тоже не был. Всего лишь Роман Машин, пытающийся впечатлить Вику Королёву. А что, Вика неплохо струхнула – он заметил, – когда раздался голос «призрака сгоревшего креста». Машин скрутил тетрадь по физике рупором и произнес эту сокрушительную фразу. Вика вздрогнула и приложила красивую ладошку ко рту. «Она даже пугается обаятельно», – подумал тогда Машин…

И вот теперь ему светит эта дурацкая экспедиция по деревням и селам с историком, самым скучным человеком на земле. Вместо заранее оговоренной поездки к Сашке, лучшему другу, который теперь живет в Екатеринбурге. Они не виделись целых полгода, только переписывались. Да ладно Сашка – друг и друг, подумаешь. Но Наташка… Сашина старшая сестра – первая любовь Ромы. А первая любовь, как известно, остается с человеком навсегда. Рома так долго ждал этой встречи – и теперь всё коту под хвост? Ну уж нет! Как у бывалого иллюзиониста, у Машина возник план: провернуть фокус с исчезновением. Он поедет с историком, но в какой-то момент просто сбежит, сядет на поезд и доберется до Екатеринбурга.

И маме даже необязательно знать о никому не нужной фольклорной экспедиции. Пусть думает, что сын едет к лучшему другу в гости, как и планировалось. Только вот на заявлении от родителей придется подделать подпись. Но и это не впервой. Можно, как и в прошлый раз в дневнике, изобразить отцовскую закорючку. Сверять все равно никто не будет, а сам отец очень далеко, чтобы подловить его. Он, конечно, приедет в июне, но Ромы-то здесь уже не будет. На то и расчет. Год не виделись, и еще бы столько же.

В школе не знают, что родители Ромы развелись. Он не рассказывал – незачем. Ведь это никого, кроме него и мамы, не касается… Так что в отсутствие отца подделать его подпись и получить разрешение на поездку – плевое дело. Осталась сущая мелочь – написать заявление от имени отца.

Рома сел за стол, взял лист бумаги и ручку.

Глава четвертая

«Как у красных у ворот есть направо поворот»

Первого июня солнце висело в центре неба, как желтый циферблат на голубеньких обоях. Пётр Семёнович отпер дверь старенькой бордовой «девятки», что была припаркована во дворе, и загрузил в багажник чемодан со всем необходимым для фольклорной экспедиции. Необходимое он взял только на себя – надеялся, что Машин увильнет от поездки, как он часто увиливал от выполнения домашнего задания по истории. Пётр Семёнович не без труда захлопнул багажник: замок барахлил, с первого раза не защелкивался.

Прежде чем усесться в водительское кресло, Пётр Семёнович поправил на плечах новый пиджак. Слегка большеват, зато хлопковый. И цвет серьезный, учительский – темно-синий. Пётр Семёнович коротко, но горько вздохнул о родном пиджаке. Да делать нечего – надо уметь без сожалений отпускать старое и с радостью и благодарностью принимать новое. Тем более что на оплату этого нового ушел весь аванс. Поэтому Пётр Семёнович отогнал ностальгические мысли о пиджаке-погорельце. Посмотрел на часы: без одной минуты одиннадцать. Еще чуть-чуть – и можно будет уехать одному, без Машина, если тот не соизволит прийти вовремя.

– Сяду в одиннадцать ноль одну, – проговорил себе под нос Пётр Семёнович. – Тронусь и тихонько поеду. А если Машин все же явится и будет размахивать своими длинными руками, привлекая мое внимание, сделаю вид, что не замечаю.

План ему понравился. Он снова глянул на часы. Можно!

Быстро забрался на переднее сиденье и тут же увидел через лобовое стекло Машина. Тот как раз выбирался из такси, чтобы проследовать к старой «девятке».

– Вот барин, на такси разъезжает.

Машин приветственно махнул рукой. Открыл дверь и сказал:

– Здравствуйте, Пётр Семёнович!

И втолкнул свою долговязую фигуру внутрь автомобиля. Взгромоздился на сиденье рядом с водительским, на колени поставил рюкзак. С третьей попытки захлопнул за собой дверь.

Пётр Семёнович неодобрительно глянул на ученика. Он предпочел бы, чтобы тот расположился на заднем сиденье, а не мешался под боком.

– Собирались уехать без меня?

– Ничуть.

– Я даже не опоздал! – похвалил себя Машин. – Какая у вас раритетная машина. Но она же поедет?

– Какое у тебя неожиданное рвение к народному творчеству! – недовольно заметил Пётр Семёнович.

– Люблю всякие песенки.

Любовь к песенкам была написана на лице Машина в последнюю очередь. Пётр Семёнович вздохнул и повернул ключ в замке зажигания.

– Ты вещи какие-нибудь взял? – поинтересовался Пётр Семёнович. – Нужные, например.

– Всё здесь. – Машин кивнул на рюкзак.

– Скейтборд и селфи-палка?

– Обижаете, Пётр Семёнович. Зубная паста и жестяная кружка. А также коробок спичек. На всякий случай.

– Да уж, без огонька никак, – подытожил Пётр Семёнович и нажал на педаль газа.

Какое-то время ехали молча. Когда проезжали Южный мост через реку Урал, Пётр Семёнович объявил:

– Бывшая станица Магнитная по правому борту. Основана в тысяча семьсот сорок третьем году как крепость пограничной линии Оренбуржья. Первый колышек вбил наместник Оренбургской губернии Иван Неплюев. К слову, им же был основан южноуральский город Троицк.

– То есть, чтобы основать город, можно просто вбить какой-то колышек? – лениво поинтересовался Машин. – Или это особый колышек? А колышек для палатки сойдет?

– Первая палатка – памятник той самой палатке, в которой жили первые строители города. Возведен девятого мая тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. На основании памятника высечены стихи первостроителя Магнитки, рабочего-поэта Бориса Ручьёва.

– «Да жгли у дверей золотые костры», – вставил Машин. – Постоянно вижу эту надпись, когда на трамвае в школу еду.

– Про костры ты все знаешь, – кивнул Пётр Семёнович.

– А куда мы сейчас?

– В Кизильский район, Машин, в Кизильский район. Один час двадцать четыре минуты в пути.

Рома шумно выдохнул.

– Не скучай, Машин, я тебе еще про станицу расскажу.

– Может, музыку включим? У вас тут вроде магнитола даже есть. – Рома поднял брови домиком, разглядывая древнее устройство с десятком маленьких кнопочек. – По блютусу она не подключается?

– Эх, Машин, Машин! Тебя бы да в поля, рожь колосистую косить в льняной рубахе… – мечтательно произнес Пётр Семёнович.

– Зачем так-то? – насупился Рома. – Ладно, ладно, я понял, не надо музыки. Послушаем журчание речки.

– Это не речка, это река. Яи́к называется.

– Как? – Рома усмехнулся. – Яик? Пётр Семёнович, ну вы меня тут не подловите – это ж Урал.

– Раньше река называлась Яик. Переименована в Урал по указу Екатерины Второй в тысяча семьсот семьдесят пятом году, после подавления крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачёва, в которой активно принимали участие башкиры и яицкие казаки.

Рома взглянул в окно. Река блестела в свете почти полуденного солнца.

– Вдоль Урала проходит разделительная линия Европа – Азия. Магнитогорск – один из нескольких городов, которые находятся одновременно и в Европе, и в Азии. Река Урал делит город пополам; с одной стороны расположены жилые районы, а с другой – металлургический комбинат.

– Очень интересно! – пробормотал Рома не очень-то заинтересованно. Он все глядел в окно на реку. – А что там за куски металла торчат из воды?

– Да, Машин, хорошо, что напомнил. Насчет кусков металла ничего не знаю, зато знаю, что после строительства плотины часть станицы Магнитной была затоплена. Некоторые дома перевезли в безопасное место, но средств на это хватило не у всех жителей. К тысяча девятьсот тридцать седьмому году большинство построек ушло под воду заводского пруда, в том числе станичный храм. Говорят, можно было видеть тусклый блеск куполов под водой, но это вряд ли правда.

– Можно ужастик снять, – впечатлился Рома. – Подводный храм. Из воды мертвецы выходят, ну знаете, как зомби, ободранные такие и мокрые.

Пётр Семёнович вздохнул.

– Займись, Машин. Огненную стихию освоил, переключись на воду.

Постепенно урбанистические пейзажи сменились природными. Безликие однотипные жилые здания и трубы металлургического комбината остались позади, взору открылись приглушенно-зеленые полынные, тысячелистниковые белые и васильково-синие поля.

Рома достал смартфон, чтобы снять красоту на видео. «Вике потом отправлю, она заценит», – решил Машин.

– К двадцатому веку в станице жило уже две с половиной тысячи человек. Работали магазины, школы, был даже свой театр. Но в тысяча девятьсот девятнадцатом началось раскулачивание. Коренные жители пострадали, население сильно сократилось, закрылись магазины, опустели некоторые дома. Поселение стали называть поселком Магнитным.

Рома нажал «стоп». Васильковые поля сменились невзрачными, поросшими блеклой полусухой травой.

– Что, Машин, неинтересно слушать историю, которая была когда-то давно и с кем-то другим?

– Да почему? – смутился Рома, как обычно смущается ученик перед требовательным учителем. – Дома́ опустели, магазины закрылись – я понял.

– А мальчик чуть младше тебя вел коня под уздцы по этим самым полям. Отец сказал: «Беги отсюда как можно скорее!» И мальчик ушел, забрав единственного, старенького уже, коня. И оставив отца наедине с незнакомыми людьми в военной форме, которые заявились в дом на рассвете.

Рома посмотрел на учителя.

– В детстве море по колено, каждый мальчик – рыцарь. Но сейчас этот самый мальчик идет, оглушенный чем-то большим и нестерпимым, но идет. Он еще не видит впереди деревню в несколько домов, в которой ему доведется прожить всю жизнь. Он еще не знает, что вернется в станицу Магнитную только в старости. Вернется, чтобы проведать дом детства. Вернется, чтобы не найти дом детства, а найти достаточно большой уже город – с новыми домами и новыми людьми в них. А пока…

Рома сглотнул, глядя на профиль учителя.

– А пока мальчик идет. И впереди – вольное, широкое, нескончаемое поле.

Рома оторвал взгляд от учителя и вновь посмотрел в окно. Поле, нескончаемое поле. Фантазия нарисовала перед внутренним взором Ромы картину: маленький мальчик пробирается через высокую траву, а следом за ним гнедой конь с седой гривой.

Рома прокашлялся и спросил:

– Это были вы? Тот мальчик – вы?

– Чем ты слушал, Машин? – обычным своим недовольным тоном спросил Пётр Семёнович. – Раскулачивание произошло в девятнадцатом году прошлого века, а мальчик был твоего возраста. Сколько мне, по-твоему, лет? Сто двадцать?

– Тогда о ком вы рассказали?

– Да просто выдумал, – махнул рукой Пётр Семёнович, не отрывая взгляда от дороги. – Но как история заиграла, а?

Глава пятая

«Раззалетная вольна пташечка, что сидишь одна?»

Село Кизильское, которое посетили в первую очередь, оказалось не таким, как представлял себе Рома. Он думал, село – это три-четыре дома. В крайнем случае шесть. Но Кизильское больше напоминало маленький город. Здесь были школы, Дом культуры, аптека, магазины, администрация – все, как в Магнитогорске, только компактнее.

Первым делом Пётр Семёнович остановил машину напротив здания администрации сельского поселения. Рома заходить внутрь отказался, остался ждать учителя снаружи. Прошелся по узкой улочке. Увидел симпатичную девушку. Улыбнулся в ответ на ее улыбку. Помахал, когда она обернулась и помахала ему. Проводил девушку взглядом. Приободрился: не такое уж глухое село. Решил, что сегодня сбегать в Екатеринбург не будет. Сбежит завтра. Тем более Машин еще не придумал, как это провернуть.

Брякнул короткий сигнал. Рома достал из кармана телефон.

«Ты, наверное, уже в поезде? Удачной дороги». Сообщение от мамы. Она сегодня на работе, поэтому не смогла проводить его до вокзала. И хорошо, что не смогла.

Рома быстро набрал ответное «Всё норм» и сунул телефон обратно в карман.

– Переночуем в школе.

Рома вздрогнул от неожиданности. Обернулся – к нему шагал Пётр Семёнович.

– А пообедаем в столовой. Здесь недалеко есть столовая, Машин. Ты рад?

– А как же фольклор? Я готов собирать песенки. – Рома ностальгически глянул в ту сторону, куда ушла симпатичная девушка. «Эх, надо было познакомиться и затусить!» – подумал он.

– Значит, тебя вычеркивать из списка обедающих?

– Нет-нет! – спохватился Рома.

– Песенки будем собирать вечером. Я договорился: нас примут в Доме культуры. Так что не унывай, Машин, не убегут от тебя песенки.

После обеда Пётр Семёнович заявил, что культурную программу никто не отменял и «обрадовал» Рому возможностью посетить местный краеведческий музей. Машин вздохнул и безропотно двинулся следом за учителем.

Роман Машин никогда не был в краеведческом музее. Оказалось, что в нем собрано все, что касается истории края: фотографии, костюмы коренных жителей, предметы быта, картины, географические карты и даже деревянный макет городища. Рома с интересом осмотрел пластилиновые фигурки людей, расставленные внутри хижин и избушек кукольного размера.

– Село Кизильское основано в тысяча семьсот сорок третьем году Иваном Неплюевым как военное поселение-крепость. Название происходит от реки Кизил, – раздался голос женщины-экскурсовода.

Рома поднял взгляд: рядом стояла небольшая группа школьников, увлеченно разглядывающих макет городища.

Рома поискал глазами Петра Семёновича – тот оказался возле витрины с казачьим костюмом – и пробрался к нему через экскурсионную группу.

– А Неплюеву палец в рот не клади, он везде крепости основывает. Получается, у него было много колышков?

– Вот это да, Машин!

– Что?

– Запомнил Неплюева! А как его звали, ну-ка?

– Иван.

– В каком году Неплюев основал станицу Магнитную и Кизильское село?

– В тысяча семьсот сорок третьем году, – недоверчиво проговорил Рома. – А что не так-то?

– Молодец, возьми на полке огурец!

– Получается, Неплюев расхаживал вдоль Урала и основывал города направо и налево?

– Получается так.

– А зачем ему?

– Может, хобби?

– Не хотите говорить – так и скажите.

– Ладно, не обижайся, Машин. Послушай экскурсовода, мой тебе совет.

И Машин послушал. И узнал, что в те времена Российская империя активно осваивала территории Оренбургской губернии, и крепости создавались, чтобы укрепить восточные границы и наладить торговлю с народами Средней Азии.

Больше Машин ничего не узнал, так как произошло чудо: звук приглушился, свет стал ярче, потолки выше, трава – зеленее, небо – голубее. Он увидел ее – ту самую девушку, которая улыбалась и махала ему рукой. Теперь она расставляла на полке буклеты. Рома подошел и взял один. Девушка снова улыбнулась ему. Вблизи она показалась Роме не просто симпатичной, а даже красивой. И заметно старше его. Но настоящей любви возраст не помеха, поэтому Рома протянул руку для пожатия и представился:

– Иван. Иван Неплюев.

Девушка рассмеялась. Какой прелестный мелодичный смех! Так смеются исключительно красавицы.

– Точнее, Роман Машин. У меня есть колышки. Если вы хотите, например, чтобы я основал для вас поселение – то я только за.

– Алина Павлова, – представилась улыбчивая девушка. – Мне двадцать восемь лет, и я работаю в школе, преподаю историю таким милым ребятам, как вы.

– Очень приятно, – помрачнел Рома. Возраст не помеха. Но еще один учитель истории? Историческое стерео? Увольте.

Он чуть так не сказал: «Увольте!» Но вовремя осекся. Во-первых, так говорили во времена Пушкина, а на дворе двадцать первый век. Во-вторых, девушка же обидится. А вдруг она – его судьба? Вдруг на местной вечеринке, какой-нибудь «Сельхоз Диско», они снова случайно столкнутся, им придется начать танцевать, сердце к сердцу, глаза в глаза, и тут они поймут, что жить друг без друга не могут?

Роман Машин горестно вздохнул. Нужно было признать, что жить без учителя истории он может. И очень даже хорошо.

– Тогда зачем вы на меня смотрели? И улыбались? Там, на дороге, – скорбно вопросил Рома.

– Зрение плохое, с учеником перепутала, – сказала Алина Павлова и улыбнулась. – Вася Копытин тоже высокий блондин.

– Вася Копытин, – понимающе кивнул Рома, словно был знаком с Васей Копытиным.

Пётр Семёнович махнул ему из другого конца выставочного зала и указал на дверь: дескать, уходим.

– Дадите телефон? – быстро проговорил Рома.

– Нет.

– Тогда я напишу вам письмо на адрес краеведческого музея. Через пару лет. Сообщу, как сложилась моя горькая судьба вдали от вас.

– Договорились, Роман Машин.

Он вышел из музея вместе с Петром Семёновичем. Вдохнул вольный степной воздух. Это была самая короткая и, надо признать, самая нелепая любовная история в жизни Романа Машина. А на душе словно лежал камень. Но так невразумительно лежал, словно это не камень, а воздушный шарик, наполненный гелием и норовящий унестись в небеса.

Роман поднял взгляд на розовые облака. В душе его пролилась смесь гречишного меда и полыни. «Юность – тяжелая и легкая пора», – подумал Рома. И откуда взялась эта мысль? Может, из какого-то фильма? Впереди сотни дорог, а позади – лишь одна…

– Машин, ты шевелиться планируешь? – одернул Пётр Семёнович. – Нам еще диктофон проверить надо перед записью. И так, по мелочи, собраться, причесаться. Садись в машину, Машин.

Флер размышлений о юности и дорогах как ветром сдуло.

Машин с третьей попытки захлопнул скрипучую дверь старенькой «девятки».

Глава шестая

«На горе, горе калинушка»

Они вошли в Дом культуры – двухэтажное кирпичное здание с осовремененным фасадом. Внутри их встретил улыбчивый мужчина преклонных лет, который представился Аркадием Ивановичем.

Пока Аркадий Иванович вел гостей в актовый зал, он восхищался, что к ним в село приехали настоящие фольклористы. Нахваливал местный вокальный ансамбль «Калинка» и их огромный репертуар.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Аркадий Иванович указал на обитые красной тканью сиденья в первом ряду. А сам взобрался на невысокую деревянную сцену и юркнул за портьеру.

Пётр Семёнович вытащил из кармана диктофон, направил на сцену и нажал кнопку.

– На кассеты пишет? – удивился Рома. – Еще есть такие?

– Ты, Машин, не умничай, а лучше видео сними на телефон. Хоть какая-то польза от тебя будет.

Рома достал из кармана смартфон.

Аркадий Иванович появился вновь, уже с баяном в руках.

– Дорогие гости, мы рады вас приветствовать в нашем любимом Доме культуры, который для нас, музыкантов, и правда как дом родной. Второй дом, можно сказать. А сейчас перед вами выступит вокальный ансамбль «Калинка»! – торжественно объявил Аркадий Иванович, сел на стул с краю сцены и заиграл.

Под звуки баянного вступления на сцену вереницей – в русских сарафанах, кокошниках и с платочками в руках – выплыли участницы ансамбля.

– Хорошо подготовились, молодцы! – шепнул Пётр Семёнович Роме. – Учись, Машин.

– Учусь, Пётр Семёнович, – безропотно согласился Рома, тоже шепотом. Хотя и не совсем понимал, чему должен учиться у женского вокального ансамбля.

В эту темную ночь разбудил меня стон —

Предо мною цыганка стояла, —

завели напев женщины в кокошниках. —

Попросила она, чтобы я ей помог:

У костра ее дочь умирала.

Я пошел вслед за ней. Хороша, но бледна

Молодая цыганка лежала.

Из-под шали цветной из груди молодой

Кровь горяча струей выбегала.

Я пошел, и она тихо стала шептать:

«Ох, зачем я его полюбила?

Я любила его всей душой, горячо,

Кузнеца молодого Романа»…

На этих словах Рома подумал, что, если бы Сашка был рядом, обязательно бы ткнул его локтем или бросил многозначительный взгляд, означающий: ну что, Машин, и в прошлом веке сердца успел поразбивать?

И к своему удивлению, Рома обнаружил, что именно такой взгляд бросил на него Пётр Семёнович. Рома отшатнулся, телефон дернулся в руках. Или ему показалось, что взгляд именно такой – ироничный, даже с издевкой? Машин сморгнул наваждение, быстро взял себя в руки, выровнял картинку на телефоне.

А ансамбль продолжал напивать трагичную историю:

«…Он ушел от меня, он ушел навсегда,

Он ушел в бессарабские степи.

Он ушел от меня, он ушел навсегда», —

Нож по ручку девчонка вонзила.

Тихо было кругом, мы сидели вдвоем.

На востоке заря догорала.

Только бедная мать, только бедная мать

Над безжизненным трупом рыдала.

Когда песня закончилась, Пётр Семёнович повернулся к Роме и сказал:

– Вот что, Машин…

– Да я-то при чем? Я тогда даже не жил!

– О чем ты, Машин? – не понял Пётр Семёнович, но сразу же махнул рукой и продолжил: – Жил ты тогда или нет, но я хотел попросить тебя: приблизь лица исполнителей, когда будут петь следующую песню. А то снимаешь издалека, мимики не видно.

Показалось, значит.

Роман приблизил лица.

За Уралушкой огонечек горит,

Огонечек горит мал-малёшенек —

Огонечек горит мал-малёшенек да.

Как у этыва-то костра злы киргизы сидят —

У того-то костра злы киргизы сидят.

Рускый плен они делят: да что кому,

ох да чего доставалося.

Что кому да чего доставалося.

Доставалася зятю тёщенка.

Доставалася зятю тёщенка да.

Как повез зять тёщу во большой-то аул.

Как повез зять тёщу во большой-то аул:

«Принимай-ка, жена, в дом работницу.

Принимай-ка, жена, в дом работницу да.

Ты заставь-ка ее три дела ох делати,

Как заставь-ка ее три дела ох делати да.

Перво дело делёть – да табун да пасти.

А второе дела – да куделю прясть да.

А как третье дела – а дитя охы да качать…»

Рома переводил камеру с одного лица на другое. Исполнительницы почти не двигались, лишь покачивались из стороны в сторону, и лица их оставались сосредоточенными. Рома снимал, а поверх того, что он видел на экране телефона, фантазия рисовала картины. Поле, ветер, колышущийся колосок. Киргиз ведет коня под уздцы, а в седле – женщина. Поселение, ветхие избушки, а рядом с одной из них – та же женщина укачивает чужого ребенка.

А качала дитя прибаюкавши да:

«Уж качу, ох и баю маё дититка,

А качу и баю мае дититка да.

Что по батюшке ты мне киргизеночек,

Что по батюшке киргизеночек,

А по матушке ты мне внучоночек.

Как у матушки твоей есть приметушка да:

Как на правой груди у ней родинка,

Как на правой груди у ней родинка да».

Как родная-то дочь про то услышала,

Как родная-то дочь то услышала да,

На колени-то к ней она бросалася:

«Ты прости-ка, прости, родная маменька да!

Над тобою-то я издевалася.

Ты возьми-ка, возьми коня самолучшева да,

Ты езжай-ка, езжай-ка в свою сторону».

Такого поворота сюжета Рома не ожидал. Он даже приоткрыл рот от удивления.

Песня закончилась, и Пётр Семёнович, заметив реакцию ученика, сказал:

– Да, Машин, вот такие вот бразильские сериалы происходили на земле Русской.

– Бразильские сериалы? – не понял Рома. – Я вообще-то не ожидал, что они окажутся родственниками. При чем тут Бразилия?

– Эх, Машин, Машин… Ну ты и деревня.

Дальше прозвучало еще несколько песен – получился целый маленький концерт.

Когда все закончилось, Пётр Семёнович поблагодарил ансамбль «Калинка» и баяниста Аркадия Ивановича. А тот сказал:

– А приходите к нам домой, чай пить! Моя мама – ей девяносто два года, – она всякие истории знает, порасскажет вам. Хотите?

Пётр Семёнович, конечно, хотел. Он глянул на ученика достаточно строго, чтобы тот осознал, что тоже хочет.

Глава седьмая

«Во зеленом во саду сидит пташка на кусту»

Рома думал, что сейчас они попадут в настоящую избушку Бабы-яги – с печью, полосатым паласом на полу, черной кочергой и совой, сидящей на жердочке под потолком. Но дом Аркадия Ивановича хоть и был в полном смысле домом – отдельным зданием с садом, с забором, – но совсем не походил на обитель Бабы-яги. Это было старое одноэтажное строение из белого кирпича с резными деревянными рамами на окнах, выкрашенными в зеленый цвет.

Мама Аркадия Ивановича, баба Дуся, внешне напоминала хрупкую бледную березку. Но в карих глазах блестел стойкий яркий огонек, как отражение лампы в крепком чае.

Гостей баба Дуся встретила радушно. Разлила травяной чай по кружкам, поставила на стол большое блюдо с различной выпечкой – баранками, крендельками, булочками, ватрушками – и начала историю:

– Киргизьё за Уралом жило в кошах. Кош – это жилье у них так называлось. Кош – как стог. Ставят прутья, обмазывают их, а внутри ковры.

Тетя Поля, папина сестра, рассказывала, что воровали русских женщин. Одна пошла на Урал в прорубь зимой полоскать белье, а Киргизии схватил ее и за Урал увез. А в Магнитной муж остался и дети, когда жену украли. Вот тот казак пошел искать жену к киргизам. Подобрался к кошу, сбоку залез. А Киргизии увидел, что казак схватил жену и хочет увезти, – драка у них началась. Муж ей кричит:

«Что ты не помогаешь побороть его?»

А она ему:

«А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».

Рома держал в одной руке кренделек, позабытый во время рассказа бабы Дуси, а в другой руке – телефон, включенный на запись видео. И вновь в его воображении возник целый фильм: закатное солнце, а на его фоне черными фигурами – киргиз тащит упирающуюся женщину. Следующим кадром – молодой мужчина славянской внешности пробирается через бесконечные поля с невероятно высокой травой, с такой высокой, что приходится прорубать себе путь мечом, а на мече – гравировка «Любимому мужу». Третий кадр – драка киргиза и русского, мелькание рук, ног, лиц с остервенелым выражением. А на заднем плане, сначала незаметно, возникает женщина, держащая ребенка за руку. Постепенно все внимание переходит на нее. У женщины усталые голубые глаза и губы, забывшие улыбку. И тихий голос: «А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».

«Вот бы такое снять! – мечтательно подумал Рома. – А не эту унылую документалку».

Баба Дуся знала много историй. Она все говорила, говорила, чай подливался в чашки, заканчивались крендельки и ватрушки… У Ромы садился аккумулятор на телефоне, а у Петра Семёновича закончилась одна сторона кассеты, он перевернул ее другой стороной.

– Отец с матерью в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в Магнитной жили и дом сдавали одной семье, которая приехала на строительство завода. Жил у нас инженер Александр Васильевич Боровский с женой и приемной дочкой. Платил он один рубль в месяц и жил в доме, а отец и мать сами жили в малой избе, во флигеле.

Потом Боровского арестовали, говорят, за растрату. А перед тем, как его арестовали, было предзнаменование плохое – домовой стонал – это всегда к чему-то плохому, не к добру.

Вот как это было, мне мама рассказывала. В тот день прибегает к ним во флигель жена Боровского Надежда Константиновна и говорит моей матери:

«Мария Лексеевна, пойдем к нам. У нас стонет домовой».

Мать ей отвечает:

«Я не верю в домовых».

«Нет, Марья Лексеевна, есть домовой у вас. Он душил ночью меня сколько раз. Ночью кошка не кошка, прыгнет на меня и давит. Я ее сталкивала, она тяжелая».

Мама пошла к ней слушать, где стонет домовой. Заходят они в дом.

«Где?» – спрашивает мать.

«В передней комнате».

Там правда послушали, что кто-то стонет.

Вот после этого Александра Васильевича и арестовали вскоре.

Жена его сказала:

«Если его посадят, я замуж выйду. Ничего не знаю, у меня профессии никакой нет. Без мужа я пропаду».

Потом Боровского освободили.

Мать купила стулья у Боровских. Когда раскулачивали нас, то эти стулья отобрали.

А у нас мама и сама видела домового. Давил он на иё, в который год отцу умереть. Осенью он умер, отец-то. И вот он, отец-то, все больше на куторе был, а мать сказывала:

«Я сплю с ребятишками на кухне и слышу, что ползет кто-то. Как на меня навалится, чижолый такой. И вот я знаю, что надо его спросить:

„К худу или к добру?“

К добру-то редко бывает.

А он мне говорит:

„К худу, к худу!“

Так вот. Мать сказывала:

„Я испугалася, проснулася, вроде не спала“».

А осенью после этого отец умер.

Когда луна, как рисуют в мультиках, желтым и зубастым месяцем на фоне темно-синего неба заглянула в окно, баба Дуся рассказала последнюю сказку, которую в детстве ей мама рассказывала:

– Жили-были старик со старухой. У старика старуха умерла. Он остался один с дочкой. Он взял мачеху для дочки. А у мачехи своя дочь была. И стали они вместе жить. Стало у них две дочери. Одна дочь у того и одна дочь у того. Мачеха обижала Машеньку, падчерицу свою.

Однажды она велела старику:

«Увези ее в лес. Не хочу ее! Пусть она в лесу сгинет, пропадет».

Старик был смирный, запрёг лошадь и увез Машеньку в лес, дочь родную.

Машенька села на пень. Начался буран. Она говорит:

«Буран, буран, тебя Бог принес. Буран, буран, тебя Бог принес».

Дед Мороз принес ей тогда разных гостинцев на приданое, подарков и не заморозил ее.

Через несколько дней мачеха старика посылает:

«Иди, привези из лесу Машеньку. Хоть схороним ее».

Старик поехал за дочкой в лес. Приезжает и видит: дочь живая и там рядом у ей сундук золота стоит.

Старик посадил ее на сани и повез в поселок.

Подъезжает к дому, а собака Жучка услышала, что едет старик, выбежала и лает:

«Вау, вау, вау! Старик дочку везет! В золоте, в монисте, во всем серебристе!»

Подъехали к дому, выгрузили сундук, мачеха вышла и видит: уж она такая богатая, сколько у ней приданого в сундуке!

На следующий день мачеха велит старику:

«Старик! Вези мою дочь в лес. Ей тоже приданое нужно».

Старик собрался, запрёг лошадь, посадил мачехину дочку, свою падчерицу, и повез ее в лес. Привез, посадил на пень и уехал.

Сидит мачехина дочка, а тут буран начался. Она сидит и говорит:

«Буран, буран, тебя чёрт принес! Буран, буран, тебя чёрт принес!»

А буран все сильнее, все сильнее. Так она в лесу и замерзла.

Через день старуха велит старику:

«Старик, запрягай лошадь, да не одну лошадь, а пару лошадей, чтобы приданое все увезти из лесу!»

Старик запрёг и поехал в лес. Приезжает, а мачехина дочка замерзла, мертвая лежит в лесу. Он ее положил в сани и поехал обратно.

Подъезжает к дому, а собака Жучка выскочила навстречу и лает:

«Вау, вау, вау! Старик дочку везет. В мешке косточки гремят!»

Старуха услыхала, вышла и нахлестала собаку, и кричит собаке:

«Говори, что золото старик везет!»

Приехал старик. Подошла мачеха, посмотрела, а ее дочка – мертвая. Вот так ее наказал Бог за зло.

Часы отбили десять. Пётр Семёнович поблагодарил хозяев дома и засобирался – нехорошо задерживать людей допоздна. Рома торопливо запихнул последний кусочек ватрушки в рот и поднялся из-за стола.

Когда оказались на улице, Рома сказал:

– Последний рассказ – это ж фильм такой есть, там девчонка с красными кругами на щеках постоянно орехи лузгает, а другую отец в лес отвез, и она там Деда Мороза встретила? Да?

Пётр Семёнович недоуменно глянул на Рому.

– Ну Пётр Семёныч! Его еще в Новый год показывают. У меня мама старые фильмы любит, каждый год включает.

По лицу Петра Семёновича прокатилась волна понимания.

– Да, Машин. Ты прав. «Морозко» называется.

– А что, этого Морозко здесь, в Кизильском, придумали? – удивился Рома.

– С тебя, Машин, иногда картину писать можно, такое у тебя лицо… подходящее! – усмехнулся Пётр Семёнович.

– Какую еще картину? – насупился Рома.

– «Девочка с персиками», Машин. А если серьезно: да, есть расхожие истории, которые в виде пересказов кочуют по стране. Ты слышал пример такой истории.

– Типа сказка-кочевник?

– Типа того, Машин.

Рома представил себе картину: непонятное нечто в белых воздушных одеждах скачет на гнедом коне. А к седлу привязан походный котелок. Сказка-кочевник.

До школы доехали по коротким улочкам за полторы минуты. Здание оказалось достаточно большим. Рядом со входом на стене была изображена раскрытая книга – символ знаний.

Пётр Семёнович дернул ручку пластиковой белой двери, но она оказалась заперта. Тогда он постучал, и через минуту появился охранник, отпер дверь и после объяснений Петра Семёновича, что их пустили переночевать в школе, понимающе кивнул и провел гостей по многочисленным коридорам и лестницам в учительскую. Кроме другой мебели, обыкновенной для учительских комнат, здесь стояли диван и раскладное кресло, пригодные для сна.

– Мне диван, – сразу сообщил Пётр Семёнович.

А Рома уже начал думать о дискриминации по возрастному признаку, но додумать не успел – отвлекся на входящее сообщение.

Пётр Семёнович открыл чемодан. Покопался в нем и выудил плечики. Снял пиджак, аккуратно повесил его, ладонью слегка расправил, чтобы висел ровно и не мялся.

– Если что, я жаворонок, Машин. А это значит, что и ты на ближайшую неделю жаворонок. – Пётр Семёнович повесил плечики с пиджаком на ручку двери шкафа и проследовал к своему дивану. – Ложимся незамедлительно, а встаем в шесть.

– Чего?.. – не очень вежливо отозвался Рома. Он с головой ушел в сообщение, и не только не расслышал слов учителя, но и забыл, с кем вообще разговаривает.

– Чего-чего! – передразнил Пётр Семёнович и гаркнул: – Отлепись от телефона, Машин, и живо на боковую!

Рома вздрогнул от резкого окрика, сунул телефон в карман джинсов – что отвечать на такое, он пока все равно не придумал – и отсутствующим взглядом уставился на раскладное кресло.

– Оно может стать более удобным для сна, если приложить некоторые усилия, – с сарказмом проговорил Пётр Семёнович, имея в виду кресло.

– Чего?.. – все еще пребывая в своих мыслях, отозвался Рома.

Пётр Семёнович поднялся со своего дивана, подошел к креслу и со словами: «Мармеладные мишки, ничего сами не могут» – разложил его.

Рома машинально сел.

Пётр Семёнович наконец заметил растерянное выражение на лице ученика.

– Что с тобой, Машин? Домового увидел? К худу, Машин, к худу.

– Нет. Ничего, – не заметив иронию, печально ответил тот. – Все норм.

Несмотря на скорбное выражение на лице Машина, Пётр Семёнович удовлетворился его ответом, лег на диван, отвернулся к стенке и моментально заснул.

А Рома какое-то время смотрел в потолок, потом украдкой достал телефон, разблокировал экран и долго смотрел на него, не предпринимая никаких действий.

«Ну и как теперь с этим жить? – сокрушенно думал Рома. – Да как она могла? Не понимает, что разбивает мне сердце?!»

Рома представил себя с букетом роз на обочине дороги. Мимо проезжает автомобиль и с ног до головы обливает Рому грязью из лужи. Лицо Ромы крупным планом: с ресницы срывается серая капля и медленно падает вниз. Глаза полны неисчерпаемой печали.

Еще можно так: Рома во фраке и при галстуке бежит по улицам города. Полы фрака полощутся на ветру за его спиной, из-под ботинок во все стороны летят брызги (в воображении Ромы сегодня дождливо). Он все бежит и бежит. И вот наконец наш герой у цели: в последний момент увернувшись от летящего свадебного голубя, Рома врывается в вихрь цветочных лепестков и риса. Жених несет на руках невесту, спускаясь со ступенек здания ЗАГСа. Рома подскакивает к паре, подхватывает невесту, пользуясь эффектом внезапности и нерасторопностью жениха. И улепетывает вместе с невестой.

А невеста – это Наташа, сестра Саши.

Рома даже улыбнулся, представив себе эту картину. «А что, вдруг во мне течет капелька киргизской крови?»

Рома вновь посерьезнел. Сел на кровати. Точнее, на раскладном кресле – он же не дома, а в селе Кизильское. За каким-то лешим собирает фольклор. Пока Наташа там к замужеству готовится. Наташа – его первая любовь. У нее скоро свадьба – меньше чем через неделю. И ведь не с ним! А Сашке еще хватает наглости пригласить его! «Успеешь приехать со своей экспедиции к свадьбе-то?»

Ха!

Роме приходит на ум гениальная идея. Он успеет, да. Но не к свадьбе, а раньше. Он приедет завтра же, расскажет Наташе о своих чувствах. Сбежит из этого Кизил ьского – как, собственно, и собирался вначале. И сбежит прямо сейчас! Утром было бы сподручнее, конечно, но ждать – не вариант. Пётр Семёнович, ранняя пташка, проснется ни свет ни заря и поволочет его, Рому, к очередной бабульке – записывать песни и пляски.

Нет уж, песни песнями, а за свое счастье бороться надо! Об этом же все фильмы сняты. И, раз уж на то пошло, все песни спеты тоже об этом.

Глава восьмая

«Зачем я встретился с тобою, зачем я полюбил тебя?»

– Это ради любви, – успокоил себя Рома и повернул ключ, который хозяин доверчиво оставил в замке зажигания.

Старенькая бордовая «девятка» на удивление мягко завелась, хотя Рома приготовился к проблемам, учитывая возраст автомобиля.

Проблема не заставила себя ждать: вместе с машиной завелась и магнитола. Взревел какой-то доисторический трек. Рома вздрогнул и принялся лихорадочно высматривать кнопку, которая все это выключит. Кнопок оказалось море, поэтому, не выдержав натиска ретро-аппаратуры, Рома нажал первую попавшуюся – ничего не изменилось. Потом еще одну – выдвинулся дисковод. Рома затолкал дисковод обратно. И наконец заметил нужную кнопку включения-выключения. Нажал.

Стало тихо. Рома прислушался – не сотрясают ли землю приближающиеся шаги историка? Шагов не услышал. Что ж, повезло.

Рома попробовал тронуться. Все-таки какая-то польза от отца была: он учил Рому водить машину. Именно на механике учил. Вот и пригодятся знания.

Или не пригодятся. Рома попытался плавно отпустить выжатое заранее сцепление и одновременно – тоже плавно – нажать педаль газа. Мотор заглох. Рома вновь повернул ключ в замке зажигания.

После нескольких неудачных попыток машина все же завелась. Рома медленно тронулся. И сразу же заметил, что фонарей на улицах села не так уж много. Освещенные участки старой разбитой дороги перемежались темными. Но Рома героически ехал вперед. По какой-то улице. Куда-то туда.

Рома мысленно обругал себя. И куда он едет? А заранее посмотреть маршрут в приложении догадаться можно было? К тому же Рома поймал себя на том, что его внутренний голос вещает голосом Петра Семёновича. Вот еще не хватало!

Рома затормозил, машина заглохла. Достал из кармана телефон, открыл нужное приложение. Вбил два адреса: откуда – село Кизильское Кизильского района Челябинской области, куда – город Екатеринбург.

– Интересно, Екатеринбург тоже Неплюев основал? Ох уж этот Неплюев, куда ни плюнь – везде его города! – пробормотал Рома, пока грузился результат его поисков.

Наконец высветилась синяя дорожка из пункта А в пункт Б. Пятьсот восемьдесят километров. Время в пути – семь часов пять минут. И это самый короткий маршрут.

– Да я никогда не доеду! – воскликнул Рома.

Он вновь посмотрел на карту. Есть ли какой-то выход? Вот почему он не продумал план побега заранее?

Рома в изнеможении откинулся на спинку кресла. Почему, чтобы сбежать от истории родного края к своей первой любви, приходится словно заново проходить школьную программу? Карты в приложении – это география. Расчет времени пути из одного пункта в другой – это уже математика. Чтобы правильно написать название населенного пункта, требуется хотя бы тройка по русскому языку.

Рома встряхнул головой, чтобы пресечь эти мысленные дифирамбы в адрес школьных предметов. Сейчас не до этого! Нужен четкий, выполнимый план.

– Например, добраться до Магнитогорска, а там уже сесть на автобус до Екатеринбурга? – предложил сам себе Рома. – Да, это вариант. Я молодец.

«Возьми на полке огурец», – голосом Петра Семёновича прозвучало в голове. Рома отмахнулся от невидимого историка и продолжил размышлять:

– До Магнитогорска всего час двадцать ехать. Буду там до рассвета. Сяду на первый же автобус и уже завтра вечером буду у ног Наташи – предлагать ей альтернативные руку и сердце. Отличный план!

Рома в восторге хлопнул ладонями по рулю. Осталась самая малость – доехать до Магнитогорска на этой колымаге. Оттуда он, как честный человек, конечно, позвонит Петру Семёновичу и скажет, где искать его автомобиль.

– Нет, – задумался Рома. – Лучше позвоню уже из Екатеринбурга, чтобы избежать личной расправы, если что. Эти учителя, они выгорают на работе. От них никогда не знаешь, чего ждать. Как он пиджаком избивал горящую раму… ух!

Рома, в который раз за сегодня, повернул ключ в замке зажигания. Но звука работающего двигателя не последовало. Только какое-то болезненное чихание. Рома повторил процедуру еще несколько раз. Тот же результат.

– Приехали. Отлично просто. Эта машина преодолела от силы метров пятьдесят. – Рома негодующе почесал лоб. – А может, машина просекла, что за рулем не хозяин, и теперь отказывается заводиться? Ладно, о чем это я? Надо что-то решать.

Рома вновь запустил приложение. Для пути из пункта «Кизильское село» до пункта «Магнитогорск» выбрал способ проезда «пешком». Двадцать три часа двадцать две минуты.

– Ну, то есть если я сейчас выйду, то к завтрашнему вечеру дойду… Да за это время в пути меня сожрут койоты!

Внутренний голос начал подсказывать Роме, что койоты в Челябинской области не водятся, но Рома уже ненавидел свой внутренний голос, а также старенькую бордовую «девятку», и Петра Семёновича, который утащил его в эту глушь, и русский фольклор, который мешает ему быть с девушкой его мечты. И даже саму девушку своей мечты Наташу Рома тоже ненавидел. Не могла устроить свадьбу попозже, чтобы Роме не пришлось вот так срываться? Назначила бы создание семьи на июль, например. Рома в июле совершенно свободен. Спокойно добрался бы до Екатеринбурга на поезде и сорвал свадьбу.

В конце концов пришлось Роме выйти из машины. Он попытался толкать ее сзади – чтобы дотолкать обратно до ворот школы, – но ничего у него не получилось. Машина с места не сдвинулась. Рома удивился: ведь он много раз видел в кино и в коротких роликах в соцсетях, как парни толкают застрявший в трясине автомобиль. А этот данный автомобиль даже не застрял ни в какой трясине, что ему надо?

Рома сплюнул на обочину.

Вернулся к воротам школы и призадумался. Подняться в учительскую и лечь на раскладное кресло как ни в чем не бывало? Пётр Семёнович утром очень удивится, не застав машины на месте. Но потом-то найдет. А Рома будет рядом – покачает головой: дескать, какие странные люди живут в этом селе, машины отгоняют подальше, чтобы хозяин бегал, искал. Дикие места, дикие шуточки.

А может, все-таки уйти пешком? Сутки – это не так уж много. Пройдется, проветрится. Чуть живой доползет до Магнитогорского вокзала. Еле дыша, бросит купюры в окошко кассы и, едва получив билет и поднявшись в вагон, плашмя упадет на нижнюю полку и в таком положении проедет весь путь.

– О! – воскликнул Рома, но осекся и повторил уже шепотом: – О.

Возле дома напротив школы был припаркован велосипед.

Рома вновь достал телефон и выбрал способ проезда «велосипед». Шесть часов тридцать три минуты.

– Не так уж и долго! – обрадовался Рома. – К утру буду в городе. Отправлю велик почтой обратно в Кизильское и сразу же впрыгну в автобус.

Велосипед выглядел старинным, не хуже бордовой «девятки». Зато он не был прикреплен к ограде велозамком. Рома открыл рюкзак, порылся в нем, выудил кошелек. Сколько может стоить прокат такой раритетной модели?

Рома наскоро набросал записку: «Спасибо за велосипед! Он, как верный конь, приблизит мою встречу с любовью всей моей жизни! Велосипед пришлю обратно почтой, ждите громадную посылку». Завернул в записку две тысячные купюры и сунул сверток между досками забора в том месте, где был припаркован велосипед.

Совсем рядом, как будто прямо над ухом, стрекотал сверчок. Рома вынул телефон, глянул на светящиеся цифры на экране и ужаснулся.

Уже полвторого ночи. Вот это он провозился! Надо спешить.

Велосипед кряхтел и поскрипывал при езде. Рома то и дело останавливался, чтобы проверить по навигатору, в правильном ли направлении движется. Через полчаса скрипучей езды он выбрался на трассу. Автомобили в такой поздний час появлялись редко, но Рома все равно держался обочины. Велосипед шел тяжело, как закостенелый старик. А еще Рома подозревал, что у него какая-то проблема с передним колесом. Потому что, когда руль смотрел прямо, колесо градусов на десять – пятнадцать смотрело влево.

«Градусы – это из области геометрии. Вот зачем нужен этот предмет, – машинально подумал Рома и повернул руль вправо, чтобы колесо стало ровно. – Лишь бы велик не развалился подо мной за шесть часов тридцать три минуты пути».

Чтобы было не скучно, Рома включил плейлист на телефоне. Слышно было не ахти, конечно, но ехалось все же чуть веселее. Рома даже покачивал головой в такт музыке. И в какой-то момент не заметил камень, нарвался колесом. В одно мгновение оказался на земле, велосипед со звонким взвизгом рухнул рядом.

Рома шумно выдохнул. Долгий и утомительный путь к любимой девушке больше не казался ему такой уж хорошей затеей. На весах его терпения «долгий и утомительный» стали существенно перевешивать «любимую девушку». Во-первых, велосипед. Он явно живет своей собственной жизнью, даже не пытаясь подстроиться под своего нового седока. Во-вторых, желудок. Он требует еды и воды. В-третьих, рюкзак. В нем нет еды и воды, а лежат какие-то бесполезные предметы: зарядка для телефона, кружка (без воды), тетрадь с ручкой (думал, что правда придется записывать песни от руки), запасная одежда. И конечно, коробок спичек. Отец, когда еще не ушел из семьи к молоденькой блондинке и не переехал за ней в другой город, в те времена, когда был обыкновенным отцом, который каждый вечер возвращается после работы домой, – в общем, этот самый отец учил Рому, что в любой поход обязательно надо брать спички. Правда, про воду он тоже упоминал. И про еду – наверняка.

Ладно. Главное, что Рома может развести костер, если что. Только вот Рома хочет есть и пить, а не костры разводить.

От размышлений Рому отвлек силуэт старушки, стоящей вроде изваяния среди высокой травы. Рома тряхнул головой и несколько раз моргнул, чтобы прогнать наваждение. Но оно не прогналось. Старушка стояла в траве. И смотрела на него.

Рома сглотнул. Он все еще сидел на обочине, а велосипед безжизненно лежал рядом.

Старушка вдруг подала голос:

– Мальчик, тебе помочь?

«Значит, не призрак, – подумал Рома. – А вдруг это домовая, как в бабы-Дусиных былинках? Или домовой бывает только мужского пола? А вдруг на деле он мужского пола, просто носит длинные волосы и оттого напоминает женщину?»

Рома даже на секундочку поверил в существование домовых и успел утомиться от размышлений об их половых признаках, как старушка повторила:

– Помочь тебе?

И Рома решил: была не была.

– Можно воды?

Старушка молча развернулась и зашагала в сторону от шоссе. Рома встал с земли, поднял велосипед. И увидел в отдалении небольшой домик в два окна – вот куда направилась старушка.

От травы исходил горько-сладкий запах.

Глава девятая

«Солнце на закате, время на утрате»

Это была настоящая русская избушка. Беленая печь, деревянный прямоугольный стол напротив нее, скатерть, расшитая красными узорами. И даже позолоченный самовар посреди стола. Все как в старых фильмах-сказках.

Старушка оказалась никаким не домовым, а обыкновенной старушкой. Она положила на стол связку трав – Рома только сейчас заметил, что руки ее не были пусты. Представилась бабушкой Акулиной и объяснила, что занимается травяными чаями и настоями. Собирает разные стебельки, листики, корешки, затем засушивает их, расфасовывает и продает.

– Всяк должен пить чай из тех трав, что растут на его родине, на его земле, – сказала бабушка Акулина. – Ночью я медовку собираю, это такая трава, от нее спится лучше. Поэтому и ночью – чтобы она вобрала в себя силу сна. Этак меня бабушка моя учила. А ты, мальчик, попей чаю вот, поешь кашку – она подостыла, но так еще лучше будет. Вот, бери. – Бабушка дала растерянному Роме керамическую миску, налила жидкой пшенной каши. – А ты кто такой будешь?

– А я это… фольклорист, – для отвода глаз сказал Рома.

Старушке необязательно знать, что он сбежал от своего учителя ради любви к сестре лучшего друга. Даже почти угнал машину, но потом одумался и арендовал велосипед, который оказался полной развалюхой.

Рома сел на краешек стула, поставил тарелку с кашей на стол, взял ложку.

– Это кто это такой? – не поняла бабушка Акулина. – Фольк этот.

– Ну фольклорист. Вы вот, бабушка, траву собираете. А я – брожу по миру, песни народные и сказки ищу. Записываю.

Рома отправил ложку каши в рот. А что, вкусно.

– Ой! – обрадовалась бабушка и присела на стул рядом с Ромой. – А я сказку знаю одну. Рассказать? Про солдата.

– Рассказывайте, бабушка, – кивнул Рома и взял из тарелки кусок белого хлеба. Откусил.

Потом спохватился и вытащил из кармана телефон, разблокировал, поставил на запись. На всякий случай зафиксирует эту сказку. Не то чтобы он внезапно превратился в настоящего фольклориста. Но если вдруг разъяренный его побегом историк все же нагонит его, у Ромы будет хоть что-то, способное смягчить гнев необузданного педагога. Сказка. Рома так и скажет: «Пётр Семёнович, а у меня тут сказка про солдата». И выставит впереди себя, как щит, телефон с записью.

– Давным-давно один солдат – а служили тогда не как сейчас, а по двадцать пять лет, – так вот, значит, один солдат возвращался со службы. И вот идет он, а ночь уже настала, и задумался солдат о ночлеге. Видит – деревня впереди. Постучал в один дом: тук-тук.

«Кто там?»

«Солдат я служивый, иду далеко, пустите переночевать».

«А нам и без тебя тесно, солдатушка».

Идет солдат дальше, к следующему дому подходит.

«Пустите, – говорит, – переночевать».

«Извини, солдатушка, совсем нет места».

Дальше идет солдат, а вокруг темно уже, хоть глаз выколи. Стучит в третий дом.

«Пустите переночевать. Я места не займу, я лягу на печи, в самый дальний угол, вы меня не увидите и не услышите, а на заре – меня и след простыл».

Пустили его в третий дом. Забрался он на печь да сразу же уснул.

Проснулся, небо светлеть только начало, а солдат уже мундир накинул – и за дверь.

Идет, идет и вдруг видит – перед ним медведь. Рычит, на задние лапы встает. «Ну, – думает солдат, – плохо дело. Неужто, – думает, – судьба у меня такая: службу пройти невредимым, а погибнуть в лапах зверя? Ну уж нет!»

Сцепился солдат с медведем. Дерутся, дерутся. Ни тот не уступает, ни этот. Долго дрались, устал солдат.

«Да хватит, медведь, меня задирать. Иди своей дорогой, а я своей пойду».

«А что, и пойду! – вдруг человеческим голосом говорит медведь. – Ты мне только мундир на память подари».

И стал тянуть мундир на себя, медведь-то. А солдат на себя тянет – жалко ему мундир, всю службу при нем был.

Так тянули, тянули каждый в свою сторону. Медали на мундире блестят, глаза слепят, прямо сил никаких нет.

И вдруг солдат просыпается. А медведя-то никакого и нет. Солнце светит в окошко, а солдат на полу лежит, с мундиром борется. С печки, значит, упал, тут ему сон и приснился.

Поднялся солдат с пола, мундир надел да пошел своей дорогой дальше.

Рома концовку сказки не услышал. И даже не нажал «стоп» в окошке аудиозаписи. Потому что Рома уснул, уронив голову на сложенные на столе руки. А бабушка Акулина не стала будить мальчика – пусть поспит.

Когда Рома разомкнул глаза, солнце играло яркими зайчиками на скатерти. Он поднялся со стула, размял затекшие конечности. Посмотрел время на телефоне: без пятнадцати девять. Рома накинул рюкзак на плечи, убрал телефон в карман и огляделся. В кухне никого не было. Он позвал бабушку Акулину, но та не откликнулась. Тогда Рома заглянул в единственную, кроме кухни, комнату. Комната была словно картинка из книжки: на окнах белые кружевные занавески, у противоположной от входа в комнату стены – металлическая с фигурными ножками кровать, а на ней – подушка треугольником. На подушку накинута большая кружевная салфетка. И по всем стенам – пучки трав, развешенные на тонких веревочках.

Не найдя бабушку Акулину в доме, Рома вышел на улицу, прикрыл за собой дверь. Прислоненный к низенькому забору, стоял его развалюха-велосипед. А до горизонта – поля, поля, поля. И ни души. Не приснилась ли ему бабушка Акулина?

Рома выкатил велосипед за калитку и повел к трассе.

Глава десятая

«Я иду, полынь качается, зеленая трава»

Со стороны полей пахло почему-то гречишным медом, а со стороны трассы – выхлопными газами. Запахи смешивались в причудливый, слегка тошнотворный аромат. Рома вел велосипед за руль, не решаясь сесть на него и поехать. Не потому, что боялся снова упасть, а потому, что засомневался: правильно ли поступил, сбежав вот так? Тем более что его паломничество слегка затянулось.

Рома медленно двигался к Магнитогорску – с каждой минутой все медленней. Пока совсем не остановился. Сколько там еще добираться? Двадцать девять часов и три минуты? Рома достал телефон – тот пискнул и показал значок низкого заряда батареи. Этого еще не хватало! У него, конечно, есть зарядное устройство в рюкзаке – но толку-то от него в глухой степи? Сейчас еще и без связи останется.

Воздух-сухостой, предсказывая жаркий день, радостно обдувал полынные поля. Роме хотелось есть. Хотелось пить. Ох уж этот молодой растущий организм, как про него говорила бабушка! Желудок грозно урчал, требуя принесения жертв в виде хотя бы каши. Язык высох, как те веточки травы, развешенные по стенам у бабушки Акулины. Рома готов был распластаться на обочине и ждать кончины. И почему он, покидая избушку, не выпил хотя бы воды? На столе целый самовар стоял. Наполненный вкусной водой.

Рома отогнал мысли о самоваре. Сейчас не до истерик. Надо собрать волю в кулак. Люди даже в пустыне выживают! Если повезет.

Раздался звук велосипедного звонка. Рома машинально посмотрел на руль своего велосипеда. Но его звонок казался неподвижным. Между тем звук продолжался – дзынь-дзынь, дзынь-дзынь. У него начались галлюцинации? Сейчас он обернется и увидит оазис. Те люди, что блуждают в пустыне, они тоже видят всякие оазисы. Бегут к ним, а потом оказывается, что это был мираж.

Вот и Рома обернулся в надежде хотя бы на мираж, а там Пётр Семёнович на велосипеде. Едет, одной рукой руль держит, а другой – кулак ему, Роме, показывает. Может, все же мираж?

– Машин, ты меня в могилу свести хочешь?!

Пётр Семёнович приблизился и рывком соскочил с велосипеда, тот повалился на землю. Рома подумал, что историк сейчас, как в каком-нибудь боевике, ударит его с ноги. Потом, когда Рома согнется пополам от боли, Пётр Семёнович треснет его по шее ребром ладони, чтобы отключить сознание. И когда Рома безвольным тюком бухнется на землю, Пётр Семёнович отряхнет руки и скажет хриплым голосом:

«Считай, что тебе еще повезло, молокосос. В следующий раз так легко не отделаешься».

Пётр Семёнович сплюнет на обочину, рывком застегнет молнию на косухе, сядет на мотоцикл и укатит в закат.

– Эй, Машин, ку-ку! – Пётр Семёнович, в темно-синем пиджаке и без всякого мотоцикла, пощелкал пальцами перед лицом Ромы. – Ты совсем с ума сошел, я спрашиваю? Как ты мог самовольно удрать, Машин? Что у тебя в голове? Солома? А если бы я не нашел тебя? Что ты молчишь? Я же мог поехать не по этой дороге! Ты бы сгинул здесь, а меня посадили бы лет на двадцать! Говори, Машин, что у тебя вместо мозгов?!

Рома разлепил сухие губы и тихо произнес:

– Пить хочу.

Если бы это был фильм, а не жизнь, Рома бы именно в этот момент потерял сознание от истощения и упал прямо под ноги Петру Семёновичу. Но это была жизнь. Ветер шумел, солнце палило, Рома стоял на ногах. А Пётр Семёнович покачал головой, достал из чемодана, который был примотан веревкой к узенькому велосипедному багажнику, бутылку воды и протянул Роме.

Рома обессиленно опустился на бледно-зеленую траву на краю дороги и принялся жадно пить. Пётр Семёнович уселся рядом и ждал, когда тот утолит жажду.

Когда Рома завинтил крышку на опустевшей бутылке, Пётр Семёнович сказал:

– Машин, ну ты и…

– Придурок? Вы же нас придурками считаете, – вдруг осмелел Рома.

– Вообще-то я хотел сказать «жадный». Всю воду выдул. А нам еще…

– Вы вот постоянно недовольны. От телефонов мы не отлипаем, ничего своими руками сделать не можем, да и вообще не люди, а мармеладные мишки. А имена-то наши помните? А то Машин, Машин. А у меня, если что, имя есть!

– Да, видел что-то такое в классном журнале.

– А мы вот знаем, как вас зовут – Пётр Семёнович. Да и вообще, вы, весь такой настоящий человек, в отличие от нас, мармеладных мишек, носитесь со своим пиджаком, как с любовью всей жизни. «Бедный пиджак, сгорел. Где теперь такой достать?» – совсем уж смело передразнил Рома. – А я, если что, уехал-то из-за любви! И не к пиджаку, а к девушке. Я вот поехал свадьбу расстраивать, потому что люблю Наташу. Все бросил и поехал.

– Все бросил, да. Мою машину в том числе! – буркнул Пётр Семёнович.

– Вот вы о нас хоть что-нибудь знаете? Мы вот тут от любви умираем. На обочине жизни сидим и умираем.

– Умирает он! Не переживай, Машин, скоро вода всосется в ткани и органы, сразу лучше станет, перестанешь умирать.

– Я умираю, а мне вот в Екатеринбург надо, понятно? У меня там любовь всей моей жизни замуж выходит.

– Но не за тебя же, так что торопиться незачем, Машин.

– Я свадьбу хочу расстроить, – заявил Рома и расстроился сам. Весь запал вдруг сдулся степным ветром. – Вы вот никогда не любили, Пётр Семёнович, а я любил. И вконец запутался кого. Вику Королёву, Наташу или Алину Павлову.

– Алину Павлову? – удивленно вскинул брови Пётр Семёнович.

– Учительницу истории кизильской школы.

– Господи, Машин, когда успел? Я ведь от тебя даже почти не отворачивался.

Рома уперся лбом в колени.

– Я устал.

– Устанешь тут, Машин. И откуда столько любви на один квадратный метр человека?

Рома тяжело вздохнул.

– Да уж, юность – сложная пора, – проговорил Пётр Семёнович.

Рома не видел его лица, но услышал в голосе усмешку.

– А откуда эта фраза – про юность? – уныло проговорил он.

– Не помню, в фильме каком-то была. Хватит стенать, Машин, поднимайся и прими с честью этот бой.

– Какой еще бой? – Машин поднял голову и посмотрел на учителя.

– Надо на велосипедах доехать до ближайшего населенного пункта. Я тебя с шести утра разыскиваю, поесть не успел.

– О, я тоже хочу кушать! – обрадовался Машин. Он встал на ноги и поднял велосипед. – Давайте вернемся в Кизильское, там поедим, машину заберем, велики вернем. Кстати, а ваш велик откуда?

– Добрые люди одолжили. Я не ты, не краду велосипеды.

– Я не крал, я арендовал. Даже деньги оставил, – обиделся Машин.

– А машину мы забрать не можем. Сломалась она после твоего вмешательства.

– Да не вмешивался я особо. Она просто не завелась, – сконфуженно пробормотал Рома.

– «Просто не завелась»! – издевательским тоном передразнил Пётр Семёнович. – Работники ремонтной мастерской сказали, что чинить ее будут три дня. Велосипеды вернем владельцам на обратном пути нашей экспедиции. Так что, Машин, по коням! Вперед и с песней.

– Мы что, на великах поедем дальше собирать всякие сказки-пляски?

– Да, Машин, на этот раз ты прав. Мы на великах поедем дальше собирать всякие сказки-пляски.

– Прям на этих развалюхах?

– Благо до следующего пункта недалеко.

– Ну и какой у нас следующий пункт? – недовольно проворчал Рома.

– Село Обручёвка. Название, по одной из легенд, произведено от имени генерал-лейтенанта Николая Обручева. Через село протекают реки Ильяска и ее приток Кипчак.

Глава одиннадцатая

«Сидит дрёма, сидит дрёмушка на стулике»

– Дед-то мой из Магнитной. Вот он рассказывал, как змёя привозили убитого на площадь в Магнитную. Этот змей жрал овечек. Дед тогда был мальчишкой и бегал босиком его смотреть.

А дело было так. На окраине станицы был Каменный овраг, и был Кулужбайкин брод там, на Урале. Под косогором жил этот удав, который жрал овечек. А жил змей в пещоре. Вот вылезет он, ягнят пару задушит, съест – и опять в пещору.

Наняли киргизов на двух лошадях и посулили им пятьдесят рублей, чтобы убили удава. А пятьдесят рублей раньше считались большими деньгами, столько раньше дом стоил. Вот, подкараулили киргизы змея и стали ждать, когда он выйдет из пещоры.

Он так и жил – выйдет из пещоры, сожрет овечку, залезет обратно и спит.

Вот удав вылез, они пальнули камнем, он башку поднял, и они петлю набросили, и стали эти два киргизина его гонять в поле. Он то перепрыгнет, то недопрыгнет. Наконец он подох. Они привезли удава на площадь в поселок, и тут им дали деньги.

Рома оставил телефон заряжаться в небольшой комнатушке, что им с Петром Семёновичем выделили в Доме культуры села Обручёвка. И сейчас, пока баба Ульяна рассказывала былички, просто сидел на стуле и слушал. В воображении даже картинки не возникали – так Рома устал от езды на стареньком велосипеде. Мышцы болели: двадцать два километра проехать на такой колымаге – это тебе не шутки. Даже пешком проще было бы. Добрались до Обручёвки к двум часам дня, пообедали в придорожном кафе и сразу сюда, в Дом культуры – работать, работать!

– Колдуны были у нас, урожай воровали. Ходили по чужому полю, искали спорыню[1] и сымали спорыню эту и колдовали с ней, и после этого урожай уходил колдуну. Еще, говорят, приходили колдуны на поле, брали серп и на самой середине полосы крестом выжинали хлеб и чё-то там делали. И этот хлеб весь переходил к ним, а у хозяина пустая полоса оставалась.

Когда люди хлеб молотили, тут колдуны колдовали. У нас дядя сказывал, как одного колдуна поймали.

Раньше молотили лошадьми у нас. Вот сделают ток[2] и поливают и катают его, и он гладкийгладкий станет, как пол. И на его настилают пшеницу или овес и лошадей штук пять выгоняют. И посередине хозяин встанет, и гонят лошадей. Молотили хлеб эдак у нас в Магнитной.

И жил один колдун. Как-то раз он приходит к одному человеку и спрашивает:

«Иван Иваныч, ты завтра чё будешь молотить?»

«Да, наверно, пока хорошая погода, пшеничку молотить буду».

А оне знали, что он колдун, и решили его проверить. Сказали, что пшеницу, а сами овса накидали на ток. А тот старик колдун, который узнавал, начал у себя пшеницу молотить.

Гоняли они, гоняли лошадей, а нет ничего. Пошли проверить, как старик молотит. Пришли и видят: у колдуна полный ток и пополам смесь. Половина пшеницы, половина овса.

«Это чё у тебя, Петрович? Зачем едак – половина овса, половина пшеницы?»

А старик говорит:

«Да ето у меня так посеяно было».

Так они узнали, что старик ворует, колдует. Они его били шибко, старика этого, за то, что он обманул. Овес-то к нему, к колдуну, переходил. Колдовал он, чё-то делал.

Так вот, тот старик ходил по хуторам, спрашивал каждого:

«Ты чё будешь молотить завтра? Пшеницу или овес?»

Чё скажут, то он и настилат. У ево, значит, полный ток, а тот гоняет, гоняет лошадей, а нет ничего.

Рома угрюмо скрючился на своем стуле. Он бы еще поел, если честно. Да побольше. И поспал бы. Да подольше. Но приходилось высиживать положенное время, пока баба Ульяна не расскажет все былички и не споет все песни, какие знает.

А Наташа в Екатеринбурге уже, наверное, подвенечное платье выбирает. Или выбрала и меряет. Или надувает воздушные шарики, чтобы украсить банкетный зал. Или обнимает жениха, будущего мужа…

– Колдуны были у нас, да. Знать не знаю, как они там колдовали, но они были. Бабушка моя рассказывала, что, когда оне в Форштате жили, у однех у соседей бабка была колдунья. Жила она со снохой.

И вот как вечер, молодые все ложатся спать, а она одевается и уходит на улицу. Куда пошла – не говорит никому ничё. Уйдет и ходит, сделается свиньей.

А робята раньше ходили по улицам с гармошкой. И вот ей невтерпеж, когда робята гуляют. Идут оне, и вот свинья пристала к ним и тычет их, и проходу не дает.

А оне не испугались ее:

«Постойте, мы ее щас!»

И там бревна у кого-то были возле чьего-то забора на улице. Строиться кто-то хотел. Загнали эти робята свинью в эти бревна да и взяли ей ухо отрезали. Заметили ее.

Теперича утром наша бабушка пошла к ней, к снохе этой колдуньи. И вот бабушка рассказывала:

«Я, – грит, – утром прихожу, сноха дома.

Я, – грит, – говорю: „Чё это у вас бабушка лежит на печке и стонает?“

А сноха:

„Дак сатана таскает иё! Как спать вечером ложиться надо – ей шляться надо, колдовать идти. Вот она и лежит теперича, хворат“».

Оборотень… Вот бы Роме уметь в зверя превращаться! Лучше – в птицу. Сейчас летел бы уже в Екатеринбург, без всяких велосипедов, автомобилей. Только крылья, только небеса. И ветер, вольный ветер…

– Еще песни знаю. Спеть? – с надеждой в голосе проговорила баба Ульяна.

Пётр Семёнович, конечно, кивнул: спеть. А Рома тихо вздохнул. Не быть ему птицей, понятно же. Придется сидеть здесь до последнего, песни слушать.

Бедный прапорщик армейский

Стал ухаживать за мной.

Мое сердце разгорелось

В этой страсти роковой.

Скоро маменька узнала,

Сыграть свадьбу нам не прочь,

Но в досаде мне сказала:

«Слушай, миленькая дочь,

Он ведь прапорщик армейский,

Тебя может обмануть.

От руки его злодейской

Трудно будет ускользнуть».

Нет ни сахару, ни чаю,

Нету хлеба ни куска.

И теперь я понимаю,

Что я прапора жена.

«Вот именно, Наташа, – подумал Рома. – Лучше бы за меня замуж пошла».

Уж ты, бабка ли, отгадка, отгадай мою болезнь.

Говорят, я простудился на гульянье ввечеру.

На гульянье при собранье мальчик девушку обнял.

Девчоночке стыдно стало – полились слёзы из глаз.

Мальчишечке жалко стало – стал ее он унимать,

Вынул беленький платочек, начал слезы вытирать:

«Не плачь, девка, не плачь, красна, сам я холост,

не женат.

Если вздумаю жениться – возьму замуж за себя».

«Уж ты беден, я богата, мне не быти за тобой».

«Хоть я беден, ты богата, я – красавчик пред тобой.

Я красавчик, я забавчик, возьму замуж за себя».

«Все правильно сказал, красавчик! – мысленно поддержал героя песни Рома. – Так и надо с ними».

Два героя постучались у окна:

«Хозяйка, ты пусти нас ночевать,

В теплом ме́стичке согреться,

Добрых коней напоить».

Что один-то сел на лавку,

А другой против его.

«Печь я сегодня не топила».

«Разлюбезная хозяйка, нам не надо ничего».

«Двадцать лет я мужа не видала,

Десять лет я сына своего».

«Разлюбезная хозяйка, уж я сам твой муж».

«Разлюбезная хозяйка, уж я сам твой сын».

На слове «сын» у Петра Семёновича зазвонил телефон.

– Извините, я сейчас. – Он отошел к окну. – Алло?

Баба Ульяна сложила полные руки на коленях и с улыбкой посмотрела на Рому. Машин успел подумать, что предстоит разговор из серии «ты уже придумал, мальчик, кем станешь?» – именно такие беседы, по опыту Ромы, любили заводить незнакомые бабушки при виде молодежи. Но разговору не суждено было случиться, потому как Пётр Семёнович отнял телефон от уха и рявкнул:

– Машин! Какого?.. – бросив быстрый взгляд на бабу Ульяну – божий одуванчик, Пётр Семёнович осекся. – Что за глупости, Машин, ты творишь?!

Глава двенадцатая

«Уж ты Машенька несчастная, уродилася злосчастная»

Пётр Семёнович подхватил под локоть ничего не понимающего Машина и выволок из актового зала. Потом сердито вел по коридору, потом по лестнице, пока они не оказались в той самой комнате, которую сельская администрация выделила им для ночевки.

– Машин, ты в своем уме?

– Да что я опять сделал? Я же просто сидел на стуле. – Рома почти испугался – так грозно выглядел Пётр Семёнович.

– Что ты сделал? Подделал заявление, в котором сам себе разрешил поехать в экспедицию! Подделал подпись отца. Обманул мать, что едешь в Екатеринбург, когда сам отправился вместе с наивным учителем истории собирать народное творчество. А все зачем, Машин?

– Зачем? – автоматически повторил Рома.

– Затем, Машин, чтобы избежать месяца отработки в школе. Какой сознательный мальчик, сам вызвался поехать в экспедицию! Ага, как же! Держи карман шире! Машин просто работать не хочет.

Машин не знал, как ответить, чтобы не разозлить Петра Семёновича еще больше. Ведь это правда: работать он не хочет. И все остальное тоже правда. Но звучит из уст Петра Семёновича как-то обидно.

– А теперь твои родители заметили пропажу и прискакали в школу с обвинениями. И кого, думаешь, сделают виноватым? Каковы твои варианты?

– Меня.

– Нет, Машин! Меня! Потому что учитель несет ответственность за ученика. Даже здесь, в глухом селе. Ты вот, Машин, убежать хотел в свой Екатеринбург, а уволили бы за это меня. Потому что не уследил. И увольнение в такой ситуации – самый хороший исход, уж поверь мне. Теперь ты, Машин, всех вокруг обманул, а расхлебывать опять мне. Потому что твой отец устроил разборки: где мой сын да где мой сын?

– Отец?..

– Да, твой отец, Машин. Тот, чью подпись ты подделал. И он считает, что мы с тобой договорились. То есть, Машин, мы с тобой – сообщники! Как тебе такая правда?

– Это никакая не правда, – хмуро произнес Рома. – Я один во всем виноват, вы ни при чем.

Пётр Семёнович поклонился в пол:

– Спасибо, Машин, за искреннее признание! Вот только мне от него ни тепло, ни холодно. Лидия Леонидовна просит вернуться в Магнитогорск для разбора полетов. Сворачиваем нашу экспедицию, Машин. Приедем – меня в лучшем случае на пенсию отправят, тебя в худшем случае пожурят. И поедешь с легким сердцем в свой Екатеринбург срывать свадьбы, признаваться в любви и так далее. Все получится так, как ты хотел. И даже лучше: не придется отбывать неделю в ненавистной фольклорной экспедиции, уложился в два дня.

Машин опустился на стул, как бетонной плитой придавленный. Прав историк: все может случиться именно так, как Рома хотел в самом начале. Но почему от этого так тошно?

– Собирай рюкзак!.. – усталым голосом проговорил Пётр Семёнович. Он снял с себя пиджак. Посмотрел на него рассеянно. Снова надел. – И это, Машин… Не забудь родителям позвонить, что ты цел и невредим. Чтобы не беспокоились.

Роме было стыдно смотреть Петру Семёновичу в глаза, и он схватил телефон. И обнаружил в нем море входящих сообщений. Часть была от Сашки: он предупреждал, что Ромина мама звонила его маме, и, кажется, в ходе разговора выяснилось, что Рома не гостит у них. Потом Сашка предупреждал, что Ромина мама будет названивать ему, пусть будет готов что-нибудь вразумительное соврать. И еще Сашка извинялся, что не смог предотвратить эту катастрофу.

Рома пролистнул дальше и увидел множество сообщений от мамы, все примерно одного содержания: где он, пусть перезвонит, как только сможет. Нет, все-таки где? «Рома, ответь, я волнуюсь». И далее по нарастающей.

Сообщения от отца… Давно от него ничего не было. Рома уже год ему не отвечал, и отец писал все реже и реже. Сейчас вот написал. То же самое, что и мама: чтобы перезвонил или сообщил, где находится.

Хлопнула дверь – Пётр Семёнович вышел.

В каскаде неотвеченных Рома нашел вызов отца. И нажал на значок телефонной трубки.

Сразу после того, как Рома произнес «Привет, папа», он услышал приглушенный женский голос, поющий песню где-то в коридоре. На секунду Машин удивился, но телефонный разговор с отцом поглотил его полностью: ведь нужно было сказать нечто важное. А песня не смолкала, звучала фоном, саундтреком к разговору с отцом:

Ты расти-ка, рябина раскудрявая,

Ты не стой-ка на горе крутой,

Не роняй-ка листья в синё море.

Во синем-то море да корабель плывет,

Как на том корабле три полка казак,

Три полка казак – молодых ребят.

Молодой офицер Богу молится,

Рядовой-то казак домой просится:

«Офицер молодой, отпусти меня домой,

Отпусти меня домой, к отцу-матери родной,

К отцу-матери родной, ко жене моей молодой».

Когда разговор завершился, Рома еще долго смотрел на погасший экран телефона. Самое сложное позади. Это ни в коем случае не примирение, пусть отец не надеется. Но поговорить он должен был – пусть не ради себя, но хотя бы ради Петра Семёновича.

– Позвонил родителям?

Рома вздрогнул от неожиданности – не заметил, в какой момент историк вернулся в комнату.

– Позвонил.

– Уже заботливо выехали за тобой?

– Я не собираюсь сейчас возвращаться домой.

– Это еще почему, Машин?

– Я остаюсь, – твердо сказал Рома.

Пётр Семёнович скривил лицо, словно съел что-то кислое.

– Ни к чему геройство на пустом месте, Машин. Сегодня же…

Пётр Семёнович не успел договорить – у него зазвонил телефон. Он взял трубку:

– Да, Лидия Леонидовна… – И вышел за дверь, чтобы Машин не слышал разговора.

Через минуту он вернулся. Сел на стул напротив Ромы и молча изучал его лицо. Затем произнес:

– А ты полон сюрпризов, Машин.

– Да я это, на самом деле… – Под взглядом учителя Рома стушевался и растерял почти всю свою уверенность, которая, казалось, поселилась в нем после звонка отцу навечно. – Я, в общем, решил, что так будет честно.

– Да уж, – покачал головой Пётр Семёнович. – Совесть проснулась?

– Похоже на то, – не стал отпираться Рома.

– Лишь бы снова не уснула. Думаешь, я захочу провести в твоем обществе еще пять дней?

– Надеюсь.

– А ты, Машин? Выдержишь так долго со мной, диктофоном и народными песнями?

– Я уже жду новых сёл.

– И, когда вернешься, будешь работать в школе целый месяц? – преувеличенно недоуменным тоном воскликнул Пётр Семёнович.

Рома даже чуть не улыбнулся, глядя на его ненатурально изумленное лицо.

– Да, я же пообещал. Папа должен был все это передать Лидии Леонидовне. Передал, значит?

– Только не думай, что над твоей головой, Машин, отныне горит нимб. Мое отношение к тебе не поменялось. Можешь считать, подмазаться не удалось. Будешь у меня записывать песни как проклятый.

Рому отчего-то потянуло улыбаться, и, чтобы как-то пресечь это, он показал Петру Семёновичу свой телефон и сказал:

– А я вот, когда убегал в Екатеринбург, записал сказку. Мне бабушка Акулина рассказала, она живет в одиноком домике и собирает травы. Так вот, она накормила меня кашей и рассказала сказку про солдата. Включить?

«Давным-давно один солдат – а служили тогда не как сейчас, а по двадцать пять лет, – так вот, значит, один солдат возвращался со службы…»

Глава тринадцатая

«Вы поля, вы поля, вы широки поля»

Молодое небо раскраснелось на горизонте, бросило яркие пятна в росистую траву. Два путника на велосипедах выехали спозаранку, и долго их движущиеся силуэты были видны на фоне восходящего золотистого солнца.

Когда совсем посветлело, путники остановились на обочине. И один из них, тот, что постарше, указал рукой в сторону, где простирались непаханые, заросшие поля. И стал рассказывать он юному спутнику:

– Давным-давно, когда еще не было этих облаков, а плыли по небу другие облака, когда еще не росла эта трава, а росла совсем другая, шел по степи один маленький мальчик и вел коня под уздцы. Ранним утром к ним в дом без спросу заявились незнакомые люди в военной форме, и отец торопливо вытолкал сына из дома и наказал ему: «Беги из станицы Магнитной как можно скорее». Мальчик ушел, забрав единственного, старенького уже коня и оставив отца наедине с теми людьми.

Мальчик шел очень долго, несколько дней. И пришел наконец сюда, в деревню на берегу маленькой речки. В деревеньке было всего три дома, но мальчика приняли как родного. Прошли годы, мальчик вырос, женился. Родился у него сын, а потом и внук появился. И деревенька выросла – теперь в ней было не три дома, а уже семь.

Внук рос не по дням, а по часам. А рядом, в соседнем доме, росла девочка по имени Мария. Когда им обоим было по шестнадцать, они полюбили друг друга и поклялись никогда не расставаться. А когда им было по семнадцать, мальчик, превратившийся в юношу, выбрал себе профессию и уехал в город учиться. Да так и не вернулся в родную деревню, нарушил свое обещание. А девочка…

Путник надолго замолчал.

– Что с девочкой-то? – не выдержал его юный товарищ.

– Видишь эти поля? – спросил путник вместо ответа.

– Ну вижу.

– Здесь раньше была деревенька в семь домов. Здесь пелись песни и сказывались сказки. Здесь молодые влюблялись и клялись не расставаться никогда. А теперь здесь полынные поля.

– То есть та самая деревня из вашего рассказа была именно тут, на этой земле? – удивленно поднял брови Машин. – Постойте, а тот внук – это вы? Да? Ну скажите, Пётр Семёнович! А что с девочкой? Только не надо ничего трагического! Она же не умерла?

– Ох тебя и понесло, Рома! – улыбнулся Пётр Семёнович, вглядываясь в даль. Улыбнулся, но в глазах блеснула грустинка. – Девочка тоже уехала. Наверное. На самом деле я не знаю, где она сейчас. Но знать – это не всегда нужно, поверь.

– Как это не нужно? Я бы обязательно узнал, что с ней стало… О, то есть, получается, вы тоже кого-то любили, кроме своего пиджака? Вот это да! – воскликнул Машин. Но тут же присмирел, поняв, что нагрубил.

Пётр Семёнович грубости будто бы и не заметил. Он все улыбался горьковатой улыбкой.

– Наша с тобой работа, Рома, – сохранить хотя бы частичку ушедшей эпохи. Хоть капельку.

– Да можно и побольше, чем капельку. Песен-то вон сколько набралось, еще сказки, былички…

– Ты слышишь, Рома? Здесь когда-то жили люди. А теперь – только ветер шуршит травой. Поле поет свою тонкую, тихую песню. Ты слышишь?

И кажется, Рома услышал.

За Дунаем за рекой да там казаченька гулял.

Не один гулял – да со товарищем.

Не один казак гулял – да со товарищем.

Что товарищ его – да развороный добрый конь.

А товарищ его – да развороный добрый конь.

Оборонушка его – да шашка вострая.

Оборонушка да его – да шашка вострая.

Из вострой шашки казак да огонечек высекал,

Огонечек высекал да ковыль-травыньку рвал,

Ковыль-травыньку рвал, да на огонь он ее клал.

Ковыль-травыньку рвал, да на огонь он ее клал.

На огонь он ее клал да прираскладывал.

На огонь он ее клал да прираскладывал:

Казак раны свои да перевязывал.

Казак раны свои да перевязывал:

«Уж вы, раны мои, раны тяжелые,

Уж вы, раны мои, раны тяжелые,

Раны кровью изошли, до самаво сердца дошли.

Раны кровью изошли, до самаво сердца дошли».

Перед смертью казак коню наказывал,

Перед смертью казак коню наказывал:

«Уж ты, конь ли, мой конь, да оборви ты свой прикол.

Уж ты, конь ли, мой конь, да оборви ты свой прикол,

Да беги-ка, мой конь, да по дороженьке домой.

Да беги-ка, мой конь, да по дороженьке домой,

Скоро встретит тебя родима матушка.

Уж как встретит тебя родима матушка,

А откроет ворота родимый батюшка.

А откроет ворота родимый батюшка.

Станет спрашивать тебя да молода моя жена,

Станет спрашивать тебя да молода моя жена:

„Уж ты, конь ли ты, мой конь, а где хозяин твой?

Уж ты, конь ли ты, мой конь, а где хозяин твой?“

„А хозяин-то мой за Кубанью за рекой.

А хозяин-то мой за Кубанью за рекой.

А за Кубанью за рекой да он женился на другой.

А за Кубанью за рекой да он женился на другой.

А женила-то его пуля быстрая.

А женила-то его пуля быстрая.

Обвенчала его да шашка острая.

Обвенчала его да шашка острая.

А что свашка его – да гробова сыра доска,

А что свашка его – да гробова сыра доска,

А жена-то его – да сыра матушка земля“».

Малиновый плащ К. А. Грачёва

Повесть

Глава первая

В четверг я стал супергероем. Был погожий день. Чайки сидели на урнах. Весенние облака пролетали над головой как великанские зефирки.

Нет, так историю про супергероя начинать нельзя. Начать-то нужно раньше. Чтобы все поняли, как складывалась моя судьба до момента икс. Например, можно рассказать о той поворотной минуте, когда я заглянул в кабинет номер девятнадцать, чтобы забрать забытую на парте тетрадь, и стал свидетелем душевных (и не только душевных) метаний нашего социального педагога Татьяны Андреевны. На ее стул налили клея, и она не могла встать – юбка прилипла. А ей ведь всего двадцать два, младенец совсем, вот и не придумала ничего лучше, чем сердито дергаться. Я тихо вздохнул и вошел в кабинет…

Нет, плохое начало. Как будто не про супергероя, а про обыкновенного девятиклассника К. А. Грачёва, высокого, но немного сутулого, с темными волосами, но со светлыми глазами, который однажды имел неосторожность взобраться на памятник коню.

А дело было вечером. Ну, то есть вот так: вечерело. Закат сомкнул свои солнечные глаза, укрыл город синим покрывалом, зажег ночник-звезду, и так далее в том же духе. К. А. Грачёв прогуливался после провала на геометрии, не желая слишком скоро возвращаться домой с двойкой в кармане. И вдруг увидел коня (не живого – памятник). Нет, он и раньше видел этого коня, но сейчас конь заиграл новыми красками. Вспомнились фильмы, которые любит отец, про мстителей – они уходят в закат в конце серии (где они, кстати, взяли такое огромное солнце?). И К. А. Грачёв подумал, что ведь все кому не лень лезут на этот памятник коню, чтобы сфоткаться или просто посидеть, помечтать, – он сам видел таких не раз. К. А. Грачёв также был недостаточно ленивым, чтобы пройти мимо.

В общем, устал я писать о себе в третьем лице. Залез я на этого коня. И сидел. И думал, как теперь слезать. Потому что залезть и слезть – разные вещи. Это понимаешь, когда уже забрался.

Пока я размышлял, внизу началась небольшая (легенькая) суматоха. Пара мужских голосов требовали от женского сумочку. Такое в наших краях редкость. И я даже не знаю, как в этой ситуации быть. Может, пройти мимо? Моя хата с краю, а коса на улице. Или как там?

Но в тот самый момент пройти мимо ну никак не получалось. Чисто физически. Поэтому я сказал:

– Оставьте ее в покое!

И, знаете, как в книгах пишут – герой хотел произнести судьбоносную фразу громовым голосом, а вышел писк. Так вот, у меня все наоборот. Я надеялся, что меня не расслышат или примут за галлюцинацию, но меня расслышали. Потому что я сказал голосом Зевса:

– Оставьте ее в покое!

Раздельно так. Оставьте. Ее. В покое. Вот такой вот я.

А они завертели головами. Не местные, что ли? Любой житель нашего городка подумал бы на коня. Ну то есть не на коня. И не подумал бы. Не любой, во всяком случае (что я несу?). Я хочу сказать, если голос (громогласный и мощный) доносится откуда-то сверху, то волей-неволей поднимешь глаза на конскую металлическую морду – просто проверить. Ну мало ли. Потому что на этой площадке, кроме коня и нескольких скамеек, ничего и нет.

Но грабители завертели головами в поисках обладателя Зевсова голоса. А женщина растерянно осталась стоять рядом с ними.

– Да беги же отсюда! – сказал я все тем же голосом, обращаясь, конечно, к женщине. Какой резон стоять рядом с хулиганами и ждать, пока они осмотрятся и вернутся к отбиранию у нее сумки?

Женщина осталась непреклонна.

Хулиганы задрали головы и увидели меня. И в тот момент мне стало интересно: а как я смотрюсь? Ведь лица их перекосились. Один спросил:

– А т-т-ты кто такой?

А второй хулиган, не дав мне ответить, схватил первого за рукав и поволок прочь.

Женщина глянула на меня и тоже сразу заспешила.

Я остался. Решил еще немного побыть. Тем более что я не придумал, как слезть. И вот какая мысль пришла мне в голову: а почему бы и нет? Ну то есть почему бы не стать супервсадником на железном коне (реально железном коне, а не на мотоцикле) и не распугивать хулиганов вот так ловко, как сейчас?

Но быстро отбросил эту идею. Чтобы ее воплотить, пришлось бы возвести множество памятников коням, буквально каждому второму коню – чтобы на каждой улице. Иначе я получусь не очень мобильным супергероем.

Я кивнул сам себе, а сила всемирного тяготения решила, что я кивнул ей, и стянула меня с памятника на землю. Итог: падение, ушиб бедра и отчего-то приподнятое настроение. Я отправился домой бодрым хромающим шагом.

Но отложим это мое воспоминание, ведь стал я супергероем все-таки в другой раз. Это произошло, когда я буднично рыдал, сидя на кровати. Сейчас расскажу.

Глава вторая

– Давай отдадим его по объявлению, – услышал я голос отца из кухни. Хотел выпить воды, но не дошел. Пришлось затаиться за дверью и подслушивать. На что они меня толкают, эти звонкоголосые ребята? – Он слишком взрослый для нас. Пятнадцать лет – не шутки.

«Это мне пятнадцать лет», – подумал я. Постойте, «отдадим по объявлению»? Разве так отдают детей – по объявлению? Ну то есть… Прежние родители вернули меня в детдом, когда мне было пять лет. Но не по объявлению же! Но прежние и продержались-то пару месяцев, а с мамой и отцом я уже девять лет. Я думал, я навсегда…

Помню, как однажды утром меня привезли на серой машине. Я вновь увидел желтое потрескавшееся здание с белыми лепными птичками на стенах – и упал на землю. Не вышел из машины, а прямо вывалился. Бухнулся на землю и разрыдался. Папа наклонился ко мне и сказал, чтобы я не плакал. Воспитательница с гладкими волосами – имя стерлось из памяти, надеюсь, навсегда, – потянула меня за руку вверх, чтобы я поднялся. Я повис в воздухе, все еще плача, мне даже показалось, что я лечу. Но потом приземлился на ноги. Воспитательница тянула меня ко входу, я едва шел. Все это она проделывала молча. А я постоянно оглядывался. Серая машина завела мотор и уехала. Воспитательница отвела меня в комнату, но не в ту, в которой жил раньше, в другую. Все кровати были измяты, обжиты, и только одна – убрана белоснежной простыней, и пухлая подушка возвышалась ровным треугольником. Я побоялся сесть на застеленную кровать. Наругают потом, что помял чужую постель. Поэтому остался стоять. Я ждал вечера – вечером родители вернутся с работы и заберут меня из детдома. Я верил, что заберут. Просто у них дела, вот и привезли меня сюда на время…

Забрали меня лишь через год – тетя Маша и дядя Алексей, мои теперешние мама и отец. Не помню, как ехали от детдома, да я и не хотел запоминать – вдруг снова вернусь. Даже в окно не смотрел.

Добирались долго, часа два. Всю поездку я просидел неподвижно, глядел на свои стоптанные кроссовки с рваными шнурками. Только когда вошли в прихожую, когда ключи звякнули об обувную тумбу, когда незнакомые дядя и тетя, чьих лиц я толком не успел разглядеть, в нерешительности остановились на коврике «Welcome» у двери, словно они здесь впервые, – только тогда я очнулся. В нос ударил запах блинов и клубничного варенья. Очнулся, но не поверил. Тогда мне было трудно уяснить, что этот аппетитный аромат, доносящийся из кухни, да и сами блины – только для меня, а не для всех, как было раньше. И что комната с одной-единственной кроватью – моя.

Я аккуратно, не притрагиваясь, все рассмотрел: стол с подставкой для книг, тумбочку возле кровати – на ней лежала стопочка одежды (позже оказалось, что это пижама), – полупустой шкаф. Одна полка была заставлена разнообразными игрушками – мягкими зверями и машинками. Я подумал, что в квартире живет ребенок, но игрушки оказались для меня. Тетя Маша – моя будущая мама – принялась оправдываться, что игрушки куплены по совету продавца-консультанта, и если они мне не понравятся, она купит другие. Я смотрел на игрушки, словно они на витрине магазина. Никак не решался взять в руки. А вдруг тогда чары развеются и все это – комната, пижама на тумбочке, блины с клубничным вареньем и дядя Алексей с тетей Машей, замершие в ожидании моей реакции на эти богатства, – вдруг все это разом исчезнет?

Эта мысль не покидала меня долго, очень долго. Она висела бурой тучей и когда я пошел в первый класс с новеньким рюкзаком за спиной. И когда на уроке изо нарисовал портрет родителей, но так и не смог подписать «Мама и папа». И когда получил от родителей в подарок на день рождения костюм Бэтмена, хоть ничего и не просил. И когда впервые отправился в летний лагерь, залез в автобус, а родители остались стоять среди других, чужих, мам и пап. Я подумал тогда: вдруг автобус увезет меня не в лагерь? Вдруг это ловушка? Солнце било в глаза, я щурился, чтобы видеть, как родители мне машут, и рьяно, тревожно махал им в ответ. Автобус тронулся, а я, неожиданно для самого себя, крикнул в запотевшее от дыхания стекло: «Мама!» Не знаю точно, услышала она меня или нет, а может, прочитала по губам. Но улыбнулась шире. И даже отец приподнял уголки губ, что с ним случалось крайне редко. В одну секунду мне стало легко, как никогда не было. Бурая туча, казалось, пролилась наконец ливнем где-то далеко, в соседнем городке, не надо мной. И превратилась в сизое облако. Однако облако так и не исчезло совсем, сколько бы я его ни гнал. Так и летает за мной по сей день…

Из воспоминаний меня вырвал мамин голос:

– Мы не можем так с ним поступить. Тем более дедушка будет против. Прокормим как-нибудь.

Так в этом дело? Но я ем в школьной столовой бесплатно. По социальной программе. Ужинаю дома, да. Постойте, я что, много ем? Буду есть поменьше. Могу обойтись недорогой овсяной кашей, на худой конец.

– Не может быть и речи, – отрезал отец.

Я поплелся в комнату, сел на кровать и… проронил пару слезинок (постыдно разрыдался). И не успел я докраснеть и распухнуть лицом до уровня помидора, как в комнату заглянула мама. Я отвернулся, схватил валявшуюся на тумбочке маску героя новенького комикса «Человек-койот спасает планету» (не спрашивайте) и натянул на голову, чтобы мама не увидела мой недоделанный помидор.

– Костя, с тобой все в порядке?

Странные она вопросы задает для человека, который одной ногой стоит на пороге написания объявления: «Отдам сына даром. Неприхотлив в еде. Миска и коврик прилагаются».

Хотя вряд ли они отдадут меня другим родителям. Значит, в интернат.

Случайно я всхлипнул, а прозвучало, как будто хрюкнул. Мама села рядом со мной, посидела. Толкнула меня плечом.

– Что-то случилось?

Она часто толкает меня вот так плечом, а не обнимает, как другие матери (хотя откуда мне знать про других матерей?). Такой жест – словно мы друзья, а не мать и сын. Хотя какие теперь уж…

Я снова хрюкнул. Неподобающий звук для Человека-койота.

– Рассказывай, – попросила мама. – Мне ты можешь рассказать все, что бы ни случилось.

Ага.

– Я просто супергерой. Не самый удачный, правда.

В доказательство я дернул койотовую маску за треугольные уши, но они обмякли и опустились на койотовый лоб. Мама улыбнулась и тоже дернула меня за ухо. Оно постояло несколько секунд и поникло.

Так я стал супергероем. Кстати, это был четверг. А на следующий день, в пятницу, мама привела-таки домой большого черного с проседью пса – дедушкиного. В прошлую среду ему исполнилось пятнадцать лет.

Оказалось, дедушка лег в больницу на обследование: у него отказала нога. Врач сказал, что нужна замена сустава. Когда обследование закончится, дедушка будет ждать операцию здесь, у нас. После операции он останется с нами минимум на полгода, ведь первое время он даже ходить самостоятельно не сможет. По такому случаю и дедушкин пес переехал к нам. А гулять с ним поручено мне (с псом, не с дедушкой).

Я глупо заулыбался, когда все это узнал, хотя улыбаться-то особо нечему: все-таки предстоит операция. Да, но ведь дедушке поставят свеженький сустав, правда? И еще – дедушка будет жить с нами!

Отец молча глядел на меня, а когда моя улыбка иссякла, так же молча выдал поводок.

Я поинтересовался, откуда пес? У дедушки же не было пса. Отец нахмурил брови – опять же молча, а мама ответила, что пес достался дедушке от чужой бабушки, которая переехала в дом престарелых.

Переходящий приз, то есть переходящий пес, значит.

Глава третья

Не предполагал, что пса могут звать Г. Печорин (прошлая хозяйка работала в школе учительницей литературы, назвала в честь любимого героя). Нельзя было как-то предупредить, подготовить меня? Но я помалкивал на этот счет. Я был рад, что не в интернате, и был рад, что меня не посадили на водянистую овсяную кашу на ужин. И тому, что дедушка переедет к нам. Я всему был рад.

А еще с тех пор, как я напялил маску Койота, на плодотворную почву моей фантазии упало семечко идеи и активно прорастало. Я вдруг решил, что стану супергероем. Настоящим. А что? Этому городу нужен герой! Тем более никто, кроме меня, до этого почему-то не додумался. Еще живы были воспоминания о моем смелом всадничестве, спасшем жизнь и честь бедной селянки.

Гуляя по парку с Г. Печориным, я размышлял так: теоретическая база у меня в порядке. Как любитель комиксов, я забил ими все свободное место в книжном шкафу. Обклеил постерами стены.

Рисовал на полях тетрадей остроухую мордочку Бэтмена с облачком, в которое вписал: «Скоро твоя улыбочка поникнет, эх ты, бедолага Джокер, ай-ай-ай». Эту фразу я сам придумал. Мне кажется, знаковая получилась. Я даже проговаривал ее шепотом прям на уроке географии, пока рисовал. Получил двойку за поведение, но не пал духом. Трудности закаляют. Все, что не убивает, делает нас сильнее. (Эти мысли очень пригодятся, когда я стану супергероем.)

Но оставим меня с Г. Печориным гуляющими в парке и вернемся к Татьяне Андреевне, прилипшей к стулу. Помните? Я же не дорассказал.

Случилось это после переезда престарелого пса к нам домой. Я заглянул в девятнадцатый кабинет, чтобы забрать забытую тетрадь. И увидел ее – дергающую юбкой Татьяну Андреевну, нашего социального педагога. Минутка лирики: Татьяна Андреевна – воплощение Татьяны Лариной и Наташи Ростовой в одном человеке. У нее распахнутые голубые глаза, фигура подростка, волосы-одуванчик, одежда а-ля библиотекарь.

На прошлом уроке она провела с нами тест на профориентацию. Прозвенел звонок, все ускакали на перемену. А она, значит, приклеилась.

Я встал в дверях, а Татьяна Андреевна подперла подбородок рукой, как будто она просто радостно отдыхает на перемене. Но раздражение в голосе ей скрыть не удалось:

– Грачёв, что-то забыл?

Я удивился, что она запомнила мою фамилию – почти ведь не пересекаемся, и ответил:

– Вам нужна помощь, Татьяна Андреевна?

В моем воображении супергеройский костюм едва не лопался от рельефных мускулов моего мощного торса.

А она даже не взглянула на меня.

– Нет, – говорит, – помощь не нужна.

Мускулы сразу сдулись, как воздушный шарик.

– Но я же вижу, вы приклеились, Татьяна.

Почему-то «Андреевна» отвалилась, как скорлупа от вареного яйца.

Она повернулась, поглядела на меня пристально, вздохнула и махнула рукой:

– Иди на перемену, Грачёв.

– Я помогу.

Лицо Татьяны выражало скепсис. Я подошел ближе, попросил подняться со стула – она попыталась. Обследовал место, где ткань соединялась со стулом.

– Не снимать же мне юбку? Без юбки позорно и стыдно.

Голубые доверчивые глаза Наташи Ростовой перед первым балом.

– Татьяна, – сказал я строго, – как вы относитесь к мини-юбкам? Нет, я вижу, ваш стиль не позволяет…

– Что ты несешь, Грачёв?

Вот так прям и сказала – «Что ты несешь?». Нет, ну кто из нас учитель? Хотя она же социальный педагог, а не учитель.

Я взял ножницы и показал ей как редкий экспонат, покрутил так и сяк перед лицом.

– Ты не мог бы выражаться яснее, Грачёв? – раздраженно сказала Татьяна.

– Татьяна, я предлагаю…

– И прекрати называть меня Татьяной, у меня и отчество есть.

– Андреевна, я предлагаю обрезать вам юбку до состояния мини.

Мы долго смотрели друг на друга. Пока не прозвенел звонок и Татьяна не дернулась и не прикрикнула:

– Режь, Грачёв! Дверь только закрой и режь! Сейчас восьмиклассники придут.

Я запер дверь, пока никто не успел ввалиться. Восьмиклассники – они такие, им только волю дай, они гурьбой в класс завалятся, стоит только звонку отзвучать. Никакого воспитания. Сам таким был. В прошлом году.

– Режь давай, Грачёв! Только ровно режь, как будто крой такой.

– Кроль?

– Не отвлекайся, делай дело, Грачёв.

Пока я резал, я размышлял (вы уже поняли, что я много размышляю). Мысль возникла такая: никогда не думал, что буду подрезать юбку учительницы. Как-то даже в голову не приходило. Крылатая фраза «Ни одной юбки не пропускает» заиграла новыми красками.

– Это Вилкин меня приклеил, совершенно точно! – вскинула на меня мстительный взор Татьяна Андреевна. Теперь она напоминала Скарлетт О'Хару из «Унесенных ветром» (любимый фильм мамы). Я чуть не брякнул: «Подумайте об этом завтра» – так меня впечатлил ее воинственный взгляд. – Ты что-нибудь заметил, Грачёв? Вилкин ведь выходил в туалет, а потом терся возле учительского стола, когда вернулся? Пока я прохаживалась между рядами.

– Я ничего не заметил, Татьяна, – честно ответил я, потому что так оно и было. Тест на профориентацию поглотил меня.

Я отвечал на вопросы и размышлял: вдруг мне выпадет быть офтальмологом или, скажем, сталелитейщиком. Или микробиологом. Я не выдержу. Да и кто бы выдержал – нахлобучить на лоб блестящее металлическое блюдце (или что это у них такое, у офтальмологов?) и выписывать людям очки, когда тянет вытянуть мускулистую руку перед собой и лететь спасать мир? А плащ на ветру развевается так: фьить, фьить, фьить.

– Всё, иди, Грачёв, – махнула на меня рукой Татьяна Андреевна.

– Только спиной к классу на всякий случай не поворачивайтесь, – заметил я вскользь.

– Иди. Дверь открой восьмиклассникам и иди. Сочтемся.

– Сочтемся? – удивился я.

Она мне собралась заплатить за то, что я отрезал громадный кусок ткани от ее одежды? Особенно сзади. Так получилось. Слишком много клея – большая площадь поражения. Но неполадка устранена. Не будь я К. А. Грачёв Великолепный…

– Что значит – не поворачиваться к классу спиной, Грачёв? – Учительница схватилась за юбку сзади, стараясь нащупать ее длину.

– Я пошел, Татьяна. Все-таки я тоже человек занятой, у меня геометрия уже началась.

– Татьяна Андреевна, – поправила она рассеянно и попыталась заглянуть себе за спину.

Но я уже запустил гудящую вакханалию в кабинет, а сам юркнул в коридор.

Глава четвертая

Чтобы стать настоящим супергероем, важно иметь что? Не слышу ваших вариантов?

Суперспособности? Необязательно.

Вылетающие из ладоней нити паутины? Нет, конечно. Не каждый супергерой оснащен паутиной, знаете ли. Это удел лишь немногих членистоногих.

Сдаетесь?

А я скажу. Не обойтись без костюма! А костюма с надписью на груди «К. А. Грачёв – лучший супергерой на свете» у меня как раз и не было. А было у меня следующее: маска Человека-койота (это вы уже знаете, видели ее в деле), костюм Бэтмена тридцать четвертого размера (я слегка вырос из него), костюм-тройка, купленный специально для школьного бала в конце седьмого класса (не спрашивайте). Вот и всё. Искомое не найдено. Придется выкручиваться.

Вариантов несколько:

1. Сшить костюм самому. (Сразу вычеркнуть.)

2. Попросить сшить мне костюм человека, который умеет шить костюмы для супергероев. (Где я возьму такого уникума? Вычеркиваем.)

3. Собрать костюм из чего придется. (Сразу говорю: получится не как в кино, где какая-нибудь героиня с помощью феи шьет себе платье из шторы за одну ночь и покоряет принца на следующий день. Реальность бездушна и жестока, да и я – не фея. Но выбирать не приходится.)

Открыл одежный шкаф. Осмотрел полки. Ничего не нашел. Закрыл одежный шкаф.

Снова открыл. Вдруг я что-то упустил? Но нет – я внимателен и боек, я настоящий герой. Ничего я не упустил: одежда у меня будничная и скучная. Снова закрыл шкаф.

Обдумывая свой будущий костюм, я пришел к выводу: что бы там кто ни говорил, все супергерои одеваются в магазине для водолазов. Убрать акваланг, маску и ласты, добавить плащ… Представили, да? Вот и я о том же.

– Мам, у нас случайно нет водолазного костюма?

Ну а вдруг.

– Зачем тебе, Костя?

Мама даже отвернулась от плиты, где жарила котлеты, и посмотрела на меня пристально. Ну она права. Я бы тоже так на себя посмотрел, задай я себе такой вопрос, если бы я был своей матерью. (Забудьте.)

– Да так, – уклончиво ответил я. – Нету, значит?

– Водолазного костюма у нас нет, – согласилась мама и продолжила жарить котлеты.

Ищем другой вариант.

А пока я ищу другой вариант, я решил поискать еще и суперспособности у себя (я могу быть многозадачным, если захочу). Суперспособности в этом деле тоже не помешают.

Выписал на листочек все, что мне представилось важным:

1. Я умею залезать на коня-памятник.

2. Распугиваю хулиганов звуком своего мощнейшего суперголоса.

3. Ловко орудую ножницами в деле подрезания учительских юбок.

4. Хорошо выгуливаю собаку (утром и вечером).

Последнее я вычеркнул. Не самое оригинальное умение. Да и брать Г. Печорина в напарники я не планировал. Я – герой-одиночка, если что.

Не так уж много способностей получилось. Да и, положа руку на сердце, не то чтобы эти способности «супер». Совсем не «супер», прямо скажем.

Займусь лучше костюмом – верное дело.

И занялся – а именно глубоко-глубоко задумался, как я умею. Настолько глубоко, что думал весь вечер, и потом еще утром, и немного днем. Я пребывал в своих мыслях, когда на перемене сквозь шум до меня долетело:

– Грачёв! У меня к тебе разговор! Во-первых, – сразу приступила к разговору Татьяна, я даже поздороваться не успел. – Ты что, ножницами пользоваться не умеешь? Разве можно было так напортачить? Грачёв, ты словно пытался вырезать из моей юбки новогоднюю снежинку! Как, думаешь, это смотрелось? Мне пришлось сидеть на стуле весь урок.

– Ну то есть можно было не отклеивать вас от стула, Татьяна?

– Андреевна, и кроме того, не дерзи мне! В «окно» пришлось бежать домой, чтобы переодеться!

– Господи, в окно?!

– В «окно» между уроками, Грачёв! А во-вторых, ты все-таки спас меня, и я придумала следующее, чтобы тебя отблагодарить.

Все-таки спас. Я не ошибся. Вот оно, мое призвание. Сначала конь, теперь юбка. Мелкими шажками я движусь к своей великой цели. Не пройдет и недели, как я буду являться пред сирыми и убогими, дабы нести справедливость в массы, источать свет на их бедные судьбы, что там еще…

– Ты слушаешь меня, Грачёв?

– Да, Татьяна.

– Андреевна. Что я только что сказала?

– Андреевна.

– Не дерзи мне, Грачёв, иначе я развернусь и уйду. А сказала я следующее: помнишь, я проводила у вашего класса тест на определение социальных ролей в учебном коллективе?

– Совсем нет.

– Там были вопросы вроде: «Кого из класса ты пригласишь на свой день рождения?»

– Тогда помню.

– Так вот, Грачёв: тебя никто не пригласит.

– Вы хотите меня обидеть, Татьяна? Месть за испорченную юбку?

– Татьяна Андреевна, и кроме того, нет, я не мщу. Я лишь хочу сказать тебе: твоя роль в классе самая низшая – нечто среднее между изгоем и шутом.

– О.

– Вот именно!

– До свидания, Татьяна.

– Да постой же, Грачёв! Я предлагаю тебе помощь.

– Мне – помощь?

– Именно! Поднять твою роль в классе до уровня… ну хотя бы затейника.

– Затейника?

– Затейника, Грачёв.

– Фраза «а ты затейник», сказанная ироничным тоном, – это что-то оттуда, из социальных ролей?

– Не меняй тему, Грачёв. Так ты согласен на такой эксперимент?

– А это эксперимент?

– Это социальная помощь. Я социальный педагог, и моя работа – оказывать помощь учащимся и следить за комфортным пребыванием оных в учебном коллективе.

– Оных?

– Ты мог бы не переспрашивать каждое мое слово, Грачёв? Кроме всего прочего, мне это нужно для научного исследования. И если ты согласишься, то и мне поможешь, и себе. Итак, Грачёв, согласен?

Прозвенел звонок. Татьяна смотрела на меня большими Наташи-Ростовыми глазами. И я кивнул. Пусть займется Татьяна. Ничего у нее не выйдет, конечно.

Изгой. Шут. Отлично (нет).

Глава пятая

Потолок. Почему он такой скучный в три часа ночи? Серый какой-то.

Как я прям.

Нет, ну я знал, что не блистаю в классе. Прихожу, чтобы учиться, а отучившись – сразу домой. А что еще в школе делать? Ну, не дружу ни с кем. Нет, ну я иногда заговариваю с Вилкиным, который приклеил Татьяну. И со Скворцовым, он передо мной сидит, а я иногда забываю ручку. У Скворцова всегда есть запасная.

И за партой я один сижу. Когда в начале года перешел в эту школу, то занял, как мне и предложила классная, любое свободное место. Любым свободным местом оказалась третья парта первого ряда – она пустовала. Так и сижу там один с тех пор.

Да и в столовке я выбираю дальний стол, куда не доходит ни одна человеческая нога. Ну ладно, одна доходит. Точнее, две. Девочка-младшеклассница. Может, она тоже выбрала «любую свободную парту», когда ей предложили?

Нет, я понимаю, дело не в месте. Дело в человеке. Во мне то есть. Это я какой-то не такой? Я странный ведь? И может, не очень нужный. Иначе бы родители – ну те, настоящие, – не оставили меня в детдоме. И вторые родители не вернули бы – я им чем-то не понравился.

Пока я пла… точнее, размышлял, я нашел у себя еще одну суперспособность. А что, это идея. Суперплакса. Затоплю врагов слезами. И водолазный костюм вместе с аквалангом и маской такому герою пришелся бы кстати – чтобы самому не утонуть.

Ладно. Я собрал себя в кулак. Обязательно стану нужным – буду спасать людей. И никто не посмеет меня вернуть – куда там возвращают супергероев? Некоторых, наверное, на Криптон. «Вот тебе космический корабль, лети, ты нам не нравишься». Чувствуете фальшь в этой фразе? То-то! Потому что с супергероями такого не случается.

На следующее утро я проснулся с лицом как у Карлсона, который живет на крыше. В меру упитанное лицо в самом расцвете сил, а на самом деле – опухшее от слез. Пришлось долго умываться ледяной водой. Ладно хоть родители ускакали на работу. Я полусъел один из оставленных мне бутербродов и тоже ускакал – в школу.

Прямо перед уроком меня поймала Татьяна (взялась за меня всерьез, похоже) и сказала:

– У тебя что-то с лицом, Грачёв!

А я ответил ей:

– Татьяна, у вас есть водолазный костюм?

– Что у тебя в голове, Грачёв?

А я сказал сурово:

– Мысли.

– Это пугает.

Без суперкостюма моя карьера буквально топчется на месте.

– Зайди ко мне в кабинет после уроков, – сказала Татьяна.

И ускакала. Сегодня все почему-то скачут. Или мне только кажется? Скучаю по железному коню.

После уроков я сделал как мне велели – зашел в кабинет с табличкой «Социальный педагог Татьяна Андреевна». И пожалел, потому что Татьяна начала с порога на вчерашнюю тему:

– Ты изгой, Грачёв, потому что ни с кем не общаешься в классе. Это нужно исправить. – И бросила на стол какую-то схему: – Взгляни.

Я, конечно, взглянул. Безо всякого рвения, правда.

– Это план захвата дачного поселка?

– Вот! – воскликнула Татьяна. – Я же говорила, что из тебя выйдет прекрасный затейник.

– Боюсь, я против того, чтобы из меня вышел хоть какой-нибудь затейник, не то что прекрасный, Татьяна. Так что это за прямоугольнички, если не дачные коттеджи, вид сверху?

– Прямоугольники – это парты в кабинете. Рядом с каждой подписано имя ученика.

– Здорово. Нет, правда, здорово. Это впечатляет, Татьяна.

– Дослушай, Грачёв! Это план вашего класса.

– Мы будем захватывать класс?

– Мы никого захватывать не будем. План нужен для наглядности. А будем мы, как я вчера и сказала, поднимать тебя по социальной лестнице на уровень выше.

– Я не вижу на плане лестницы.

– Сосредоточься, Грачёв! Социальная лестница – это расположение социальных ролей в общей иерархии. Сейчас ты в самом ее низу.

– Можно не напоминать об этом раз в две с половиной минуты, Татьяна.

– Андреевна, Грачёв, запомни наконец.

– И как же я поднимусь хотя бы на ступеньку выше, Татьяна Андреевна?

Я взял схему в руки и увидел рядом с фамилиями одноклассников подписанные карандашом слова – те самые, которыми вчера (да и сегодня) агрессивно бросалась Татьяна, – «изгой», «затейник». Еще – «формальный лидер», а также «неформальный лидер».

– Подняться тебе поможет дружба с неформальным лидером. А у вас это Ксения Шапошникова. Она по природе лидер. К себе, конечно, мало кого подпускает, но имеет влияние на одноклассников. Если тебе удастся подружиться с Ксенией, то и другие изменят о тебе мнение.

– Отлично. Я и Ксения Шапошникова.

– Что не так?

– Она в упор меня не замечает. Как и некоторые другие. Многие другие. Ну, почти все.

Я ткнул пальцем в схему:

– Вилкин – тоже неформальный лидер?

– Вилкин пограничный тип.

– Вы обзываетесь, потому что он приклеил вас к стулу?

– Я не обзываюсь, Грачёв. Вилкин набрал одинаковое количество баллов по двум позициям – «Неформальный лидер» и «Затейник».

– Ну вот же, нам и нужен затейник. Разве нет?

– У меня есть идея получше!

Мне показалось, или мы с Татьяной стали общаться так, словно мы герои авантюрного фильма? Схему надо на столе расстелить. Вот так, антуражнее как-то. Надо еще склониться над ней с серьезным, задумчивым видом.

– Я передумала, – сказала Татьяна, и я перестал склоняться с серьезным, задумчивым видом над схемой, а посмотрел на нее. – Затейник – слишком мелко для нас. Сделаем тебя сразу неформальным лидером. А в этом нам поможет только один человек…

И, глядя мне прямо в глаза, Татьяна ткнула пальцем в прямоугольник с подписью «Ксения Шапошникова».

– Чувствуете, Татьяна?

– Андреевна. Что я чувствую, Грачёв? – со вздохом спросила она.

– Джеки Чана не хватает для полноты ощущений.

– Господи, Грачёв, когда ты повзрослеешь?

А сама целую схему по спасению меня начертила. Ну-ну.

Глава шестая

Когда я вернулся домой, полный планов по завоеванию авторитета в классе (на самом деле нет – после слезной ночи я превратился в лимон. Который выжатый)… Так вот, когда вернулся, дома был дедушка. Он разбирал чемодан – коричневый такой, советский еще, с гремящей ручкой. Дедушка выкладывал рубашки и брюки на полку в мамином шкафу.

Дедушка живет в городе меньше нашего в шесть раз. Там один завод, в котором трудится большинство жителей, и толпа бесцветных пятиэтажек. Но дедушка живет в своем доме на окраине. Я приезжаю к нему каждый август. Дедушка открывает мне деревянную скрипучую калитку, обнимает за плечи и ведет к дому. Он затапливает печь – у него настоящая русская печь, хоть и есть современное отопление. Печь тоже поскрипывает – точнее, горящие поленья в ней потрескивают. Дедушка готовит картошку в чугунке. А вечером, когда ужин съеден, окрестности обойдены, молоко от настоящей коровы выпито, я укладываюсь на пружинящую кровать, скрипучую, как калитка. Прижимаюсь к теплой стене – за этой стеной как раз печка. Изучаю взглядом трещину в побелке – она мне напоминает изображение реки на географической карте. Может, Енисей, где прошло дедушкино детство? Дедушка рассказывает свои истории, пока я не проваливаюсь в сон. Так было всегда, примерно с моих шести лет.

Теперь дедушка – в нашей более-менее современной обстановке – смотрится как ламповый телевизор в магазине «Эльдорадо». Мне кажется, он тоже считает примерно так же, потому что, выгрузив все свои немногочисленные вещи из чемодана, он долго стоит напротив шкафа в задумчивости. Даже не замечает меня – а я давно наблюдаю. Почему-то не здороваюсь. Почему-то грустно. А вдруг здесь, в нашей квартире, дедушка позабудет свои истории? Вдруг они оживают только в доме на окраине? А здесь как будто не нужны. Это же истории из его, дедушкиной, жизни, они принадлежат прошлому. В нашей квартире из прошлого – только альбом с фотографиями и несколько престарелых вещей, которые мама оставила для декора.

Он вздыхает – так протяжно, как будто сдувает пыль со старинной книги. И оборачивается. Улыбается и говорит: «Привет, внучок!» – как будто давно понял, что я стою истуканом за его спиной.

Он не приобнимает меня за плечи и не ведет через скрипучую калитку в дом, как бы мне этого ни хотелось. И я спрашиваю:

– А у тебя есть водолазный костюм?

У него нет. Но зато есть костюм пчеловода (Суперпчеловод? Хм…) и костюм сварщика (Суперсварщик). В молодости дедушке довелось поработать и тем, и другим. Взял с собой как память. Но мне отдаст с радостью, если нужно.

Я глубоко задумался.

Вечером пришли с работы родители, мама напекла блинов. И даже воздух стал почти съедобным – пропитался запахом масла и разговорами за столом.

Спать дедушка лег в моей комнате на раскладное кресло. Родители не успели купить ему кровать. Г. Печорин деловито покрутился и бухнулся сарделькой рядом с дедушкиным лежбищем.

Мне не хотелось спать, но пришлось тоже улечься – чтобы услышать очередную дедушкину историю. Если она будет. Когда свет погас, дедушка произнес:

– Ну как, Костя… как в школе?

– Нормально, – сказал я.

Дедушка перевернулся на другой бок.

Я внутренне осунулся и приготовился в тишине созерцать потолок, который выучил давным-давно, а вчерашней ночью повторил до полного зазубривания. Но дедушка вновь подал голос:

– Не помню, рассказывал ли, как я в тайге заплутал?

– Расскажи, – прошу я, хотя уже слышал эту историю.

– Ну вот, значит, отправились мы с Тимофеем – мне тогда восемь было, а брату двенадцать – отправились в лес по ягоду. Нам, значит, мама выдала по лукошку и наказала к обеду вернуться. А к обеду-то – это когда солнце в зените, у нас часов-то не было с братом, это сейчас вот и часы наручные, и эти телефоны, там время показывается. А тогда не было. И мы пошли. А мама всегда говорила: «Тайга – чуть два шага сделаешь, уже затеряешься. Поэтому нужно знакомой тропой идти». Мы знали тропу с Тимофеем-то, мы по ней могли выйти на черничное место, оно называлось черничное, но там, чуть поодаль, и морошка, и клюква росла. И мы пошли. Но в тот раз, уж не знаю, что мне в голову ударило, я, как в сказке – ягодка за ягодкой, цветочек за цветочком, и утопал куда глаза глядят. А глядели они куда-то не туда. Незнакомое место, значит. Сосны как удочки, ловящие облака – вверх, вверх, вверх. Очень высокие. А еще – кусты малины. Сами по себе кусты малины – это ничего страшного ведь, но они были помяты, и веточки обломлены. Медведь, значит, мог быть рядом. Я это, значит, струхнул, – дедушка издал короткий смешок. – Маленький был. И побоялся кричать, хотя это зря – медведь боится громких звуков. Но если рядом медвежата с медведицей – то тут, конечно, пиши пропало. А и куда идти, я не понимал, правильно мама говорила – несколько шагов, и всё, потерялся.

Дедушка замолчал надолго, я уж было подумал, что он уснул.

– Бродил и плакал. Еще думал: куда Тимофей-то делся, вдруг тоже заблудился? Солнце над соснами побывало в зените и покатилось дальше, а я все брел непонятно куда, опасался лишний звук произвести, боялся медведя. Сообразил потом, значит, по солнцу идти, вспомнил, что солнце закатывается за другой берег Енисея, пошел туда. И вышел из тайги. Оказывается, недалеко был, просто бродил туда-сюда, туда-сюда. – Дедушка рассмеялся. – Повезло, значит. Мог и затеряться по-серьезному. Тимофей, оказывается, дома уже был. Сказал, что думал, что я так пошутил, что спрятался где-то. Больно уж резко исчез. А я с пустой корзиной пришел, мама наругала, что не принес ничего и что загулялся, обед пропустил. А я и не рассказал, что потерялся. Зато ужинал вот с таким аппетитом! – Дедушка вновь посмеялся немного. – Спокойной ночи, внучок.

– Спокойной ночи, дедушка.

Я задумался. Тимофей, старший брат, – а вдруг он просто испугался, что не уследил? Струхнул, набрал ягод по-быстрому и домой убежал. И даже не пытался искать младшего брата, сделал вид, что тот спрятался. А если бы дедушка так и не вернулся? Как с этим жить?

И еще вопрос: а вдруг дедушка все это понял? Еще тогда, в детстве. А сейчас вот – со смехом вспоминает.

Я никогда не узнаю правды.

Интересно, а я смог бы бросить брата в беде? Или вот так смеяться спустя годы, зная, что в тот день меня бросили одного в тайге?

Чем дольше я живу на свете, тем сложнее видится жизнь.

Я горестно вздохнул. Дедушка к моменту моего горестного вздоха уже спал.

Глава седьмая

А утром меня осенило. Эклектика! (Не пугайтесь. Я сам, когда впервые услышал это слово, привыкал минуты полторы.)

Эклектика, как всем известно, это сочетание несочетаемого. Очень даже модно! В наши-то времена планшетов и советских будильников, стоящих на одной полке. (Ну ладно, ладно, это у нас будильник и планшет стоят на одной полке. Но не думаю, что мы одиноки в эклектическом подходе к оформлению интерьера.)

Так вот. Эклектика, подумал я. И попросил у дедушки оба его костюма – пчеловода и сварщика. На меня напало вдохновение. Благо, что было воскресенье, и вдохновение не отпало сразу же, как могло быть в будни. Я разложил костюмы на своей кровати и стал размышлять, что мне со всем этим делать. Можно взять шляпу пчеловода и добавить к ней огромные красные перчатки сварщика. А вообще, подумал я, эти костюмы похожи, как родные братья. И в обоих почти неразличимо лицо, а это мне на руку, ведь я собрался творить добро анонимно. Чтобы обо мне писали в газетах: «Неизвестный пчеловод спас женщину от разбойного нападения». Или: «Таинственный сварщик предотвратил ограбление». Вёка, добавил я мысленно. Ограбление века.

Решил померить костюмы. Сварщик оказался тяжеленным – как я побегу спасать в таком? Пчеловод тоже не сильно мобильный, мешковатый какой-то. Понятно, почему супергерои предпочитают одежду в облипку.

Решил остановиться на шляпе пчеловода и красных, явно супергеройских, перчатках сварщика. Шляпа годная: черная, с мелкой сеткой, лишь слегка просвечивающей. Сквозь сетку практически не видно лица, так, контуры только.

Осталось найти: штаны, водолазку. «Справлюсь!» – подбодрил я себя.

И ведь справился буквально спустя пятнадцать минут. Нарыл в своем шкафу черные джинсы – они стали мне маловаты, но я натянул кое-как. Получилось как раз в облипку. Две черные тонкие ноги – как у паука. Не у Человека-паука, а просто у паука. У черной вдовы, например. Прекрасное сравнение. Суперчерная вдова. Черная супервдова. Учитывая, что я никакая не вдова и вообще мальчик.

Нашел еще черную рубашку, водолазки у меня нет. Рукава длинные, но мне коротковаты. Не беда – на руках будут красные перчатки.

Надел все это. Получилось так, словно на шляпу Зорро набросили черную (рыболовную?) сеть, и вдобавок к этой неприятности он еще и упал руками в ведро с красной краской. Я показал себе в зеркале большой палец – типа, все здорово! Все очень, очень здорово.

Сойдет.

Могу приступать к своей миссии.

Глава восьмая

Какое совпадение. Только утром выгуливал его в парке, а теперь вот прохожу на уроке литературы. «Герой нашего времени», Григорий Печорин.

– Печорин вовсе не герой в привычном понимании, – вещала у доски Наталья Васильевна, учительница (да, вы угадали) литературы. – Печорин – типичный представитель поколения потерянных молодых людей, не сумевших найти применения своим талантам и энергии в условиях общественного строя того времени.

Согласен. Когда мы шли по парку, он выглядел потерянным.

– Печорин – портрет поколения. Он соткан из пороков людей того времени.

– А разве пороки не одни и те же во все времена? – с места спросила наша отличница, Лиза Куницына.

Кстати, как был подписан ее прямоугольник в плане Татьяны? Не помню. Наверное, тоже какой-нибудь лидер.

– Интересная мысль, Куницына, запомни ее, – с хитрой улыбкой отозвалась Наталья Васильевна.

Я тоже запомнил мысль, на всякий случай. Даже записал. На полях. В облаке рядом с нарисованным только что Супермной. В черной шляпе с сеткой и рукой в красной перчатке – рука поднята в приветственном жесте. Супер-Я говорю: «Пороки – одни и те же на все времена». Как-то слишком философски. Не по-супергеройски. Но, может, я умный супергерой, который между подвигами открывает томик Вергилия? (Если что, я не знаю, кто такой Вергилий.)

Наталья Васильевна рассказала про Бэлу. Оказывается, Г. Печорин похитил коня, чтобы ему взамен похитили Бэлу (она очень нравилась Печорину). И похитил ее, представляете, собственный брат! Не было на них супергероя. А был только Печорин, похититель Бэл.

Слушаю Наталью Васильевну дальше. И знаете что? Печорин еще и контрабандистов повстречал. И не смог им никак помешать, только панику навел. Ох, я бы там развернулся! Спас бы Бэлу, коня Казбича спас бы, а также упрятал за решетку контрабандистов. А от Печорина одни проблемы.

Перед глазами у меня возникла картинка: я, конь и Бэла бежим в замедленной съемке. Я держу коня под уздцы, Бэла в седле, лицо ее измождено постоянными похищениями и вероломствами брата, волосы колышутся на ветру – но медленно (замедленная же съемка). За спинами у нас одно за другим рушатся здания, всё в огне. С крыши одного из строений летит горящая балка, мы едва успеваем пронестись под ней, балка задевает кончик волоска на хвосте коня. Мой красный плащ воинственно развевается…

Точно! Плащ! Надо найти плащ.

Набатом звонит звонок с урока. Я поднимаюсь со своего места в замедленной съемке. Мир еще не знает, с кем учится в одном классе…

– Грачёв, поторопись, мне еще кабинет проветрить надо.

Это Наталья Васильевна. Я, конечно, поторапливаюсь. И в коридоре меня ловит Татьяна.

– Ты придумал, как подружишься с Ксенией?

– Здравствуйте, Татьяна.

Я хладнокровен. Называйте меня «Красный плащ». Хотя есть же утка по прозвищу Черный плащ. Не испортит ли мне репутацию невольное сравнение с уткой?

– Здравствуй, Грачёв! Вижу, ничего ты не придумал. И даже попытки не было. Поэтому я постаралась за тебя.

– А?

– Сказал «А», говори и «Б», Грачёв!

– Бэ.

– Молодец. А теперь к делу. Ты и Шапошникова вместе поможете завхозу с оформлением краеведческого музея к празднику Девятое мая. И пока будете работать над этим, подружитесь.

– Музей? Но, Татьяна, я и так не успеваю по программе…

– Тебе еще повезло, что у меня есть связи в учительских кругах. Не благодари, Грачёв!

И Татьяна унеслась в недра перемены, а я поплелся к кабинету биологии. И ведь действительно, не успел прозвенеть звонок на урок, как вбежала завхоз Ульяна Павловна, спешно дала нам с Ксенией Шапошниковой первое поручение – вставить в рамочки и развесить в музее памятные фотографии – и убежала. Ксения Шапошникова сердито зыркнула в мою сторону – даже не зыркнула, а бросила кратчайший зырк и сразу же отвернулась. Наверное, она не фанат чернобелых фотографий.

После уроков, пока я шагал к музею (угловая дверь на третьем этаже), мимо проскочила Татьяна и крикнула:

– Не подкачай, Грачёв!

Как будто я шел на спецзадание. Правда, так оно и было, если подумать.

Нам выдали рамки и фотографии. Всё как договаривались. Мы принялись молча вставлять одно в другое и вывешивать на стену, на заранее вбитые гвоздики. Работа шла методично и тихо. Потом я вспомнил – необходимо подружиться с Ксенией Шапошниковой. И начал дружиться (подруживаться?), используя юмор как кратчайшую дорожку между сердцами людей. Общий смех сплачивает, что-то такое я где-то там слышал. Или даже читал.

– Шапошникова, – начал я, – а тебе не жарко?

– Что? – Ксения Шапошникова подняла на меня глаза. Брови она недоуменно свела к переносице, и от этого взгляд получился скомканным.

– Я говорю, сейчас же весна, солнышко греет. А ты – Шапошникова. Не жарко? А то сменила бы фамилию на какую-нибудь более прохладную. Ну, на теплое время. Кепкина? Панамкина?

– Ты придурок, Грачёв? – Взгляд еще более скомканный.

– Шутка. Это шутка.

– Придурок.

И мы продолжили развешивать фотографии в тишине.

– Кажется, подружиться с неформальным лидером у меня не получается, – поделился я соображением с Татьяной на следующий день.

– Что ты пробовал?

– Пошутить. Смех – кратчайший путь к сердцу женщины.

– Уверен?

– Нет.

– Тогда попробуй заговорить о чем-нибудь отвлеченном. Без шуток, Грачёв. Умеешь так?

– За кого вы меня принимаете, Татьяна?

Конечно, нет.

Но я попробовал. Я испробовал всё. Приведу тезисы, чтобы не занимать ваше время.

Понедельник:

– Ксения Шапошникова, какой у тебя любимый цвет?

– Пошел ты, Грачёв!

Вторник:

– Ксения Шапошникова, можно я поделюсь с тобой своим секретом?

(Я слышал, общие секреты сплачивают.)

– Нельзя, Грачёв.

Среда:

– Ксения Шапошникова, может, сходим куда-нибудь, посидим?

(Да, среда – день крайних мер.)

– Ты сходи, Грачёв, посиди, а я пока домой пойду.

В четверг я признался Татьяне:

– Мне начинает казаться, что Ксения Шапошникова не горит желанием со мной общаться.

Татьяна лишь тяжело вздохнула – чисто Татьяна Ларина, не получившая письма от Онегина. Я оказался на пороге провала ее искрометного плана – вот что означал этот вздох. Ко вздоху она добавила пару слов о том, что, может, не стоит звать своего будущего друга «Ксения Шапошникова»? Имени будет достаточно. А я ответил: «Татьяна, вас не поймешь, то по имени звать не надо, то надо звать только по имени».

Татьяна вновь вздохнула.

Пятница наступила так же, как всякая другая пятница – чирикали птицы, искрился рассвет, на деревьях повылуплялись апрельские ярко-зеленые почки. Пятница до поры до времени прикидывалась обыкновенной, пока не случилось три невероятные вещи:

1. Я нашел плащ супергероя.

2. Я надел плащ супергероя (и весь остальной костюм тоже).

3. Я спас человека. (Почти спас. Можно сказать, недоспас.)

Сейчас расскажу подробнее.

Три раза в неделю мы – я и Ксения Шапошникова – после уроков занимались оформлением краеведческого музея, который представлял собой небольшую комнату с витринами и развешанными на стенах фотографиями. В музее было три шкафа. Один – стеклянный, он использовался как еще одна витрина, на полках лежали медали за разные школьные достижения и стояли прислоненные к задней стенке грамоты. Особо почетные – на уровне глаз.

Два других шкафа имели непрозрачные дверцы. В них хранились всякие ненужные вещи. И в пятницу мы, я и Ксения Шапошникова, должны были разобрать их, рассортировать нужное и ненужное. И мы сортировали тихо-мирно, пока мне в руки не попался рулон красной ткани. Строго говоря, цвет был малиновый, а не красный.

– Ткань закупалась для обивки кресел в актовом зале, – пояснила завхоз Ульяна Павловна, которая в тот день тоже была здесь. – Кресла обили, но немного материала осталось. На выбрасывание.

Завхоз Ульяна Павловна кинула малиновый куль в кучу под условным названием «Мусор».

– Ой-ой! – заголосил я. – Можно я заберу?

Ксения Шапошникова уставилась на меня пятирублевыми глазами. (Ну, в смысле, глаза стали как монеты. Круглые и большие. Это не стоимость глаз. Забудьте, в общем.) Завхоз Ульяна Павловна даже не моргнула – наверное, за годы работы в школе привыкла ко всему.

– Мне стул обить надо, – пояснил я для Ксении Шапошниковой.

Но ее это, кажется, не убедило.

Внутренне ликуя, я забрал ткань.

Дома примерил. Даже подрезёть не пришлось. Я подпрыгнул, заглядывая себе за спину, – хотел удостовериться, что плащ развевается внушительно и мощно. Плащ просто развевался, но мне этого было достаточно.

Буду носить плащ и шляпу с собой в пакете, как сменную обувь, решил я. Мало ли когда мне понадобится перевоплотиться в супергероя. «Малиновый плащ!» – вздохнул я счастливо. Я о таком и мечтать не мог. Зовите меня просто – Супермалина!

Хм…

С Супермалиной погорячился. Не зовите меня так.

Малина и шляпа пчеловода. Есть в этом что-то огородное.

Нет! Я не пугало огородное! Выгляжу в костюме очень даже сносно. Думаю, я произведу впечатление.

Хм… А ведь придется теперь постоянно ходить в черных джинсах и черной рубашке – всё на размер меньше реального. Не стану ведь я полностью переодеваться, завидев, как творится несправедливость. Пока я буду попадать ногами в штанины, несправедливость рискует полностью претвориться в жизнь. Мало того, преступник уже уйдет. И не просто уйдет – когда я закончу свое великое перевоплощение, преступник уже будет дома, ужинать картофелем с селедкой и запивать киселем (не спрашивайте).

В общем, я решил ходить в черном. И, как оказалось, не зря. Конечно, в следующий же понедельник Ксения Шапошникова высмеяла мой маленький наряд, а я ответил ей про маленькое черное платье у женщин, и почему бы мужчинам не иметь маленький черный костюм. Но случилось и еще кое-что.

Супермалиновый плащ пригодился.

Глава девятая

Дело было так. Иду я в понедельник вечером через известную нам с вами площадь с конем. Купил хлеб и молоко и иду. И вдруг – я не шучу, чистая правда – у ног коня снова начинается этот разговор: отдай сумку, не отдам, да отдай, да не буду. Я сразу свернул за угол ближайшего дома, чтобы меня, супергероя, раньше времени не рассекретили. Бросил взгляд на место действия – девушка и детина весь в черном. У меня сразу мелькнула мысль: почему опять возле коня? Вкус к ограблениям вблизи непарнокопытных?

Оставил эту мысль на потом. Сейчас есть дела поважнее – спасать планету. Начну с девушки, у которой отбирают сумку.

Я зашелестел пакетом в попытке вытащить поскорее шляпу пчеловода, красные перчатки и плащ. Не знаю, сколько я провозился, мне показалось, что лет девяносто. Но, на мою радость, другая возня – с отбиранием сумки – все еще не закончилась, когда я наконец облачился в костюм.

Я вышел из тени.

– У меня там только книга, посмотри! – крикнула девушка в запале.

Сумка была уже у грабителя. Он послушно открыл молнию и заглянул внутрь. Наверное, там действительно оказалась книга, потому что он разочарованно вернул сумку девушке. И в этот самый момент я произнес Зевсовым голосом:

– Отдай сумку!

Как отрезал.

Поздновато. Грабитель удивлено глянул на меня своей балаклавой. Мне показалось, даже неодобрительно головой качнул. И ушел.

– Да на! – в сердцах воскликнула девушка и бросила мне свою сумку.

Я инстинктивно поймал.

– Да нет, я…

Она припустила быстрым шагом прочь. Я сжал серое тело сумки обеими руками – там и вправду лежала увесистая книга, страниц на тысячу.

– Подожди! – крикнул я неожиданно высоким голосом, совсем не Зевсовым. – Да не нужна мне твоя сумка!

Я побежал следом. Девушка ускорилась. Я ускорился тоже. Она свернула на узкую пешеходную улицу, которую горожане называют Стеклянной, потому что под ногами всегда осколки от разбитых бутылок. Закатное солнце бежало за нами следом, и асфальт поблескивал оранжевожелтыми пятнами.

Мы бегали довольно долго. Расстояние между нами не сокращалось, но и не увеличивалось. Прохожие поглядывали на нас с вялым интересом. Может, подумали, что мы ролевики? Дарт Вейдер гоняется за принцессой Леей.

Наконец она остановилась в тупичке улицы имени Бориса Шарикова и резко развернулась. Я добежал и тоже затормозил, скрипнув подошвами, как автомобиль шинами. Девушка оказалась совсем молодой, почти такой же молодой, как я.

– Да что тебе надо от меня?! – крикнула в отчаянии она.

– Да забери ты свою сумку! – крикнул в отчаянии я.

Так я спас человека от ограбления.

Клац – стукнула за спасенной дверь подъезда. Я отдышался и заметил, что пакета с хлебом и молоком у меня больше нет, где-то посеял. Я вздохнул и огляделся. И как отсюда выбираться? И кто этот Борис Шариков, в чью честь названа улица?

С этими невеселыми мыслями я побрел было восвояси, но тут меня окликнули. Спасенная выглядывала из окна на втором этаже и размахивала чем-то увесистым и прямоугольным.

– Возьми хотя бы книгу! А то что, зря грабил и преследовал?

– Спасибо, но не надо! – крикнул я в ответ.

– Учебник по термодинамике!

– Мое любимое, но все равно не надо!

Она махнула на прощание книгой и захлопнула окно. Я двинулся в путь.

– Подожди!

Я обернулся. Спасенная выскочила из подъезда. Я подождал, пока она приблизится.

– Ты кто такой?

– Супермалина.

– Чего? Что это за колпак на тебе?

– Вообще-то не колпак, а шляпа пчеловода.

– Так ты пчел разводишь?

– Нет, я супергерой этого города. Супермалина. Посмотри на плащ, он супермалиновый.

Я рассказал ей вкратце историю своего триумфа. А она рассказала в ответ, что зовут ее Вера Погодина, ей шестнадцать, будет поступать в московский вуз. Вот решила подтянуть термодинамику. Я спросил: «Разве для поступления нужна термодинамика – это же вузовский предмет». Она сказала: «Нет, не нужна, но там, куда я мечу, на первом курсе планируется термодинамика».

– А что это вообще? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Я взяла книгу в библиотеке только сегодня.

И тогда я спросил:

– Ты веришь в погоду, Вера Погодина?

И она рассмеялась.

А когда мы, все в разговорах, добрались до моего дома, оказалось, что теперь надо снова провожать Веру Погодину до ее дома. А то вдруг бандиты?

Она не попросила снять шляпу, скрывавшую все это время мое лицо, и я не снял. Строго говоря, я вообще о ней забыл.

Я вновь подошел к своему дому, теперь уже без Веры Погодиной, задумчиво поднялся по лестнице, отпер дверь ключом. И отстраненно уставился на отражение в зеркале трюмо. На двадцать третьей секунде созерцания сообразил, что я дома, без хлеба и молока и в костюме Супермалины. А еще – десять часов вечера. Вот и сходил в магазин.

Едва успел снять шляпу, перчатки, плащ, как в прихожей появился отец – узнать, где меня носило. Ему пришлось выводить Г. Печорина самому. И где хлеб и молоко?

– С девушкой гулял.

– М-м-м… – сказал отец и задумчиво удалился в комнату.

Стоило признаться, что я спасал планету? Ну не планету. Сумку. Книгу по термодинамике. Кому вообще придет в голову изучать термодинамику весной, в разгар птичкопения, травкозеленения и солнышкоблестения? Мой ответ: Вере Погодиной.

Глава десятая

– Ты сегодня какой-то рассеянный, Грачёв.

– Просто мне снились сновидения, Татьяна.

– Со многими случается, Грачёв.

Вчера перед сном дедушка рассказывал мне о реке, рядом с которой жил.

– В нашей деревне Енисей – два километра шириной. Если тишина, то Енисей голубой-голубой, красивый-красивый. Но если подует ветер с севера – там мы его называли «сивер», – как разбушуется Енисей, два метра высотой черные волны. Это такой страх… Если кто выйдет на каком-то судне на Енисей – утонет сразу. Уже живым не вернется.

Я представлял себе черные волны два метра высотой. Представлял, как стою по пояс – нет, по шею в воде, а на меня летит такая волна. Я ждал, а волна летела в замедленной съемке и все никак не могла долететь. Вдруг мысль скакнула к Вере Погодиной – а она боится волн? Я постарался снова сосредоточиться на бушующем Енисее – я же супергерой, я не боюсь стихии. А Вера Погодина – с такой фамилией как вообще относится к капризам погоды? Волна, волна, черная волна…

Решил не бороться с собой, переместил Веру Погодину в воды Енисея, и мы принялись вместе ждать неизбежного. И тут я уснул. Во сне ничего не поменялось, мы так и глядели на черного исполина, нависшего над нами.

– Грачёв, ку-ку! – воскликнула Татьяна и щелкнула пальцами у меня перед лицом. – Ты в сознании?

– А вы, Татьяна, когда-нибудь видели волны высотой два метра?

– Сосредоточься, Грачёв! Как дела с Ксенией Шапошниковой?

Я сразу скис. Ксения Шапошникова за вчерашний вечер отодвинулась куда-то далеко, в другую реальность. Я и забыл о ней. Поникнув душой, я приземлился на стул.

– Не хочется вас разочаровывать, Татьяна.

– Тогда не разочаровывай, Грачёв.

– Придется.

– Рассказывай.

– Я устал от всего этого, – по-стариковски признался я и закрыл лицо рукой, как будто у меня болят глаза. Потом встрепенулся и выложил Татьяне все как есть: – У меня появилась девушка!

Ну, почти как есть.

Татьяна изумилась.

– Ксения Шапошникова?

– Нет, нет, конечно, нет! – запротестовал я. – Вера Погодина, конечно же.

– Вера Погодина?

– Она не из нашей школы. И вообще, меня в лицо не видела. Она любит термодинамику. Я украл у нее книгу. И даже не помню, как она выглядит. Это я не про книгу. Я про Веру Погодину.

Сказал все как есть. Татьяна выслушала с бесстрастным терпением.

– А еще она не знает, что она – моя девушка, – подытожил я.

Татьяна молчала минут сорок (пятнадцать секунд).

– Поздравляю, Грачёв.

– Правда? Я думал, вы меня высмеете в обычном режиме.

– Именно этим и занялась. А если серьезно: что будешь делать?

– Не знаю. Ничего?

– А добиваться?

– В принципе, я запомнил адрес Веры Погодиной. Потому что спас ее от грабителя.

– Из твоего рассказа я поняла, Грачёв, – осторожно начала Татьяна, почесывая кончик носа, – что это ты выступил грабителем.

– Да. Но передо мной ее ограбил другой человек.

– Прекрасненько.

– И что делать, если я ей не понравлюсь?

– Понравишься! Не сомневайся!

– Но Вера Погодина не видела моего лица. Вдруг я не в ее вкусе?

– Да, кстати, как так получилось, Грачёв, что она не увидела твоего лица?

– Я был в шляпе пчеловода.

– В шляпе пчеловода? Тогда тот же вопрос: как так получилось, Грачёв? – Татьяна мотнула головой и выставила перед собой ладонь, как бы сдерживая меня: – Не отвечай, пожалуйста. Не хочу этого знать.

Я и Татьяна – мы смерили друг друга долгими взглядами, как в какой-нибудь пьесе Чехова. Там это называлось мизансценой. А потом Татьяна вздохнула и отвела взгляд – признала поражение во взглядовой дуэли.

– Ладно, Грачёв. Я освобождаю тебя от задания.

Почувствовал себя немножко Джеймсом Бондом. Но я же лучший агент! Как она смеет отстранять меня от дела? Кстати, от какого дела она меня отстраняет?

– О чем это вы, Татьяна?

– Не будем делать из тебя неформального лидера. Вижу, мотивации у тебя ноль. А так ничего не получится. Да и дела сердечные…

Я немного расстроился и слегка обрадовался. Наконец не придется вести гиблые разговоры с Ксенией Шапошниковой. С другой стороны, получается, Татьяна в меня не верит?

Покончив с размышлениями на этот счет, я обнаружил себя в коридоре. Видимо, Татьяна вытолкала меня из своего кабинета, чтобы я шел на следующий урок. И я пошел.

А там – никогда не поверите! – Наталья Васильевна предсказала мое будущее. Сейчас расскажу.

Глава одиннадцатая

– Вера и Печорин продолжали видеться. В один из вечеров Вера пригласила Печорина к себе на тайное свидание, – сказала Наталья Васильевна.

Во! Вера и Печорин! Какое совпадение.

В общем, решил я вечером Г. Печорина прогулять к дому Веры Погодиной. На тайное свидание.

Стеклянная улица вновь блестела желтым. Я шел с Г. Печориным, как Элли с Тотошкой по дороге из желтого кирпича. А все потому, что мне ураганом страстей унесло крышу. Ну ладно, не таких уж и страстей. Мне даже было слегка интересно, как выглядит Вера Погодина, потому что я совершенно не запомнил ее лицо.

«Ой!» – внезапно подумал я. Мое лицо она тоже не запомнила, потому что не видела. Стоит ли облачиться в костюм Супермалины или идти в штатском? Если второй вариант, то придется снова с ней знакомиться? Или загадочно шепнуть: «Я – Супермалина» – и подмигнуть.

Весь в мыслях, я подошел к ее подъезду. Инстинктивно поднял взгляд к ее окну. Ну точно! Я же помню, где окно. Кину камешек – она и выглянет.

Надел шляпу и плащ (все-таки узнаваемый образ, грех не воспользоваться).

Кинул камешек. Он упал к моим ногам – цок.

Кинул второй. Тум – глухо ударился о стену.

Третий – плюм. Упал в лужу, неизвестно как здесь оказавшуюся, вроде дождь был давным-давно.

Четвертый – опять цок.

– Перешел от ограблений к мелким хулиганствам? – раздалось у меня за спиной.

Я обернулся.

У Веры Погодиной милое овальное лицо, карезеленые глаза и губы в улыбке.

– Я пришел… я…

Она улыбнулась шире.

– Ты не видела мой хлеб? Молоко? – спросил я придурковато. – Мы когда бежали, они, то есть хлеб и молоко, куда-то подевались.

Вера Погодина рассмеялась. И знаете, глядя на нее, никогда бы не подумал, что она изучает термодинамику. Смеющаяся, она была максимально далека от термодинамики.

– У меня дома есть хлеб и молоко. Дать? Как возмещение морального ущерба. Все-таки ты так у меня ничего и не украл.

– Да я не вор! – опустил я голову. Опустил и увидел макушку Г. Печорина. А я уж и забыл, что выгуливаю животное. Пес мечтательно вглядывался в даль, хотя никакой дали здесь не было, двор окружали дома. – У меня вот собака.

– Вижу, – кивнула Вера Погодина. – Он в возрасте, да? Как зовут?

– Э, м-м-м… Вообще-то Григорий Печорин.

– Привет, Григорий Печорин.

Вера Погодина и глазом не моргнула. Хотя, может, и моргнула, я не мог видеть – она наклонилась, чтобы погладить песью голову.

Печорин вильнул хвостом.

– Может, сходим куда-нибудь? – выпалил я. Язык мой – враг мой, потому что дальше прозвучало: – Выпьем кофе, съедим этих мягких французских булок, и ты станешь моей девушкой.

Вера Погодина долго смеялась. Не обидно, а так, легко, как весенний ветер. А потом сказала:

– Я ведь ничего о тебе не знаю. Даже как выглядишь. И, кроме того, у меня есть парень.

– Ну здорово! Нет, правда. Ладно. А просто уточнить, этот парень – не я?

– Это другой человек, – весело кивнула Вера Погодина.

– Он? – Я указал на пса. – Просто я читал в одной книге про Веру и Печорина. Они тайно встречались.

Она улыбнулась.

– Я буду иметь тебя в виду, если вдруг что.

Как твое имя? Супермалина?

– Ага.

– Возьмешь молоко и хлеб?

Я горестно вздохнул. Горестно – это многоэтажно, как будто принюхиваешься.

– Возьму.

Она вынесла мне пакет, я добавил его к пакету из-под суперкостюма и поплелся выгуливать Печорина дальше.

– Супермалина! – окликнула меня Вера Погодина, когда мы с Печориным уже заныривали в арку.

Я обернулся.

– Я никогда не увижу твоего лица?

– Иначе какой я супергерой? – унылым голосом ответил я.

– А ты спасешь меня, если я попаду в беду?

Я потоптался в раздумье. Потом снял шляпу и помахал ею на прощание Вере Погодиной.

Я спасу. Я всех спасу. Только не знаю как.

Глава двенадцатая

– Скажите честно, Татьяна, – спросил я, когда мы с Татьяной уютно расположились на подоконнике в ее кабинете. Татьяна чистила апельсин. – Скажите честно, когда вы проводили профориентацию в нашем классе…

– Ну?

– Мне подходит профессия супергероя? Или это вовсе не мое?

– Иногда мне кажется, Грачёв, что тебе лет шесть, не больше. А потом смотрю – да нет, взрослый на вид парень.

– А мне иногда кажется, что я не вписываюсь.

– Куда, Грачёв?

– Вообще никуда. В мир.

– В мир, Грачёв, вписываются все. Даже ты. Татьяна протянула мне половинку апельсина:

– «Мы делили апельсин, много нас, а он один».

– Нас не много, – констатировал я и съел дольку. – Нас двое.

– Врач, медсестра, санитарка, воспитатель, няня, учитель, продавец, официант, адвокат.

– Что с вами, Татьяна?

– Ты спросил про профориентацию. Эти профессии называются человеко-ориентированными. Они тебе подходят, Грачёв.

– Санитарка?

– Именно!

Мы болтали ногами, сидя на подоконнике, и жевали кислый апельсин. И на мгновение я почувствовал себя счастливым. Знаете, так бывает: вроде у тебя большое горе, бросила девушка, которая и не была твоей девушкой, но в мыслях-то была, а ешь апельсин в компании хорошего человека (может, даже друга?), болтаешь ногами, и светлая подливка счастья льется на черствый корж печали.

– Ты все сможешь, Грачёв, запомни.

– Татьяна, разве сейчас не время слегка поглумиться надо мной?

– Я не глумлюсь над грустными. А ты, Грачёв, похож на попавшего под дождь ежика.

– Я поверженный гигант. Ну ладно, ежик.

После уроков я стоял на трамвайной остановке, чтобы уехать домой. Женщина перебегала дорогу, и ее сбила машина. Я смотрел, как она упала, а сам стоял как вкопанный. Нелепая мысль – скоро мой номер приедет, я жду трамвай. И люди вокруг продолжали свои дела, как будто так и надо. И на секунду я поверил, что так и надо – само рассосется.

А потом я подбежал к ней. Протянул руку, но она поднялась самостоятельно и сказала, что ее тошнит. Я не знал, что это может означать. Следом за мной подошли и другие люди – кто интересовался самочувствием, а кто просто наблюдал со стороны. Я не догадался позвонить в скорую, но это сделал водитель автомобиля, который наехал на женщину. Я заметил водителя не сразу. Он ходил из стороны в сторону с прижатым к щеке смартфоном и иногда останавливался, осторожно брал женщину за локоть и заглядывал в лицо.

Я вернулся на остановку, но почему-то не сел на свой трамвай. Так и продолжал стоять, пока не прибыла скорая и не увезла женщину. Потом, конечно, сел в трамвай, но не в тот, я не замечал дороги, ехал, как тюк, меня болтало из стороны в сторону вместе с трамваем – по неровным рельсам.

А дома, только перед сном, когда мы улеглись, погасили свет и затихло шуршание одеял, я дедушке рассказал, что видел, как человека сбила машина. Я никогда раньше с таким не сталкивался. И я ничем не помог.

Дедушка помолчал немного, обдумывая, а затем начал свой вечерний рассказ:

– В тайге есть зимовье. Это такая небольшая избушка, их по тайге несколько, я сам видел три, когда мы с отцом ходили за кедровыми орешками. Бывало, далеко шли и в зимовье наведывались – переночевать. Внутри все необходимое – где спать и даже печка. Некоторые оставляли консервы, но если ты открывал банку, то нужно было положить что-то взамен – сушеные ягоды годились, сушеные грибы, всё, что можно в пищу употребить. Но не о том речь. Я вот о чем. Однажды, когда мы с отцом, значит, шли за кедровым орехом, – а кедры у нас далековато от деревни-то росли, – мы шли два дня. Кедры вековые, такие, что не обхватишь, это тебе не тростиночки тут, в городе. Огромные кедры, исполины, диву даешься, какая мощь! И вот однажды набрели мы на такую избушку, но дело было в полдень, нам ночевка не нужна еще, да мы и не собирались заходить в эту избушку. Отец-то знал, где расположено зимовье, на ночь он приметил другое, не это. И вот идем мы, а я захотел зайти. Прошу, говорю: «Ну пап, ну пожалуйста!» Не знаю, чего меня потянуло. А папа: «Нет, нет, пойдем, – говорит, – чего время тратить!» Мы пошли, а я все оглядывался. А потом чего-то кинулся обратно. И отец кричит мне в спину, а я хоть бы хны. Добежал, рванул на себя дверь – и внутрь. А там… Знаешь что? Там мужик лежит, кажется, спит. Я подумал сразу: ну вот, занято тут, говорил же мне папа – не надо, а я побежал. А мужик дернулся и глаза открыл. И как бросился ко мне: «Спаси! – говорит. – Спаси меня!». Я испугался, ненормальный какой-то мужик. А тут, значит, и отец зашел в избушку. И давай выспрашивать, кто такой и зачем. А тот подробно все рассказал. Оказалось, заблудился он. Сам нездешний, погостить приехал к двоюродной сестре. И пошел зачем-то в тайгу погулять. Заплутал и бродил так цельный день. И на зимовье по счастью вышел. Только не знал же, как отсюда выбираться, так и остался в избушке, съел те невеликие припасы, что оставляли после себя другие. И ждал, что кто-нибудь придет. А никто мог и не прийти день, два, а то и намного дольше. Ведь зимовье обычно зимой используется, не летом.

Дедушка надолго замолчал.

Я спросил:

– И как? Вы его вывели из тайги?

– Вывели.

– Получается, ты спас человека?

– Это случайность, внучок. Никто не мог знать, что в избушке кто-то есть. А ты читал Астафьева «Сон о белых горах»?

– Нет, – честно признался я.

– Вот и почитай.

– Так ты, дедушка, получается, супергерой!

Дедушка, кряхтя, рассмеялся.

– Супер не супер… Не бывает таких. Бывают просто люди.

Я не увидел в темноте, но, кажется, услышал, как дедушка махнул рукой.

– Спи, внучок, спи.

На следующий день в школьной библиотеке я взял «Сон о белых горах». И, знаете, читал каждую перемену. И в трамвае. И когда домой вернулся – до самого вечера читал.

Там Аким, таежный человек, находит в избушке изможденную девушку и выхаживает ее – лечит, кормит, согревает. Он буквально спасает ее от смерти. А позже по зимней, опасной тайге выводит в город. Это если коротко.

Но ведь почти такая же история произошла с дедушкой в детстве! Только ему не пришлось лечить и выхаживать того мужчину, заплутавшего в тайге. Но разве это делает дедушкин поступок менее важным? Все-таки мой дедушка – супергерой.

Вот в кого я такой.

Глава тринадцатая

– Он еле справляется с учебой, а тут еще и забота о Печорине. Давай все же отдадим его?

Вновь голос отца из-за кухонной двери. Теперь-то точно обо мне речь! Это я еле справляюсь с учебой. И это я забочусь о Печорине. Это меня хотят отдать! На этот раз – меня. Но мама против:

– Подождем немного. Может, устаканится?

– Да что устаканится? На днях мне пришлось самому выгуливать пса.

Да буду я выгуливать Печорина, буду! Могу три раза в день, если надо! Я не успел всего-то один раз. Но у меня была веская причина: превратившись в Супермалину, я спасал Веру Погодину от разбойного нападения злоумышленника. И что, теперь отдавать меня в интернат?

– Там плохие условия, – сказала мама.

Да!

– Он там будет всех бояться, – добавила она.

– Привыкнет, – отрезал отец.

Я отлип от кухонной двери и поплелся в свою комнату. Может, я опять что-то напутал? Но как можно напутать – отец говорил о проблемах с учебой. Сомнений нет: у Печорина с учебой проблем нет, это точно. Они есть только у меня.

Я приземлился на кровать. В этот раз плакать не буду. Хотят от меня избавиться – пусть.

Понял: слишком маленькая квартира. Въехали дедушка и Печорин, а я теперь лишний.

Не выдержал и вернулся к кухонной двери – интересно ведь узнать, что меня ждет.

– Купим ему билет на теплоход по Енисею.

Опять вернулся в комнату. Час от часу не легче. Теплоход по Енисею? Я буду жить на теплоходе? Или они хотят, чтобы я доплыл до Сибири и ушел в тайгу? Ничего. Буду как Аким из книжки. Промыслом займусь. Ягоду собирать буду, жарить грибы на костре и ночевать в избушках. Это лучше, чем интернат. Наверное, маме удалось уговорить отца отправить меня на Енисей вместо интерната.

И все же грустно.

– Ты уроки делал сегодня? У тебя задолженности. Конец учебного года на носу.

Я поднял взгляд. В дверях стоял отец.

– Я… я сделаю! Я вот прям сейчас! – кинулся к рюкзаку и стал торопливо доставать учебники.

– А с собакой гулял?

– Нет, но я погуляю. Я сейчас погуляю, а потом сразу уроки сделаю. Я могу даже не ужинать! Всё, всё сделаю!

– Что с тобой, Костя? – Из-за плеча отца выглянула мама.

– Я погуляю с Печориным! – Схватил поводок. – А потом сразу за уроки!

– Ты что, слышал наш разговор? – спросила мама. – Да не отдадим мы Печорина в приют.

– Да знаю. – Я разом сник и осел на кровать. – Печорин останется. Это меня вы отдадите. Но лучше на Енисей! Я проживу как-нибудь. Буду рыбу ловить, ягоды собирать, грибы всякие. Не надо в интернат! Я изучу тропы, буду по ним только ходить, не сворачивая. А ночевать – в избушке.

– Какая еще избушка, какой Енисей? – громогласно вопросил отец. – О чем ты?

Мама присела рядом со мной на краешек кровати.

– Ну вы же меня в интернат хотели… а потом передумали – и на Енисей… – пробормотал я.

Мама толкнула меня плечом, как обычно делала. И кажется, тихонько рассмеялась. Нашла время. Я тут чуть не плёчу. Из последних сил держусь, между прочим.

– Мы говорили про собаку, – сказал отец. – Я предлагаю сдать Печорина в приют.

– Не надо меня обманывать, – настаивал я. – У собаки нет проблем с учебой. Вы говорили обо мне.

– Проблемы с учебой у тебя определенно есть, – строго сказал отец. – А выгул собаки тебя только отвлекает. Поэтому мы хотим отдать собаку.

– Не хотим, – вставила мама, все еще посмеиваясь.

– Дедушка завтра ложится на операцию – очередь подошла раньше, чем мы ожидали. И пробудет в больнице очень долго, а потом еще дома лежачий режим. Зачем ему собака? Поэтому я и предлагаю отдать Печорина в приют, там будет кому за ним приглядывать.

– Мы не отдадим, – вставила мама.

– Это еще не решено, – вставил отец.

– А Енисей?

– Енисей – для дедушки, – сказала мама. – Он давно мечтал побывать там, где прошло его детство. Постоянно вспоминает, рассказывает, вот мы с папой и решили купить ему билет на теплоход – конечно, когда он сможет сам ходить.

– А меня?

– Что – тебя? – строго спросил отец. Он явно начал терять терпение.

– Меня отдадите куда-нибудь? Или только Печорина в приют и дедушку на Енисей?

– Тебя не отдадим. – Мама вновь толкнула меня в плечо. Ну что за привычка детская? Я улыбнулся. – И тебе пора перестать бояться, что мы от тебя откажемся. Ты у нас – навсегда.

Я хотел еще уточнить у отца – может, он хочет меня отдать? Просто он как раз любитель поотдавать кого-нибудь – Печорина например. Но не стал. А сказал:

– Не надо Печорина в приют. Я буду гулять с ним. И за учебу возьмусь с нечеловеческим усилием, – пообещал я.

– «Нечеловеческим усилием»! – проворчал отец и даже – не поверите – чуть не улыбнулся. Но вовремя посерьезнел. – Смотри у меня. Ты пообещал.

– Да клянусь! – воскликнул я радостно. Но тоже посерьезнел. – Что? Дедушка завтра ляжет в больницу? На операцию? Уже?

Все это время я как-то не задумывался о том, что дедушке предстоит операция. А теперь вот задумался. С вами такое бывало? Ходишь, ходишь по посудной лавке, выбираешь себе тарелочку, кружку там, молочник. А слона не замечаешь.

А потом – вот, хобот. И ухо-лопата. И миниатюрный хвостик с кисточкой. Слона-то в посудной лавке я и не приметил.

В общем, я хочу сказать, что дедушку надо спасать.

Я спросил его вечером:

– Дедушка, а ты боишься операции?

– Нет, чего бояться? От меня там ничего не зависит, значит, и бояться нечего.

Я переварил эту мысль.

– Но волнуешься?

– Немного. Но это пройдет само, надо только подождать.

«От чего же спасать дедушку?» – задумался я.

Когда утром я встал в школу, дедушкины вещи в двух полиэтиленовых пакетах стояли в прихожей. А сам дедушка уже надевал ботинки. Отец подхватил пакеты и вышел за дверь, предупредив:

– Я к машине.

Дедушка кивнул.

А я не знал, что сказать, как напутствовать. «Удачной операции»? «Буду ждать твоего возвращения»?

– Пока, внучок. Скоро увидимся! Не волнуйся за меня.

Дедушка тихо прикрыл за собой дверь. Щелкнул замок. А я все стоял.

Вернулся в комнату, распахнул окно. Внизу – наша машина с открытыми дверьми, похожа на жука с крыльями наизготовку. Отец помог дедушке усесться на заднее сиденье, мама юркнула на переднее. Я проводил отъезжающую машину взглядом.

Глава четырнадцатая

Операцию назначили на четверг. И в четверг же намечалось открытие школьного музея, над которым мы, я и Ксения Шапошникова, работали не покладая рук целых две недели.

Открытие музея планировалось торжественным. С ленточкой и ножницами, все как положено. Музей, сказала нам завхоз Ульяна Павловна, будет участвовать в городском конкурсе школьных краеведческих музеев. Большая ответственность!

В среду вечером я выгуливал Г. Печорина по Стеклянной улице. И ноги сами привели нас к дому Веры Погодиной.

– Пойдешь со мной в музей, Вера Погодина? – крикнул я в распахнутое окно на втором этаже.

Она выглянула. Улыбнулась. Я был без суперкостюма, без шляпы, а так, в обычной рубашке и джинсах.

– Ты веришь в погоду, Супермалина?

– Верю!

– Я пойду с тобой в музей, но не сейчас! Я пойду с тобой, когда небо выльет весь свой дождь и солнце засияет вечно!

Так изящно меня еще не отфутболивали.

Я глянул на вечную лужу – она жила здесь, в этом дворе, без всякого дождя, самодостаточная лужа. И тогда я сказал:

– Солнце сияет вечно на Енисее. Полярный день!

Мы, я и Г. Печорин, развернулись и зашагали в закат. По дороге из желтого кирпича. И я чувствовал, улыбка Веры Погодиной сопровождала нас, пока мы, два силуэта – человек и собака, – не скрылись в арке дома напротив.

Глава пятнадцатая

Сегодня в четырнадцать ноль-ноль начнется дедушкина операция, и в это же время в школе пройдет открытие краеведческого музея.

Конечно, дедушку этим не спасу, но я кое-что взял с собой в школу. И, пока никто не видел, пробрался в музей и повесил на стену.

Без десяти два в коридор набилась уйма народу – учителя, учащиеся, директор, завхоз, журналисты с огромной видеокамерой и круглым микрофоном. Мы, я и Ксения Шапошникова, как почетные помощники, торжественно стояли рядом с завхозом Ульяной Павловной. Толпа шумно, бурчаще ждала начала мероприятия. Заиграла из динамиков музыка – бур-бур-бур. Старый динамик хрипел.

Завхоз Ульяна Павловна произнесла необходимую, но скучную речь. Школьники переминались с ноги на ногу, кто-то глядел в телефон, опустив его достаточно низко, чтобы учителя не заметили.

Я пытался вслушаться в речь, но мысли улетали к дедушке. У него тоже все началось.

Ульяна Павловна разрёзала ленточку. Распахнулась дверь музея, открыв миру стеклянные витрины с камуфляжными касками, письмами-треугольниками, карандашными зарисовками, газетными вырезками; и стены, увешанные чернобелыми фотографиями с неизвестными нам всем – и школьникам, и учителям – людьми.

Учителя стояли навытяжку, гордо улыбались. Школьники – кто вежливо, а кто скучающе – разглядывали витрины и фотографии. Я блуждал в туманах своих мыслей. Никак не удавалось сосредоточиться. Мелькали картинки из рассказов дедушки – почему-то я представлял эти картинки в виде графики, как в советских детских книжках. Вот избушка – зимовье, как говорят на Севере. Бревенчатый домик, почти что из сказки про Бабу-ягу. А вот Енисей – темная широкая лента – спокойный и могучий. И огненный шар, катящийся по горизонту, но никогда не скрывающийся за ним, – вечное солнце, которого так ждет Вера Погодина, чтобы отправиться со мной на свидание.

– Выпендрился, Грачёв? – вырвал меня из книжных картинок голос Ксении Шапошниковой.

Оказывается, открытие музея завершилось. И мы – я, Ксения Шапошникова и завхоз Ульяна Павловна – остались в музее одни.

– Грачёв, это что такое? – Завхоз Ульяна Павловна показала на одну из фотографий на стене.

– Я думал, никто никогда не заметит. Ведь обычно никто по-настоящему не смотрит на фотографии незнакомых людей.

– Этого здесь быть не должно! – воскликнула завхоз Ульяна Павловна. – Нас, между прочим, новостной канал снимал! А если эта фотография попала в кадр? Она не соответствует военной тематике, Грачёв! Кто на ней изображен, потрудись объяснить?

– Это мой дедушка. Он родился в один год с окончанием войны. Все детство жил на Енисее, а там вековые кедры – вы видели когда-нибудь вековые кедры, Ульяна Павловна? Их руками не обхватишь! Там тайга – два шага, и ты потерялся. Там зимовьё – если устал и проголодался, можно зайти отдохнуть. А Енисей! Енисей! Когда погода солнечная, он голубой-голубой, красивый-красивый. А подует северный ветер – там его называют «сивер» – и Енисей становится черным, волны два метра высотой. Выйдешь в такую погоду на судне – пропадешь, не вернешься живым. Вы когда-нибудь видели черные волны два метра высотой, Ульяна Павловна?

И фотография осталась на месте. Она и по сей день там.

Глава шестнадцатая

– Вилкин признался мне в любви.

Мы с Татьяной снова сидели на подоконнике. И чистили апельсин. Я улыбался апельсину. Он похож на солнце – наверное, все в этом мире уже сравнивали апельсин с солнцем, теперь моя очередь. Ведь мне пришло сообщение от папы – дедушке сделали операцию, всё хорошо, вечером можно будет позвонить. Я расскажу ему свою историю. Я начну рассказ так: в четверг я стал супергероем… А когда дедушка выйдет из больницы, я буду за ним ухаживать. Только узнёю, как правильно заботиться о больном после операции, – и буду.

– Грачёв, ку-ку! Я говорю, мне Вилкин в любви признался.

– Поэтому он и вылил клей на ваш стул, Татьяна?

– Любовь зла.

– Он просто клеит вас, Татьяна.

Я отправил сочную дольку апельсина в рот, а Татьяна расхохоталась – впервые за всю историю человечества оценила мой юмор.

– Что вы ответили на признание Вилкина?

– Отказала, естественно!

– Вилкин расстроился?

Татьяна мечтательно улыбнулась. Спрыгнула с подоконника, открыла старомодную форточку на окне и вновь уселась рядом со мной.

– Может, Вилкин и расстроился. Но какая разница? Юность, весна. Всё отцветет, забудется, улетит лепестками гулять по миру. Ты чувствуешь, Грачёв?

– Что?

В окно влетел вздох теплого апрельского ветра.

– Грачи прилетели.

– Грачи прилетели, – повторил я с улыбкой.

Десять лет спустя

Повезло – скорая подъехала быстро. Из машины выбежали высокий доктор и миниатюрная медсестра. Мальчик смотрел на них из окна. Мелькнул и исчез за домофонной дверью синий распахнутый халат доктора, и буквально через секунду в квартире раздался трезвон.

Дверь открыла тетя Люда. Она сбивчиво принялась объяснять случившееся.

Мальчик не хотел отходить от окна. Ждать машину было спокойнее. Он не хотел идти в ту комнату, где мама. Она там лежит с закрытыми глазами. Упала и лежит.

Мальчик желал остаться здесь, на кухне. За окном – красная рябина стучится в стекло. Прошел дождь, Самый Большой Дождь во Вселенной. У подъезда опять глубокая лужа – она как море. Мальчик, когда вернулся сегодня из школы, еле обошел лужу. И то немного промочил левый ботинок. Мама поставила ботинки на подоконник в комнате, чтобы солнце высушило их. Но никакого солнца нет, а только Самый Большой Дождь во Вселенной – вот опять накрапывает.

Мальчик изучал капли. Они катились каждая по своей дорожке, они оставляли следы, которые тут же стирались другими каплями. Мальчик делал ставки, какая капля добежит быстрее. А одна капля изловчилась и побежала по щеке.

Он слышал слова доктора – у доктора был громкий басовитый голос, как у Деда Мороза. Доктор сказал, что маму надо госпитализировать. Мальчик не знал, что это, но, наверное, что-нибудь страшное.

Он обернулся и следил за кусочком пустого коридора. Он ждал – сейчас он увидит это – как маму госпитализируют. Вот сейчас. Через секунду. Вот-вот.

Пришли еще два дяди в синих халатах. Они мелькнули в кусочке коридора.

Доктор сказал:

– Вера, кислород.

Мальчик этого не понял. Мама всегда повторяла: дышать кислородом полезно. Наверное, кислород – это хорошо?

Тетя Люда что-то едва слышно причитала, а может, не причитала, а продолжала рассказывать доктору – как мама упала и как мальчик испугался и позвонил в дверь напротив, где жила тетя Люда.

– В машину! – скомандовал доктор.

Мама проехала на кушетке с колесиками мимо мальчика – все такая же, с закрытыми глазами. От ее рта тянулись прозрачные трубочки.

Слезы покатились по лицу мальчика одна за другой – наперегонки.

– Это кто у нас тут плачет?

Мальчик увидел доктора совсем размытым – как через мокрое стекло.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Во-лодя, – заикаясь, прошептал тот.

– А ты знаешь, Володя, кто я такой?

– Константин Алексеевич, поехали! – крикнули из коридора.

Володя смотрел на доктора. Там, за окном, маму на кушетке с колесиками закатывают в машину. Вот именно в эту секунду – он это чувствовал. И захлопывают за ней раздвижную дверь, вот так – бум.

К доктору подошла медсестра и остановилась рядом. Она сочувственно посмотрела на Володю каре-зелеными глазами.

– Знаешь, кто я на самом деле? – снова спросил доктор у мальчика. Спохватившись, он повернулся к медсестре и заявил: – Вера, не подслушивай, это секретно! Я только Володе скажу.

Медсестра закатила глаза. Но не обидно, а так, добродушно.

А мальчик с удивлением смотрел на высокого дяденьку, даже плакать перестал. Кто же он, если не доктор? Синий халат, руки в перчатках – как у обыкновенных врачей. Разве что взгляд – совсем не взрослый, не спешащий, не бегущий. А терпеливый. И теплый, как подтаявшее на солнце мороженое.

Доктор наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

– Я никакой не врач. На самом деле я – супергерой. У меня даже малиновый суперплащ есть. Там, в машине. Только тсс-с! Никому!

Мальчик затаил дыхание.

– Правда?

– Зови меня Супермалина.

Об авторе этой книги

Елена Бодрова родилась в Магнитогорске. С раннего детства увлекалась творчеством – рисовала, писала стихи и рассказы, сочиняла музыку. После окончания школы получила два высших образования – психолог и композитор. Работала в общеобразовательной школе педагогом-психологом, в музыкальной школе – преподавателем музыкально-теоретических дисциплин, в рекламной компании – композитором. Также сочиняла музыку для мультфильмов и короткометражных фильмов. Книги начала писать случайно. Решила создать литературную основу для собственного мюзикла, а в итоге получилась целая повесть. Затем написала вторую книгу, третью… Не смогла остановиться.

Елена Бодрова чувствует себя в душе́ подростком, поэтому и книги пишет для тех, кто только вступает во взрослую жизнь и ощущает себя то беспомощным, то всесильным.

«Какое счастье – создавать собственные миры. А ведь для этого достаточно ручки и бумаги!» – считает автор этой книги.

О художнике этой книги

Катерина Путилина родилась и живет в Воронеже. Получив высшее художественное образование, работала преподавателем в художественной школе и несколько лет в анимационной студии Wizart Animation на полнометражных проектах.

«Изобразительное искусство является важной частью моей жизни, – рассказывает о себе художница. – Много и увлеченно я рисую с самого детства. Для меня процесс рисования так же интересен, как и результат. Я люблю придумывать истории внутри рисунка и слушать истории, которые рассказывают мне чернила. Для рисования я использую как цифровую живопись, так и традиционные материалы. Последним отдаю предпочтение, так как, на мой взгляд, в них больше жизни.

До недавнего времени меня практически не увлекала книжная графика, но однажды я увидела книгу, проиллюстрированную Игорем Олейниковым (он стал вторым в истории нашей страны художником, получившим медаль Х. К. Андерсена. – Примеч. ред.). Это полностью поменяло мое отношение к книжной иллюстрации.

Как когда-то сказал Конфуций: „Выберите себе работу по душе, и вам не придется работать ни одного дня“».

Для издательства «Детская литература» Катерина Путилина оформила уже не одну книгу. Среди них: «Нитяной моток» и «Гусеница в янтаре» Ю. Петрашовой и «Исключение из правил» О. Златогорской.

Лауреаты I Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2008)

1-Я ПРЕМИЯ

Пономарёвы Николай и Светлана. ФОТО НА РАЗВАЛИНАХ (Россия, г. Омск).

2-Я ПРЕМИЯ

Михеева Тамара. ЮРКИНЫ БУМЕРАНГИ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

3-Я ПРЕМИЯ

Киселёв Геннадий. КУЛИСЫ… ИЛИ ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЁН! (Россия, г. Москва).

Степанова Елена. ПОД СТЕКЛЯННОЙ КРЫШЕЙ (Россия, г. Москва).

Слуцкий Вадим. МОИ ЗНАКОМЫЕ ЖИВОТНЫЕ (Россия, Карелия).

Сухинов Сергей. ВОЖАК И ЕГО ДРУЗЬЯ (Россия, Московская обл.).

Лучинин Максим. ГИБЕЛЬ БОГОВ (Россия, г. Киров).

Бондарева Светлана. ФЕТКИНО ДЕТСТВО (Россия, г. Москва).

Нечипоренко Юрий. СМЕЯТЬСЯ И СВИСТЕТЬ (Россия, г. Москва).

Олифер Станислав. ПЕМИКАН И КАПАЛЬКА (Россия, г. Приозёрск).

Смирнов Виктор. МОБИ НИК (Россия, г. Москва).

Козлова Людмила. ЗЕМЛЯ – МОЙ ДОМ (Россия, г. Бийск).

Абрамов Николай. НЫКАЛКА, ИЛИ КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ (Россия, г. Кондопога).

Штанько Виктор. ТРУДНО БЫТЬ ДРУГОМ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Дунаева Людмила. ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ БЛАЖЕНСТВА (Россия, г. Москва).

Красюк Нинель. МАЛЕНЬКИЕ СКАЗКИ БОЛЬШОГО ГОРОДА (Беларусь, г. Минск).

Линькова Вера. ПИСЬМА В ОБЛАКА (Россия, г. Петрозаводск).

Лауреаты II Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2010)

1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

2-Я ПРЕМИЯ

Веркин Эдуард. ДРУГ-АПРЕЛЬ (Россия, г. Иваново).

3-Я ПРЕМИЯ

Дегтярёва Ирина. ЦВЕТУЩИЙ РЕПЕЙНИК (Россия, г. Москва).

3-Я ПРЕМИЯ

Никольская-Эксели Анна. КАДЫН – ВЛАДЫЧИЦА ГОР (Россия, г. Барнаул).

Ахматов Борис. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛИ НА УНЕ (Россия, г. Москва).

Брусникин Виктор. СОЛО ХОРОМ (Россия, г. Екатеринбург).

Каменев Владимир. СТАРЫЙ ЛИС (Россия, Московская обл., пос. Кратово).

Копылова Марина. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ РАЗГОВАРИВАЛА С ВЕТРОМ (Россия, г. Йошкар-Ола).

Леонтьев Александр. КРЕПОСТЬ (Украина, г. Одесса).

Липатова Елена. ПЕРВОКУРСНИЦА (США, г. Салем).

Малышева Татьяна. КОГДА ОНИ НЕ ЛЕЖАТ У НАС НА КОЛЕНЯХ (Россия, г. Москва).

Михеева Тамара. ЛЁГКИЕ ГОРЫ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

Тамбовская Александра. ДАРЮ ТЕБЕ МЕЧ Я И СТРЕМЯ (Россия, г. Липецк).

Павлов Игорь. КАК Я УЧИЛСЯ… ПРАВДИВЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ И ИХ МАМ (Беларусь, г. Брест).

Столярова Наталья. ДМИТРИЙ РУССКИЙ (Россия, Пермский край, г. Чайковский).

Штанько Виктор. НИКТО НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты III Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2012)

1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

2-Я ПРЕМИЯ

Богатырёва Ирина. ЛУНОЛИКОЙ МАТЕРИ ДЕВЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

3-Я ПРЕМИЯ

Волкова Наталия. НА БЕЛОМ ЛИСТОЧКЕ (Россия, г. Москва).

3-Я ПРЕМИЯ

Чернакова Анна, Адабашьян Александр. ХРУСТАЛЬНЫЙ КЛЮЧ (Россия, г. Москва).

Гаммер Ефим. ПРИЁМНЫЕ ДЕТИ ВОЙНЫ (Израиль, г. Иерусалим).

Евдокимова Наталья. ЛЕТО ПАХНЕТ СОЛЬЮ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Жвалевский Андрей, Пастернак Евгения. Я ХОЧУ В ШКОЛУ! (Беларусь, г. Минск).

Каретникова Екатерина. ГОСТЬ ИЗ БЕЛОГО КАМНЯ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Корниенко Татьяна. ESPRESSIVO (Украина, г. Севастополь).

Липатова Елена. ДОЖДЬ СВОИМИ СЛОВАМИ (США, г. Салем).

Орлов Иван. ПРИКОЛЬНЫЕ ИГРЫ НА КРАЮ СВЕТА (Беларусь, г. Брест).

Пономарёвы Николай и Светлана. ВЫ СУЩЕСТВУЕТЕ (Россия, г. Омск).

Соловьев Михаил. ПЕРЕХОД (Россия, г. Иркутск).

Штанько Виктор. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ ДОМЕ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты IV Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2014)

1-Я ПРЕМИЯ

Дегтярёва Ирина. СТЕПНОЙ ВЕТЕР (Россия, г. Москва).

2-Я ПРЕМИЯ

Корниенко Татьяна. ХЕРСОНЕСИТЫ (Россия, г. Севастополь).

3-Я ПРЕМИЯ

Логинов Михаил. КЛЮЧ ОТ ГОРОДА АНТОНОВСКА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Турханов Александр. ГРУСТНЫЙ ГНОМ, ВЕСЁЛЫЙ ГНОМ (Россия, г. Москва).

Шипошина Татьяна. АНГЕЛЫ НЕ БРОСАЮТ СВОИХ (Россия, г. Москва).

Колпакова Ольга. ЛУЧ ШИРОКОЙ СТОРОНОЙ (Россия, г. Екатеринбург).

Манахова Инна. ДВЕНАДЦАТЬ ЗРИТЕЛЕЙ (Россия, г. Оренбург).

Амраева Аделия. ГЕРМАНИЯ (Казахстан, пос. Береке).

Лабузнова Светлана. БИЛЕТ ДО ЛУНЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

Васильева Надежда. ГАГАРА (Россия, г. Петрозаводск).

Клячин Валерий. СТРАШНАЯ ТАЙНА БРАТЬЕВ КОРАБЛЁВЫХ (Россия, г. Иваново).

Кузнецова Юлия. ФОНАРИК ЛИЛЬКА (Россия, г. Москва).

Андрианова Ирина. СТО ФАКТОВ ОБО МНЕ (Россия, г. Москва).

Лауреаты V Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016)

1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

2-Я ПРЕМИЯ

Фёдоров Михаил. ДВА ВСАДНИКА НА ОДНОМ КОНЕ (Россия, Московская обл.).

3-Я ПРЕМИЯ

Максимов Андрей. СОЛНЦЕ НА ДОРОГЕ (Россия, г. Москва).

3-Я ПРЕМИЯ

Турханов Александр. ЗА ГОРАМИ, ЗА ЛЕСАМИ (Россия, г. Москва).

Орлова-Маркграф Нина. ХОЧЕШЬ ЖИТЬ, ВИКЕНТИЙ? (Россия, г. Москва).

Шипошина Татьяна. ТАЙНА ГОРЫ, ИЛИ ПОРТРЕТ КУЗНЕЧИКА (Россия, г. Москва).

Кулешова Сюзанна. ЛИТЕЙНЫЙ МОСТ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Ленковская (Крживицкая) Елена. РЕСТАВРАТОР ПТИЧЬИХ ГНЁЗД (Россия, г. Екатеринбург).

Книжник Генрих. ТЫ ЛЮБИШЬ НАУКУ ИЛИ НЕТ? (Россия, г. Москва).

Доцук Дарья. ПОХОД К ДВУМ ВОДОПАДАМ (Россия, г. Москва).

Волкова Светлана. ДЖЕНТЛЬМЕНЫ И СНЕГОВИКИ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Зайцева Ольга. ТРИ ШАГА ИЗ ДЕТСТВА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Басова Евгения. ДЕНЬГИ, ДВОРНЯГИ, СЛОВА (Россия, г. Чебоксары).

Кудрявцева Татьяна. СОТВОРЕНИЕ МИРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Лауреаты VI Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2018)

1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

2-Я ПРЕМИЯ

Липатова Елена. МИЛЛИОН ЗА ТЕОРЕМУ! (США, г. Салем).

2-Я ПРЕМИЯ

Линде Юлия. ЛИТЕРОДУРА (Россия, г. Москва).

3-Я ПРЕМИЯ

Томах Татьяна. МУЗЫКА ВЕТРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

3-Я ПРЕМИЯ

Лебедева Виктория. СЛУШАЙ ПТИЦ (Россия, г. Москва).

Яшмин Аркадий. КВАНТОНАВТЫ (Россия, г. Улан-Удэ).

Петраковская Надежда. ПЕЩЕРА ТРЁХ БРАТЬЕВ (Россия, г. Евпатория).

Манахова Инна. МОНОЛОГ (Россия, г. Оренбург).

Васильева Надежда. ПРО ДУНЬКУ, КОТОРУЮ ЗНАЛИ ВСЕ (Россия, г. Петрозаводск).

Логинов Михаил. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПО КОНТРАКТУ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Ленковская (Крживицкая) Елена. МАНГУПСКИЙ МАЛЬЧИК (Россия, г. Екатеринбург).

Риф Гуля (Ариткулова Гузалия). РАВНЕНИЕ НА СОФУЛУ (Россия, г. Стерлитамак).

Шевчук Игорь. И ВСЁ-ТАКИ ОНА ВЕРТИТСЯ! (Россия, г. Санкт-Петербург).

Андреянова Светлана. ЖЁЛТЫЕ КОНВЕРТЫ (Россия, г. Ставрополь).

Лауреаты VII Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2020)

1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

2-Я ПРЕМИЯ

Исаева Вероника (Ника Свестен). НА ЖИВУЮ НИТКУ (Россия, г. Санкт-Петербург).

3-Я ПРЕМИЯ

Шипошина Татьяна. НЕ НЫРЯЙТЕ С НЕЗНАКОМЫХ СКАЛ (Россия, г. Москва).

3-Я ПРЕМИЯ

Раин Олег. БАШНЯ (Россия, г. Екатеринбург).

Потапова Светлана. ДЕВОЧКА В КЛЕТЧАТОМ ПЛАТКЕ (Россия, г. Великий Новгород).

Петрашова Юлия. НИТЯНОЙ МОТОК (Россия, г. Брянск).

Макурин Денис. НА БЕРЕГАХ СЕВЕРНОЙ ДВИНЫ (Россия, г. Холмогоры).

Линде Юлия. GLORIA MUNDI (Россия, г. Москва).

Латышкевич Маргарита. ЛИСИНЫЙ ПЕРСТЕНЁК (Беларусь, г. Минск).

Шамано Сергей. ЗИМОВЬЁ НА ГИЛЮЕ (Россия, г. Тында).

Сабитова Юлия. ЕСТЬ КТО ЖИВОЙ? (Россия, г. Октябрьский).

Златогорская Ольга. ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ (Россия, г. Москва).

Волкова Наталия. #КИРИНБЛОГ (Россия, г. Москва).

Вашкевич Эльвира. АЛМАЗЫ ПТИЧЬЕГО ОСТРОВА (Беларусь, г. Минск).

Лауреаты VIII Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2023)

1-я ПРЕМИЯ

Мамич Маргарита. РЕЛЬСЫ ПОД ВОДОЙ (Россия, г. Москва).

2-Я ПРЕМИЯ

Коротовских Алиса. СОЧИНЕНИЕ БЕЗ ШАБЛОНА (Россия, г. Екатеринбург).

3-Я ПРЕМИЯ

Лановенко Виктор. ЗЛАЯ ДЕВЧОНКА (Россия, г. Севастополь).

Замятина Ольга. ДОРОГА К СЕБЕ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Ермакова Наталия, Штильман Сергей. А Я ОСТАНУСЬ! (Россия, г. Москва).

Тулянская Ольга. АМАЗОНКА РИШ (Россия, Московская обл., г. Химки).

Волков Григорий. ОРИОН ПАДАЕТ НА ЗАПАД (Россия, Нижегородская обл., д. Богданово).

Васильева Надежда. СМОТРИ СТРАХУ В ГЛАЗА (Россия, г. Петрозаводск).

Артёмовы Ольга и Наталья. ЛУНА В ПРОВОДАХ (Россия, Курская обл., п. Медвенка).

Петрашова Юлия. ГУСЕНИЦА В ЯНТАРЕ (Россия, г. Брянск).

Эйлер Виктория. ПОЛЯРНОЕ СОЛНЦЕ, ИЛИ ПО ТУ СТОРОНУ ЗЛА (Россия, г. Москва).

Зуева Елизавета. ДВОЙНОЙ ДЖАРЕТ, ИЛИ СИНИЦА В РУКАХ (Россия, г. Москва).

Бодрова Елена. ГОРЬКИЕ ПОЛЯ (Россия, г. Магнитогорск).

Примечания

1

Спорыня (диал.) – спорынья – паразитический гриб, который растет на колосьях злаковых.

2

Ток – место, где молотят зерно.

Content

Елена Бодрова
Горькие поля

Горькие поля Повесть

Глава первая «Над Уралушкой огонечек горит»

Глава вторая «Уж ты молодость моя, молодость, эй да ты когда прошла, прокатилася?»

Глава третья «Я вспомню время-золото, когда знакомились с тобой»

Глава четвертая «Как у красных у ворот есть направо поворот»

Глава пятая «Раззалетная вольна пташечка, что сидишь одна?»

Глава шестая «На горе, горе калинушка»

Глава седьмая «Во зеленом во саду сидит пташка на кусту»

Глава восьмая «Зачем я встретился с тобою, зачем я полюбил тебя?»

Глава девятая «Солнце на закате, время на утрате»

Глава десятая «Я иду, полынь качается, зеленая трава»

Глава одиннадцатая «Сидит дрёма, сидит дрёмушка на стулике»

Глава двенадцатая «Уж ты Машенька несчастная, уродилася злосчастная»

Глава тринадцатая «Вы поля, вы поля, вы широки поля»

Малиновый плащ К. А. Грачёва Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Лауреаты I Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2008)

Лауреаты II Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2010)

Лауреаты III Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2012)

Лауреаты IV Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2014)

Лауреаты V Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016)

Лауреаты VI Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2018)

Лауреаты VII Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2020)

Лауреаты VIII Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2023)

Примечания