Сесиль Берли

Перо в её руке. Женские письма – женские судьбы в XVIII веке

Моей ушедшей бабушке и тебе, дорогая мама, моя Сидо.

Спасибо за то, что ты всегда учила меня не бояться быть самой собой

Писать – значит высвободиться.

Мона Озуф. Les Mots des femmes[1]

Cécile Berly

ELLES ÉCRIVENT

Les plus belles lettres de femmes au XVIII e siècle

© Passés composés / Humensis, 2024

© Михайлова О. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

Введение

Женщины, о которых я расскажу в этой книге, жили с пером в руке. Переписка играла важнейшую роль в их повседневной жизни и даже задавала ей ритм, ведь каждая из них, как правило, писала не менее одного, а то и нескольких писем в день. Что бы ни побуждало их к этому – желание продолжить светскую беседу, отреагировать на политические события, упрочить свою славу, гремевшую на всю Европу, поболтать с друзьями, написать возлюбленному, потребовать отчета от дочери и как следует отчитать ее, углубить свое образование, спастись от смерти или пустить в ход свое влияние, – все они сознавали силу письменного слова. Среди этих женщин – аристократки, представительницы буржуазии, хозяйки литературных салонов, фаворитки, главы государства и принцессы, высокородные дамы и незаконнорожденные парии, сказочные богачки и бедные родственницы, интеллектуалки и (или) вертихвостки, недужные, незрячие, искалеченные оспой, курившие опиум – и все они, по желанию или необходимости, написали сотни, а то и тысячи писем.

Переписка считается типично женским литературным жанром, поскольку она изначально не предназначена для кого-либо, кроме своих прямых адресатов. Это совершенная литературная форма эго-текста. В письме, написанном, кажется, одним росчерком пера, женщины изливали неисчерпаемую палитру своих эмоций, от незначительных до трагических, от самых интимных до тех, которые вызваны политическими событиями. Переписка подстегивала мысль, учила отыскивать верное слово, позволяла расцвести чувству. С ее помощью женщины создавали себе единственно возможное свободное пространство, где могли откровенно говорить обо всем, что их волнует, хотя бы ненадолго сбросить свои оковы.

В своих книгах я часто пишу о том, что XVIII столетие проходит под знаком переписки, которую можно назвать одним из ключевых слов той эпохи. Она дает исследователю богатейший материал для понимания ее многогранности, эмоциональной жизни, а также новых для той эпохи идей и представлений. Переписка неразрывно связана с человеком, который ее ведет, и несет на себе отпечаток его уникальной личности. Она вызывает в нашем воображении эстетизированные образы. Переписку ведут в уютной тиши спальни, кабинета или будуара, где стоят изящный секретер, элегантное бюро или скромный рабочий стол; на столешнице красуются чернильница, подставка и суконка для пера, ящичек с песком – им слегка присыпа́ли свежие чернила, чтобы они поскорее просохли; там же можно заметить палочку красного сургуча и печать: расплавленный сургуч наносили на сложенное вдвое послание и ставили на нем оттиск своей личной печати. И, конечно же, там есть бумага всякого размера и вида – плотная, качественная, даже роскошная, с золотым краем, или поскромнее, не такая прочная, а порой и почти прозрачная. Добавьте к этому одну-две зажженные свечи, и вы получите настоящий натюрморт.

Женская переписка никогда не была столь обширной и выразительной, как в XVIII веке. Но заявляли ли эти женщины свои права на то, чтобы считаться писательницами? Стремились создать литературное произведение? Желали блеснуть своей ученостью до такой степени, чтобы объявить себя «женщиной-сочинителем»? Рассчитывали ли они на то, что их письма прочтет кто-то, кроме их непосредственных корреспондентов? В XVIII веке слово «сочинительница» вызывало отвращение, в первую очередь у самих пишущих женщин. Этим словом называли женщину, выставлявшую себя напоказ в общественном пространстве, как то делают проститутки. Под пером Фелисите де Жанлис, одной из самых значительных писательниц XVIII века, «женщина-сочинитель» становится антигероиней короткого романа, впервые опубликованного в 1802 году. Госпожа Жанлис предостерегала женщин от подобных дерзаний, ведь публиковаться значило опрометчиво вступать на исключительно мужскую территорию, рискуя навлечь на себя негодование как мужчин, так и женщин. Становясь автором литературного произведения, женщина подвергала себя всевозможным опасностям, навлекала на себя непроходящую, почти всеобщую ненависть. Какой нелепостью со стороны такой женщины было воображать, что созданный ею текст достоин прочтения и интереса, сможет пережить ее! Какое безумство – пытаться стереть границы между полами, жизнью публичной и частной! Такая женщина столкнется с презрением, сарказмом, насмешками и оскорблениями, станет изгоем в приличном обществе, обреченной на жизнь без любви, детей, друзей. Она пария, отклонение от нормы, которое общество вправе порицать, а то и вовсе уничтожить. Художественная литература сделала из женщины, пишущей письма, макиавеллистский архетип, чудовищный пример испорченной femme fatale[2]. Маркиза де Мертей, антагонистка эпистолярного романа Лакло «Опасные связи» (1782), добивается своих самых гнусных целей именно потому, что одинаково искусно манипулирует другими и ведет переписку.

Сила письменного слова принадлежит мужчинам, чьи тексты публикуются, расходятся по миру и читаются. Женщины твердо усвоили это несправедливое и незыблемое распределение гендерных ролей. Социально-культурный статус писателя, создателя серьезных философских и политических произведений, – прерогатива мужчин. Удел женщин – переписка, дневники, а при случае и небольшие романы, написанные для себя. Все эти сочинения считаются вполне допустимыми в пространстве частной жизни в качестве безобидного и приятного занятия, позволяющего немного помечтать. Но ни при каких обстоятельствах то, что пишут женщины, не должно проникать в пространство жизни общественной.

Переписка не только подчиняет себе жизненные ритмы эпохи, но и придает вещественную форму информации, идеям, новостям и чувствам, которые таким образом перемещаются из одних покоев в другие и преодолевают тысячи километров по Франции и Европе. В XVIII веке свободный обмен корреспонденцией создает повседневный жизненный распорядок, которому следуют даже те, кто не умеет писать. Частных посыльных, в роли которых обычно выступали слуги, постепенно вытесняет все более совершенная система почтового сообщения. Письма доставляются на все более внушительные расстояния за счет эффективной работы многочисленных почтовых станций, оттого количество и качество корреспонденции постоянно растут. Не говоря уже о том, что параллельно существует и дипломатическое почтовое сообщение (например, между Веной и Версалем), призванное гарантировать конфиденциальность политической переписки, столь необходимую для решения сложных государственных задач.

Героини этой книги ярко отражают свою эпоху. Госпожа дю Деффан, хозяйка салона, наслаждавшаяся только интеллектуальными радостями и превратившая переписку в настоящее искусство жизни. Маркиза де Помпадур, всемогущая фаворитка, доверенное лицо Людовика XV. Екатерина II, графоманка, самодержавная царица и друг философов-просветителей. Жюли де Леспинас, внебрачный ребенок, муза энциклопедистов и влюбленная женщина, погибшая от собственных чувств. Изабелла Пармская, принцесса-заложница, эрцгерцогиня-философ, искусная манипуляторша. Мария-Терезия Австрийская, императрица и деспотичная мать. Госпожа Ролан, интеллектуалка, которая писала так блистательно, но однако же не желала быть писательницей. Мария-Антуанетта, королева в эпицентре политического урагана, у которой не осталось иного средства спасти монархию и свою собственную жизнь. Жермена де Сталь, опередившая свое время интеллектуалка, которая писала и вела себя, как мужчина.

Здесь собраны самые замечательные письма этих женщин, чтение которых захватывает и, конечно, волнует нас. Они позволяют нам заглянуть в самое сердце их жизни, понять внутренний мир, ощутить эмоции, тревоги и переживания. Все они, каждая по-своему, воплощают ту или иную грань современности. Благодаря тому, что мы читаем их письма, они обретают голос, аудиторию и в каком-то смысле вторую жизнь. Отныне и навсегда их письмам отведено место, которого они заслуживают, – место мирового культурного наследия.

1. Госпожа дю Деффан

Переписка как искусство жить

Зрение вернулось к моему секретарю, и я спешу возобновить нашу переписку.

Госпожа дю Деффан – Вольтеру, 17 июня 1764 года

Из-под ее пера выходят десятки, сотни писем. Что бы она ни говорила, писательство у нее в крови, и однако же ей и в голову не приходит считать себя писательницей. В переписке она без конца твердит, как несовершенны ее рассуждения и как плохо она выражает их на бумаге. Эта женщина сокрушается искренне. В ее вселенной – аристократической, светской, привилегированной – превыше всего ценится остроумие. Она принадлежит к тому миру, где беседа считается прежде всего искусством, а недостаток ума – моральным проступком, смехотворной оплошностью, которая может оказаться непростительной. Г-жа дю Деффан виртуозно владеет этим искусством, неизменно находя верное и острое слово, которое бьет прямо в цель. Речь – ее стихия, а язык, как устный, так и письменный, – предмет ее поклонения. И светская беседа, и переписка (которая для нее прежде всего способ продолжить первую) служат ей оружием в борьбе с меланхолией.

Ибо госпожа дю Деффан страдает главным недугом, терзающим ее сословие и эпоху, – скукой.

В течение более более чем 30 лет она держит один из самых известных салонов Парижа, который пользуется европейской славой и конкурирует с салоном госпожи Жоффрен, расположенным на улице Сент-Оноре. Госпожа дю Деффан открывает свой салон в 1747 году, в квартире на улице Сен-Доминик, которую снимает у монастыря Сен-Жозеф[3]. Она принимает практически ежедневно, начиная с раннего вечера и до поздней ночи, гости расходятся под утро. В это время ей 50 лет. В квартире, состоящей из двух главных комнат, гостиной и спальни, стены затянуты ярко-желтым муаром, схваченным огненно-красными бантами. В ее салоне собирается избранная ученая публика: интеллектуальная элита королевства (Д’Аламбер, Пон-де-Вейль, Монтескьё, Мопертюи, Дидро, Фонтенель, Лагарп, Гельвеций, Гримм, Тюрго, Кондорсе), известные художники и скульпторы (Ван Лоо, Верне, Суффло, Фальконе), а также виднейшие придворные (президент[4] Эно, господин де Формон, герцогиня де Люин, жена маршала Люксембурга, герцог и герцогиня Шуазёль и принц Конти). Кроме того, у нее регулярно бывают влиятельные иностранцы, например послы. Быть принятым у госпожи дю Деффан становится знаком особого отличия и даже избранности.

Она создает вокруг себя непрерывное движение: в ее салоне сменяется почти бесконечная череда посетителей, звучат оживленные разговоры, свободно льется вино и подают изысканные блюда. Играют и в карты, особенно в пикет. Кульминация этих светских забав – чтение писем. Госпожа дю Деффан разделяет письма «публичные», предназначенные для прочтения за общей беседой, и письма личные, написанные для нее одной. Сотнями именно таких писем она будет обмениваться с молодым успешным писателем по имени Гораций Уолпол с 1766 года и практически до самого дня своей смерти в августе 1780-го. «Публичные» письма, которые с восторгом зачитывают в салоне госпожи дю Деффан, представляют собой преимущественно ее корреспонденцию с Вольтером. Именно эта обширная переписка и обеспечивает литературную славу салона.

Вокруг нее жизнь должна кипеть почти непрерывно. Это напоминает ей о юности, легкомысленной и даже распущенной, проведенной в Пале-Рояль, в ближайшем окружении регента (чьей любовницей она недолго была), а затем в салоне герцогини Мэнской в Со. В обоих кругах она выделяется прежде всего своим умом. Чем больше она стареет и слепнет, тем больше растет ее потребность в оживлении. С 1753–1754 годов, окончательно потеряв зрение, госпожа дю Деффан все больше утрачивает мобильность, превратившись в «возлюбленную неподвижности» (как выразилась Мона Озуф). Последние 30 лет ее жизни пройдут в кресле, которое она прозовет «бочкой» из-за того, что на самом верху его спинка заканчивалась изгибом, неким подобием навеса над головой. Она чувствует себя его пленницей, хотя несколько вечеров в неделю проводит в Опере или в Комедии. Чтобы избавиться от одиночества, она окружает себя домашними животными: кошками и собачонками. А кроме того, убеждает одну молодую особу, незаконнорожденную дочь своего брата, стать ее компаньонкой. На протяжении почти 10 лет Жюли де Леспинас будет жить с ней, в ее тени, озаряя салон на улице Сен-Доминик своей грацией и, конечно, блистательным умом.

И, разумеется, госпожа дю Деффан пишет письма. С их помощью она преодолевает расстояния, создает «иллюзию присутствия» (как высказалась Шанталь Тома), ведет успешную войну со скукой и борется со своими недугами: истерическими припадками («маленькими», когда она хандрит, и «большими», когда ее одолевает депрессия), тревожностью, бессонницей, несварениями и слепотой. Переписка позволяет ей ненадолго забыть о своем физическом теле, которое больше не приносит ей ничего, кроме страданий. Чувствуя, что глаза отказывают ей, госпожа дю Деффан решается нанять секретаря, и в марте 1752 года к ней на службу поступает Виар. Он становится ее преданным помощником. Диктуя письма, она ему полностью доверяет, и до самой ее смерти между секретарем и составительницей писем существует крепкая связь. Она также пользуется особой линейкой, которая задает направление ее руке и иногда позволяет ей писать самостоятельно.

Уже в XVIII веке письма госпожи дю Деффан причисляли к лучшим образчикам французской словесности. Они написаны выразительным, едким, элегантным и живым языком, и прочесть их – все равно что услышать блестящую беседу. Личность той, что их написала, противоречива и вызывает как симпатию, так и раздражение. Эта ни во что не верящая безбожница отстаивает разум, но скептично относится к идеям философов-просветителей. Глубоко свободная телом и душой, она не приемлет и даже клеймит попытки критиковать существующее общественное устройство, каким бы несправедливым оно ни было. Словесный поединок, в салоне или на бумаге, – это ее страсть, смысл существования, однако она и знать ничего не желает о свободе мнений и их выражения, которую философы, посещающие ее салон, полагают фундаментальной ценностью. Еще одной недопустимой темой для беседы она считает политику – в ее незрячих глазах нет ничего более вульгарного.

Госпожа дю Деффан жадно читает. Целыми часами, и днем и ночью, она читает сама или слушает, как ей читают, Монтеня (которого она так любит), Лабрюйера, Ларошфуко, Лафонтена, Сен-Симона, Расина, Шекспира, госпожу де Севинье, госпожу де Ментенон, Нинон де Ланкло, госпожу де Тансен, госпожу Риккобони и Вольтера. Всего Вольтера, снова и снова. Она терпеть не может природу, деревню, покой и провинцию, где родилась в 1696 или 1697 году в замке, расположенном близ Роанна, в сердце Бургундии, получив при рождении имя Мари де Виши-Шамрон. Для нее брак по любви был невозможен, и она заключила его с человеком равного ей положения, видя в замужестве залог своей женской свободы. Едва выйдя замуж, она объявила господину дю Деффану о своем непреодолимом желании жить как свободная женщина, не обременяя себя его обществом и как можно дальше от фамильного замка, то есть в самом сердце светского Парижа. Она, несомненно, свободна, но еще эгоцентрична, авторитарна, нетерпима, саркастична, а то и недобра.

Тысячи писем, написанных госпожой дю Деффан, позволяют воссоздать аристократическую, светскую, литературную и культурную жизнь эпохи, близящейся к своему концу. Она превращает переписку в настоящее искусство жизни.

В возрасте 45 лет госпожа дю Деффан обнаруживает у себя опухоль груди. Она отправляется в нормандский Форж, на воды, и проводит там все лето 1742 года. За это время она пишет не менее 13 длинных писем своему любовнику, президенту[5] Эно, играющему важную роль при дворе и в столичной светской жизни. Он близок к королеве Марии Лещинской и пользуется всеобщей любовью благодаря своей невероятной эрудиции, учтивости и, конечно, остроумию. Этот выдающийся муж непостоянен. Госпожа дю Деффан очень увлечена им, но в переписке, как и в жизни, не желает этого показывать. Письма позволяют ей держать дистанцию и пресекать любые сентиментальные порывы; они наполнены светскими анекдотами, едко набросанными портретами, язвительными замечаниями. По ее возвращении в Париж влюбленные со временем становятся хорошими друзьями.

Форж, понедельник 2 июля 1742 года

Я сей час только приехала в Форж без малейших происшествий, не успев даже как следует устать, – но не думайте, что мне удалось поспать этой ночью и что сегодня с восьми утра, когда мы выехали из Жизора, и до самого нашего приезда нас не растрясло в пути как следует – просто-напросто от Парижа до Форжа не более 15 часов езды. Вчера мы проделали 17 лье за 9 часов, сегодня – 11 за 6,5 часа; дороги в это время года совершенно безопасны, но я охотно верю тому, что зимой по ним невозможно проехать. Вчера я смогла поесть лишь за час до полуночи и весьма досадовала на то, что не взяла с собой в дорогу пулярок, поскольку в Жизоре мы нашли лишь несколько скверных яиц и кусочек телятины, твердый как камень; и хотя я была очень голодна, но съела мало и так же мало спала, пытаясь это переварить. Однако то, чего я опасалась, так и не случилось, а посему мое путешествие совершилось весьма благополучно. Но поговорим о предмете куда более любопытном – о моей спутнице [маркизе де Пикиньи]. Боже правый! До чего же она мне противна! Эта женщина положительно не в своем уме: ест в любое время дня и ночи; в Жизоре она завтракала холодной телятиной в восемь утра; в Гурне набросилась на хлеб, размоченный в горшке (таким кормят свиней), потом съела кусок бриоши, а следом три довольно внушительных печенья. Не успели мы приехать – была всего лишь половина третьего, – как она пожелала отведать риса с мясным рагу. Ест она, словно мартышка, руки у нее точь-в-точь обезьяньи лапы, и болтает без умолку. Она притязает на то, что имеет воображение и смотрит на все совершенно по-своему, а поскольку мыслям ее недостает новизны, то заменяет это странностью их выражения, заявляя, что она просто-напросто ведет себя естественно. Она объявляет мне обо всех глупостях, которые взбредают ей в голову, уверяя, что желает лишь угодить мне, а я опасаюсь, как бы мне самой не пришлось ей угождать; однако я вовсе не намерена допустить, чтобы это повредило моему распорядку. Она скупа и бестолкова, и похоже чванлива, – в общем, неприятна мне до крайности. Она собралась было расположиться в моей комнате, чтобы отобедать, но я сказала ей, что должна написать письмо; я любезнейше просила ее передать госпоже Ларош, в какие часы, где и что именно она желает есть, прибавив, что и сама рассчитываю располагать такой же свободой, – а посему я буду ужинать рисом и цыпленком в восемь часов. Дом у нас милый, и моя комната довольно красива, а кровать и кресло утешат меня во многих печалях. Вот и все, что я могу вам сегодня поведать. Неподалеку от Форжа мы встретили двух господ, которые возвращались с вод.

Мне сказали, что тут есть некий господин де Соммери и еще один человек, имени которого не знают. Вполне может статься, что этот господин де Соммери окажется другом господина дю Деффана (мне известно, что так зовут одного из его друзей), а этот аноним – самим господином дю Деффаном [ее мужем]. Вот было бы забавно; я сообщу вам об этом с первой же почтой. Я очень нуждаюсь в том, чтобы вы обо мне вспоминали и доказывали это длинными письмами, которые будут подробно сообщать мне о вашем здоровье. Но я не стану сердиться, если вы решите не описывать столь же пространно свои развлечения; расстояние в 28 лье – слишком плотная завеса, чтобы надеяться что-то за ней увидеть. Кроме того, я засунула голову в торбу, как извозчичья лошадь, и помышляю только о водах. Прощайте, я долго не увижу вас и сержусь на это больше, чем готова себе признаться.

В начале 1752 года госпожа дю Деффан сталкивается с первыми симптомами надвигающейся слепоты, которая будет неумолимо прогрессировать. Для нее это жестокий удар. Собрав последние силы и надеясь (тщетно) замедлить развитие болезни, она решает некоторое время пожить в родовом замке Шамрон, расположенном в бургундской глуши. Эта женщина, которая так ненавидит провинциальную жизнь и деревню, надеется найти там отдых, собраться с мыслями и сориентироваться в новых обстоятельствах. В мае того же года она покидает Париж в сопровождении служанки и своего секретаря Виара. В Шамроне она обращает внимание на гувернантку своих племянников, молодую девушку, наделенную удивительным тактом, скромностью и умом. Ее зовут Жюли де Леспинас. Госпожа дю Деффан предлагает ей занять место компаньонки, то есть жить в тени хозяйки известного салона, посвящая свое время и силы тому, чтобы беседовать с ней и читать ей книги и письма, которые она уже скоро не сможет прочесть сама. Поначалу Жюли де Леспинас польщена, однако она желает обдумать это предложение, причем подальше от Шамрона. В октябре 1752 года она поселяется в одном из лионских монастырей. Госпожа дю Деффан тоже покидает родовое гнездо, чтобы провести зиму в Маконе, где эта безбожница живет у епископа, одного из своих хороших друзей. Там она пишет нижеследующее письмо Д’Аламберу, известному математику и одному из отцов «Энциклопедии», который имеет большой вес в ее салоне. Внебрачный сын маркизы де Тансен, он приходится племянником знаменитому кардиналу де Тансену, доброму другу нашей героини. Госпожа дю Деффан очень дорожит Д’Аламбером и, по всей видимости, сильно им увлечена.

Макон, 22 марта 1753 года

Если вы что-нибудь слышали об этом секретаре суда из Вожирара, дайте мне знать. Вам вздумалось сказать мне, что вы показывали мои письма аббату де Кане [писателю, другу Д’Аламбера], и он остался ими доволен. И как же прикажете после такого известия сохранять хладнокровие? Это расстраивает [sic!] мне воображение. Но поскольку вы не покажете ему письма́, коль скоро найдете его недостаточно совершенным, я говорю себе, что аббат его не увидит, и успокаиваюсь. Я была бы счастлива, если бы вы сумели убедить его познакомиться со мной, но вам это не удастся; в лучшем случае получится, как с Дидро, которому хватило одного визита, – во мне совсем нет атомов, которые обладают притягательной силой[6].

Я написала Формону, чтобы он сам сообщил вам свое мнение о ваших сочинениях. Он во многом сходится со мной, находя ваше «Рассуждение о вельможах, Меценатах и проч.»[7] немного затянутым. Но он очарован стилем; он утверждает, что нечто в духе Лабрюйера было бы уместнее, но признает, что вы были совершенно правы, не последовав тому, так как эта тропа уже слишком исхожена. Он был бы в отчаянии, как и я, если бы вы замкнулись в своей геометрии, – это именно то, чего желают и на что надеются так называемые «великие умы» и невеликие таланты, нападая на вас. Будьте философом настолько, чтобы не тревожиться о том, выглядите вы им или нет; и питайте презрение к людям настолько искреннее, чтобы отнять у них всякую возможность и надежду оскорбить вас.

Я рассчитываю на скорую встречу с вами, то есть даже более скорую, чем ожидала, если только не выйдет какой-нибудь задержки, которой я не могу предвидеть. Я возвращаюсь в Париж в июне и очень рассержусь, если по приезде узнаю, что вы изволите находиться в деревне. Мне действительно не терпится видеть вас и говорить с вами. Надеюсь, что жизнь, которую я намерена вести, придется вам по вкусу: мы часто будем ужинать вдвоем, лишь вы и я, и поможем друг другу утвердиться в своем решении не ставить свое счастие в зависимость ни от кого, кроме себя самих. Может быть, мне удастся научить вас выносить общество себе подобных, а вы научите меня без них обходиться. Придумайте, как мне избавиться от скуки, и вы обяжете меня больше, чем если бы открыли мне тайну философского камня. Здоровье мое не слишком дурно, но я слепну. На следующей неделе я еду в Лион и увижусь там с кардиналом [де Тансеном]. Не думаю, что он столь же счастлив в своей пурпурной мантии, сколь счастлив в своей бочке некий человек, который приходится ему племянником [Д’Аламбер]. Пусть моя поездка не помешает вам написать мне – она будет весьма недолгой, и я точно так же получу ваши письма. Прощайте. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы аббат Кане захотел свести знакомство со мной. Не знаю отчего, но он и его племянница всегда напоминали мне о «Терезе-философе» [либертинский анонимный роман, вышедший в 1748 году]. Вам, может быть, незнакома эта книга – если станете справляться о ней, молчите, что это я вам о ней сказала.

В мае 1753 года госпожа дю Деффан возвращается в Париж. Она вновь распахивает двери своего салона, который имеет небывалый успех и становится светским, философским, литературным и культурным эпицентром столицы. Его хозяйка отныне слепа и особенно нуждается в постоянной заботе и внимании. Она вступает в переписку с Жюли де Леспинас, которая все еще находится в Лионе, и осыпает девушку ласками в надежде побороть ее сомнения. В нижеследующем письме госпожа дю Деффан набрасывает подробный план их совместной жизни, которую она преподносит прежде всего как взаимные моральные обязательства. В конце концов в апреле 1754 года Жюли приезжает в Париж. В течение следующих 10 лет она будет жить на антресольном этаже в скромном помещении, которое сообщается с квартирой госпожи дю Деффан через низкую лесенку.

13 февраля 1754 года

Я счастлива, моя королева, что вы довольны моими письмами и решились все ясно изъяснить господину Дальбону [брату Жюли]; но я совсем не разделяю вашего мнения, что это окончится неудачей. Я убеждена, что он захочет назначить вам содержание (его бы побили камнями, поступи он иначе), а это значит, что моим планам нескоро суждено будет свершиться. Но уж если он вам откажет, вы получите полное право поступать по собственной воле, и в этом случае я надеюсь, что вам все так же захочется поселиться в моем доме; однако прежде, моя королева, вы должны как следует изучить самое себя и увериться, что не раскаетесь в этом. В своем последнем письме вы пишете вещи самые нежные и приятные, но припомните, что два или три месяца назад вы так не думали. Вы признались тогда, что страшитесь скуки, о которой я вас предупреждала, и хотя вы к ней привычны, в большом свете она может стать для вас более нестерпимой, чем в уединении, – и коли так случится, вы впадете в уныние, которое сделает вас несносной, а у меня вызовет отвращение и сожаления. Таковы были ваши собственные выражения, и надо думать, что именно эту «ошибку» вы просите меня простить и забыть. Но, моя королева, нет ошибки в том, чтобы высказать свои мысли и намерения, – напротив, это лучшее, что можно сделать. Вот почему, и не помышляя упрекать вас, я сказала вам, что благодарна за искренность и не перестану нежно любить вас, хоть мне пришлось отказаться от моих планов. Я повторяю то же самое сегодня: подумайте над тем, как вам поступить. Я уже рассказывала, какую жизнь вы будете у меня вести, и повторю еще раз, чтобы вы нисколько не заблуждались на сей счет.

Объявлять о вашем приезде я никому не стану, а людям, с которыми вы поначалу будете встречаться, скажу, что вы девица из моей провинции, желаете уйти в монастырь, а я предложила остановиться у меня, пока вы не изберете подходящий. В свете я не просто буду говорить о вас учтиво, но и стану всячески отличать вас, чтобы сразу приучить других выказывать должное уважение. Я открою свои истинные намерения лишь очень тесному кругу друзей, а три, четыре или пять месяцев спустя мы обе, и вы, и я, будем знать, как нам живется друг с другом, и сможем вести себя свободнее. Я никому не подам повода думать, что желаю ввести вас в свет, ибо намерена заставить других самих желать этого, и если вы хорошо меня узнали, то должны верить в то, что я буду относиться к вам со всяческим уважением, но положитесь на мое знание света. Если сразу объявить, что вы поселились у меня, люди не будут знать (даже окажись я куда более знатной дамой), как надобно с вами обходиться: одни вообразят, что вы моя дочь, другие решат, что вы ищете в моем доме каких-нибудь милостей и проч., и начнут отпускать на сей счет дерзкие замечания. Вот почему люди прежде всего должны узнать ваши достоинства и приятность вашего обращения. Вы этого легко достигнете – мы с друзьями поможем в этом; но нужно приготовиться терпеливо переносить скуку, которая ждет вас в первое время. Есть и второе обстоятельство, о котором я должна с вами объясниться: малейшее притворство и даже малейшая неискренность с вашей стороны будут мне нестерпимы. Я от природы недоверчива, и все, в ком я полагаю хоть малейшее притворство, кажутся мне так подозрительны, что я уже не могу открываться им. У меня двое близких друзей: Формон и Д’Аламбер, и я всей душой люблю их не столько за их приятность или дружбу ко мне, сколько за их исключительную правдивость.

Я могла бы отнести к этому числу и Деврё [ее горничную], поскольку подлинные достоинства всех делают равными, и для того [sic!] я ценю ее больше, чем всех владетельных особ в мире. Таким образом, моя королева, надобно решиться держать себя со мной с величайшей искренностью и прямотой, без околичностей или преувеличений, одним словом не отклоняться от истины и никогда не терять одну из величайших прелестей юности, а именно бесхитростность. Вы остроумны, веселы, вам не чуждо чувствовать; все эти качества сделают вас очаровательной, если станете вести себя скромно и естественно, то есть будете сама собою.

Я совершенно уверена в вашем бескорыстии, и для меня это еще одна причина сделать для вас все, что будет в моих силах.

Когда увидитесь с г-ном Д., уведомите меня, чем закончился ваш разговор. До тех пор пока я не буду этого знать, мне больше нечего сказать вам.

Деврё показала мне ваше письмо к ней; оно исполнено дружеских чувств, но вы столько раз употребили в нем слово «мадемуазель», что это все перечеркивает. Можете счесть меня слишком суровой, но клянусь вам, я безжалостна только к тому, что идет вразрез с искренностью. В этом отношении я не знаю пощады. Прощайте, моя королева; вы можете показать это письмо нашему другу. Я не имею от него тайн.

Впервые госпожа дю Деффан с Вольтером встречаются в 1723 году в замке Ла-Сурс близ Орлеана. Между ними возникает мгновенное притяжение, прежде всего дружеское. Она восхищается его выдающимся умом, и это взаимно! Однако их отношения страдают от связи Вольтера с Эмили дю Шатле, возникшей в 1734 году: госпожа дю Деффан ту терпеть не может и высмеивает ее претензии на занятия физикой. Кроме того, Вольтер не живет в Париже, да и во Франции бывает нечасто. Проведя какое-то время при прусском дворе, он перебирается в Женеву, а затем, в 1758 году, – в замок Ферне, расположенный на французско-швейцарской границе. Сохранились 103 письма госпожи дю Деффан Вольтеру – она всегда делала копии со своих посланий ему. Публичное чтение писем великого человека и своих ответов было кульминацией светских и литературных вечеров в ее салоне. Переписка между «монастырем Сен-Жозеф» и «Альпами», длившаяся, с некоторыми перерывами, более 15 лет, – одно из величайших эпистолярных сокровищ XVIII века. Нижеследующее письмо положило ей начало.

5 января 1759 года

Мне казалось, милостивый государь, что вы позабыли меня; я о том сокрушалась, но не сетовала. Однако величайшая потеря, которая могла когда-либо постичь меня и переполнила чашу моих страданий, напомнила вам обо мне. Никто не говорил о дружбе совершеннее вас, и как ее величайший знаток вы можете судить о том, какую боль я испытываю. Друг [Жан-Батист-Николя де Формон, умерший в 1758 году], которого я буду оплакивать всю жизнь, позволял мне прочувствовать истинность строк, содержащихся в вашей «Речи об умеренности»: «О божественная дружба! Блаженство совершенное!»[8] и т. д.

Как отрадно мне было повторять эти слова снова и снова; теперь же я буду произносить их с горечью и мукой! Но, милостивый государь, почему вы отказываете моему другу в хвалебном слове? Нет сомнений, что вы полагали его достойным такой чести – вы ценили его ум, вкус, суждения, его сердце и характер. Он вовсе не принадлежал к числу тех философов, которые учат презирать публику и ненавидеть великих, не желая признавать их ни в каком жанре, и которым нравится сбивать других с толку утомительными и скучными софизмами и парадоксами. Друг мой был очень далек от этих нелепиц; он был искреннейшим и, полагаю, одним из самых просвещенных ваших почитателей. Но, милостивый государь, отчего бы мне одной хвалить его? Четыре строки от вас, в стихах или в прозе, почтили бы его память и стали бы для меня настоящим утешением.

Если, как говорите, вы мертвы, то не до́лжно сомневаться в бессмертии души, ибо никогда ни у кого на земле не было больше души при жизни, чем у вас в могиле! Я считаю вас чрезвычайно счастливым. Так ли уж я ошибаюсь? Страна [Швейцария], где вы находитесь, кажется, была создана для вас: люди, населяющие ее, – истинные потомки Измаила, которые не служат ни Ваалу, ни богу Израилеву. Там отдают должное вашим талантам, не питая к вам ненависти и не преследуя вас. Вы располагаете и еще одним значительным преимуществом – большим состоянием, которое позволяет вам ни от кого не зависеть и с легкостью удовлетворять свои вкусы и фантазии. Я нахожу, что вы лучше всех распорядились своими картами – пусть не во всем вам улыбалась удача, но вы сумели справиться с обстоятельствами неблагоприятными, из благоприятных же извлекли наибольшую пользу.

Наконец, милостивый государь, если вы в добром здравии, если вы наслаждаетесь радостями дружбы, король Пруссии прав – вы в тысячу раз счастливее него, несмотря на славу, которая его окружает, и посрамление его недругов.

Президент [Эно] составляет как все утешение моей жизни, так и всю ее муку, ибо я страшусь потерять его. Нам часто случается беседовать о вас. Как жестоко с вашей стороны говорить, что нам никогда более не доведется увидеться! Никогда! Это и в самом деле речи покойника, но, слава богу, вы отнюдь не умерли, и я ничуть не теряю надежды увидеть вас снова.

Я припоминаю, возможно слишком поздно, что некогда переписка с вами мне наскучила; столь длинное послание может навлечь на меня ту же беду.

Прощайте, милостивый государь. Никто не питает к вам большей склонности, уважения и дружбы – я думаю так вот уже 40 лет.

В апреле 1764 года, после 10 лет совместной жизни, которая на первый взгляд казалась вполне гармоничной, госпожа дю Деффан со скандалом выгоняет Жюли де Леспинас. Она случайно узнает, что та принимает Д’Аламбера и некоторых других друзей в своем скромном жилище за час или два до того, как распахиваются двери ее салона. В назначенное время небольшая группа разделяется и спускается по лестнице, ведущей в спальню госпожи дю Деффан. При ней, ослепшей и состарившейся, они приветствуют друг друга так, будто только что встретились. Узнав, что эту безобразную комедию разыгрывали в течение долгих недель, а то и месяцев, держательница салона приходит в страшный гнев. Глубоко униженная, она не может понять, как Д’Аламбер и другие друзья-философы могли предпочесть ей Жюли, эту незаконнорожденную, эту нищенку. Столкнувшись с тем, что кажется ей непростительным предательством, она ведет себя как женщина из высшего сословия, стоящая на вершине социального могущества. Нижеследующее письмо Вольтеру написано именно в этих обстоятельствах – госпожа дю Деффан выбирает почти полностью умолчать о них, но упоминает о том, что 15 апреля умерла маркиза де Помпадур, с которой она никогда не встречалась лично. Госпожа дю Деффан погружается в меланхолию.

2 мая 1764 года

Я не льщу себя надеждой, милостивый государь, что вы заметили, как давно я не имела чести писать к вам; но если вы по случаю обратили на это внимание, то должны знать причину. Во-первых, президент [Эно] был болен и доставлял мне много тревог. За сим последовали болезнь и смерть госпожи де Помпадур, которые занимали и волновали меня в той же мере, как и многих других, которым это было совершенно безразлично, а следом прибавились домашние печали и хлопоты, поколебавшие мой слабый дух. Я желала несколько успокоиться, прежде чем писать вам.

Ваше последнее письмо (о котором вы, конечно, не помните) очаровательно. Вы пишете, что желаете узнать, о чем я думаю. Ах! Милостивый государь, о чем вы меня просите? Мои мысли сводятся к одной-единственной, очень печальной, ибо, если правильно рассудить, в жизни есть лишь одно несчастье – родиться. Во всем свете нет такого состояния, которое казалось бы мне предпочтительнее небытия. Вы сами, господин де Вольтер, в чьем имени заключено все мыслимое счастье, авторитет, уважение, слава, все средства избежать скуки, вы, который сам себе доставляет все выгоды (понятная философия, которая помогла вам предугадать, что в старости достаток есть необходимость); так вот, милостивый государь, несмотря на все эти преимущества, я убеждена, что даже в этом случае лучше было бы не рождаться, ибо смерть неизбежна, несомненна и так противна природе, что все люди подобны дровосеку[9].

Вы видите, какой грустью охвачена моя душа и сколь несвоевременно я взялась писать к вам; но, милостивый государь, утешьте меня; прогоните тоску, которая меня снедает.

Я только что прочла «Историю Шотландии»[10], которая, собственно говоря, представляет собой всего лишь жизнеописание Марии Стюарт; это довело грусть мою до последней крайности. Надеюсь, что ваш Корнель[11] выведет меня из этого состояния. Пока я прочла только послание к Академии и предисловие. Мы весьма дивимся, читая ваши слова о том, что не все пишут хорошо. Кажется, нет ничего легче, чем писать, как вы, а между тем никто в мире не может в этом сравниться с вами; после вас я больше всего люблю одного лишь Цицерона.

Прощайте, милостивый государь, с моей стороны было бы недостойно более занимать вас.

Я хотела бы сейчас быть в Женеве, то есть с вами.

Я люблю вас всем сердцем, и вы смогли бы хоть на мгновение утешить меня в том, что я появилась на свет. Здесь у нас все без изменений, нет никаких «дариолет»[12], объявляющих, откуда ветер дует, есть одни лишь глубокомысленные политики, которые предсказывают, судят да рядят, и, надо думать, все мимо.

Госпожа дю Деффан не ограничивается изгнанием Жюли де Леспинас. Она сразу вычеркивает ее из своего завещания. У Жюли нет ни состояния, ни положения, и, чтобы свершилась справедливость, так и должно остаться. Но в ее глазах, которые уже не видят, этого по-прежнему недостаточно! Она ставит Д’Аламберу ультиматум: если он хочет остаться почетным гостем ее салона, он должен полностью порвать с Жюли де Леспинас. В ответ на это Д’Аламбер без всяких колебаний заявляет: он друг Жюли и останется им до конца. Он больше не в силах терпеть не только враждебное и даже презрительное отношение госпожи дю Деффан к идеям просветителей, но и ее милостивую снисходительность к Жюли, ведь он тоже рожден вне брака и несет на себе бремя позора, которым общество клеймит бастардов. Для Д’Аламбера и его друзей Жюли – «муза Энциклопедии», но ее поддерживают не только они. Даже сам президент Эно, бывший возлюбленный и преданный друг госпожи дю Деффан, предоставляет Жюли финансовую помощь, благодаря чему она поселяется на той же улице Сен-Доминик, примерно в 100 метрах от квартиры, которую занимает ее бывшая покровительница. Это дополнительное унижение переходит всякие пределы. В попытке примириться Жюли де Леспинас пишет короткую умоляющую записку, на которую госпожа дю Деффан отвечает нижеследующим письмом.

9 мая 1764 года

Я не могу дать вам согласия на столь скорую встречу, сударыня; мне все еще слишком памятен разговор, который я имела с вами и который стал причиной нашего расставания. Я не могу поверить, что вы желаете нашей встречи из дружеских чувств, ведь невозможно питать их к тем, кто вас не выносит, ненавидит и проч., и проч., кто постоянно задевает ваше самолюбие, наносит ему жестокие раны и проч., и проч., и проч. – это ваши собственные выражения и следствие влияния, которое на вас уже долгое время оказывают те, кого вы считаете своими истинными друзьями. Они действительно могут быть таковыми, и я всем сердцем надеюсь, что вы обретете в их лице все преимущества, на которые рассчитываете: приятность обращения, достаток, уважение и т. д. На что я вам сейчас, какую пользу я могла бы принести вам? Мое общество было бы вам неприятно и только напоминало бы вам о первых днях нашего знакомства и о дальнейшей нашей жизни, а все это следует поскорее забыть. Впрочем, если вам случится когда-нибудь в будущем вспомнить об этой жизни с удовольствием и воспоминание это вызовет в вас некоторое раскаяние или сожаление, я не замкнусь в суровой неприступности. Я совсем не лишена способности чувствовать и довольно хорошо умею различать правду; искренний порыв мог бы тронуть меня и пробудить во мне симпатию и нежную любовь, которые я питала к вам; пока же, сударыня, оставим все как есть. Довольствуйтесь тем, что я желаю вам всяческого благополучия.

На закате своей жизни, в возрасте 69 лет, госпожа дю Деффан встречает Горация Уолпола, автора модного готического романа «Замок Отранто». Этот английский аристократ проводит лето 1765 года в Париже. Едва переступив порог ее салона, он тут же завоевывает госпожу дю Деффан. Ее, прикованную к своей «бочке», переполняют эмоции. Она очарована этим умнейшим человеком, обладающим обширными познаниями и неотразимым английским акцентом. Уолпол в свою очередь покорен харизмой хозяйки салона, в которой видит настоящий живой памятник французской культуре и светской беседе, возведенной в ранг искусства. В течение семи месяцев он ежедневно бывает у этой женщины, которая намного старше него. Они ведут блестящие беседы, интеллектуально вдохновляя друг друга. Она вкладывает в их общение всю живость своего ума, а также совершенное знание света и всего, что в нем происходит, он – квинтэссенцию своей молодости. Несмотря на 20-летнюю разницу в возрасте она называет его своим «наставником». Могла ли госпожа дю Деффан, всю жизнь утверждавшая в письмах, что у нее нет «ни темперамента, ни тяги к любовным приключениям», впервые по-настоящему влюбиться? Столь гордая, столь надменная и презрительная, готова ли она пойти на унижение и отчасти поступиться своим достоинством? Вот первое послание, которое она адресует возлюбленному в ответ на его ныне утраченное письмо от 17 апреля 1766 года, написанное им в Шантийи, на обратном пути в Англию. Она принимает все условия, на которых он согласен переписываться с ней.

Суббота, 19 апреля 1766 года

Вчера я очень удивилась, получив ваше письмо: я совсем его не ждала; но вижу, что от вас можно ожидать чего угодно.

Прежде всего, заверяю вас в том, что буду осторожна. Мне и в голову не приходит искать неблаговидных мотивов в том, что вы рекомендуете; о нашей переписке никто не узнает, и я буду точно следовать всему, что вы мне предпишете. Я уже начала это делать, скрывая от всех свое горе, и, за исключением президента [Эно] и [его сестры] госпожи де Жонсак, с которыми было невозможно не заговорить о вас, я не произносила вашего имени. С любым другим я бы почувствовала своего рода отвращение к подобным уверениям; но вы лучший из людей и полны таких добрых намерений, что ни один ваш поступок, ни одно ваше слово не могут вызвать у меня подозрений. Если бы вы раньше признались мне в том, что хотели предложить мне, я была бы спокойнее, а следовательно и сдержаннее. Желание обладать милым нам предметом, а если мы уже обладаем им, то постичь его, заставляет нас вести себя неосмотрительно – вот что вышло у меня с вами. Прибавьте к этому, что мой возраст и моя репутация позволяют мне ничуть не опасаться насмешек и прозвища сумасшедшей. Ну довольно об этом. Раз уж нас никто не слышит, я буду держаться свободно и скажу вам, что нельзя любить нежнее, чем я люблю вас. Я верю в то, что рано или поздно нам воздается по заслугам и что сейчас, на исходе моих дней, настала моя пора получить награду за искреннее и нежное сердце. Невзирая на радость, которую вы мне доставили, я не позволю себе высказать вам ничего более – мое счастье смешано с грустью, ведь невозможно, чтобы ваше отсутствие оказалось не слишком долгим. А посему я хочу избежать всего, что могло бы превратить мое письмо в элегию; прошу вас только об одном: сдержите свое слово, пишите мне с полнейшим доверием и не сомневайтесь в том, что я принадлежу вам больше, чем себе самой. Со своей стороны я буду сообщать вам все, что до меня касается, и болтать с вами так, как если бы мы сидели вдвоем у камина.

Мои извинения за то, что я должна буду ехать в Монморанси, были очень хорошо приняты, и, возможно, я отправлюсь туда в понедельник. Мой насморк прошел без последствий. Вчера я ужинала у президента [Эно] с г-жой де Мирпуа, четой де Караман, «вашим добрым другом» г-жой де Валентинуа и г-ном Шуваловым; о вас не упоминали. Сегодня вечером я ужинаю у г-жи Дюпен с г-жой де Форкалькье, а завтра мне не доведется ужинать с вами. Из почтовой книги[13] я узнала, что вы, вполне возможно, будете в Лондоне в воскресенье, рано поутру; в ней также сказано, что почта из Парижа в Кале отправляется лишь по воскресеньям, но из Кале в Париж прибывает по вторникам и субботам.

Я совсем не прошу вас часто писать мне, ведь святой Августин сказал: «Любите и делайте, что хотите». Это, без сомнения, лучшее из его изречений.

Мне совсем не спалось этой ночью, и я написала первые четыре строки этого письма посредством прибора, который, кажется, не показывала вам. Я могла бы иногда пользоваться им, если вы сможете разобрать написанное.

Помните, что вы мой наставник, мой воспитатель, и не бросайте моего образования; я всегда буду очень послушна, но, прежде всего, никогда не упускайте случая сообщить мне о том, что я могла бы сказать и сделать для вашего скорейшего возвращения. Я полагала, что Виар продолжил начатое мною письмо, но он говорит, что это не так; поэтому я посылаю вам эти четыре строки отдельным листком.

Вместе с Горацием Уолполом госпожа дю Деффан создает еще один эпистолярный шедевр своей эпохи. Эта переписка во всех отношениях монументальна. С апреля 1766 года по август 1780-го они напишут друг другу более 1700 писем. Из этой переписки сохранилось не менее 950 писем, написанных госпожой дю Деффан. Когда она совсем плохо себя чувствует, перо за нее держит ее секретарь Виар. Уолпол, по всей видимости, написал ей более 700 писем, большую часть из которых он смог уничтожить, поскольку по его просьбе слепая хозяйка салона была вынуждена вернуть их ему. Хотя Уолпол и видит в ней новую госпожу де Севинье, которую считает собственным кумиром, он стыдится этой переписки и, прежде всего, безусловной любви, которая так отчетливо читается в письмах этой старухи, больной и слепой. Он ценит блеск и остроту ума, которые она сумела сохранить, но злобно упрекает ее за влюбленность в него. Он уверен, что это недостойно ее положения, пола, возраста и пера. Вместе с Уолполом приходит ее очередь переживать унижения, страдать от раненого самолюбия, бояться быть отвергнутой или в любой момент получить язвительный укол. Но ее любви все нипочем: она покупает шкатулку, чтобы бережно хранить то, что считает своим единственным богатством. В ней она держит письма Уолпола, которые остались у нее, и копии, снятые с ее собственных писем ему, как, например, с нижеследующего очень короткого послания.

Париж, вторник, 23 июня 1772 года

Ваше перо – это клинок, пропитанный ядом. Боже мой! Что за письмо! Никогда еще вы не писали ко мне так колко, сухо и резко; вот так награда за нетерпение, с которым ожидала вашего ответа!

Я вернулась вчера в пять часов вечера, превосходно себя чувствуя и совсем не устав с дороги; гостить в Шантелу [в замке четы Шуазёль] было так же приятно, как и вернуться домой, где я надеялась найти письмо от вас, которое должно было переполнить меня счастьем. Ах! Боже мой, и что же! Записка ваша произвела действие совершенно противоположное. Всей моей радости как не бывало, и одна-единственная минута причинила мне больше вреда, чем эти пять недель в Шантелу смогли принести мне пользы.

Госпожа дю Деффан и Вольтер одинаково сильно восхищают и раздражают друг друга. Ей непонятны идеи, которые так защищает этот великий человек: веротерпимость, свобода мнений и их выражения, несправедливость и неравноправие современного общественного устройства, столь ярко воплощенные в самой госпоже дю Деффан. Если она защищает свободу и разум, то считает их исключительной прерогативой своего сословия. С течением времени они пишут друг другу все реже. На письмо, которое следует ниже, Вольтер так и не ответит. В феврале 1778 года он вернется в Париж, чтобы вскоре умереть там. 11 апреля философ наносит визит своей доброй знакомой с улицы Сен-Доминик; они проведут за беседой целый час – как окажется, в последний раз. 30 мая 83-летний Вольтер уйдет из жизни. К этому моменту госпожа дю Деффан уже давно разучилась плакать.

Париж, 2 декабря 1775 года

Я в восторге оттого, что вы любите Кино[14] и отдаете ему второе место, ведь первое в любом жанре отныне несвободно – вы об этом позаботились.

Вы ошибаетесь, полагая, что Эгле больше нечего вам сказать; она рассказала бы вам тысячу вещей, будь у нее такая возможность, но в нашей с вами переписке слишком много наперсников[15]. Я совершенно убеждена, мой дорогой Вольтер, что мы часто согласны друг с другом. Я ничуть не поверила, что вы, осыпанный своими новыми почестями, могли позабыть меня, – лишь притворилась, чтобы досадить вам; мне это удалось, и я весьма довольна.

Я также не верю и вашим апоплексиям; в одно время с вами со мной сделалось почти такое же недомогание, которое я считала следствием нескольких несварений, несмотря на диету, которой, как и вы, придерживалась накануне и третьего дня. Со мной еще случаются головокружения, которые вполне можно было бы принять за начало апоплексического удара, но что за важность! Когда-то же надо умереть, и такой манер, пожалуй, еще не самый скверный.

Поговаривают, что у вас будет собрат-архиепископ. Разве вы не радуетесь тому, что ваша Академия пополняется столь поучительными персонажами, новыми Боссюэ и Фенелонами? Они не станут драться между собой за новые ереси.

Ах! Это меня терзают сожаления, что невозможно надеяться снова увидеть вас; но, может быть, это к лучшему. Вы бы слишком привязали меня к жизни. Пишите мне часто – я хотела бы получать ваши письма каждый день; они укрепляют меня в моей верности хорошему вкусу, на который со всех сторон так нападают.

Весь Шантелу [т. е. чета Шуазёль] прибудет на следующей неделе; это для меня большая радость; я покажу им ваше последнее письмо и буду много говорить о вас.

До самого конца своей долгой жизни госпожа дю Деффан сохранит всю живость своего ума, над которым окажутся не властны ни тяжелая болезнь, ни даже приближение смерти. Она уйдет из жизни в возрасте 84 лет, на следующий день после того, как напишет свое последнее письмо Горацию Уолполу. Вместе с ней уходит общество, утратившее свой блеск – блеск остроумия. Госпожа дю Деффан оставляет после себя тысячи писем, которые помогли ей придать своей жизни смысл и ускользнуть от невыносимой скуки бытия.

22 августа 1780 года

Я получила ваши письма от 13-го и 14-го числа. В своем последнем письме я писала вам, что мне нездоровится, а сегодня стало и того хуже. У меня совсем нет жара, по крайней мере таково общее мнение, но я чрезвычайно слаба: голос меня не слушается, не могу ни встать на ноги, ни пошевелиться, сердце сдавлено; трудно думать, что все это не возвещает моего скорого конца. Я слишком устала, чтобы бояться, и, раз уж мне больше не доведется увидеть вас, я ни о чем не жалею. В нынешних обстоятельствах меня почти никто не навещает, все знакомые разъехались кто куда. Ваш кузен поглощен своим процессом, вот уже восемь дней, как я его не видала.

Полагаете ли вы, что он знает, как я себя чувствую? О! Вполне естественно, что его это не заботит, и я совсем не сержусь на него; речь идет обо всем его состоянии и состоянии его сына, которого он обожает.

Сколько сможете, не отказывайте себе в развлечениях, друг мой, и не огорчайтесь из-за меня, ведь мы были почти потеряны друг для друга, нам больше никогда не довелось бы увидеться. Вам будет не хватать меня, ведь так приятно знать, что тебя любят.

Может статься, что Виар еще напишет вам после; мне тяжело диктовать.

P. S. Виар не желал отправлять вам столь печальное письмо, но ему не вняли; это верно, что Мадам очень слаба, но она не так плоха, как ей кажется; к болезни примешивается много меланхолии, и она видит все в мрачном свете. Сегодня г-н Бувар прописал ей две унции кассии – половину она приняла нынче вечером, а другую половину примет завтра утром. Прямо сейчас она съела большую тарелку супа и маленькое печенье. Ей лучше, чем давеча; она была в дурном расположении духа, когда писала.

Виар будет с каждой почтой сообщать вам о здоровье Мадам, пока она не вернется в свое обычное состояние.

2. Маркиза де Помпадур

Советник Людовика XV

Я устала принимать визиты и держать перо; и однако же мне надобно написать еще около 60 писем.

Маркиза де Помпадур – Франсуа Пуассону, своему отцу, октябрь 1752 года

С XVIII века она считается символом непристойного женского поведения. Находясь на самой вершине власти, эта женщина ежеминутно вмешивается не в свое дело. Она амбициозна и ни во что не ставит абсолютный запрет, предписанный женщинам: никогда не лезть в политику, оставаясь в узких рамках частной жизни. Маркиза де Помпадур любит власть и не стыдится этого. В течение почти 20 лет она идет на все, чтобы сохранить свое положение при Людовике XV, – вплоть до того, что, подобно содержательнице публичного дома, отбирает для короля сексуальных партнерш, чтобы сберечь его здоровье и свое влияние. Как только о ней не говорили, начиная с XVIII же века! Извращенная, развратная, холодная, склонная к манипуляциям, она предстает перед нами всего лишь бесчувственной самкой, чудовищем в женском обличье, на которое возлагают вину за деградацию, а затем и крах французского королевства. Хуже того – Жанна-Антуанетта Пуассон, родившаяся в декабре 1721 года, принадлежит к буржуазному сословию. Поскольку в политике с противником расправляются при помощи гиперболы, на нее остается лишь возложить всю ответственность за революцию 1789 года, а затем и падение монархии в 1792-м.

Репутация маркизы де Помпадур, несомненно, скандальна. Но честолюбию этой женщины не удалось бы развернуться с такой силой, если бы она не обладала разнообразными способностями. Именно они позволили ей не только стать фавориткой, но и сохранить этот статус даже тогда, когда плотские отношения с королем прекратились, а это произошло примерно через пять лет после официального начала их связи[16], в сентябре 1745-го. Помимо своих артистических талантов, она тонко разбирается в людях и, несмотря на то, что природа не дала ей крепкого здоровья, демонстрирует исключительную физическую и моральную стойкость перед лицом бесчисленных ловушек, которые в Версале придворные расставляют для нее. Там она всемогуща, о чем можно судить по письмам и запискам, которые она составляет почти что с маниакальной частотой. Она пишет всем сильным мира сего: министрам, послам, маршалам. Ее перу принадлежит письмо, адресованное императрице Марии-Терезии Австрийской, еще одно – канцлеру Кауницу, и даже длинное послание Папе Римскому! Каждый день, на протяжении почти 20 лет, она безостановочно пишет. Если согласиться с тем, что письменный текст есть проявление власти, то степень могущества этой женщины можно сопоставить с размахом ее эпистолярной деятельности.

Все эти письма и записки отнимают у нее довольно много времени, а ведь ей его так не хватает. В Версале она почти постоянно на виду, в том числе во время знаменитых интимных ужинов в узком кругу, которые так нравятся королю. Фаворитка все время находится в движении – либо на сцене политического театра, которым является двор, либо на сцене своего маленького любительского театра, где она играет, поет и танцует, к величайшему удовольствию Людовика XV. И однако же она ежедневно умудряется писать десятки писем. Ей удается уединиться, сосредоточиться и выразить на бумаге свои умозаключения, раздумья, волю или приказы. Она пишет сама, без чьей-либо помощи, и чаще всего не ставит на письме ни даты, ни подписи. Некоторым из своих почти бесчисленных корреспондентов она дает милые прозвища, и не только из симпатии к ним. Она льстит им и осыпает их ласковыми словами, чтобы надежнее расположить их к себе. Именно так дело обстоит с Ришелье: они оба ненавидят друг друга столь же сильно, как и обхаживают. Ее письма пестрят исправлениями – маркиза не сильна в орфографии, а почерк неразборчивый, ведь писать приходится помногу и в бешеном темпе. Она часто перескакивает с одного предмета на другой, внезапно и без малейшей связи. По большей части фаворитка пишет лаконичные сообщения в десять строк, но ее письма чрезвычайно удлиняются во время Семилетней войны (1756–1763), которая становится для нее суровым испытанием. В письмах маркизы де Помпадур есть множество мест по меньшей мере неясных, что вполне типично для эпистолярного жанра, но в то же время говорит о ее стремлении к осторожности.

В своей личной переписке фаворитка предстает совершенно не той женщиной, какой рисует ее молва. В письмах нет и следа легкомыслия, и тем более фривольности. Та, кого король сделал маркизой в 1745 году, герцогиней в 1752-м и, наконец, фрейлиной королевы в 1756-м, смотрит на политику как на дело большой, даже чрезвычайной значимости. Важная роль, которую она в ней играет – всегда с согласия короля, – и есть секрет ее исключительного долголетия при Версальском дворе и на вершине государственной власти. Людовик XV видит в ней не только возлюбленную, которую он избрал по собственному желанию, в отличие от «политической» супруги Марии Лещинской, но и своего верного друга, ту, кому он полностью доверяет и без кого не сможет обходиться даже тогда, когда физическая страсть угаснет. Этот нервный и непостоянный человек с огромным трудом сближается с другими людьми. После того как в 1743 году умирает кардинал де Флери, его неофициальный первый министр, а также наставник и друг, король замыкается в одиночестве. Маркизе де Помпадур удается завязать с ним доверительные отношения, которые сможет оборвать только смерть. Своей умирающей фаворитке король дарует невероятную привилегию – окончить жизнь при Версальском дворе – и будет искренне оплакивать женщину, которая была его доверенным лицом.

Письма маркизы де Помпадур показывают, что ее неотступно волнуют государственные дела. Ее возмущает, что раздоры между янсенистами из Парламента и всемогущими представителями духовенства бросают вызов авторитету короля. С согласия Людовика XV она всячески способствует знаменитому «переворачиванию альянсов» между Францией и Австрией, которые становятся союзниками в мае 1756 года. Канцлер Кауниц, долгое время служивший австрийским посланником во Франции, советует императрице Марии-Терезии действовать через фаворитку, так как именно она, и только она, пользуется вниманием и доверием Людовика XV. С началом войны она с одобрения короля превращает свои апартаменты в настоящую штаб-квартиру. Про нее болтают, что она следит за ситуацией на разных фронтах, будь то в Европе или Америке, отмечая важные точки на картах при помощи мушек из черной тафты, – не лишенный мизогинии, этот анекдот многое говорит о влиянии маркизы, которая ведет себя почти как главнокомандующий!

Согласно ее собственным словам, она «питает природную склонность к размышлению». Несмотря на свою любознательность и большой интерес ко всему красивому и новому, она вовсе не стремится отстаивать перед королем прогрессивные идеи. Она не хочет и не может быть голосом философов Просвещения. Возможно ли, находясь в полной зависимости от доброй воли короля, критиковать произвол его абсолютной власти и ставить под сомнение всемогущество Церкви в его государстве? Она покровительствует философам, литераторам, ученым, деятелям и мастерам искусства прежде всего как просвещенный меценат, действующий в качестве министра культуры в современном понимании этого слова, и никак не может считаться заступницей философов или «Богоматерью Просвещения». Эта женщина поступает как эстет, одержимый величием царствования – царствования своего короля и своего идола.

Маркиза де Помпадур сумела не только стать влиятельной фавориткой, но и принять на себя традиционно мужскую роль королевского советника – совсем не удивительно, что начиная с XVIII века она вызывает к себе столь живой интерес. Фаворитка умирает в апреле 1764 года, и через восемь лет в Лондоне выходят четыре тома ее писем, причем ни одно из них не было подлинным. Издание имеет такой коммерческий успех, что Вольтер упоминает о нем в письме своей подруге госпоже дю Деффан от 6 июля 1772 года: «Они написаны в легкой и естественной манере, как будто бы подражающей стилю г-жи де Севинье. Многие факты правдивы, некоторые ложны, мало выражений дурного тона. Все, кто не знал эту женщину, должны будут легко поверить, что это ее письма. За границей ими зачитываются». Тот факт, что это подделка, в конечном счете не имеет значения. Люди жаждут прочесть их, чтобы лучше понять фаворитку и ее внутренний мир. В тех письмах, которые она действительно написала и которые мы приводим здесь, она выступает как политик – первая женщина-политик во французской истории.

Маркиза пишет нижеследующую записку своему отцу Франсуа Пуассону; она не датирована, как и большая часть ее писем. Речь в ней идет о дочери маркизы Александрине, в которой дедушка души не чает. Девочка родилась в августе 1744 года; всего через несколько месяцев, весной 1745-го, ее мать бросила ее отца, Ленормана д’Этиоля, чтобы стать фавориткой короля. Александрину воспитывают как принцессу крови. Девочка обнаруживает большие способности к учебе, но в июне 1754 года внезапно умирает. Маркиза де Помпадур так никогда и не сможет оправиться от этой потери.

Любезный мой батюшка, я велела привезти Александрину ко мне в Ла-Мюэтт, она была в добром здравии. Однако вам следует упрекать себя в том, что с ней сделалось несварение. И отчего только бабушкам и дедушкам всегда надобно баловать своих внуков? Я нахожу, что она становится нехороша собою, но отнюдь не печалюсь; будь она хоть немного миловидна, я вполне этим удовольствуюсь, ибо вовсе не желаю видеть ее первой красавицей. Красота лишь ополчает против вас весь женский пол, который вместе с друзьями указанных женщин составляет две трети рода человеческого.

Официальное представление ко двору происходит 14 сентября 1745 года, и почти сразу же фаворитка начинает оказывать на короля практически невиданное в истории монархии влияние. По соглашению с Людовиком XV она раздает должности и пенсии, руководствуясь своим желанием и выгодой. После смерти Филибера Орри в ноябре 1747 года она назначает суперинтендантом королевских строений Ленормана де Турнема, дядю своего мужа, который всегда помогал ей. А кроме того, она убеждает короля закрепить право наследования этой должности за своим младшим братом Абелем-Франсуа, которому на тот момент едва исполнилось 18 лет. Однако она действует и как дальновидный меценат, обязывая брата для начала получить серьезное художественное образование. С этой целью она организует ему путешествие по Италии в компании гравера Кошена, архитектора Суффло и историка искусства аббата Леблана. Эта поездка, продлившаяся с декабря 1749-го по сентябрь 1751 года, будет иметь решающее значение для истории французского искусства XVIII века. Брат фаворитки, получивший титул маркиза де Мариньи, сыграет ключевую роль в ее культурной политике, которая по своим масштабам сопоставима с деятельностью современного министерства культуры.

28 декабря 1749 года

Вы правильно рассудили, братец, что не стали прощаться со мной. Ведь несмотря на всю пользу, которую должна принести вам эта поездка, и мое давнее желание доставить вам ее ради вашего блага, мне было бы трудно расстаться с вами. Я не стану советовать вам часто писать мне о ходе ваших дел, поскольку уверена, что вы не станете этим пренебрегать; но что я посоветую вам прежде всего, так это проявлять величайшую учтивость и равную ей сдержанность. Вам также следует хорошенько уяснить себе, что светский человек должен быть любезным со всеми, ибо если бы мы стали ограничиваться лишь теми людьми, коих почитаем, нас возненавидел бы почти весь род людской. Помните, о чем мы с вами говорили, и не думайте, что раз я молода, то не могу подать хорошего совета. За те четыре с половиной года, которые я провела здесь [при дворе в Версале], я столько повидала, что знаю больше, чем если бы мне было лет 40. Прощайте, любезный брат, будьте здоровы и любите меня так же сильно, как я люблю вас. Посылаю к вам ваши три письма с открытой печатью[17], вы их окончите.

Нижеследующая записка составлена в 1749 году в большой спешке, если не сказать впопыхах. Она адресована графине Лютцельбург, одной из любимых корреспонденток Вольтера и самой фаворитки, которая неизменно называет ее «великой женщиной». Эти несколько строк показывают, с какой невероятной энергией маркиза де Помпадур занимается увеселениями короля, склонного к глубокой меланхолии. Она то выступает на сцене как блестящая актриса-любительница, то организует пребывание короля вдали от двора, в одной из его резиденций или в своих собственных владениях. Кроме того, она тщательно соблюдает все, что предписывают этикет и традиции. Она стремится поддерживать хорошие отношения с семьей своего возлюбленного, и прежде всего с королевой Марией Лещинской.

Я льщу себя надеждой, великая женщина, что мое молчание не произвело на вас ни малейшего дурного впечатления; но, если я ошибаюсь, вы были бы неправы. Жизнь, которую я веду, ужасна, у меня почти нет минуты для себя из-за репетиций и представлений, которые проходят два раза в неделю, постоянных поездок то в Пти-Шато [Ла-Сель-Сен-Клу], то в Ла-Мюэтт и т. д. Обязанности мои велики и не допускают ни малейшего небрежения: развлекать королеву, дофина, дофину, которая, слава богу, не покидает кушетки[18], трех дочерей короля [Мадам Генриетту, Мадам Аделаиду и Мадам Викторию], двух инфант [Елизавету, старшую дочь короля, и ее дочь Изабеллу] – судите сами, можно ли тут перевести дух; пожалейте и не вините меня.

В нижеследующем письме 1749 года маркиза де Помпадур не может скрыть, как сильно Вольтер, один из ее излюбленных мыслителей, вновь и вновь разочаровывает ее. Как истинный придворный, Вольтер сближается с фавориткой короля с первых же дней ее нового статуса, то есть с весны 1745-го. Он возлагает на эту женщину большие надежды: она должна наконец снискать для него милость короля, который терпеть его не может и в прошлом подписал несколько «летр де каше»[19], чтобы упрятать его в тюрьму. Маркиза де Помпадур добивается для Вольтера очень престижной должности королевского историографа и квартиры в Версале, а в мае 1746 года успешно поддерживает его кандидатуру в Академию.

Но философу этого недостаточно. Он не может стерпеть, что она оказывает покровительство и другим литераторам, в особенности Кребийону, к которому он питает жгучую неприязнь. Вольтер – человек мстительный. Он ведет переписку с одним из злейших врагов фаворитки, королем Пруссии Фридрихом II, а в июне 1750 года даже принимает его приглашение поселиться в Берлине. Однако это еще не все. В Пруссии Вольтер будет зло смеяться в стихах над той, кого иронически назовет «Девственницей».

Милостивый государь, я получила и с удовольствием преподнесла королю переводы, которые вы мне прислали. Его Величество поместил их в свою библиотеку, выказав знаки расположения к автору. Если бы я не знала, что вы больны, то стиль вашего второго письма сказал бы мне об этом. Я вижу, вы огорчаетесь тем, что вас бранят и чернят. Но разве не лучше было бы для вас привыкнуть к этому, сказав себе, что удел всех великих людей – быть оклеветанными при жизни и восхваляемыми после смерти. Вспомните, как было с Корнелем, Расином и т. д., и вы увидите, что на вас нападают не больше, чем на них. Я нимало [sic!] не верю, что вы могли чем-то повредить Кребийону. Как и вы, это талантливый человек, которого я люблю и уважаю. Я слишком хорошо думаю о вас, чтобы поверить в подобные низости, и не поверила тем, кто обвинял вас. Вы правы, обо мне говорят возмутительные вещи; я отношусь ко всем этим гадким нападкам с полнейшим презрением и спокойствием, так как подвергаюсь им лишь за то, что радела о счастье рода человеческого, добиваясь мира. Как бы несправедливо обо мне ни судили, я не раскаиваюсь в том, что желала принести людям благо; возможно, однажды они это поймут. Как бы о том ни судили, я нахожу награду в своем сердце, ибо оно всегда будет чистым. Прощайте; будьте здоровы; оставьте идею ехать к королю Пруссии; каким бы великим правителем он ни был и каким бы возвышенным умом ни обладал, не следует помышлять о том, чтобы покинуть нашего Государя, когда знаешь его прекраснейшие качества. Что же касается до меня, я никогда вам этого не прощу. Будьте здоровы.

Маркиза де Помпадур амбициозна, но ею движет прежде всего стремление прославить своего возлюбленного – для него она мечтает только о величии. Хотя Людовик не был королем-строителем, фаворитка затевает обширные архитектурные проекты – Военную школу напротив Марсова поля, площадь Людовика XV (нынешнюю площадь Согласия) и Малый Трианон в Версале, а также контролирует и даже в значительной степени финансирует строительные работы. Ей помогают Габриэль, первый королевский архитектор, и богатые финансисты, в том числе Пари-Дюверне, сыгравший важную роль в ее стремительном взлете. Именно ему адресовано нижеследующее письмо. Дата отсутствует, но оно, вероятно, написано в 1755 году, когда маркиза вкладывает существенную часть своих личных доходов в постройку Военной школы, задуманной для обучения молодых небогатых дворян по образцу Сен-Сира – пансиона для бедных дворянок, основанного госпожой Ментенон.

Ну конечно же нет, любезный мой дуралей, я не допущу, чтобы заведение, которое должно обессмертить нашего Короля, осчастливить его дворян и показать потомкам мою приверженность государству и особе Его Величества, погибло в зачатке. Сегодня я велела Габриэлю отрядить к Гренелю людей, необходимых для завершения работ… Я еще не получила своего дохода за этот год, но весь его употреблю на двухнедельные выплаты рабочим; не знаю, удастся ли найти обеспечение этому платежу, но отлично знаю, что весьма охотно рискну 100 000 ливров ради счастья этих бедных детей. Прощайте, любезный дуралей, если сможете приехать в Париж во вторник, буду сердечно рада вас видеть; если же нет, пришлите ко мне своего племянника в шестом часу.

Герцог Ришелье, внучатый племянник знаменитого кардинала, – один из заклятых врагов фаворитки. Этот доблестный воин и убежденный либертен приближен к королю; он активно участвует в Семилетней войне, причем еще до того, как в мае 1756 года будет официально объявлено о ее начале. Уже в апреле возглавляемый им французский флот высаживается на Менорке, одном из Балеарских островов в западной части Средиземного моря, который с 1708 года контролируют англичане. 20 мая происходит столкновение; победа остается за французами, англичане вынуждены уйти. 1 мая Французское королевство и Австро-Венгерская империя подписывают первый Версальский договор, который закрепляет новую расстановку сил на европейской сцене. Отныне две страны объединяются против своих общих врагов, Англии и Пруссии.

С согласия Людовика XV маркиза де Помпадур принимает активное участие в политическом и военном сближении двух держав. В течение семи военных лет фаворитка из своих покоев в Версале так пристально следит за ситуацией на всех фронтах, что это подрывает ее здоровье. Ришелье, как и другим маршалам, она шлет в это время письмо за письмом.

27 июня 1756 года

Как следует отругайте моего караульного гвардейца, господин Маршал. Он часто забывает известить меня, в какие дни отходит почта, лишая меня удовольствия написать вам записочку. Я уже высказала ему все, что об этом думаю.

Надеюсь, что ныне вы уже имеете в своем распоряжении подкрепление из двух кораблей, и мы надеемся, что оставшиеся три отправятся в путь 10 числа. Вы располагаете различным провиантом, и я прошу вас запастись терпением – оно вам понадобится. Но я уверена, что вы выстоите, хотя английские господа давеча и заключали пари, что смогут пленить вас и доставить в Лондон к 1 октября. Какова наглость! Я бы смело побилась об заклад на все, что имею. Эти злодеи оступились от своей затеи, и правильно сделали.

Не стану отрицать, что договоры с императрицей приносят мне такую же пользу, как и снадобья Троншена[20]. Уважение, которым король пользуется в Европе и которое он снискал своей мудрой политикой, а также хорошее состояние его дел за морем очень меня обрадовали. Я бы хотела, чтобы дела шли столь же хорошо и в само́м нашем королевстве, но об этом, господин Маршал, я не скажу ни слова.

Поторопитесь же, мне так хочется поскорее назвать вас жителем Менорки! Только что умер аббат Помпонн. Моему брату передана часть обязанностей господина де Сен-Флорентена [государственного секретаря].

Маркиза де Помпадур пишет нижеследующее письмо, все еще пребывая в сильнейшем испуге. Накануне, 5 января 1757 года, около 18:00 Людовик XV был ранен неким слугой по имени Дамьен, который ударил короля перочинным ножом в правый бок. Хотя ранение оказалось пустяковым, двор и все королевство были глубоко потрясены случившимся. Покушение на время прекращает ожесточенное противостояние между парламентариями и защитниками всемогущества французской католической церкви, которое тянется уже несколько лет. Эти склоки подрывают авторитет короля, который не может решить ни что ему делать с парламентами, ни как реагировать на гнев духовенства, взывающего к третейскому суду Папы. Январь 1757 года становится для фаворитки одним из самых мрачных периодов в ее жизни. Отречется ли король от нее, прогонит ли ее из Версаля?[21] Ничего подобного. Цареубийцу Дамьена будут допрашивать и долго пытать, наконец осудят и 28 марта позорно казнят. Нижеследующее послание адресовано графу Стенвилю, будущему герцогу Шуазёлю, который с 1753 года находится в Риме в качестве французского посланника. Это один из постоянных корреспондентов маркизы. Ясно сознавая всю силу этого человека, она опасается его в той же мере, что и ненавидит.

6 января 1757 года

Король чувствует себя хорошо, очень хорошо, у него лишь держится небольшая температура. Какое же гнусное чудовище извергнул ад вчера в 18:00, чтобы нанести лучшему из королей сильный удар в спину перочинным ножом как раз тогда, когда он садился в карету, намереваясь возвратиться в Трианон. Нож задел только плоть. Вы не можете себе вообразить, какое необычайное мужество и присутствие духа сохранил король. Он велел схватить злодея и не причинять ему вреда, вернулся в свои покои без чужой помощи, попросил привести хирурга и священника и, считая себя опасно раненным, утешал свою семью и своих подданных, доведенных до крайнего отчаяния. Позавчера парламентарии говорили о нем страшные вещи; сегодня же в городе [Париже] и в Парламенте слышны одни стенания и молитвы. Все обожают его. Я не пишу вам о себе, вы можете судить о моем состоянии, так как знаете глубину моей преданности королю. Со мной все благополучно.

Прощайте.

Марии-Терезии Австрийской фаворитка пишет в высокопарной манере и, вероятно, под диктовку министра Шуазёля. Несколькими днями ранее маркиза де Помпадур, приложившая столько усилий в пользу «переворачивания альянсов» между двумя державами, в знак благодарности получает богатый дар: лаковый прибор для письма, инкрустированный драгоценными камнями и украшенный портретом австрийской правительницы.

Вопреки легенде, во многом созданной королем Пруссии Фридрихом II, которого они обе ненавидят, Мария-Терезия и маркиза де Помпадур никогда не состояли в переписке. Как императрица могла бы допустить, чтобы фаворитка, креатура морально разлагающегося короля, да к тому же родившаяся в недворянской семье, стала ее корреспонденткой и завязала с ней дружбу при помощи чернил и бумаги?

28 января 1759 года

Могу ли я надеяться, что В. И. В. [Ваше Императорское Величество] милостиво соизволит принять мою нижайшую благодарность и выражение почтительной признательности за бесценный портрет, который мне передали? Государыня, если испытывать живейшее восхищение чарующими прелестями и высочайшими добродетелями В. И. В. означает заслуживать сего бесценного подарка, то никто во всем свете не достоин его более меня. Осмелюсь прибавить, что среди подданных В. И. В. нет ни единой души, которая бы не чтила сих редких и возвышенных качеств. И хотя все, кому выпало счастье приблизиться к В. В., выражают те же самые чувства, которые и я имею честь вам высказывать, я уповаю на то, что вы все же не оставите без внимания эти свидетельства моего глубочайшего почтения, с которым остаюсь, Государыня, нижайшей и покорнейшей слугой Вашего Императорского Величества.

Нижеследующее письмо написано в 1759 году папе Клименту XIII. Не исключено, что в его написании маркизе помогал Шуазёль, который сразу же по возвращении из Рима в 1757-м становится всемогущим первым министром. В этом письме, как и во многих других, она пишет о своем отвращении к придворной жизни и сокрушается о том, что Церковь считает ее грешницей, недостойной святых таинств и особенно причастия. А кроме того, мягко заявляет о том, что, хотя все плотские отношения с королем разорваны (это происходит с самого начала 1750-х годов), ей невозможно покинуть его. Людовик XV остро нуждается в ее заботе, но еще более в том, чтобы рядом с ним находился доверенный человек, которым она для него является. В целом из этого письма становится ясно, что положение фаворитки дается маркизе непросто и что она приносит в жертву своему бывшему любовнику свое здоровье и свободу.

В начале 1752 года, вознамерившись сохранить к королю только чувство благодарности и самой безгрешной привязанности по причинам, в которые было бы излишним вдаваться, я сообщила об этом Его Величеству, умоляя его просить совета у богословов Сорбонны, а также отписать своему духовнику, чтобы тот посоветовался с другими духовными особами о том, каким способом король может оставить меня при своей особе, коль скоро он этого желает, не навлекая на меня подозрения в слабости, которой я более в себе не имела. Зная мой характер, король почувствовал, что не следует ожидать от меня возврата к прежнему, и согласился на то, чего я желала. Он послал к богословам и написал к отцу Перюссо, который потребовал от него полного расставания со мной. Король ответствовал, что он никоим образом не может дать на это согласия; что не для себя, а для моего собственного удовлетворения он желает устроить так, чтобы уничтожить всякие подозрения в глазах людей [в сохранении любовной связи]; что мое присутствие необходимо для его счастия и благополучного течения его дел; что я единственная осмеливаюсь говорить ему правду, которую так важно знать королям и проч. Добрый отец надеялся в тот момент, что король подчинится ему, и продолжал упорствовать. Богословы отвечали, что это было бы возможно, если бы иезуиты изъявили свое согласие. В то время я имела случай говорить с людьми, которые желали блага королю и религии; я уверяла их, что коль скоро отец Перюссо не пожелает сковать короля цепями святых таинств, тот будет вести жизнь, которая ни в ком не сможет найти одобрения. Меня не послушали и через несколько времени увидели, что я не ошиблась. Таким образом, до 1755 года людям посторонним казалось, что все остается, как прежде. Затем долгие размышления о невзгодах, которые преследовали меня даже на вершине благополучия, уверенность в том, что мне никогда не удастся найти удовлетворения в мирских благах, поскольку я обладала ими всеми и не смогла достичь счастья, охлаждение к тому, что меня более всего забавляло, – все убедило меня в том, что единственное счастье я смогу обрести в Боге. Я обратилась к отцу де Саси как к человеку, наиболее проникнутому этой истиной; я полностью обнажила перед ним свою душу, и он тайно испытывал мою решимость с сентября до конца января 1756 года. В это время он предложил мне написать моему супругу письмо; у меня хранится его черновик, который написан рукой отца де Саси. Мой супруг отказался когда-либо встречаться со мной.

По настоянию преподобного отца я для большего приличия испросила позволения сделаться фрейлиной Королевы; он велел переменить лестницу, ведущую в мои покои, и король отныне входил в них только через общую комнату; он предписал мне правила поведения, которым я в точности следовала. Эта перемена наделала много шуму при дворе и в Париже; в дело замешались всевозможные интриганы; они так плотно окружили отца де Саси, что он отказался причащать меня, пока я остаюсь при дворе. Я заговорила с ним обо всех обязательствах, которые взяла на себя по его настоянию, и о том, как происки против меня изменили его образ мыслей. В конце концов он сказал мне, что над духовником короля [Людовика XIV] слишком потешались, когда граф Тулузский [последний из бастардов короля-солнца] появился на свет[22], и что он не желает, чтобы с ним обращались так же. Мне нечего было возразить на подобное соображение, и, когда я исчерпала все наиболее действенные средства, которые могло подсказать мне желание исполнить свой долг, дабы убедить его прислушиваться лишь к тому, что велит религия, а не к проискам против меня, я больше с ним не виделась. Настал гнусный день 5 января 1757 года [нападение Дамьена на Людовика XV], за которым последовали те же интриги, что и годом ранее. Король употребил все свои силы на то, чтобы убедить отца Демаре следовать лишь предписаниям веры. Но, ввиду тех же причин, сей пастырь дал такой же ответ, и король, страстно желавший исполнить свой христианский долг, был лишен этой возможности и вскоре снова впал в те же ошибки, от которых был бы спасен, если бы с ним поступили по совести.

Несмотря на величайшее терпение, которое я в течение полутора лет проявляла с отцом де Саси, мое сердце в той же мере терзалось моим положением; я поведала об этом одному честному человеку, которому могла доверять, – он был тронут и искал способа положить конец моим страданиям. Один аббат из числа его друзей, столь же высокообразованных, сколь и умных, изъяснил мои обстоятельства человеку, который, как и он сам, мог судить о них; они сошлись в том, что мое поведение не заслуживает того наказания, которому меня подвергали. Вследствие того мой духовник, сызнова подвергнув меня довольно длительному испытанию, покончил с этой несправедливостью, позволив мне причаститься таинств, и, хотя меня несколько огорчает необходимость хранить тайну, дабы о моем духовнике не стали говорить дурно, это все же служит к великому утешению моей души.

Последние годы ее короткой жизни пройдут под трагическим знаком Семилетней войны – бесконечной, кровопролитной и очень неудачной для Франции. Война завладевает всеми ее помыслами, изнуряет ее, подрывает здоровье. Ее способ участвовать в ней – это постоянно писать военачальникам, чтобы ободрить или отчитать их. Но ничего не помогает. Франция прижата к стене как в военном, так и в финансовом плане и вынуждена заключить унизительный мир. Она лишается почти всех своих колониальных владений, которые отходят Англии. Блеск королевства несколько меркнет; теперь ему приходится считаться с такими великими державами, как Англия, Пруссия и Россия. В неудачах этой весьма непопулярной войны общественное мнение, разумеется, винит фаворитку. Нижеследующее письмо адресовано к принцу Конде, который в 1758 году был назначен генерал-лейтенантом[23] французской армии. В нем фаворитка сетует на свою беспомощность перед лицом военной кампании, которой не видно конца.

Хотя переговоры начинаются в 1762 году, Франция подписывает Парижский мирный договор только в феврале 1763-го. Изнуренная болезнью маркиза де Помпадур проживет еще совсем недолго.

3 октября 1762 года

Доверительное письмо от 28 сентября, которым вы почтили меня, Ваша Светлость, не оставляет мне сомнений в том, как я должна на него ответить, и я бы посчитала, что не заслуживаю вашего доверия, если бы не сделала этого с правдивостью, неотделимой от моего характера. Господин де Буажелен приезжал ко мне в Шуази[24]. Я просила его подробно показать мне на карте счастливое сражение, произошедшее 30-го числа[25]. Он поведал мне очень ясно и при всех, кто был в моей комнате, о различных случившихся в его ходе атаках, событиях и местах, где они произошли, и подробно описал то, что я вкратце повторю. Г-н де Леви был выдвинут вперед и сражался очень хорошо, несмотря на превосходство противника; г-н де Стенвиль, с которым г-н де Субиз, к счастью, прибыл довольно рано, произвел две весьма порядочные атаки. Сам г-н Буажелен, как и ваш резерв, получил приказ прибыть на место; его бригада добралась туда первой, так как постоянно передвигалась бегом; видя, как его теснит слишком многочисленное войско неприятеля, он послал за подкреплением; г-н де Субиз привел к нему драгунов и жандармов дофина[26], без которых он был бы вынужден покинуть свою позицию. Из этого сделанного при всех рассказа я заключила, что войсками вашего резерва командовали генералы и они все разделяют славу этого дня. Я написала два подобных письма с простым изложением фактов, и одно из этих писем вам может показать Его Светлость граф де Клермон, чтобы вы могли убедиться в истинности того, что я имею честь вам сообщить. Я никогда не могла бы подумать, что тут могут произойти какие-либо несогласия, и лишь после того, как аббат дю Сер и другие вернулись из Шуази в Париж, они распространили бюллетени, в которых больше не было и речи о маршалах, как если бы их никогда не существовало. Вернувшись сюда [ко двору в Версаль], я узнала, что на эти бюллетени были серьезные жалобы. Я не видала ни единого из них. Мне никогда не бывает известно, что печатают в газете, потому что я никогда в жизни к ней не притрагивалась. Я хранила молчание из уважения к вам и дружбы к г-ну де Субизу. Вот каково было мое поведение. Что касается моего образа мыслей, то он неизменен. Я нимало [sic!] не сомневаюсь, Ваша Светлость, что войска, которыми вы командуете, сотворили чудеса, а иначе и быть не может, ведь они следуют вашему примеру. Нет никаких сомнений и в том, что г-н де Стенвиль, драгуны и жандармы дофина, приведенные г-ном де Субизом, сделали много пользы. Итак, я возвращаюсь к истине, которая заключается в том, что резерв и часть наших войск в тот день много послужили. Поэтому я не могу себе представить, какому злому року мы обязаны этими дрязгами. Меня это крайне огорчает по причине моей преданности вам, Ваша Светлость, и моей дружбы с господином де Субизом. Вам прекрасно известна его честность. Он ваш тесть, поэтому я не верю, что люди, у которых нет иного занятия, как вредить другим, способны были поссорить вас. Я надеюсь на это и усердно этого желаю. Не знаю, Ваша Светлость, довольны ли слышать то, что я думаю, но вы желали это знать, и я клянусь вам, моей рукой водили только правда и моя преданность вам. Прошу вас простить мне мои каракули, Ваша Светлость, – глаза мои так устали, что у меня нет сил начать заново, и я не могу никому доверить то, что имею честь сообщить вам.

3. Екатерина II

Графоманка и царица

Мои камердинеры подают мне по два новых пера в день, которые я полагаю себя вправе списать; но, когда они более не годятся, я не осмеливаюсь просить новых, а кручу их и так и сяк, как могу.

Екатерина II – Гримму, 30 июня 1775 года

Екатерина II, так сказать, живет и царствует, не выпуская пера из рук. Это настоящая графоманка: она пишет ежедневно и почти машинально. Проснувшись в 6:00, она первым же делом садится к письменному столу и обычно проводит за ним не менее двух часов. Только после этого царица приступает к своему утреннему туалету, во время которого ее долго одевают и причесывают, но, если на дворе стоит зима, она сначала собственноручно разводит огонь в камине. Она никогда не диктует своих писем секретарю – без пера в пальцах мысли к ней не идут. Писать – большая страсть и даже физическая потребность этой женщины, которая совершенно не стесняется своей обостренной чувственности. Она пишет на белой бумаге с золотым краем. Когда она старается, почерк у нее красивый и разборчивый, но когда спешит, то слова превращаются в неразборчивые каракули. Самодержавная правительница пишет так много, что все привыкли к пятнам от чернил на ее пальцах. Про нее говорят, что она «марает бумагу», что она пишет скверно и слишком много. Екатерина II, которую на Западе чаще называют «Великой», гордится своей ученостью, дружит с философами-просветителями и даже имеет некоторые литературные притязания. Эта женщина – «синий чулок», опередивший свое время.

София Ангальт-Цербстская, немецкая принцесса, появившаяся на свет в апреле 1729 года, становится великой княгиней Российской империи в августе 1745-го, когда выходит замуж за великого князя Петра Федоровича. Она хочет сродниться с этой бескрайней империей, язык и культуру которой начинает прилежно изучать после своего перехода в православие. Из политических соображений она становится более русской, чем сами русские, доходя до страстного, даже чрезмерного русофильства. Екатерина II будет править огромной Россией 34 года, взойдя на престол в июле 1762-го в результате государственного переворота, который она позволяет совершить своему любовнику и фавориту Орлову. Петр III, которого она ненавидит так же сильно, как и презирает, на момент своего убийства пробыл у власти всего полгода. Она тут же занимает его место и правит страной как просвещенная государыня, окруженная своими фаворитами (одновременно любовниками) и восхваляемая философами Просвещения. Ее считают одним из трех величайших монархов XVIII века наряду с Марией-Терезией Австрийской и королем Пруссии Фридрихом II, которого они обе ненавидят. Правительница, ценящая остроумие, верит в огромную силу письменного слова. У нее два наставника: царь Петр Великий и Вольтер. Однако с первых же дней Французской революции она решительно отвергает новые идеи.

На протяжении всей своей жизни она пишет тысячи писем. Как в государственной, так и в частной переписке она проявляет настоящий эпистолярный талант. Она бесконечно восхищается стилем госпожи де Севинье, избранные письма которой впервые издаются в 1725 году. Екатерина II пишет на трех языках: своем родном немецком, русском и французском, причем последним она владеет лучше всего. Многие из своих писем она сначала по нескольку раз пишет начерно. Она просит секретарей или приближенных исправлять ее синтаксические и орфографические ошибки. Переходя с одного языка на другой, она изобретает новые французские слова, эдакие неологизмы, которые придают ее письмам ироничность и даже некоторую поэтичность: «orthographie», «invérités», «défoisé», «souffre-douleurien», «stilui» и «stilà», «démonarchiseur»[27]. Хотя образованием немецкой принцессы в значительной степени пренебрегали, она жадно стремится к знаниям, чтению и эрудированности. Она читает запоем и выбирает по большей части нелегкое чтение: романы, мемуары (например, Брантома или кардинала де Реца), исторические труды («Всеобщая история Германии» в девяти томах), философские сочинения (Платон, Тацит, Бейль, Монтескьё, Вольтер, Дидро, Гримм) или «Энциклопедию», подписчицей которой она становится. Она узнает все больше и больше, чему способствует и переписка с просветителями. Это отношение к книжной культуре является частью ее политической стратегии: точно так же, как война, гиперсексуальность или искусство, знания есть инструмент власти. Писать письма великим мыслителям своего времени, оказывать им финансовую поддержку (чтобы не сказать «покупать их симпатии») для нее значит способствовать славе Российской империи, ее становлению в качестве великой европейской державы, все более европеизированной, а также умножать блеск своего собственного царствования. В переписке она рассказывает своим ученым корреспондентам о проводимых ею реформах, достигнутых успехах, книгах, которые она читает. Европейское, и в особенности французское, Просвещение возносит ее до небес. Ее называют просвещенной самодержицей, «великой», «Семирамидой», «Минервой», «звездой Севера». В приложении к ней ни одно преувеличение не кажется избыточным, ни один из философов не находит свою лесть чрезмерной. Дидро, приехавший в Санкт-Петербург в октябре 1773 года и проживший там пять месяцев, ни словом не обмолвится о беспрецедентном и вполне официальном насилии, которое власти обрушили на участников Пугачевского восстания.

Наряду со своей обширной перепиской Екатерина II пишет «Собственноручные записки» – мемуары, в которых откровенно рассказывает о 15 годах своей невеселой жизни в статусе великой княгини. Все горести, которые принес ей брак с идиотом, алкоголиком, неряхой, уродом, извергом и вечно унижавшим ее достоинство импотентом, заканчиваются государственным переворотом и убийством ее супруга. Она также сочиняет около 20 комедий и «притч» (коротких комедийных пьес с нравоучительным посылом), две драмы, стихи, либретто комической оперы, несколько педагогических трудов и поучительных сказок для внуков. Она переводит на русский язык великих писателей, например Шекспира. Она пишет анонимные памфлеты, печатающиеся в двух журналах, которые читает вся столица. В 1765–1766 годах она излагает свои обширные реформаторские идеи в программном документе под названием «Наказ Комиссии о составлении проекта нового Уложения», который в 1767 году будет опубликован и переведен на французский и немецкий языки. В нем она отстаивает идею о том, что Российская империя в силу своей необъятности может быть только автократией, опирающейся на систему законов, верховным создателем которых является монарх. Екатерина II считает это сочинение своим большим достижением как с политической, так и с философской точки зрения и не скрывает, что во многом опиралась на трактат «О духе законов» (1748) столь любимого ею Монтескьё.

В письмах этой женщины отражаются все грани ее сложной личности: ум, эгоизм, жизнерадостность, жесткость, обаяние, резкость, изящество, чувствительность, прямота, нескромность, чувство юмора, категоричность и смелость. Эта страстная любовница, обожающая мужчин и любовь – двумя главными мужчинами в ее жизни были Понятовский и Потемкин, – презирает своих сыновей и души не чает в своих внуках. Стремясь к реформам, она топит в крови любую попытку бунта, как это случится с начавшимся в 1773 году Пугачевским восстанием, тянувшимся три года и показательно подавленным. Во имя величия России она не отступает ни перед чем: дважды воюет с Османской империей, в 1772 году вместе с Австрией и Пруссией занимается последовательным разделом Польши, прилагает руку к ослаблению Шведского королевства.

Письма, написанные Екатериной II за время ее правления, одного из величайших в российской истории, показывают, до какой степени императрица в конце концов начинает отождествлять себя со страной, которой управляет. В то время как Российская империя становится одной из ведущих европейских держав, Екатерина делает все, чтобы ее воспринимали как всесильную, но просвещенную государыню, которая, как в 1765 году напишет Вольтер, «возвела разум на трон» и по-матерински печется о счастье своего народа, пусть и остающегося в оковах рабства.

Екатерина заводит любовников задолго до своего восшествия на трон; некоторые из них становятся ее фаворитами. Она совершенно не стесняется своей темпераментности и вкуса к красивым мужчинам и хорошим любовникам. При жизни ей дают прозвище «Мессалина Севера». Однако, чтобы понравиться ей, красоты и мужественности недостаточно. Ее возлюбленный должен мыслить как государственник, помогать ей проводить свою политику и всегда демонстрировать ей свою нежность. Она пишет нижеследующее письмо Понятовскому через месяц после государственного переворота и убийства ненавистного ей мужа Петра III. К этому моменту будущий король Польши уже четыре года как перестал быть ее любовником. Он желает вернуться в Россию, чтобы помочь добиться ее новой цели – стать царицей огромной страны, потрясенной недавними политическими событиями. Из этого письма создается впечатление, что Екатерина живет в страхе. Может ли быть, что этот страх ей внушает всемогущество Орлова, которому она позволила свергнуть, а затем и убить Петра III? Для Понятовского царица навсегда останется большой любовью.

9 августа 1762 года

Я могу лишь сказать вам правду: эта переписка навлекает на меня тысячу опасностей. Ваше последнее письмо, на которое я отвечаю, чуть не перехватили. За мной постоянно следят. Мне никак нельзя бросать на себя подозрений, я должна быть безупречной; я не могу вам писать; будьте покойны. Открыть все, что держалось в тайне, было бы неосторожным; я, наконец, не могу. Ни о чем не беспокойтесь. Ваша семья получит мою поддержку. Я не могу отпустить от себя Волконского; у вас будет Кейзерлинг [дипломат немецкого происхождения, состоявший на русской службе], который послужит вам наилучшим образом. Я приму во внимание все ваши рекомендации. Впрочем, я вовсе не желаю, чтобы вы обманывались. От меня потребуют исполнить еще много странных вещей, и все, конечно, естественно. Если я изъявлю согласие, меня будут обожать, если нет, право, не знаю, что может случиться. Если вам скажут, что происходит новое волнение в войсках, знайте, что все это лишь от избытка их любви ко мне, которой я начинаю несколько тяготиться. Они до смерти боятся, чтобы со мною чего-либо не сделалось, и стоит мне выйти из своей комнаты, как раздаются радостные восклицания. Одним словом, это ликование, достойное времен Кромвеля.

Брюсша[28] и Маршальша – особы недостойные, особенно вторая. Эти женщины были преданы Петру III сердцем, телом и душой и очень примеривались к его любовнице и ее планам, говоря на каждом шагу, что она еще не стала тем, чем они хотели бы ее видеть. Князь Адам [Чарторыйский, двоюродный брат Понятовского] во многих отношениях ведет себя рыцарем. Я не вернула ни его письма, ни вашего, потому что у меня нет никакой возможности это сделать; друзья редки – у вас их мало, а у меня даже слишком много. Теплов мне изрядно пригодился, Адодуров говорит вздор, Елагин состоит при мне. Ваших шифров я сейчас разбирать не могу, поскольку из-за всех этих событий мне не найти ключей к ним. Передайте мои приветы своим домашним и пишите мне так мало, как только можете, или, вернее, без необходимости вовсе не пишите, в особенности иероглифами [sic!].

Будучи женщиной эпохи Просвещения, Екатерина II очень интересуется образованием и даже педагогикой. В число философов, которыми она восхищается больше всего, входит и Д’Аламбер. Императрица желает, чтобы гениальный математик стал воспитателем ее сына Павла, родившегося в октябре 1754 года, и приказывает своему библиотекарю Одару предложить ему это престижное место от своего имени. Д’Аламбер предложение отклоняет – в отличие от большинства своих собратьев-философов, он не доверяет сильным мира сего, в этот момент еще и совершенно поглощен своей безответной любовью к Жюли де Леспинас. Для него немыслимо покинуть Францию и оказаться в такой дали от женщины, которая больше не может выносить жизнь в тени госпожи дю Деффан.

Москва, 13 ноября 1762 года

Господин Д’Аламбер, я только что прочла ответ, данный вами господину Одару, в котором вы отказываетесь переменить место своего жительства, чтобы способствовать образованию моего сына. Я понимаю, что вы философ и мало значения придаете тому, что в свете зовется высоким положением и почестями, – они для вас ничто, и я легко соглашусь с вами. Если смотреть на вещи таким образом, я сочла бы поведение королевы Кристины, которую так много хвалили, а часто и еще более заслуженно порицали[29], совершенно лишенным величия; но быть рожденным или призванным для того, чтобы способствовать счастью и даже просвещению целого народа, и от сего отказаться – значит в моих глазах отказаться творить добро, которое вам так дорого.

Ваша философия основывается на служении человечеству; позвольте заметить вам, что не оказаться ему полезным, имея такую возможность, – значит не достигнуть своей цели. Зная вашу величайшую честность, я не могу приписать ваш отказ тщеславию; я знаю, что причина его заключается в одной только любви к покою, который нужен вам для занятий литературой и дружбы: но за чем же дело стало? Приезжайте вместе со всеми вашими друзьями – обещаю доставить им и вам все приятности и удобства, которые будут в моих силах, и может статься, что вы обретете здесь больше свободы и покоя, чем у себя на родине. Вас не могут поколебать настояния короля прусского и чувство признательности, которое вы к нему питаете; но у этого монарха нет сына. Воспитание моего сына для меня так важно, и нужда моя в вас столь велика, что, быть может, я слишком настойчиво добиваюсь вашего согласия. Простите мою несдержанность ввиду причины, ее объясняющей, и знайте, что моя настойчивость проистекает из моего уважения к вам.

Мое письмо проникнуто лишь теми чувствами, которые я находила в ваших произведениях; вы не пожелаете противоречить самому себе.

Екатерина II и Мария-Терезия Австрийская – в лучшем случае соперницы, а то и заклятые враги. Впрочем, и та и другая ненавидят Фридриха II, который развернул пиар-кампанию европейского масштаба против них обеих и фаворитки Людовика XV, маркизы де Помпадур. Однако военно-политическая ситуация вынуждает Екатерину вступать в союз с крупнейшими европейскими державами – Австрией, Пруссией, Францией и Англией, и ей приходится поддерживать с ними теплые отношения. Так, в нижеследующем письме Екатерина II обхаживает австрийскую императрицу ради Польши, где в сентябре 1764 года ее бывший любовник Понятовский будет избран королем.

Санкт-Петербург, 6 октября 1763 года

Государыня, сестра моя,

Ваше Величество не может сомневаться в том, как приятна мне любая возможность выказать вам мое искреннее желание убедить вас в истинной дружбе, которую я к вам питаю. Эта дружба основана, Государыня, на высоком уважении, которое я испытываю к В. В. [Вашему Величеству], а также на общих и неизменных интересах наших монархий, безопасность и процветание которых требуют постоянного согласия между нами. И сколь ни печально мне было получить известие о смерти короля польского, я не могу упустить случая доказать В. В. мои дружеские чувства, с подобающей им доверенностью открыв вам свои соображения о последствиях этого события. Я рассчитываю оставить свободу в выборе нового короля, при условии, что в это не вмешаются иностранные интриги и не заставят меня принять курс, противоречащий моим чувствам. Веря в то, что В. В. сохранит мою откровенность в тайне, я должна сказать, что коль скоро выборы не будут противоречить законам свободной и подчиняющейся порядку страны, я не буду противиться избранию кого-либо из Пястов [одного из потомков старинной польской династии], лишь бы только он оказался подходящей с политической точки зрения фигурой. Если мои соображения по душе В. В., я прошу вас поручить своему министру в Варшаве действовать в согласии с моим, чтобы мы могли избежать бедствий войны и увековечить мир в Европе и особенно на Севере. Для достижения сего последнего я употреблю всю свою власть, поскольку не имею другой цели, кроме как жить в мире и добром согласии со всеми моими соседями, и желаю быть тем более полезной для таких держав, чьи интересы естественным образом связаны с интересами моей империи. Засим остаюсь с высочайшим уважением, Государыня сестра моя, Вашего Императорского и Королевского Величества добрая сестра.

Госпоже Жоффрен, богатой представительнице буржуазии, принадлежит самый знаменитый салон Парижа, конкурирующий с салоном госпожи дю Деффан. Имя этой женщины, играющей важную роль в культурной и художественной жизни Парижа, неотделимо от имен философов-просветителей. Она переписывается с большинством европейских государей, в особенности с теми, кого принято называть «просвещенными», например шведским королем Густавом III, польским королем Станиславом II Понятовским или Екатериной II. Между 1763 и 1766 годами царица пишет ей не менее 16 длинных писем. Эти написанные в разные даты велеречивые послания собираются в «панкарту» и отправляются вместе. Екатерина пишет ей как друг, а не как правительница. Привлечь госпожу Жоффрен на свою сторону – значит убедить философов, литераторов и художников, что царица – прежде всего глашатай разума и новых идей в Европе. Задолго до большинства монархов Екатерина Великая поняла всю важность общественного мнения и умения влиять на него.

Сего 6 ноября 1764 года

Еще раз повторю вам, что совсем не желаю никакого фимиама, меж друзьями этого не заведено, и, поскольку вы меня любите, пожалуйста, возьмите дружеский тон и перестаньте обращаться со мной, словно с Софи персидским [титул персидских шахов]. Знайте, что величие есть самая гадкая вещь на свете. Когда я вхожу в комнату, можно подумать, что является голова медузы Горгоны: все каменеют и принимают церемонный вид – я часто громко протестую против этого обыкновения, но признаю, что способ этот не годится, ибо чем более я шумлю, тем более они каменеют, а посему приходится пускать в ход другие средства. Если бы вы, например, вошли ко мне, я бы сказала: «Садитесь же, сударыня, поговорим свободно»; вы бы заняли кресло напротив меня, отделенное от моего лишь маленьким столиком, и мы бы принялись без умолку болтать о том о сем – я на это мастерица. Я дивлюсь тому, что вы находите меня остроумной, – мне говорили, что французы отказывают в этом качестве всем, кто не бывал в Париже. Дружба заставляет вас делать для меня исключение, я к этому весьма чувствительна и не знаю, чем заслужила все те похвалы, которые вы мне расточаете. Я и не помышляла, что за 900 лье отсюда могут интересоваться мною, но так как вы находите в том удовольствие и желаете узнать у Настасьи [горничной], как проходит мой день, то я расскажу вам об этом лучше нее, потому как она не всегда находится подле меня. Будьте снисходительны, если найдете разницу с парижскими обыкновениями.

Я встаю с постели ровно в 6:00, одна читаю и пишу до 8:00, потом ко мне приходят доложить о делах; все, кому надобно со мной говорить, заходят поочередно, один за другим, так продолжается до 11:00 и более; затем я одеваюсь. По воскресеньям и праздникам иду к обедне, в остальные дни выхожу в свою приемную, где меня обычно дожидаются многие; побеседовав с ними полчаса или три четверти часа, я сажусь за стол; когда встаю из-за него, приходит злодей-генерал [Иван Бецкой, в прошлом любовник матери Екатерины II], чтобы наставлять меня; он берется за книгу, а я – за свое рукоделие. Если не приносят пачки писем и другие помехи, чтение наше длится до 17:30; после чего я или еду в спектакль, или играю, или болтаю с тем, кто подвернется, до самого ужина, который заканчивается до 23:00, когда я ложусь, чтобы на другой день повторить все то же, и дни мои текут, как по нотам.

Не сердитесь сильно на этого генерала, которого вы так ругаете, – он и правда ужасно занят, и не только своей должностью, но и множеством новых заведений и проектов. Мы его зовем «детским магазином». Он руководит Воспитательным домом, Академией художеств и образованием юных девиц. Он часто докучает мне просьбами отпустить его в Париж, как только все эти затеи пойдут на лад, и если он будет упорствовать, то окажется у вас, так как я не желаю никого стеснять, слышите ли вы, сударыня? Пишите мне как и сколько пожелаете; по крайности вы не можете пенять на то, что сие письмо слишком коротко. Но, сударыня, не до́лжно вам хвалить мой стиль, это приводит меня в смущение, и, желая писать лучше, я только больше затрудняюсь. К тому же у меня мало возможностей писать по-французски; если бы вы выучились русскому языку, это бы меня весьма устроило, ведь я постоянно на нем пишу. Люди ленивые говорят, что я делаю много, а мне всегда кажется, что я сделала слишком мало, когда я думаю о том, что мне еще надобно сделать; нередко нахожу я у себя мало способностей и ума и в такие минуты обращаюсь к простейшему здравому смыслу – это достаточно верное средство, чтобы с честью выйти из положения; я называю это «действовать математически», ведь простейшие средства признаны наилучшими. Полюбуйтесь, сударыня, в какой лабиринт увлекли меня ваши похвалы; сможет ли ваша дружба извинить мне вздор, который я тут наговорила?

Целую и обнимаю вас в ответ на ваше дружеское объятие, которое доставило мне большое удовольствие. Побраните меня за длину этой панкарты; генерал уверяет, что я того заслуживаю.

В славословиях, которые Вольтер расточает Екатерине II, нет ни тени умеренности, а критического духа и того меньше. Истинный царедворец из всех философов, из своего замка Ферне близ швейцарской границы Вольтер возводит царицу на пьедестал. Он ухаживает за ней в письмах, что весьма льстит просвещенной самодержавной правительнице, одной из его величайших поклонниц. Между 1763 и 1777 годами они обмениваются по меньшей мере 197 письмами. После смерти великого философа в мае 1778 года Екатерина покупает его библиотеку, которая насчитывает более чем 7000 томов. За 13 лет до того она уже купила библиотеку Дидро, назначив ему в счет нее пожизненную ренту, чтобы обеспечить приданое его дочери. Два нижеследующих письма Вольтеру написаны с интервалом 11 дней и собраны воедино. На тот момент, однако, Россия уже три месяца находится в состоянии войны с Османской империей, к тому же Екатерина II отказывается вывести войска из Польши, тем самым открыто попирая идеи, за которые выступают просветители.

Санкт-Петербург, 6–17 декабря 1768 года

Милостивый государь, полагаю, вы считаете меня в определенной мере непоследовательной: с год тому назад я просила вас выслать мне все имеющиеся сочинения автора, которого я люблю читать более всего, и в прошлом мае месяце получила заветную кипу бумаг, к которой прилагался бюст самого прославленного человека нашего столетия.

Обе посылки доставили мне равное удовольствие: вот уже полгода, как они составляют лучшее украшение моих покоев и предмет моих ежедневных штудий. Но я до сих пор не уведомила вас об их получении и не выразила вам свою благодарность. Вот каковы были мои соображения: лист бумаги, исписанный кое-как и на плохом французском, – скудная благодарность для такого человека; надобно отблагодарить его делом, которое могло бы прийтись ему по вкусу. Различные возможности для этого представились сами собой, но перечислять их было бы слишком длинно; наконец я рассудила, что лучше всего, если я сама подам пример, который мог бы послужить пользе человечества. Припомнив, что, к счастью, у меня никогда не бывало оспы, я отписала в Англию, прося прислать к нам оспопрививателя, и знаменитый доктор Димсдейл решился приехать в Россию. 12 октября он сделал мне прививку. Мне не пришлось ни минуты лежать в постели, и я всякий день у себя принимала. Я незамедлительно прикажу привить моего единственного сына.

Генерал-фельдцейхмейстер граф Орлов, этот герой, похожий на древних римлян славных времен Республики и наделенный мужеством и великодушием, хотя и не знал наверняка, хворал ли когда оспой, вверил себя нашему англичанину и на следующий же день после процедуры в очень сильный снегопад пошел охотиться. Немало придворных уже последовали моему примеру, и многие к тому готовятся. Сверх того, мы теперь прививаем в Петербурге в трех учебных заведениях и в больнице, созданной под руководством господина Димсдейла.

Вот каковы новости с полюса, милостивый государь, – надеюсь, вы никак не останетесь к ним равнодушным.

Новые произведения нынче редки. Однако же только что появился французский перевод русского «Наказа» [ «Наказ Комиссии о составлении проекта нового Уложения», который она пишет в 1765–1766 годах], данного депутатам, которые должны составить проект нашего свода законов. У нас не было времени его напечатать. Спешу послать вам рукопись, чтобы вы могли лучше видеть, с чего мы начинаем. Надеюсь, в ней нет ни единой строчки, с которой не мог бы согласиться честный человек.

Как желала бы я послать вам в ответ свои стихи; но коли не умеешь сложить хороших виршей, изволь работать своими руками. Я так и поступила, самолично выточив табакерку, которую прошу вас принять. Она несет на себе отпечаток персоны, которая испытывает к вам величайшее уважение; мне не нужно ее называть, вы легко ее узнаете.

Я запамятовала сказать вам, милостивый государь, что усилила ту малую, а то и ничтожную дозу лекарства, которое вводят во время прививания, тремя или четырьмя превосходными специфическими средствами, которыми в подобных случаях посоветую ни в коем случае не пренебрегать любому здравомыслящему человеку, а именно: читать «Шотландку», «Кандида», «Простодушного», «Человека с сорока экю» и «Принцессу Вавилонскую». После этого невозможно чувствовать ни малейшего недомогания.

P. S. Прилагаемое письмо писано три недели назад. Оно дожидалось рукописи [рукописи «Наказа»]; мы так долго ее переписывали да правили, что у меня было время, милостивый государь, получить письмо ваше от 15 ноября. Если мне удастся разбить турок так же легко, как удалось ввести прививание от оспы, берегитесь – как бы не пришлось вам вскорости исполнить свое обещание и посетить меня в том самом пристанище, которое, как говорят, сгубило всех, кто им овладевал[30]. Одного этого довольно, чтобы отбить к тому охоту у всякого, кто ее возымеет. Не знаю, умен ли Мустафа[31], но имею основания полагать, что он просит Магомета отвернуться всякий раз, когда ему приходит желание вести несправедливые войны со своими соседями. Если эта война окажется для нас счастливой, я буду весьма обязана моим завистникам – ведь это они доставят мне славу, о которой я не могла и помыслить.

Тем хуже для Мустафы, коль скоро он не любит ни комедии, ни стихов. Ему несладко придется, если мне удастся задать туркам спектакль наподобие того, что так славно играют войска[32] Паоли [генерал, возглавивший войну за независимость на Корсике]. Не знаю, говорит ли сей последний по-французски, но он умеет драться за свой дом и свою независимость.

Что касается наших новостей, скажу вам, милостивый государь, что все в основном желают привиться, что есть архиерей, который вскорости подвергнется этой операции, и что у нас за один месяц было привито больше людей, чем в Вене за восемь.

Мне невозможно, милостивый государь, выразить вам свою благодарность за все те любезности, которые вы мне расточаете, но особенно за живое участие, с которым вы относитесь ко всему, что меня касается. Будьте уверены, что я сознаю всю ценность вашего уважения и что никто в этом мире не почитает вас больше, нежели Екатерина.

Еще раз берусь за перо, дабы просить вас употребить эти меха для защиты от ветров и альпийской прохлады, которые, как мне говорили, иногда доставляют вам неудобства. Прощайте, милостивый государь; когда вы вступите в Константинополь, я позабочусь о том, чтобы выслать к вам навстречу прекрасное платье в греческом вкусе, подбитое богатейшими сибирскими мехами. Оно гораздо удобнее и красивее, чем то узкое, которое носит вся Европа и в которое ни один скульптор не хочет и не может одеть свои статуи из страха, чтобы не сочли их смешными и жалкими.

Письма Екатерины к Фридриху II написаны в такой витиеватой манере, которую можно объяснить лишь ее непримиримой ненавистью к нему. Однако из соображений геополитики царица сохраняет видимость взаимопонимания с этим просвещенным деспотом, которому удалось сделать Пруссию великой европейской державой. 15 января 1772 года по инициативе Фридриха II Россия и Пруссия подписывают конвенцию, закрепляющую раздел Польши. 19 февраля аналогичное соглашение в рамках Венского договора Пруссия заключает с Австрией, хотя Мария-Терезия и считает Фридриха воплощением самого дьявола, ведь это он отнял у нее Силезию. В конце концов первый раздел Польши между Россией, Пруссией и Австрией произойдет 25 июля.

Сего 8 февраля 1772 года

Государь, брат мой,

после подписания обязательств, окончательно скрепивших близость и тесную связь наших взаимных интересов, я не могу отпустить нарочного, которому надлежит доставить к Вашему Величеству сии акты, без свидетельства того удовлетворения, которое доставляет мне успех столь важных переговоров. Европа увидит, как две столь тесно соединенные меж собою державы могут с уверенностью вести политику, продиктованную их дальновидностью и выгодой государств, и если благоразумие руководило ими, то чистосердечие и твердость их поддерживают. Тщетно искали бы примеров союза, прочность которого сравнялась бы с тем, который так счастливо существует между Вашим Величеством и мною, что, невзирая на важность и разнообразие происходящих событий, и отношения между нашими государствами никогда не менялись, и личные чувства между Вашим Величеством и мной, смею сказать это с уверенностью, внушаемой опытом, никогда не были различны, и все лишь укрепляло первые и упрочивало вторые, доведя их наконец до степени совершенства, в которой я с радостью зрю их в сие самое время. После всего сказанного, полагаю, мне не надобно уверять Ваше Величество в совершенном соответствии моих чувств и мнений тем соображениям, которые вам было угодно изложить в своем письме от 4 января сего года. Ваше Величество знает об изменениях, произошедших в политике или в речах Венского двора относительно одного правого дела. Я справедливо приписываю эту решительную перемену твердости и прямоте, с которой Ваше Величество поддержали мои интересы. Ваше Величество показали, что ничто не могло заставить вас отвернуться от вашего союзника. Я с удовольствием напоминаю себе все то, что лучше всего отвечает обязательствам, которые я чувствую по отношению к Вашему Величеству. Я горячо надеюсь, что сия перемена в политике Вены возымеет последствие, которое я всегда имела в намерении и в сердце, а именно утверждение в союзе меж тремя нашими державами, отныне возможном, интересов столь существенных, чтобы заставить этот двор навсегда позабыть о Силезии и каких бы то ни было притязаниях на нее. Вот каковы мои желания, ибо чувства мои безоговорочно стремятся ко всему, что может доставить прусской монархии наибольшее процветание и выгоды, и к этим видам и государственным интересам присоединяются дружба самая нерушимая и совершеннейшее уважение, с которым навеки остаюсь, Государь брат мой, Вашего Величества добрая сестра, союзник и друг.

Екатерина II – гений пропаганды. Для продвижения России и своей собственной мощи она задействует все виды искусства, и в особенности скульптуру и архитектуру. Она хочет, чтобы в ней видели политическую преемницу Петра Великого, и доверяет создание конной статуи монарха французскому скульптору Фальконе, которого ей так горячо рекомендует Дидро. Прекрасные отношения, которые поначалу складываются между скульптором и Екатериной, постепенно портятся из-за антипатии, которую испытывает к французу директор Канцелярии от строений[33] Иван Бецкой. Императрица в конце концов охладеет к Фальконе, который донимает ее бесконечными жалобами. Тем не менее стоящая в самом сердце Санкт-Петербурга монументальная статуя Петра Великого, над которой Фальконе проработает 12 лет, останется ярким свидетельством екатерининского царствования.

6 июня 1772 года

Г-н Фальконе, я предпочитаю, чтобы м-ль Колло [ученица скульптора] показала мне свою работу [портрет Орлова из мрамора] по моем возвращении в город; я опасаюсь, как бы ей не сделалось вреда от перевозки.

Я не знакома с г-ном Колтеллини [композитором] и никогда не говорила с ним. Он ошибается, приписывая мне мысли, которых у меня нет, – это столь же основательно, как и его рассуждения о сооружении, которого он никогда не видал.

Советую вам не обращать внимания на все эти россказни [sic!] и посмеяться над теми, кто вам досаждает, не горюя и не гневаясь. Вот и все, что имею вам ответить на вашу записку; заключите перемирие со своими недругами, как я с султаном; последуйте моему примеру.

С 1774 г., после Орлова, Потемкин становится ее любовником, но прежде всего фаворитом. Екатерина II по-настоящему влюблена в это «политическое животное», вышедшее из слоев низшего российского дворянства. Мощного сложения, исполинского роста, он показывает себя доблестным и дальновидным полководцем, хорошо разбирающимся в человеческой психологии. В Потемкине царица находит возлюбленного, который ее достоин. По-видимому, в конце 1774 года она выходит за него замуж, соблюдая величайшую секретность. Потемкин становится морганатическим мужем Екатерины II, но они оба не будут верны друг другу. Царица пишет ему страстные письма, не ставя дат, – в них она дает волю своей любви, фантазии, чувству юмора и любви к конспирации. Чаще всего она пишет ему по-русски, иногда по-французски, нежно называя своего возлюбленного «мое сокровище», «марморный[34] мой красавец», «голубчик мой», «господин мой», «муж мой дорогой». Потемкин любовно хранит эти связанные лентой письма в кармане.

Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какие счас[т]ливые часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно пробалт[ыв]ает страсть. Знатно, что полно налито и оттого проливается. Я к тебе не писала дав[е]ча для того, что позд[н]о встала, да и сам будешь на дневанье.

Прощай, брат, веди себя при людях умненько и так, чтоб прямо никто сказать не мог, чего у нас на уме, чего нету. Это мне ужасно как весело немножко пофинтарничать [подурачить, поводить за нос].[35]

Нижеследующее письмо Екатерина II пишет своему сыну Павлу и его второй жене Марии Федоровне, урожденной принцессе Вюртембергской. Царица с большой нежностью относится к своей невестке, которую ценит за утонченность, высокую культуру и неизменно уважительное отношение, однако терпеть не может своего сына. Она не подпускает его к делам, подвергает унижениям и постоянно отчитывает. Возможно, все дело в том, что он слишком напоминает ей ненавистного мужа, которого свергли с престола, а затем убили? В любом случае эта настороженность взаимна. Вплоть до ноября 1796 года, когда 67-летняя Екатерина скончается от последствий инсульта, великий князь будет убежден, что мать хочет устранить его. Он ненавидит ее так же сильно, как и ее фаворитов, ее друзей и всех тех, кому она доверяет или кому выказывает признательность. Может быть, государыня слишком очарована собственной славой, чтобы испытывать материнскую любовь? Ведь с графом Бобринским, своим сыном от Орлова, она обращается не менее сурово. С другой стороны, Екатерине II очень нравится быть бабушкой – она души не чает в своей старшей внучке Александре и просто боготворит Александра и Константина. В тот момент, когда она пишет это письмо великому князю, в Россию под именем графа Фалькенштейна едет император Иосиф II, который с августа 1765 года правит Австрией вместе со своей матерью Марией-Терезией.

Могилев, 25 мая 1780 года

Путешествие графа Фалькенштейна в Смоленск, а затем в Москву – дело решенное; оттуда направится он в Петербург, куда, как он говорит, его влечет желание познакомиться с вами, любезные мои дети; до Смоленска он поедет со мною и в моей свите. Его сопровождают граф Браун и три офицера. Он ест лишь раз в сутки, ложится рано и встает поутру, в еде невзыскателен и пьет одну только воду; эти два дня он обедал со мной, и, хотя его прибор ставили справа от меня, он садился слева. Он охоч до разговора и обладает изрядными познаниями. К тому же он отнюдь не глуп; вчера он был весь вечер с нами, а мы провели его так же, как вы изволите знать; нынче вечером дают оперу-буфф. Погода прескверная; если не льет дождь, то дует ледяной ветер. Ваша любовь и нежность глубоко трогают меня, как и все, что вы мне сообщаете об именинах г-на Константина [ее второго внука]. Да благословит небо и вас, и ваших милых детишек. Я возымела желание в Царском Селе [в загородной резиденции Елизаветы Петровны] на баню, что на террасе, поместить вывеску «Трактир», а моего садовника Буша посадить трактирщиком, чтобы графу Фалькенштейну по приезде не надобно было далеко ходить; он там будет к Иванову дню, а я поспею несколькими днями раньше. Помнится, был у меня красный лев, которым пользовались вместо вывески, когда у меня там же завтракали, – он и сей раз послужит, чтобы мне не входить в другие расходы. Вот уже две недели, как я в отъезде и разлуке с вами, а кажется, что прошло уже несколько месяцев, и по письмам вашим вижу, что и вы так чувствуете. Здесь очень многолюдно и ежечасно приезжают все новые лица; много поляков всех мастей и всякого звания.

Прощайте, обнимаю вас от всего сердца; посылаю вам оперу и все, что тут нашлось наилучшего. Начав писать к вам 25-го, кончаю письмо сегодня, 26-го. Я здорова, но очень устала и серьезнее обыкновенного, потому что вот уже три дня как не веселилась в собственном своем кружке.

Самую долгую, насыщенную и доверительную переписку Екатерина II ведет с литератором баварского происхождения Гриммом. В 1773 году он на несколько месяцев приезжает в Петербург вместе с ландграфом Гессен-Дармштадским. Екатерина II с удовольствием принимает у себя человека, который к этому моменту известен на всю Европу. Он дружен со многими просветителями и с 1753 года редактирует «Литературную корреспонденцию», хронику интеллектуальной и культурной жизни Парижа, которая пользуется большим успехом у сильных мира сего. Екатерина II также состоит в числе подписчиков. После того как в 1774 году Гримм уезжает из России, они начинают переписываться. В общении с царицей он выступает в разных амплуа: образцового придворного философа, неофициального, а позже и официального дипломата, одного из лучших ее пропагандистов наряду с Вольтером и Дидро, того, кто скупает для нее произведения искусства, и, наконец, ее доверенного лица. Переписка между ними ведется по-французски, изредка по-немецки, и прекращается только с внезапной смертью Екатерины II 17 ноября 1796-го. В нижеследующем письме Гримму царица, которой на тот момент исполнилось 55 лет, не скрывает того, что может страдать, как любая другая женщина. Она только что потеряла своего возлюбленного Ланского, который пробыл ее фаворитом 4 года. Он умер всего лишь в 26 лет. Ее горе так велико, что она несколько дней не берется за перо.

2 июля 1784 года

Когда я начинала это письмо, то была в счастье и радости, и дни мои летели так быстро, что я их не замечала. Но все переменилось: меня терзает сильнейшая боль, и счастье меня покинуло. Казалось, что сама умру от невозвратной потери моего лучшего друга тому восемь дней. Я питала надежду, что он станет опорой моей старости: он прилежно учился, делал успехи и во всем имел мои вкусы; это был юноша, которого я пестовала, благодарный, нежный и честный, разделявший со мной и горести, когда они случались, и радости. Одним словом, я не могу сдержать рыданий, имея несчастье сообщить вам, что генерала Ланского больше нет! Злокачественная горячка, сопровождавшаяся esquinancia [ангиной], свела его в могилу за пять дней, и моя комната, прежде столь приятная для меня, превратилась в одинокую пещеру, где я томлюсь, словно тень. Накануне его смерти у меня заболело горло и сделался сильный жар; со вчерашнего дня, однако, я встаю с постели, но пребываю в такой слабости и скорби, что не могу в сей самый час видеть лица человеческого без того, чтобы рыдания не подступали к горлу, не давая мне говорить; не могу ни спать, ни есть, чтение мне несносно, а писать недостает сил. Бог весть, что со мною будет, знаю только, что в жизни своей не была так несчастна, как ныне, когда мой лучший и любезный друг меня покинул. Я открыла ящик стола своего, нашла в нем этот початый листок и смогла написать вам несколько строк, но силы меня оставляют.

4. Жюли де Леспинас

Погибнуть от любви

Я жду вас, я люблю вас, я хотела бы вся принадлежать вам, а после умереть.

Жюли де Леспинас – графу Гиберу, четыре часа пополудни, 1774 года

Жизнь этой женщины покалечена с рождения. Родившись в Лионе в ноябре 1732 года от связи графини д’Альбон с графом Виши де Шамроном, Жюли де Леспинас растет с пятном позора, который разделяют с ней тысячи ее незаконнорожденных современников. Во французском обществе XVIII века дети, рожденные вне священных уз брака, были изгоями. Однако мать, страстно любившая отца Жюли, дорожит ею. Когда в 1748 году умирает ее мать, девушка располагает лишь скудной пенсией. Ей не остается ничего иного, как пойти в гувернантки к своей сводной сестре, графине Диане Виши де Шамрон. Муж этой сестры – не кто иной, как бывший любовник их матери, который, следовательно, является биологическим отцом Жюли и одновременно ее зятем. Ситуация как минимум необычная и нездоровая. Девушка проводит в фамильном поместье четыре года в относительном уединении. Она с радостью заботится об Александре и Абеле, своих племянниках – на самом деле сводных братьях, – и страдает от ежедневных унижений, связанных с этой тягостной тайной. Она колеблется: может быть, предпочесть такой жизни монастырское затворничество? Не лучше ли ей, бесприданнице, в одиночестве несущей бремя семейного позора, отринуть все мирское? В мае 1752 года в Шамрон на несколько месяцев приезжает госпожа дю Деффан, сестра графа Виши де Шамрона. Жюли сразу же привлекает ее внимание. Слепнущая дама ищет компаньонку, которая сумела бы раствориться в ее тени и заменить во всем, что она вскоре не сможет делать без посторонней помощи. После переговоров, которые растягиваются на несколько месяцев, Жюли дает согласие. В конечном счете это предложение для нее – нежданная удача, ее единственная надежда на лучшее будущее. В апреле 1754 года она переезжает в скромное помещение на антресольном этаже квартиры госпожи дю Деффан на улице Сен-Доминик, которую та снимает в монастыре Сен-Жозеф.

Судя по всему, до апреля 1764 года Жюли де Леспинас полностью оправдывает ожидания своей покровительницы и даже их превосходит. Девушка скромна, улыбчива, услужлива, деликатна, всегда в хорошем настроении. Она остроумна и не лезет за словом в карман. А главное – в отличие от хозяйки салона, она умеет слушать и глубоко чувствовать. Если госпожа дю Деффан – вольтерьянка, то Жюли – руссоистка. Она разделяет новые, прогрессивные, реформистские идеи, которые совершенно не щадят абсолютную монархию. В конце концов Жюли наряду с Д’Аламбером и их друзьями-философами проникается глубокой неприязнью к хозяйке салона и ее аристократической спеси. Рядом с госпожой дю Деффан она чувствует себя обездоленной, ведь та даже пыталась помешать идиллическому роману своей протеже с ирландцем Джоном Тааффе. Когда пожилая дама узнает, что часть ее друзей тайно собирается у Жюли, которая полностью разделяет их философские воззрения, следует взрыв. Госпожа дю Деффан раз и навсегда изгоняет ту из своего дома.

С помощью Д’Аламбера и некоторых состоятельных друзей, например госпожи Жоффрен, соперницы госпожи дю Деффан, Жюли де Леспинас переезжает в дом на углу Сен-Доминик и Бельшас. Квартира занимает третий и четвертый этажи; Жюли живет на третьем. В ее маленькой гостиной с белыми деревянными панелями и темно-красными шелковыми шторами стоит бюро, а еще множество кресел «бержер», пуфов, комодов и секретеров; в спальне, затянутой красным дамастом, – большой альков. Несмотря на скромные средства, Жюли заводит четырех слуг. Едва обустроившись, она тяжело заболевает оспой, и Д’Аламбер, не смеющий признаться в своих чувствах, преданно заботится о своей возлюбленной. Болезнь проходит, но не бесследно, оставив ей глубокие рубцы на коже, подурневшее лицо и серьезные проблемы со зрением. Отныне Жюли с трудом может писать без посторонней помощи, и перо за нее часто держит гениальный математик. Осенью 1765 года он соглашается занять третий этаж в ее квартире в обмен на скромную арендную плату, и совместная жизнь этих бессемейных людей вызывает бесконечные толки и шутки.

Одновременно же Жюли де Леспинас официально открывает собственный салон, в котором почетное место занимают такие престижные гости, как Д’Аламбер, Кондорсе, Сюар, Дидро, Мармонтель, Шателю, Морелле, Ларошфуко, Тюрго и Гримм, их общие друзья. И это огромный успех, не уступающий славе самых именитых столичных салонов, которые держат госпожа дю Деффан, госпожа Жоффрен и госпожа Неккер. Жюли принимает каждый день с 18:00 до 22:00. У нее говорят обо всем: литературе, философии, истории, новостях, свете, вопросах метафизических и политических. Ее салон – лаборатория «Энциклопедии», а сама она – ее муза. Это также «передняя» Академии, последняя преграда перед вступлением в это святилище, непременным секретарем которого с 1772 года становится Д’Аламбер.

У Жюли страсть к чувствам, она всегда жаждет накала эмоций. Очень наблюдательная и чуткая, она прекрасно разбирается в человеческой психологии. Жизненный опыт сделал ее бунтаркой и атеисткой, но она весьма суеверна. Натура столь же рассудочная, сколь и экзальтированная, она проводит свои дни в тревоге и страданиях. Чтобы совладать с эмоциями, она призывает на помощь разум, идеи, музыку, любовь и опиум. Она заводит очень размеренный, почти нерушимый распорядок дня, который, видимо, действовал на нее успокоительно. Утро занято чтением и перепиской, в два часа пополудни она обедает вместе с Д’Аламбером, днем выходит за покупками или наносит редкие визиты. Ее салон открывается ровно в 18:00. В обществе Жюли ведет себя как женщина рассудительная, вдумчивая, серьезная, тщательно скрывая от посторонних свои страсти и эмоции – не из двуличия, она на это не способна, но из боязни повредить своей репутации, которой, ввиду своей незаконнорожденности, она особенно дорожит. Она не переносит никаких посягательств на свое достоинство. Оказаться в очередной раз униженной, отвергнутой, изгнанной просто потому, что она существует, – это может свести ее в могилу.

Жюли – новая Элоиза. Любовь граничит с возвышенным, когда она невозможна, запретна, окутана тайной. Для нее любовь равнозначна страданию. Ее романы всегда пронизаны чувством вины. Она никогда не ощущает себя достойной того, чтобы ее просто и искренне любили. У нее нет на это права. В ее случае любовь – это всегда пламя, которое пожирает и разрушает. Ее чувство питается ожиданием, разочарованиями, разлуками, изменами, чувствами, которые не высказаны или в которых слишком стыдно признаться, мучительным смирением, частыми и жестокими ссорами и письмами. Жюли де Леспинас никогда не предает огласке свои любовные связи. Она изредка говорит о них в письмах Кондорсе и Сюару, самым близким своим друзьям. Даже Д’Аламбер ничего (или почти ничего) не знает о двух ее великих увлечениях, Мора и Гибере, прожитых тайно, в экзальтации и запредельной боли. Она сгорает от любви, теряя здоровье, даже если в ее салоне об этом никто не догадывается. Физические проявления нездоровья множатся: к истерическим припадкам добавляются бессонница, удушье, изжога, приступы лихорадки, мигрени, головокружения. Жюли вынуждена принимать большие дозы опиума, который облегчает ее страдания, но вызывает галлюцинации и бред. В довершение всего ее подтачивает туберкулез. Она постоянно кашляет кровью и часто думает о самоубийстве.

Однако физическая страсть и, конечно же, переписка возвращают ей вкус к жизни. Все ее письма Мора были уничтожены, но в переписке с Гибером, длившейся с мая 1773 года вплоть до смерти Жюли в мае 1776-го, она предстает как образцовая, возвышенная возлюбленная. Ради любви она отказывается от всего, даже от того, что ей всего дороже, – чувства собственного достоинства. Она становится рабыней мужчины, добровольной пленницей своего чувства. Жюли проживает эту драму в письмах: хотя после оспы она плохо видит, но без чьей-либо помощи пишет в среднем по два длинных любовных послания в день. Все они прекрасны, несмотря на их несомненную многословность, и в начале XIX века, когда их впервые сделали достоянием публики, они считались красивейшими любовными письмами из когда-либо написанных. Эта переписка делает Жюли де Леспинас существом вне времени. Влюбленная женщина, которая в 43 года умирает оттого, что любила слишком сильно. Романтическая героиня, опередившая свое время.

Для Жюли де Леспинас дружба священна. С первых дней своего пребывания в доме госпожи дю Деффан, то есть с апреля 1754 года, она сближается с Д’Аламбером, с которым ее свяжет нечто вроде душевного родства. Как и Жюли, он рожден вне брака – его мать, маркиза де Тансен, оставила его на ступенях часовни Сен-Жан-ле-Рон, возле одной из башен собора Парижской Богоматери, и его также терзает осознание своей незаконности. Этот гениальный математик и защитник просветителей беспомощен в сердечных делах. Он безумно влюблен в Жюли, но это чувство, которое ничто не сможет умалить, по всей видимости, так и осталось платоническим – даже когда осенью 1765 года они начнут жить под одной крышей. От нее Д’Аламбер принимает все. Считается, что он и не подозревал о любовных увлечениях Жюли, и в первую очередь о ее страсти к маркизу де Мора, с которым та знакомится в декабре 1766 года. Если она и не чувствует никакого влечения к Д’Аламберу, то питает к нему искреннюю дружбу и нежно заботится о нем, ведь у него тоже слабое здоровье и существенная склонность к меланхолии. Оттого ли ему так нездоровится, что Жюли любит кого-то другого? Нижеследующее письмо, адресованное их «доброму Кондорсе», ясно показывает, до какой степени его состояние заботит ее и вызывает в ней чувство вины. По дороге в Италию друзья-философы ненадолго заедут в Ферне к Вольтеру, что благотворно скажется на физическом и психологическом самочувствии Д’Аламбера. Решив не продолжать путешествие, друзья быстро вернутся в Париж.

Пятница, 27 июля 1770 года

Придите мне на помощь, сударь, молю об этом и вашу дружбу, и вашу добродетель. Состояние, в котором находится наш друг господин Д’Аламбер, вызывает крайнюю тревогу; он пугающе чахнет; он перестал спать, а ест только по необходимости; но хуже всего то, что им овладела глубочайшая меланхолия; его душа питается лишь печалью и страданием, он ничем не занят и ничего не желает; словом, он погибнет, если силой не вырвать его из той жизни, какую сейчас ведет. Эта страна больше не способна развлечь его; моей дружбы, равно как и дружбы прочих его друзей, недостаточно, чтобы доставить ему нужную перемену впечатлений. Наконец мы все решились умолять его совершить путешествие в Италию – мысль об этом не совсем ему противна, но он никогда не решится отправиться туда в одиночестве, да мне и самой этого бы не хотелось; ему нужны дружеская помощь и заботливость, и все это он найдет в таком друге, как вы, сударь. Вы ему по вкусу и по сердцу; вы один сможете вырвать его из этого положения, которое заставляет нас страшиться самого худшего. Вот что я прошу вас сделать, взывая куда более к вашим чувствам, нежели к вашему суждению: напишите ему, что путешествие в Италию в этом году представляется вам достаточно удобным, поскольку вы желаете воспользоваться тем, что кардинал де Берни должен будет там находиться. Вы могли бы начать с этого вступления, дабы сказать ему, что хотели бы совершить это путешествие вместе с ним; что, как вы полагаете, рассеяние такого рода могло бы вернуть ему способность работать и, следственно, наслаждаться жизнью, чего он совсем не делает, так как лишен своего главного интереса, а именно работы, и проч., и проч. Вы согласитесь со мной, что такая хитрость необходима, поскольку, как бы он ни верил вашей дружбе, но не захотел бы злоупотребить ею, предложив вам сейчас поехать с ним. Впрочем, он ничего не желает до такой степени, чтобы просить, и нам не следует ожидать этого; он твердит мне, что ему не остается ничего, кроме меланхолии и смерти, и так упорствует, что приводит своих друзей в отчаянье. Вы разделяете мои чувства, сударь, и только вы сможете сохранить для нас самого чувствительного друга и самого добродетельного человека. Не теряйте времени, сударь: надобно, чтобы вы могли выехать в конце сентября. Полагаю, я вызвала бы у вас неудовольствие, упомянув о личных затруднениях, которые вам, несомненно, придется преодолеть; но вы отзывчивы и добродетельны, вы найдете в себе необходимую предприимчивость, великодушие и силу, тем более что друг, ради которого все это требуется, – не кто иной, как господин Д’Аламбер. Если бы вам пришлось принести некую жертву, разве нашелся бы кто-нибудь, заслуживающий этого более, чем ваш несчастный друг? У меня тяжело на сердце; вы очень скоро обо всем узнаете и, может статься, душевно за меня огорчитесь, а мне было бы совестно отнимать у вас силы, которые вам сейчас нужны. Мужайтесь, сударь, вы находитесь в том счастливом возрасте, когда добродетель проявляет себя с наибольшей энергией. Как вы понимаете, господин Д’Аламбер не должен знать, что я писала к вам.

Господин Д’Аламбер застал меня за письмом к вам, и я только что открыла ему, что предлагаю вам поездку в Италию. Мне кажется, он решился. Исходите из этого, сударь, чтобы обо всем с ним условиться, но поспешите. Нельзя допустить, чтобы в нем ослабла эта решимость, от которой в том числе зависит его здоровье, а следовательно, и счастье его друзей. Прошу, поспешите с отъездом или по крайности не отвлекайтесь ни мыслью, ни делом ни на что, не относящееся к этому предмету.

Когда в самом конце 1766 года Жюли де Леспинас знакомится с маркизом де Мора, ей 34 года. Мора – богатый испанский гранд, а кроме того, он на 12 лет моложе нее. Зять графа Аранды, испанского посла во Франции, он очень рано овдовел. Их связь состоит из длительных разлук, страстных воссоединений, брачных планов (несмотря на разницу в возрасте и положении), утренних минут, проведенных наедине друг с другом, и писем. Ни одно из писем Жюли маркизу де Мора не сохранилось. Он же пишет ей постоянно, особенно когда находится за тысячи километров от нее, в Мадриде или Валенсии, куда едет ради мягкого климата. Мора болен туберкулезом: помимо того, что он постоянно кашляет кровью, его мучают сильные кровотечения. 7 августа 1772 года он едет в Испанию, чтобы поправить здоровье. Жюли, едва не потерявшая сознание в момент их расставания, еще не знает, что видит его в последний раз. В нижеследующем письме своему другу Кондорсе она советует ему отказаться от любой романтической страсти.

14 июня 1772 года

Узнаю доброту и заботливое внимание моего доброго Кондорсе; в последнее время ему едва случается вспомнить о своих друзьях, которые жалеют о нем и горячо его любят. Мне бы хотелось, чтобы он проявил немного твердости и чтобы эта разлука наконец излечила его от недуга, который иссушает душу и подрывает здоровье. Сделайте над собой усилие. Оставьте химеру, которая никогда не принесет вам ни удовольствия, ни утешения. Черпайте радость в своих друзьях и не доставляйте им горя видеть, как вы принижаете себя, отдаваясь в рабство той, чьим другом, как вы сами говорите, вы никогда не сможете стать. Поверьте мне, пишите ей редко, раз в две недели. Положите себе совсем не являться в Аблуа. Не объявляйте о своем намерении, потому что ему могут воспротивиться, а вы, говоря по правде, не созданы для того, чтобы служить утешением за неимением лучшего и угождать чьим-то прихотям. Наконец, молю моего доброго Кондорсе о том, чтобы у него один раз достало сил справиться с чувством, которое отравляет его жизнь, не давая ни малейшей награды. Надеюсь, что он правильно истолкует причину, которая мною движет; уверяю вас, что это самая нежная забота. Вам следует написать г-же де Сен-Шаман, она очень любит вас и не преминет ответить вам. Полагаю, что вам было бы полезно иногда писать и госпоже де Мёлан [матери]. Боюсь, что вы не слишком часто уделяли ей внимание и что по этой причине оно могло утратить в ее глазах значительную долю своей ценности.

Вчера после ужина господин де Мора провел вечер у меня; он прекрасно себя чувствовал, но будущее пугает меня: 300 лье расстояния и смертельная болезнь! Мысль об этом лишает меня мужества. Ужасно, что любовь приносит с собой так много горя! Однако это чувство столь чарующе, что не хотелось бы расстаться с ним. Блаженны те, кто никогда не знал сердечных забот! Они счастливее и любезнее в обращении. Заметьте, я говорю «любезнее», а не «достойнее любви».

Господин Д’Аламбер нежно целует вас. Я получила письмо от господина Тюрго; он думал, что вы все еще в Париже.

Прощайте, мне нет нужды говорить вам, как сильно я ценю вашу дружбу: я отвечаю на нее нежностью и самой искренней привязанностью. Напишите мне о своем здоровье и не слишком утомляйте себя работой. Все ваши друзья шлют вам тысячу приветов.

Жюли знакомится с графом Гибером 21 июня 1772 года в очаровательном поместье Мулен-Жоли. Он на 11 лет моложе нее и очень популярен. Успев отличиться в сражениях Семилетней войны и приняв участие в покорении Корсики, он в 1772 году публикует «Общее рассуждение о тактике», которое имеет большой успех в обществе и в литературных кругах. Это нечто большее, чем просто трактат о военном искусстве, и сначала сочинение продается из-под полы. В первой части этого произведения автор критикует абсолютную монархию и как сторонник Просвещения предлагает сделать ее парламентской. Гибер блистает прежде всего своим красноречием. В женщинах он вызывает на редкость сильное влечение – никто не может устоять перед ним, включая Жермену де Сталь, которая накануне Революции вступит с ним в любовную связь. В мае 1773 года Гибер едет в долгое путешествие по Европе. В это время Жюли еще не уступила ему, решив хранить вечную верность Мора. Трагедией всей ее жизни станет это противоборство между верностью тому, кого она любит, и разрушительной страстью к тому, кого она боготворит. Нижеследующее письмо – первое в их любовной переписке, состоящей из почти 200 писем, настоящем памятнике французской литературы.

Париж, вечер субботы 15 мая 1773 года

Вы уезжаете во вторник; и так как я не знаю, какое впечатление произведет на меня ваш отъезд и буду ли я иметь свободу или желание писать вам, то хочу, во всяком случае, еще раз поговорить с вами, а также увериться в том, что вы напишете мне из Страсбурга. Сообщите мне, добрались ли вы туда в добром здравии и смогло ли путешествие вернуть покой душе вашей – больна не она; она страдает лишь от тех зол, которые сама же причиняет; рассеяния и смены впечатлений будет достаточно, чтобы отвлечь ее от этого чувствительного порыва, который может причинять вам боль, потому что вы добры и честны. Да, вы очень милы: я только что перечитала ваше письмо от сегодняшнего утра; нежность Гесснера [поэта] в нем соединяется с энергией Жан-Жака [Руссо]. Ах, боже мой! В вашем письме есть все, что может нравиться и трогать, и прежде всего, зачем вы предлагаете мне дар, которого я недостойна, которого я совершенно не заслужила? Ах! Нет, нет, я ничуть не хочу вашей дружбы; она бы послужила мне утешением, но и сильно раздражила бы мои нервы, а мне нужно отдохнуть, на время забыть вас. Я хочу быть честна с вами, с собой; и, по правде говоря, в моем теперешнем душевном смятении я боюсь, что обманываю себя; возможно, мое раскаяние больше моего проступка; может статься, что тревога, которую я чувствую, больше всего оскорбила бы предмет моей любви. Я только что получила от него [Мора] письмо, исполненное уверенности в моих чувствах; он говорит со мной обо мне, о том, что я думаю, о моей душе с таким знанием и уверенностью, какие имеешь, говоря о том, что чувствуешь живо и сильно. Ах! Боже мой! Какие чары или какой рок избрал вас, чтобы завладеть моими мыслями? Почему только я не умерла в сентябре! Тогда я ни о чем бы не сожалела и мне не в чем было бы упрекать себя… Увы! Я чувствую, что и сегодня могла бы умереть за него; нет ничего, чем я не могла бы пожертвовать для него. Но два месяца назад мне вовсе не нужно было приносить ему жертвы; я не могу сказать, что любила его больше, но я любила его лучше. О! Он простит меня! Я столько выстрадала! Мое тело, моя душа были так обессилены этим нескончаемым страданием! Известия, которые я о нем получала, иногда помрачали мой рассудок; именно тогда я встретила вас, именно тогда вы вдохнули жизнь в мою душу; вы заставили удовольствие проникнуть в нее, и я не знаю, что было для меня отрадней – или быть обязанной вам этим удовольствием, или испытывать его. Но скажите на милость, разве это дружеский тон? Разве таким языком говорит доверие? Что мной движет? Научите меня понимать себя самое; помогите мне опомниться; душа моя расстроена; вы ли тому причиной или ваш отъезд? Я больше не могу это выносить. В этот момент я доверяю вам совершенно, и, возможно, мне никогда больше не следует говорить с вами. Прощайте; я увижу вас завтра, и, может быть, мне будет неловко за то, что я сегодня пишу. Если бы только небу было угодно, чтобы вы были моим другом или чтобы я никогда вас не знала! Что вы мне ответите? Будете ли вы моим другом? Обдумайте это, лишь один раз; разве я прошу слишком много?

Нижеследующее письмо Гиберу, в котором Жюли уже не может скрывать свою ревность, написано через день после того, как ей становится известно о новом кровотечении у Мора. Чтобы справиться с душераздирающей болью, она принимает большие дозы опиума и пишет своему злому гению.

Воскресенье, 20 июня 1773 года

Но, боже мой! Ужели вы умерли или успели позабыть, что в душах тех, кого вы оставили, память о вас сильна и мучительна? Ни единого слова от вас с 24 мая! Очень сложно поверить в то, что в этом совсем нет вашей вины. Если это так, вы не заслуживаете ни сожаления, которое чувствует мое сердце, ни упрека, который оно вам делает. Как я узнала, господин д’Агессо не получал от вас известий. Я принимаю в вас столь искреннее участие, что была бы рада, когда бы вы отдали ему предпочтение передо мной, – он, несомненно, во всех отношениях того заслуживает; но не справедливость руководит чувством; или вы думаете, что если бы меня направляла эта добродетель, я бы тревожилась из-за вашего молчания и нуждалась бы в свидетельствах вашей дружбы? Увы! Я даже не смогла бы объяснить себе, почему думаю о вас в эту минуту. Вчера я получила известие, сразившее меня; я провела ночь в слезах, и, дойдя до полного изнеможения и сумев ощутить что-то, кроме страдания, я подумала о вас, и мне представилось, что, окажись вы здесь, я послала бы к вам записку и вы, может быть, не отказались бы приехать, – скажите мне, очень ли я ошибаюсь? Когда моя душа страдает, напрасно ли я ищу утешения в вашей? […] Вот уже две недели, как я не писала к вам, и вчера полагала, что не стану этого делать, пока не буду иметь от вас известия. Страдание подточило мои силы, и я подчиняюсь зову своей души. В 5:00 я приняла два грана[36] опиума, и на меня снизошел покой, который лучше сна; моя боль сейчас более сносна, и я чувствую себя не столь подавленной. Сейчас я превозмогаю свою душевную муку и могу говорить с вами, могу вам жаловаться; вчера я не находила слов. Я не сумела бы произнести вслух, что боялась за жизнь того, кого люблю; для меня было бы легче умереть, нежели выговорить слова, которые леденят мне сердце. Вы любили: представьте же себе мое состояние; до самой среды я буду в этой неопределенности, которая наводит на меня ужас и тем не менее требует, чтобы я жила! Воистину невозможно умереть, когда тебя любят, но ведь жить ужасно; моя душа отчаянно жаждет смерти, но я прикована к жизни цепями. Пожалейте меня; простите, что я злоупотребляю добротой, которую вы ко мне проявили, – она ли причиной тому, что я чувствую к вам такое доверие, или дело во мне самой?

Говорят, вы не застали короля в Берлине; отправились ли вы к нему в Штеттин, где он должен был находиться до 20-го числа[37]? Но мне неспокойно: мне сдается, что ваши письма из Берлина уже должны были бы добраться сюда. Как бы вы были виноваты, если бы допустили хоть малейшую небрежность! И вы прекрасно помните, что дали честное слово сообщить мне через кого-нибудь, если заболеете. Не прибегайте к предлогу, которым могла бы довольствоваться заурядная дружба, говоря, что не желаете причинять беспокойства, – это отвратительно; я не желаю, чтобы мои чувства щадили; я хочу страдать, когда страдают мои друзья, страдать ради них; и я неизмеримо больше дорожу злом, приходящим ко мне через них, чем всем счастьем мира, к которому они не причастны. Прощайте; у меня все еще опиум в голове: он туманит мне взор и, может быть, делает меня даже глупее обыкновенного; но что за важность? Вас тронул не мой ум, а мои горести.

В этом письме, адресованном Кондорсе, Жюли облекает в слова свои страдания, которые с самых ранних лет ежедневно разъедают ее душу. Жизнь этой женщины исполнена невзгод и унижений, причина которых – ее незаконное происхождение.

Вторник, 19 октября 1773 года

Вы так добры, что беспокоитесь о моем здоровье; оно только что подверглось довольно чувствительному потрясению, и я все еще слаба, испытываю ту привычную слабость, при которой могу желать лишь одного – найти в себе силы покончить с жизнью или дождаться смерти, что для меня совершенно одно и то же.

Я не понимаю, добрый Кондорсе, почему жизнь тяготит вас в той же мере, что и меня; но, имеются ли у вас к тому основания или нет, мне горько знать, что это чувство есть в вашей душе. Имея большие таланты, разнообразные занятия, довольно крепкое здоровье, множество друзей, богатство, приобретенное честными трудами, как случилось, что вы разделяете мое отвращение к этой печальной жизни? Я, знавшая одни лишь мучения, я, 10 лет страдавшая от злобы и тирании, я, наконец, не имеющая никакого состояния, утратившая здоровье и видевшая лишь дурное со стороны людей, от которых должна была ожидать облегчения своей участи, я, чье детство по какой-то невероятной странности было потревожено теми самими стараниями, которыми полагали развить и возвысить мои чувства, я познала ужас и страх, прежде чем обрела способность думать и делать выводы. Судите сами, добрый Кондорсе, довольно ли этого, чтобы иметь столь мало привязанности к жизни, как я? Оправданно ли мое отвращение ко всему, что так любят другие, к удовольствиям рассеяния и тщеславия? В своей жизни я знала лишь одну радость, лишь один интерес – дружбу; она поддерживает и утешает меня; но еще чаще заставляет меня страдать. Вот сколько я наговорила вам о себе, и я бы попросила у вас за это прощения, если бы не сделала это с единственной целью доказать вам свое расположение.

О! Как плохо вы осведомлены! Но граф де Крийон сообщит вам о перемене своих планов; он едет в Россию; он собирается совершить кругосветное путешествие, и вы не увидите его до следующего лета. Я не скрыла от него, как сильно осуждаю опасную эту затею, но в конце концов сказала, что была неправа и что в его летах редкое счастье – иметь достаточно свободы душевной, чтобы вполне удовлетворять своему любопытству. Я надеюсь, что графу не придется, как господину де Гиберу, прерывать свой путь из-за сильной лихорадки, да еще дважды, – я не удивлюсь, если тот все еще находится в Вене, в своей постели. Он должен был быть здесь с 15-го числа.

Непременно напишите господину де Клозонетту, чтобы поддержать его в чужих краях; он не вернется этой зимой; мне показалось, он об этом печалится.

Господин Д’Аламбер нежно обнимает вас.

Все спешат в Ла-Шеврет [загородный дом госпожи д’Эпине[38] ] и возвращаются очарованные. Что касается меня, я скучаю по столь милому мне зрелищу, по удовольствию всех моих вечеров, по моему дорогому посланнику, более оживленному и любезному, чем когда-либо, – он на три недели уехал в Фонтенбло.

Прощайте, мне очень не хватало вашего общества во время болезни. Мне недостает вас в любые минуты моей жизни. Засим прощайте.

Нижеследующее письмо Гиберу не датировано, но оно написано через несколько дней после смерти Мора. Последний уезжает из Мадрида 3 мая 1774 года, чтобы вернуться к Жюли даже с риском для здоровья. 23 мая Мора делает вынужденную остановку в Бордо, где находится на грани жизни и смерти. Он кое-как пишет ей короткую записку: «Из Бордо, возвратившийся и едва живой…» Его агония длится три дня. Прежде чем испустить свой последний вздох, он пишет Жюли: «Я желал увидеть вас снова; смерть оказалась сильнее. Какая ужасная судьба! Но вы любили меня, а я нежно люблю вас. Я умираю ради вас». 27 мая Мора уходит из жизни. 2 июня Жюли получает эту последнюю записку вместе с его кольцом, сплетенным из ее волос и золотой проволоки. Ее гложут боль и чувство вины за то, что она изменила человеку, который так любил ее. Отныне и до конца своих дней (ей остается жить два года) она будет считать себя ответственной за эту преждевременную смерть и постоянно думать о самоубийстве.

Как, вы называете меня «недоверчивой», еще и по отношению к себе! Вспомните же, с каким самозабвением я отдалась вам: в моем поведении не только не было недоверия или благоразумной осторожности, но я не знала бы даже сожалений и угрызений совести, если бы подвергала опасности лишь свое счастье. О! Друг мой! Не знаю, любила ли я кого-нибудь сильнее; но человек, который мог сделать меня неверной и виновной, человек, ради которого я живу, утратив цель и смысл всего своего бытия [Мора], без сомнения, более всех сумел завладеть душой моей; это он отнял у меня свободу и жить ради другого, и умереть, когда я утратила все надежды и желания. Меня, без сомнения, удержало то самое очарование, которое привлекло меня к вам, то всемогущее, только вам присущее очарование, которое я неизменно ощущаю рядом с вами, – оно пьянит мою душу и заставляет ее забываться до такой степени, что изгоняет из нее даже самое воспоминание о моих несчастьях. Друг мой! Вам довольно трех слов, чтобы воскресить мою душу; вы наполняете ее столь живым интересом, столь нежным и глубоким чувством, что я больше не могу ни помнить о прошлом, ни заглядывать в будущее. Да, друг мой, я вся живу только вами: я существую, потому что люблю вас; и это так истинно, что мне кажется невозможным не умереть, если я лишусь надежды видеть вас. Счастье, которое я ощущаю после встречи с вами, желание, ожидание увидеть вас снова помогают мне переносить мои страдания. Увы! Что станется со мной, когда вместо надежды на встречу с вами мне останутся лишь мучительные сожаления о том, что я вас не видала! Мой друг, с вами я не могла бы умереть, без вас не могу и не хочу жить. Ах! Если бы вы знали, как я страдаю, как страшно разрывается мое сердце, когда я остаюсь наедине с собой; когда ни ваше присутствие, ни ваши мысли более не могут служить мне опорой! Ах! В эти минуты воспоминание о господине Мора становится столь живым, столь ощутимым, что моя жизнь и мое чувство к вам приводят меня в ужас. Я начинаю ненавидеть безумие и страсть, которые сделали меня столь виновной, посеяв тревогу и страх в этой чувствительной душе, которая полностью принадлежала мне. Мой друг, понимаете ли вы, до какой степени я люблю вас? С вами я забываю свои сожаления и раскаяние, которые рвут мое сердце на части; увы! их достало бы, чтобы избавить меня от этой ненавистной мне жизни; вы и мое страдание – вот все, что осталось мне во всем мире: для меня в нем нет иных радостей, иных привязанностей, иных друзей, они мне не нужны: любить вас, видеть вас или перестать существовать – вот последнее и единственное желание моей души. Ваша душа не отвечает мне взаимностью, я это знаю и не ропщу. По странности, которую я не могла бы вам изъяснить, я отнюдь не желаю найти в вас все, что потеряла; это значило бы желать слишком многого. Какое существо когда-либо лучше меня чувствовало цену жизни в полной мере? И разве не довольно уже того, что мне выпало счастье однажды благословить и полюбить природу? Сколько тысяч людей прошли по земле, так и не возблагодарив ее! О! Как сильно меня любили! Огненная душа, полная энергии, которая обо всем судила, всему узнала цену и, преисполнившись отвращения к миру, вся отдалась потребности и радости любить, – друг мой, вот как меня любили. Так прошло несколько лет, исполненных прелести и страдания, неотделимых от страсти, столь же сильной, сколь и глубокой, когда явились вы, чтобы влить яд в мое сердце и погрузить мою душу в тоску и раскаяние. Боже мой! Чего я только не выстрадала из-за вас! Я видела, что вы, заставивший меня забыть о моем чувстве, вы не принадлежите мне – сознаете ли вы весь ужас этого положения? Как можно жить среди стольких несчастий? Как можно все еще находить прелесть в словах «Друг мой, я люблю тебя», произносить их так искренне и нежно, что они не могут не трогать души вашей? Прощайте.

Это письмо Гиберу – одно из самых известных и волнующих в их переписке. Жюли, охваченная раскаянием, позволяет чувству вины полностью завладеть ей. Будучи суеверной, она сходит с ума, уверовав в то, что стала любовницей Гибера в тот же день, 10 февраля 1774 года, и даже в тот же час, когда у находившегося в Мадриде Мора случилось сильное кровоизлияние, которое едва не убило его. Она верит, что, физически отдавшись Гиберу за тысячи километров от своего любимого, обрекла этого прекрасного юношу, единственного человека, который ее по-настоящему любил, на неминуемое угасание. Тем не менее именно с Гибером она в 40 лет познает физическое наслаждение, которое довольно парадоксальным образом в равной мере возвращает ее к жизни и убивает.

Полночь [10 февраля] 1775 года

Бьет полночь; друг мой, меня только что поразило воспоминание, от которого у меня стынет кровь. 10 февраля прошлого года я была отравлена ядом, действие которого продолжается до сих пор. В этот самый момент он изменяет ток моей крови, заставляя ее быстрее стремиться к моему сердцу, в котором воскресают раздирающие душу сожаления. Увы! Волею рока удовольствие самое живое и самое сладостное оказалось связанным с самым жестоким несчастьем! Какое ужасное смешение! Разве не могла бы я сказать, вспоминая ту жуткую и чувственную минуту: «Я увидела, что ко мне направляется молодой человек; участие и чувствительность светились в глазах его; лицо выражало кротость и нежность; душа, казалось, трепетала от страсти. При взгляде на него меня охватил какой-то страх, сопряженный с удовольствием; я осмелилась поднять глаза и устремить взор на него; я приблизилась – мои чувства и душа застыли; я увидела, что его опередила, и, так сказать, одела собою Скорбь в траурных одеждах, она протянула руки, желая оттолкнуть, остановить меня, я же ощущала гибельное влечение. В своем смятении я спросила: “Кто же ты, наполнивший мою душу таким очарованием и страхом, такой сладостью и такой тревогой? Какие вести ты мне несешь?” “Несчастная, – было сказано мрачно и горестно, – я то, что тебя ждет; тот, ради кого ты жила [Мора], только что был поражен смертью…” Да, друг мой, я слышала эти роковые слова; они запечатлелись в моем сердце; оно все еще содрогается, вспоминая их, и оно любит вас!

Молю, придите ко мне завтра; мне грустно и неспокойно. Ах, боже мой! Год тому назад в эту минуту господин де Мора стоял на пороге смерти; и в ту же минуту, в 200 лье от него я с ним поступила более жестоко и преступно, чем невежественные варвары, которые свели его в могилу. Сожаления убивают меня, мои глаза и сердце источают слезы. Прощайте, друг мой, я должна была любить вас.

Гибер – человек непостоянный, переменчивый, неуловимый. Ради него Жюли де Леспинас все принимает, на все соглашается. Она ревнует, но терпит его любовницу, госпожу де Монсож. Когда Гибер задумывается о женитьбе, на которую его прежде всего толкают финансовые соображения, она смиряется с условием, что сама выберет для него жену, – еще одна ненужная уступка с ее стороны. Весной 1775 года он сообщает ей, что 1 июня женится на состоятельной мадемуазель де Курсель[39]. Жюли потрясена и уничтожена этим известием. В течение нескольких недель ее физическое и психологическое состояние вызывает крайнее беспокойство. С 1 июля она снова начинает писать ему. Эти очень подробные письма на несколько страниц – не что иное, как долгий крик боли. Крик физически нездоровой, сломленной, пораженной горем женщины. Теперь, когда Гибер женат, сможет ли Жюли отказаться от своей страсти, порвать с этим человеком, положить конец этой переписке? Вовсе нет. Она будет любить этого человека до самой смерти и за 11 оставшихся ей месяцев напишет ему еще 70 писем.

Четверг, 14 июля 1775 года

Друг мой, мне бы хотелось искать и находить вас повсюду, постоянно говорить с вами, всегда видеть и слышать вас. Я писала вам в Бордо, в Монтобан, и сегодня снова в Бордо, и все это, быть может, напрасно, ведь если вы должны приехать сюда 1-го числа, то будете в пути 26-го или 27-го числа. Тем лучше. Вы не получите моих писем, но я увижу вас, и мне совсем не верится, что это удовольствие может лишь повредить мне: вы так нежны, так чувствительны, так милы, что, может быть, я не буду чувствовать ничего иного. Но почему я не получила от вас никаких вестей с последней почтой? Неужели же вы не найдете времени, чтобы прийти на помощь страдалице? О! Ибо я страдаю, и сильно: мои внутренности, как могут, стараются отвлечь меня от моих душевных терзаний. Вчера боль была ужасной; я провела утро в ванне, и мне сделалось немного легче. Мой друг, приезжайте же! И однако мы почти не сможем видеться: вас ждут жена, постановка трагедии, ваши обязанности – что останется несчастному существу, живущему лишь затем, чтобы любить и страдать? Да, я чувствую, что обречена любить вас, пока дышу, – когда я изнемогаю от страданий, то люблю вас с нежностью, а когда оживаю душой, то люблю вас страстно. Друг мой, и в последнюю минуту своей жизни я все так же буду любить вас. Прощайте. Если вы это читаете, не говорите себе, что поспеете раньше почтовой кареты, и пришлите ответ. Прошу, постарайтесь не приходить, когда я буду не одна. Я оставляю вас, у меня ужасные боли. Прощайте же, мое сердце принадлежит вам, и, думаю, не оттого, что я любила вас раньше.

Помимо туберкулеза, Жюли страдает от нервных припадков и частых судорог. Она цепляется за Гибера, за эту невозможную любовь, и продолжает чувствовать вину перед Мора. 11 февраля 1776 года Жюли составляет завещание. Д’Аламбер, которому она пишет нижеследующее письмо, назначен ее душеприказчиком. Он останется рядом с ней до самого конца; последним, что она якобы едва слышно сказала ему в смертельной агонии, было слово «Прости».

6:00, четверг, 16 мая 1776 года

Я всем обязана вам. Я настолько верю вашей дружбе, что употреблю весь остаток сил своих на то, чтобы еще несколько времени влачить жизнь, в которой мне больше не на что надеяться и нечего бояться. В моем несчастье для меня нет ни спасения, ни утешения; но я также чувствую, что ради вас должна сделать усилие над собой и продлить дни, которые мне ненавистны. Однако, не имея сил вполне полагаться на свою волю, которая может легко уступить моему отчаянию, я на всякий случай прошу вас сжечь, не читая, все бумаги, хранящиеся в большом черном портфеле. У меня нет сил прикоснуться к ним. Я бы умерла, увидев снова почерк моего друга [Мора]. В розовом бумажнике, который я храню у себя в кармане, вы также найдете некоторые его письма – сожгите их. Не читайте их, но из любви ко мне сохраните его портрет. Я также прошу вас исполнить то, о чем я прошу в завещании, которое вы держите в своих руках. Я оставляю наличными деньгами только 50 луидоров, когда должна вам 1000 ливров; но мне должны уплатить гораздо более того, что я могла задолжать. Господа де Вэн и Матиньон помогут вам получить то, что мне причитается. Господин Делаборд, герцог Орлеанский и господин д’Альбон должны мне деньги за последние три месяца. Я вхожу в эти детали, потому что крайне огорчилась бы, если бы мои долги и небольшие суммы, которые я оставляю по завещанию [прислуге], остались бы невыплаченными.

Не помню, принадлежит ли мне секретер, в котором вы найдете это письмо; не зная этого наверняка, прошу вас отослать его господину де Гиберу в знак моей дружбы к нему.

Прощайте, друг мой, не жалейте обо мне. Помните, что, уходя из жизни, я обретаю покой, на который уже более не могла надеяться. Сохраните память о господине де Мора как о самом добродетельном, самом чувствительном и самом несчастном человеке, который когда-либо существовал. Спросите господина де Магаллона, может ли он получить обратно мои письма [к Мора]. Я уверена, что они были у него при себе, в большом бумажнике. Узнайте, что с ними сталось в Бордо; и, если вам удастся вернуть их, сожгите, не читая. Прошу вас снова: забудьте меня. Живите дальше: жизнь должна по-прежнему интересовать вас. Ваши добродетели не могут не привязывать вас к ней. Прощайте, отчаяние иссушило мои сердце и душу; я больше не могу выказывать чувства. Моя смерть есть лишь доказательство того, как я любила господина де Мора. А его смерть даже слишком хорошо доказывает, что он отвечал на мое чувство сильнее, чем вы когда-либо могли думать. Увы! Когда вы прочтете это, я уже сброшу свою тяжелую ношу. Прощайте, друг мой. Прощайте!

ЛЕСПИНАС.

Передайте от меня поклон госпоже Жоффрен – она любила моего друга.

Я хочу, чтобы меня похоронили с кольцом на пальце; распорядитесь доставить все посылки по указанным адресам. Прощайте, мой друг, прощайте навсегда.

Когда приходят ее последние часы, муза просветителей равнодушно разрешает соборовать себя. Собрав остатки сил, Жюли пишет последнее, очень короткое письмо Гиберу. Она умирает несколько часов спустя, в ночь с 22 на 23 мая 1776 года.

Вторник, 21 мая 1776 года, четыре часа пополудни

Друг мой, я люблю вас; это успокоительное средство притупляет мои страдания. Вы один можете превратить его в яд, самый быстрый и сильный из всех. Увы! Моя жизнь так невыносима, что я готова взывать к вашему состраданию и великодушию, чтобы вы оказали мне эту услугу. Это положило бы конец мучительной агонии, которая вскоре ляжет бременем на вашу душу. Ах! Друг мой, дайте же мне обрести покой! Из добродетели будьте хоть раз жестоки. Я ухожу. Прощайте.

5. Изабелла Пармская

От женщины к женщине

Прощай, целую, припадаю к твоим ногам.

Изабелла Пармская – Марии-Кристине Австрийской, 30 декабря 1762 года

Изабелла Пармская умирает от оспы, не дожив до 22 лет. В глазах и в сердцах современников это образцовая принцесса: покорная, тихая, обаятельная, скромная, ласковая, любящая и всеми любимая. Она музыкально одарена, чудесно поет и рисует, образованна, но не стремится этим блеснуть, говорит на четырех языках (испанском, французском, итальянском, немецком), очень набожна, ревностно исполняет все религиозные обряды, ненавидит азартные игры, балы, охоту и езду верхом, неизменно великодушна и полна сочувствия к окружающим. С самого раннего возраста ею владеет одно всепоглощающее стремление: суметь всем угодить и всем понравиться. Для этого она готова на все, в том числе лицемерить и внимательно изучать характеры и особенности других, чтобы искуснее ими манипулировать.

Единственный человек, к которому Изабелла относится иначе, а именно с безусловной любовью, и который в каком-то смысле и срывает с нее личину – это сестра ее мужа, эрцгерцогиня Мария-Кристина. Эта любовь получает материальное воплощение в тайной переписке из почти 200 писем, которыми они будут обмениваться с июля 1760 года до трагической смерти Изабеллы в ноябре 1763-го. Хотя до нас дошло лишь одно письмо, написанное рукой Марии-Кристины, все письма Изабеллы донельзя ясно говорят об истинном характере отношений между невестками: их связывает сильная и, несомненно, отнюдь не платоническая любовь, составляющая для них то единственное пространство свободы, которое эти две женщины смогли себе создать. Нарушение двойного табу, которым по меркам того времени была любовная связь между женщинами и к тому же родственницами через брак, – это способ хоть немного облегчить свое положение «принцесс-заложниц» (как их назвала Шанталь Тома), принесенных в жертву европейской политике и государственной необходимости.

По матери Изабелла приходится внучкой королю Франции Людовику XV, а по отцу – королю Испании Филиппу V. Это родство граничит с инцестом, ведь первый был правнуком Людовика XIV, а второй – его же внуком. Она появляется на свет 31 декабря 1741 года в одной из королевских резиденций неподалеку от Мадрида. Ее матери Луизе-Елизавете всего 14 лет; она рожает дочь в муках, которые длятся почти 48 часов. Когда девочке всего два месяца от роду, ее отец Филипп отправляется командовать испанскими войсками, которые сражаются во Франции и в Италии за австрийское наследство. Изабелла познакомится с ним лишь через восемь лет, когда военный конфликт наконец исчерпает себя. Что касается матери, она то не замечает дочь, то колотит ее. Лишенная родительской нежности, девочка растет в суровом одиночестве. Единственные люди, которые проявляют к ней любовь, – это ее бабка Изабелла Фарнезе, властная, обожающая политику женщина, и Айя, гувернантка маркиза де Гонсалес.

Война окончена. В октябре 1748 года подписан Ахенский мир, по которому Филиппу и Луизе-Елизавете достается герцогство Парма, и 26 ноября новоиспеченная инфанта и ее дочь Изабелла навсегда покидают Испанию. Однако они не спешат в свое новое владение. Инфанта Елизавета желает заехать в Версаль, чтобы повидать свою семью, в первую очередь сестру-близнеца Генриетту и обожаемого отца Людовика XV. Она также не против затеять пару интриг, чтобы придать некоторый блеск своему новому сану, который кажется ей недостойным дочери французского короля. Луиза-Елизавета не представляет, что ей делать в Парме – эту землю она начинает ненавидеть еще до того, как нога ее ступает туда. Что же до восьмилетней Изабеллы, то Версаль совершенно ошеломляет ее. Семья матери ей рада, и она присутствует на всевозможных балах, празднествах, концертах и придворных спектаклях, включая и те, которые маркиза де Помпадур ставит на сцене своего небольшого любительского театра. Дедушкина фаворитка кажется Изабелле ослепительной. Это чарующее пребывание при Версальском дворе продлится девять месяцев, и хотя мать и дочь совсем не хотят уезжать, 7 октября 1749 года им все же приходится пуститься в путь. С этого дня у Изабеллы завязывается переписка с ее тетками, бабкой, и в особенности дедом, Людовиком XV. Она пишет им сначала из Пармы, а позже, когда выйдет замуж, – из Вены (значительная часть этих писем была утрачена или уничтожена). С самого раннего возраста она вообще пишет помногу, и не только письма.

Изабелла и ее мать-инфанта прибывают в Парму в первых числах ноября 1749 года. Город ужасает их – они не видят в нем ничего, кроме разрухи и нищеты. Маленькая Изабелла нежно привязывается к отцу, с которым наконец знакомится. В скором времени у нее появляются брат Фердинанд и сестра Луиза. Ее мать часто и надолго уезжает из Пармы в Версаль, где ведет переговоры о браке старшей дочери с эрцгерцогом Иосифом, сыном и наследником императрицы Марии-Терезии Австрийской. Тем временем Изабелла, которой уготовано такое блестящее будущее, по-матерински заботится о младших брате и сестре, сообщая об этом родителям в коротких записочках, – к сожалению, ни одна из них не сохранилась. Изабелла извлекает для себя большую пользу из занятий, которые дают ее брату Фердинанду приставленные к нему гувернер Огюст де Керальо и наставник аббат Кондильяк, который известен как непревзойденный педагог. Воспитатели не стремятся превратить инфанта в философа на троне, их миссия скромнее: поощрять в нем интерес к техническим дисциплинам и познанию мира посредством разума, чтобы этот ребенок когда-нибудь стал прогрессивным государем. Если юный Фердинанд изнывает на уроках, то Изабелла слушает, впитывает и спорит. Она убеждена, что хорошее правление невозможно без глубоких, основательных познаний. Ей интересно все: устройство государства, армия, торговля, математика, религия, мораль, обычаи, рисование, живопись, пение, музыка (она превосходно играет на скрипке). Как настоящая просвещенная женщина, она занимается ходьбой, которая так полезна для тела и ума. До самого конца своей очень короткой жизни она пишет небольшие эссе в несколько страниц: «Рассуждения об образовании», «Замечания о политике и военном искусстве», «Христианские размышления» и даже «Трактат о мужчинах»[40], пронизанный радикальным феминизмом. Она также пишет автобиографию на 17 страницах, которой дает озорное название «Приключения Ветрености». У Изабеллы нет никаких интеллектуальных или литературных притязаний – она пишет прежде всего потому, что томится от скуки в своем наполненном роскошью одиночестве. 9 декабря 1759 года ее мать-инфанта, которая должна была вот-вот вернуться в Парму из Версаля, внезапно умирает. И хотя с самого рождения у Изабеллы складываются очень сложные отношения с матерью, она охвачена таким горем и так пугающе худеет, что за ее здоровье начинают опасаться. С этого момента мысли о смерти, такой жестокой и неминуемой, будут неотступно преследовать ее.

13 сентября 1760 года Изабелла навсегда покидает Парму, причем без всякого сожаления – даже несмотря на то, что ей горько расставаться с отцом, братом и сестрой. 7-го числа она выходит замуж по доверенности за эрцгерцога Иосифа и едет в Вену, одержимая стремлением завоевать любовь своей новой семьи. Она методично работает над тем, чтобы стать идеальной австрийкой: учится говорить по-немецки без акцента и при помощи карт следит за ходом Семилетней войны, в которой Австрия противостоит Пруссии. Едва оказавшись при венском дворе, Изабелла сразу же вызывает к себе большую симпатию. Ее свекровь Мария-Терезия Австрийская с первого взгляда проникается к ней родственной и даже материнской любовью, а муж Иосиф, человек сложный и нечувствительный к женским чарам, так сильно влюбляется в жену, как после ее смерти не полюбит никакую другую женщину. Все сходятся во мнении, что Изабелла – идеал жены, невестки и принцессы, само совершенство. Благодаря своему уму, энциклопедической культуре и очень тонкому пониманию человеческой натуры эта девушка во всех обстоятельствах умеет казаться такой, какой ее желают видеть. Свекрови она с готовностью подчиняется, а мужа нежно любит, демонстрируя полнейшее сознание своего единственного долга – родить австрийским Габсбургам наследников.

Письма Изабеллы к ее невестке эрцгерцогине Марии-Кристине, единственной, кого она любит искренне и самозабвенно, показывают, какой бунтаркой она на самом деле была, как страдала от своей участи принцессы-заложницы. Но кто же она на самом деле? Редкостная лицемерка и манипулятор невиданного масштаба под маской «совершенной покорности» (по выражению Элизабет Бадинтер)? Глубоко влюбленная женщина, которая переживает свои страсти втайне от всех, изливая их на бумаге? Письма Изабеллы Марии-Кристине по большей части не датированы. Хотя она прибывает в Вену лишь в октябре 1760 года, своей невестке она начинает писать уже в июле, еще не покинув Италию. В это время при венском дворе находятся 12 из 16 детей австрийской императорской четы. Почему Изабелла пишет именно Марии-Кристине, которая хоть и одного с ней возраста, но не знакома лично и является всего лишь одной из эрцгерцогинь, как и все ее сестры? Может быть, ей становится известно, что Мария-Кристина по прозвищу Мими – любимица императрицы? По приезде в Вену Изабелла очень быстро заводит привычку писать ей письма или записки, часто на крошечных клочках бумаги, чтобы провести минутку тет-а-тет в величайшей тайне от всех, при том что девушки и так ежедневно встречаются, участвуя в жизни двора как члены императорской семьи. Они обе обожают музыку.

[Октябрь-ноябрь] 1760 года

Юмор нынче очень в моде, особенно в августейшей семье, в которую я имела честь войти и которой вы являетесь прекраснейшим украшением. Это утверждение, коим я нимало не желаю польстить вам, могут назвать слишком смелым и возразят, что ум моей сестры [эрцгерцогини] Марии-Анны и красота моей сестры [эрцгерцогини] Елизаветы превосходят и ваши достоинства, и ваши прелести, – но если допустить, что юмор есть качество, приличное нашему полу, то никто не обладает им в большей мере, чем вы. У кого не было счастливого случая испытать его на себе? Кто может в нем усомниться? Остается лишь выяснить, можно ли его почитать за достоинство. Мне довольно уже того доказательства, что оно присуще всем людям. Ведь коль скоро все ошибаются, то все правы, и если верно, что достойных людей очень мало, то верно также и то, что они применяются к обычаю и находят недостойным к нему не примениться. Я, соответственно, обращаюсь к вам как к самому очаровательному из всех созданий – и заметьте, что это не звонкие слова, но самая очевидная истина, – чтобы молить вас о милости. Прошу вас, пощадите мое бедное сердце! Любовь, этот жестокий бог, преследует меня, желая отомстить мне, ведь я так долго бросала ей вызов. Поэтому не используйте все свое оружие, если не желаете, чтобы я от удовольствия замертво пала у ног ваших, и соблаговолите играть свои концерты плохо. Если клавесин и был мне когда-то неприятен, он стал мне слишком мил с тех пор, как я услышала вашу игру, и мог бы довести меня до смерти. Подобная смерть была бы очень сладостной, но, погибнув, я не смогла бы любить вас. Так оставьте же мне жизнь, чтобы я могла вечно обожать вас.

Ну разве это не настоящая поэзия? Поскольку мне не до́лжно говорить о прошлом, настоящем или будущем, я не могла написать ничего иного, хотя моя дружба к вам есть прошлое, настоящее и будущее.

Изабелла пишет Марии-Кристине по-французски, пересыпая свою речь германизмами, или, реже, по-немецки. После внезапной смерти ее матери-инфанты в декабре 1759 года она становится очень тревожной. Она убеждает себя в том, что умрет, не дожив до 22 лет. В своих письмах она дает волю этим мрачным мыслям, за которые Мария-Кристина, похоже, корит ее.

[Январь 1761 года]

Вот прелестный альманах, который я имела честь обещать вам. Прошу вас отнестись к нему со вниманием, он того достоин. Но я вне себя от гнева: я искала вас на эстампе с изображением замужества, и все напрасно! Вы не можете не чувствовать, сколь огорчительно это для сердца, которое любит вас так нежно, как мое. Вчера ночью я опять думала о смерти, но чем больше я о ней думаю, тем сложнее мне с ней примириться, ведь тогда мы расстанемся, а я убеждена, что ничья дружба не смогла бы заменить вам мою. Прощай, тебе[41] давно известно – слава у меня не самая веселая, и, стало быть, тебя не должно так уж удивлять, что я забавляю себя на такой жестокий манер. […] Прощай.

Нижеследующему письму к Марии-Кристине Изабелла дает название «Об участи принцесс». Из него становится понятно, до какой степени эта девушка, которой еще не исполнилось 20 лет, зрело и трезво смотрит на мир. В это время Мария-Кристина переживает большую любовную драму, так как ее возлюбленный, принц Людвиг-Евгений Вюртембергский, вынужден покинуть двор по приказу императрицы Марии-Терезии – она находит этого поклонника своей дочери слишком большим оригиналом. Изабелла довольно бесстрастно рисует печальный удел принцесс-заложниц, какими они обе, собственно, и являются. Из письма становится ясно, что двуличие Изабеллы, несомненно, пугающее, – это, прежде всего, способ сделать свою жизнь чуть менее невыносимой.

[Февраль 1761 года?]

Вы пожелали, любезная сестра, чтобы я искренне изъяснила вам свое мнение о вашей участи. Я без колебаний открою сердце своему самому нежному и милому другу. Напрасно было бы искать счастливых красок, способных расположить вас к стране, которая сама к себе нимало [sic!] не располагает, так что даже самые выгоды союза с нею едва ли были бы утешительны, коль скоро вам пришлось бы там поселиться. Но поскольку сейчас не время толковать вам о нравах и обычаях сей нации и вы желаете в точности знать все, что я думаю о жребии вашем, я бы сказала, что полагаю его выгодным и достойным. Какая будущность ожидает дочь могущественного монарха? Удел ее, бесспорно, есть самый незавидный. Она с рождения становится рабой предрассудков своей нации, и жизнь ее есть не что иное, как нагромождение пустых церемоний и бесчисленных правил этикета, к которым обязывает ее ранг. И если из-за своего высокого положения она оказывается в свете еще до того, как учится говорить, знатность лишает эту несчастную возможности сойтись с теми самыми людьми, которые ее окружают. Ранг не только не дает ей ни малейших преимуществ, но и лишает ее величайшего из жизненных удовольствий, которое даровано людям, живущим в обществе. Даже в собственном своем семействе она нередко находит всяческие огорчения. Коль скоро семейство многочисленно, разница в характерах и интриги, слишком частые при дворе, подвергают ее ежедневной опасности либо оказаться втянутой в них против своей воли, либо самой до них опуститься. Если же семейство невелико, царящее в нем согласие не может возместить ей времени, которое приходится тратить на утомительные хлопоты или скучные церемонии. Вот портрет и положение юной принцессы, не имеющей даже в семье своей того прибежища, которое и человек самого низкого положения находит в кругу своих близких, – хотя ей приходится жить в окружении стольких людей, она, так сказать, не имеет среди них ни знакомцев, ни друзей. Это еще не все. В конце концов ей начинают подыскивать партию, тем самым обрекая ее на то, чтобы все оставить – и близких людей, и отечество, – и для кого? Для незнакомца, для человека, чей характер или образ мыслей ей неизвестен, для семьи, которая, возможно, только и будет что ревновать к ней или по меньшей мере смотреть на нее с предубеждением. Ее приносят в жертву ради так называемого общественного блага, но куда чаще тому причиной неумелая политика министра, не способного найти иных способов соединить два правящих дома, нежели как связав их союзом, который он объявляет нерасторжимым и который при первом намеке на политическую выгоду нарушается так же легко, как необдуманно данное обещание. Она покидает свой дом, расстается со всем, что ей дорого, даже не зная наверняка, что понравится тому, кому ее избрали в жены. Можно ли вообразить испытание [более] суровое, если поразмыслить над этим? Но пусть даже ей всю жизнь суждено провести незамужней, может ли она надеяться на лучшую долю, нежели та, что предложена сейчас вам? Я даже думаю, что для вас лучше было бы навсегда остаться в вашем теперешнем положении, – верьте или нет, но жизнь в Вене не хуже любой другой. Я прожила в Италии 11 лет и могу вас уверить, что нельзя было бы скучать там более, чем я. Однако я хорошо распорядилась собой, и часы, которыми я могла располагать по своему усмотрению, вознаграждали меня за все. У вас достаточно талантов, чтобы не тяготиться одиночеством, а кроме того, все будет зависеть от того, как вы к этому отнесетесь. Вы тревожитесь о делах? Но ведь вы зависите от других, и нет ничего проще, чем подчиняться. Вот почему я отнюдь не жалею вас и нахожу весьма неправильным заранее сетовать на свою судьбу, тем паче что вы будете жить рядом с тем, кто вас обожает [с ней, Изабеллой] и кого любите вы сами. Поверьте, что картина, какую может являть жизнь принцессы, особенно когда самостоятельно в этом убедишься, заставляет не только не печалиться о вашем положении, но и считать его весьма счастливым. Нужно лишь призвать на помощь религию и думать так же, как если бы вы выходили замуж: «Бог призвал меня к этому, и Он поможет мне», с той разницей, что вы ни с кем, кроме себя самой, не связаны и ежедневное принуждение, которому вы будете подвергаться, невелико. Вот как я на это смотрю; вы можете с этим не согласиться, но я говорила с вами от чистого сердца.

Нижеследующее письмо Изабеллы Марии-Кристине также несколько выбивается из их привычной переписки, так как по сути представляет собой настоящий психологический трактат о ее муже эрцгерцоге Иосифе, будущем австрийском императоре. Изабелла указывает на все особенности его непростого характера, с которыми она виртуозно научилась справляться. Этот сдержанный, ранимый, подозрительный человек без чувства юмора может быть жестоким со своими родными, в особенности с сестрами. Изабелла не упоминает об одном важном обстоятельстве, вероятно потому, что для них это и так очевидно: Иосиф никак не может найти свое место рядом с Марией-Терезией, своей всемогущей матерью. Их отношения состоят из почти непрерывной череды конфликтов. Единственной женщиной, которой удалось завоевать и смягчить его, окажется Изабелла, и после ее смерти в ноябре 1763 года он навсегда останется безутешным. Из ее писем становится ясно, что любовь не была взаимной и что Иосиф был жестоко обманут. Мария-Терезия сделала все, чтобы ее сын не смог прочесть ни одно из писем жены, включая «Советы Марии», которые она пишет для своей обожаемой невестки, чтобы научить ее манипулировать Иосифом и их матерью. Как бы то ни было, Мария-Кристина сумеет использовать их: она не только станет единственной из всех сестер, кому позволят выбрать мужа по любви, но и до конца жизни будет пользоваться большим уважением Иосифа.

[Февраль 1761 года?]

1. Как вы знаете, у него спокойный характер, поэтому вам никогда не покорить его сердца, если вы станете ему противоречить. 2. Было бы слишком опасно всегда скрывать от него правду – так его уважения не добиться, – но делать это нужно мягко, в немногих словах и наедине. 3. Будьте снисходительны к его ребячествам. Не обращайте на них внимания, и они окончатся быстрее, чем если бы вы обнаружили свою досаду – в этом случае он будет упорствовать как никогда, чтобы позлить вас. 4. Было бы кстати время от времени ласкаться к нему, но не делайте это слишком часто, иначе он примет это за лесть или притворство. 5. Самое главное – завоевать его уважение. Его сердце недостаточно чувствительно, чтобы в него могло быстро проникнуть дружеское чувство, но едва только он начнет уважать вас, и дружба возникнет сама собой, в чем я могла достаточно убедиться на своем собственном опыте[42].

Как завоевать его уважение

[…]

1. Выказывайте большое уважение ко мне.

2. Не стоит слишком подчеркивать нашу взаимную склонность.

3. Выказывайте свои дружеские чувства ко мне, но так, чтобы казалось, будто их внушает не одна только взаимная нежность, а лишь те качества, которые вы во мне как будто бы находите.

4. Часто укоряйте меня, когда речь заходит о вещах, которые были бы ему приятны, но о которых я с ним спорю шутки ради. При этом вы должны обращаться ко мне напрямую, с полной серьезностью доказывая мою неправоту, – можете, например, заметить, что для примерной супруги, которой я себя с гордостью почитаю, во мне очень мало желания угодить мужу. Я позабочусь о том, чтобы дать вам случай к таким замечаниям.

5. Относитесь к моим сестрам с большим вниманием и мягкостью, но так, чтобы это можно было приписать не дружбе, а некоторому уважению к ним. Не произносите ни слова об их недостатках, а коли ему случится самому заговорить о них, не дайте ему продолжать, как бы из скромности сказав: «Кто из нас совершенен?» и т. п., и не поддерживайте таких разговоров.

6. Вы должны со всеми держаться так, будто вам совершенно нечего скрывать; людского общества не ищите, но и не сторонитесь.

7. Не подшучивайте над ним с другими, и даже пользуйтесь случаем, когда видите, что он мог бы услышать вас, чтобы сказать о нем что-то хорошее, но так, будто не замечаете, что он может это расслышать.

Вот в общих чертах то, что мне быстро пришло в голову. Я льщу себя надеждой, что вы не пожалеете и не станете сомневаться, что я его знаю и что у меня нет иного желания, во всяком случае никаких иных видов, кроме вашего блага. Положитесь на мою опытность, если верите в искренность моей дружбы, которую я уже имела случай доказать вам и порукой которой будет вся моя жизнь; и если обнаружится какое-то препятствие или дело пойдет не так, как нам бы того хотелось, то прошу вас не лишать меня удовольствия узнать об этом. Мы вместе поразмыслим над тем, как тут быть.

Только не думайте, что речь идет единственно о ваших интересах, ведь с ними тесно связаны и мои, и если он привяжется к вам, то вы, с вашим умом и талантами, сможете оказаться весьма полезной для нас обеих. Если вы любите меня, предоставьте мне доказательство. Когда я стремлюсь завоевать его дружбу и тем более его уважение, я делаю это как ради вас, так и для себя самой. Вы обладаете всеми качествами, которые для этого необходимы, так извольте же пускать их в ход.

Вы видите, что я очень искренна с вами и открываюсь вам совершенно – за всю мою жизнь я дарила такой доверенностью лишь четыре или пять особ. Ради бога, не вздумайте ничем жертвовать мне, ведь каким бы счастьем для меня это ни было, в этом случае я не смогла бы послужить вам и огорчилась бы тем сильнее, чем больше рассчитывала на вашу дружбу.

Прощайте, если любите меня, никогда не забывайте того, что я вам только что сказала. Возможно, я умру раньше, нежели осуществится то, чего я желаю. Если вы будете всегда помнить об этих правилах, то со временем можете рассчитывать на успех.

XVIII столетие настолько терпимо относится к женским отношениям, что даже не дает им никаких названий. Они не имеют последствий, значит, вполне невинны и служат неиссякаемым источником мужских эротических фантазий. Они принадлежат к правящей семье, глава которой, Мария-Терезия Австрийская, требует от всех строжайше соблюдать нормы католической морали, не желая принимать во внимание никаких индивидуальных различий. От нравственного гнета избавлен лишь ее муж император Франц I, ветреник и масон, причем с ее же согласия. Для Изабеллы и Марии-Кристины нарушение норм означает возможность на краткие мгновения вырываться на свободу.

[Март 1761 года]

У меня множество причин писать к вам. Я одна, так как эрцгерцог [Иосиф] после мессы пошел взглянуть на своих лошадей, но, поскольку вы предпочитаете мне общество Его Преподобия, я не смею к вам спуститься. […] Может статься, что автор сей записочки еще долго не сможет увидеться с вами. Простите, если я ворчу, но я люблю вас ради вас самой, и одна мысль о разлуке с вами так горька, что у меня сразу же начинают литься слезы. Прощайте, целую вас.

В письмах Изабелла обращается к Марии-Кристине самым нежным образом, попеременно называя ее Мими, Лизеттой, Лореттой, «своим любезным ангелом», «своим самым драгоценным сокровищем», «своим утешением». В этом письме она дает Марии-Кристине имя Эвридика, поскольку за день до его написания была на премьере оперы «Орфей и Эвридика» Глюка, композитора, которого они обе очень любят.

6 октября 1762 года

На сегодняшний день, любезная сестра, я вас, без сомнения, упреждаю. Вчера в опере я была само благонравие и, кроме чудесной музыки и вязания, ничегошеньки не замечала. Но как же там было жарко! Вам уже может быть известно, что я сидела между эрцгерцогом [Иосифом] и моим братом [эрцгерцогом] Леопольдом, дабы вы не смогли обвинить меня в неверности. Скажу больше: я бы не вынесла подле себя никого другого, потому что неотступно думала бы: «Что сталось с моей милой Эвридикой» – и плакала бы так же безутешно, как Орфей, при одной лишь мысли, что вы смертны. Прощайте, целую вас – в восемь часов я иду в погребок, откуда вернусь вся разрумянившаяся, на минутку загляну в свои покои, а потом приду занять вас беседой.

Изабелла пишет Марии-Кристине без меры и в любых обстоятельствах. Эта столь вдумчивая и рассудительная девушка совершенно теряет разум, когда они не видятся друг с другом из-за болезни или уединения, предписанного религией. Марии-Кристине она пишет обо всем, начиная со своих мрачных мыслей и заканчивая приступами «зверской боли в заду», как она называет геморрой. В ее письмах соединяются все речевые регистры, включая эротику и подшучивание над физиологическими отправлениями.

[Январь–февраль 1763 года]

Вы будете довольны, любезная сестра моя; ван Свитен[43] прописал мне какой-то приятный ликер, который нужно принимать каждые три часа. Вчера меня в самом деле сильно знобило (или как бы вы это ни называли), и особенно вечером после того, как я с вами увиделась. Любовь тому виной или отчаяние, но правда в том, что в восьмом часу дрожь била меня сильнее всего, да так, что вы и вообразить себе не можете. Я проглотила свое лекарство перед тем, как лечь, и не знаю, оно ли гонит сон, или же то маленькое изящное движение, которое вы за мной знаете, совершалось чаще обычного, но только я провела очень беспокойную ночь и все время просыпалась. Сегодня поутру я нехотя снова выпила своей микстуры, которая несколько напоминает ратафию [испанскую наливку] из бобровой струйки и вишен. В общем, не так уж она и плоха. Самочувствие мое недурно, если не считать ужасной боли в ногах. Думаю, это оттого, что вчера я около часа играла стоя и совсем не переменяя положения. Эта беда невелика, и посему я надеюсь, что вы не станете о том тревожиться. Зато мне снились очень приятные сны, и среди прочего будто бы я лежу, а вы пришли за мной, чтобы идти в Редут[ензал][44]. Я должна была сопровождать вас, но от радости сделала небольшое усилие, которое тут же почувствовала моя сорочка, так как я наделала кучу прямо в нее; и поскольку, несмотря на все старания, не смогла отыскать ни другой сорочки, ни чулок, ни платья, то впала в такое отчаянье из-за своей незадачи, что проснулась. Однако же в отношении поноса сон мой ничуть не солгал, так как я только что заметила у себя некоторые его признаки, хотя пока еще очень слабые. Хотелось бы верить, что вчера вечером Васкес славно поохотилась. Во всяком случае, мне показалось, что погода весьма располагала к тому, чтобы она могла доставить себе это удовольствие; боюсь только, что продлилось оно недолго, потому что ayo [исп. «гувернер»] имел какие-то дела, призывавшие его в другое место. Прощайте, коль скоро эрцгерцог [Иосиф] куда-нибудь уйдет, я к вам приду; или, если у меня не достанет сил подняться, я пошлю к вам просить вас спуститься. А пока целую вас от всей души.

Нижеследующее письмо – единственное, в котором Изабелла упоминает о своей старшей дочери Марии-Терезе, родившейся в марте 1762 года. Она никогда не пишет о своих беременностях или выкидышах. Хотя мы знаем, что в Парме она с удовольствием заботилась о своем брате Фердинанде и сестре Луизе, о ее материнских чувствах не известно ничего. Изабелла с беспощадной ясностью сознает, что ее задача – родить маленьких Габсбургов, но последствия беременности для ее здоровья самые драматичные. Она находится на грани физического истощения.

[Конец марта 1763 года]

Я постепенно становлюсь, любезная сестра, очень krantig [сварливой] оттого, что ваша корь все не желает проходить. Меня также совсем не радует ваше сходство с адвокатом Патленом [персонажем известного фарса]. Хотя он часто смешил меня, на его копию мне смотреть совсем не весело. Желаю вам хорошего вечера и покойной ночи, и передайте мои добрые пожелания дамам Васкес, Гоэс и Уоллис. Госпожа д’Эрдёди припадает к вашим ногам, а я обнимаю и целую вас от всего сердца. Я была у своей дочери, которая также шлет вам поцелуй.

В ночь с 21 на 22 ноября 1763 года у Изабеллы рождается дочь. Девочка, поспешно окрещенная Марией-Кристиной, умирает, едва появившись на свет. С 18 ноября Изабеллу мучают сильные боли и лихорадка, а три дня спустя у нее диагностируют оспу. 23 числа ее соборуют. И хотя Изабеллу годами угнетали мысли о смерти, она спокойно встречает свой конец. В письмах, написанных в эти последние дни, она выказывает отрешенность от жизни, чувственную иронию и безмерную любовь к Марии-Кристине.

[Ноябрь 1763 года]

Хотелось бы мне написать тебе что-нибудь красивое, но я ничего не могу придумать. Благодарю тебя за подарок, но, полагаю, в этом мало пользы для кого-то столь разумного, как ты. Мне также нужно предупредить вас, что эрцгерцогиня Изабо [сама Изабелла] скоро умрет. Ей наконец приходится сказать вам это, так как ей уже не оправиться. Она чувствует себя de mal en pis[45], как говорят французы, и болезнь ее тем более опасна, что к единственному средству, которое могло бы помочь, невозможно прибегнуть. […] Еще лучше для нее было бы самой сказать тебе, когда ты к ней вскоре зайдешь, – вот что вернет ей здоровье. […] Да, и ответьте мне по-немецки.

Мария-Кристина, уже переболевшая оспой, остается рядом до самого конца. Изабелла умирает в ночь с 26 на 27 ноября 1763 года, оставляя императорскую семью безутешной. В январе 1765-го Иосиф, на которого давит мать, женится на баварской принцессе, к которой навсегда останется совершенно равнодушен. Мария-Кристина будет неусыпно заботиться о Марии-Терезе, единственной выжившей дочери Изабеллы. Девочка умрет от плеврита, не дожив до восьми лет. Нижеследующая записка была последним, что написала ее мать.

[Ноябрь 1763 года]

Прослушав второй стих [из Библии], скажу вам, что Бог слишком добр, чтобы не дать мне радости еще раз поцеловать вас, и слишком справедлив, чтобы позволить вам бранить меня перед моей смертью. Прощайте и будьте здоровы.

6. Мария-Терезия Австрийская

Эпистолярные узы

Рвите мои письма, чтобы я могла писать вам свободнее; я буду поступать так же с вашими.

Мария-Терезия – своей дочери Марии-Антуанетте, «Правила, которые следует перечитывать ежемесячно», 21 апреля 1770 года

«Государыня, любезная дочь моя» – этим обращением начинаются письма императрицы Марии-Терезии Австрийской дофине, а затем королеве Франции Марии-Антуанетте, которая обращается к ней «государыня, любезная матушка моя» или «моя любезная матушка». Начиная с 21 апреля 1770 года, когда Мария-Антуанетта, за два дня до того вступившая в брак по доверенности с французским дофином Луи-Огюстом, уезжает из Вены, и до самой смерти Марии-Терезии в ноябре 1780-го единственной связью между матерью и дочерью будет их переписка. При расставании императрица вручает своей 14-летней дочери «Правила, которые следует перечитывать ежемесячно». Это не более чем ряд настоятельных инструкций, правил, рекомендаций и приказов, которые занимают не одну страницу. Несмотря на разделяющие их тысячи километров, мать требует от дочери послушания и кротости.

В Марии-Терезии принято видеть прежде всего политического лидера, своего рода чудовище, которое рожает из одних только династических соображений. Она появляется на свет в 1717 году и восходит на трон в 1740-м. За 20 лет она производит на свет 16 детей. 2 ноября 1755 года во время родов дочери, которой в семье дадут прозвище Антуан, она будет читать подносимые ей документы, пока схватки не станут совсем нестерпимыми, и даже воспользуется этой ситуацией, чтобы ей вырвали больной зуб! Она прежде всего самодержавная правительница и ставит свое весьма многочисленное потомство на шахматную доску европейской дипломатии во благо Австрии. Марию-Терезию боятся подданные и министры, но больше всех – собственные дети. Этот страх внушает не только харизма, но и дородность правительницы, которая одевается только в черное после того, как в 1765 году умирает ее любимый муж, император Франц I. Для Марии-Терезии индивидуальность не имеет значения, даже если речь идет о ком-то из ее детей, ведь эта бескомпромиссная католичка и сама себя приносит в жертву политике.

Ее дочь Мария-Антуанетта – залог матримониального союза, которого императрица желает всей душой, ибо он должен увенчать сближение Австрии с Францией и положить конец многовековому противостоянию. Сближение началось в мае 1756 года с договоренности о знаменитом «переворачивании альянсов», так мало обрадовавшем подданных обеих европейских монархий. Чтобы иметь возможность следить за дофиной, как и за каждым из своих детей, восседающих на тронах Европы, Мария-Терезия требует от дочери постоянно писать ей. В течение чуть более чем 10 лет раз в месяц императрица будет диктовать своему секретарю длинные письма на рафинированном французском языке, перемежающемся германизмами. Чаще всего она собственной рукой приписывает что-то более конфиденциальное на полях или между строк. Затем письма передаются доверенному курьеру, который выезжает из Вены в начале месяца и примерно через 10 дней добирается до Версаля, а затем едет обратно с ответом Марии-Антуанетты. Чтобы не вызывать подозрений, курьеры пользуются официальной сетью почтовых станций. К ответу Марии-Антуанетты прилагаются два сообщения от графа де Мерси-Аржанто, который с 1766 года служит австрийским посланником в Париже. Первое письмо, или «открытый доклад», мало интересует императрицу. Зато второе послание, или «секретный доклад» (tibi soli[46]), она читает с огромным вниманием: в нем Мерси пишет обо всем, что Мария-Антуанетта делает или рассказывает ему по секрету (ведь он внушает ей доверие), а также обо всех новостях из жизни двора и королевства. В том же письме посол указывает своей прославленной корреспондентке, за что следует пожурить юную дофину и какой совет ей можно подать. Таким образом, вокруг Марии-Антуанетты, которая, по всей видимости, и не подозревает об этом, сплетается настоящая шпионская сеть.

Из переписки этих двух женщин видно, насколько мать терроризирует Марию-Антуанетту. Императрица одержима мыслью о наследнике: она без устали твердит дочери, что от ее способности произвести на свет мальчика зависит не только ее личное будущее, но и будущее австро-французского союза, а значит, и военно-политический баланс всех европейских сил. Пока не обеспечена династическая преемственность, дофину могут в любой момент отослать, а это вызовет крах всей политической конструкции, которую столь терпеливо возводила ее мать. Не будем забывать: никогда не предполагалось, что Мария-Терезия, которая в 23 года сменила на троне своего отца Карла VI, когда-нибудь действительно это сделает.

В апреле 1713 года дальновидный Карл VI принимает Прагматическую санкцию, делавшую его дочерей единственными наследницами огромной империи Габсбургов в том случае, если наследник мужского пола так и не появится. Тем не менее, когда в конце 1740 года Мария-Терезия занимает престол, это отказываются признать законным под предлогом того, что она женщина, и начинается долгая, жестокая война за австрийское наследство. В конце концов, несмотря на чрезвычайно болезненную для Австрии потерю Силезии, враги склоняются перед силой ее оружия. Отныне Мария-Терезия будет править своей империей как автократ, не приемлющий никаких прогрессивных идей.

Здоровье Марии-Антуанетты, как и ее физическая близость с мужем, становится предметом пытливого дознания и напоминающих приказы рекомендаций, которые не могли не ранить чувства молодой женщины, обязанной докладывать матери о своих простудах, мигренях и менструальном цикле. В своих письмах к дочери Мария-Терезия смешивает самые разные тональности, во имя материнской любви переходя от самого страшного гнева к эмоциональному шантажу. Она ругает дочь, как маленькую нашкодившую девочку, которой приходится постоянно пенять на то, что та не выполняет должным образом высокие обязанности дофины, а затем, с мая 1774 года, и королевы Франции.

Мария-Терезия совершенно беспощадна. Она читает дочери нотации из-за того, что юные супруги никак не могут вступить в физическую близость, – в этой смехотворной ситуации мать винит исключительно Марию-Антуанетту. Она бранит ее за участие в склоках королевской семьи из-за графини Дюбарри, скандальной фаворитки Людовика XV. Она и не думает выбирать слова, когда осуждает бесчисленные безрассудства и развлечения дофины: неприемлемых друзей, страсть к нарядам, украшениям и безумным прическам; любовь к азартным играм; ночные выезды – без мужа, но в компании молодых бездельников, а то и распутников; участие в версальских и парижских празднествах и балах; пристрастие к прогулкам верхом или к зимним катаниям на санях.

Мария-Терезия, безусловно, весьма неординарная мать, но она считает каждого из своих 16 детей уникальным и незаменимым. Она сурова, холодна и требовательна к ним и в то же время постоянно беспокоится об их здоровье и образовании. Этой меланхоличной натуре нравится находиться в окружении своих детей, а когда они подрастают и покидают ее – переписываться с ними. Ее переписка с Марией-Антуанеттой представляет собой ценнейший источник по истории XVIII века, хотя мы и не можем считать его полным из-за того, что часть писем была уничтожена. По отношению к своей матери дофина, а затем и королева Франции всегда испытывает смешанные чувства – нечто среднее между страхом, любовью и восхищением. Когда 29 ноября 1780 года императрица умирает, Мария-Антуанетта ощущает себя совершенно потерянной. 10 декабря того же года она пишет своему брату императору Иосифу II: «Я поражена самым ужасным несчастьем и могу писать вам, лишь проливая слезы. О брат мой, о друг мой, в стране, которая есть и всегда будет мне дорога́, у меня отныне остаетесь лишь вы один!» Нижеследующее письмо – первое, которое юная дофина Мария-Антуанетта получает от своей венценосной матери. В этот момент она все еще находится в пути из Вены в Версаль. Официальный въезд дофины во Французское королевство состоится 7 мая в Страсбурге, а 15-го числа в Компьене она встретится с Людовиком XV, дофином Луи-Огюстом и многими другими членами королевской семьи. На следующий день в капелле Версальского дворца пройдет пышное венчание высокородных особ, за которым последует череда грандиозных празднеств.

4 мая 1770 года

Государыня, любезная дочь моя,

вот вы и там, где Провидению было угодно, чтобы вы жили. Помните главное: этот брак делает вас самой счастливой из своих сестер и всех принцесс в мире. В короле [Людовике XV] вы найдете нежного отца, который в то же время станет вашим другом, если вы сумеете это заслужить. Имейте к нему полное доверие, вам нечего опасаться. Любите его, слушайтесь его, старайтесь угадывать его мысли – никакие старания с вашей стороны не могут сейчас оказаться чрезмерными. Именно уверенность в этом отце и друге служит мне утешением, рассеивает мое уныние и умеряет мою боль, поскольку я уверена в том, что вы последуете совету держаться только его одного и ждать в первую очередь его приказаний и руководства. О дофине я умолчу – вы знаете мою деликатность в этом вопросе; женщина во всем подчиняется мужу и не должна иметь другого занятия, кроме как стремиться понравиться ему и исполнять его волю. Единственное истинное счастье в этом мире – удачное замужество; мне ли этого не знать? В браке все зависит от женщины, от того, будет ли она любезной, нежной, веселой.

До самого Гюнцбурга, откуда мне нынче прислали последние известия, все совершенно единодушны на ваш счет и в один голос восторгаются вашей приветливостью и вниманием, но в особенности вашей мягкостью, которая покоряет все сердца. Не допускайте никакой фамильярности – это не будет лестным, так как слишком часто встречается, – но проявляйте доброту, ведь это именно то, что привлекает и ободряет каждого.

Рекомендую вам, любезная дочь моя, 21-го числа каждого месяца перечитывать мою инструкцию [ «Правила, которые следует перечитывать ежемесячно»]. Прошу вас, послушайтесь меня в этом вопросе; в отношении вас я страшусь лишь того, что вы станете пренебрегать молитвой и чтением, а это повлечет за собой безразличие к учебе и леность. Боритесь с такими побуждениями, ведь даже большие пороки и несовершенства таят в себе меньше опасностей; мы еще поговорим об этом через несколько времени. Любите свою семью, выказывайте расположение к вашим теткам, зятьям и сестрам. Не терпите никаких обид: в вашей власти заставить других умолкнуть, в крайнем случае вы можете избегать их общества или отдалиться от них. Если вы дорожите своим покоем, с самого начала остерегайтесь подобных положений, которых я страшусь, зная ваше любопытство. Передайте это письмо королю от моего имени; заговаривайте с ним обо мне так часто, как только сможете, и неустанно напоминайте ему о моих чувствах. Также покажите это письмо Мадам Аделаиде [одной из дочерей Людовика XV]. Дочери короля исполнены добродетелей и талантов, что для вас большая удача; надеюсь, вы сможете заслужить их дружбу.

Шуазёли должны знать, что я рекомендовала вам отличать их. Не забывайте о Дюрфорах и отце Вермоне. Не забывайте и обо мне, которая хоть и находится далеко, но будет заботиться о вас до своего последнего вздоха. Благословляю вас и на веки остаюсь вашей преданной матерью.

Очень быстро упреки множатся, и Мария-Терезия принимается беспрестанно отчитывать юную дофину. Императрица пишет ей в резком, грубом, недоброжелательном тоне. Она настолько одержима рождением наследника, что не принимает попытки дочери обрести чуть больше свободы.

Вена, 2 декабря 1770 года

Вам продолжают расточать множество похвал. Какие счастливые минуты вы мне дарите, любезное дитя мое! Общее расположение к вам не могло бы совершенно успокоить меня, когда бы не герцог и герцогиня Аренберг, которые только и знают, что хвалить вас, и, конечно, когда бы не Мерси, который вами доволен. Вот я и подошла к вопросу, о котором вам так не терпится услышать, – верховой езде. Вы правы, полагая, что я не могла бы одобрить ее в ваши 15 лет; ваши тетушки, на которых вы ссылаетесь, сели на лошадь в 30 лет и были при этом Мадам[47], а не дофинами. Я слегка досадую на то, что они воодушевили вас своим примером и снисходительностью, но вы пишете, что ваше желание одобряют король и дофин, и более мне нечего возразить – это они должны вам приказывать, это им я вручила свою милую Антуанетту. Езда на лошади портит цвет лица, а со временем повредит и вашей спине, вы станете еще больше сутулиться. Скажу вам прямо: коль скоро вы сидите в седле по-мужски, в чем у меня нет никаких сомнений, то я нахожу верховую езду даже опасной и вредной для вынашивания детей, а ведь в этом заключается и ваше призвание, и залог вашего счастия. Если бы вы сидели в седле, подобно мне, по-женски, я бы не стала так возражать. От несчастных случаев уберечься невозможно. То, что случилось с королевой Португалии и еще несколькими особами, которые с тех пор не могли понести, ничуть не ободряет.

После того, как я изложила вам все свои соображения, я умолкаю и постараюсь более об этом не вспоминать, если только газеты не примутся писать, что дофина устраивает скачки, а это в любом случае не могло бы случиться. Но я готова поверить вашему слову, ведь столь высокородная принцесса не может его нарушить. Вы обещаете, что никогда не отправитесь верхом на охоту. Что ж, я даю вам свое согласие и лишь ради этого обещания постараюсь более не тревожиться. Но я не приму от вас никаких оправданий или отговорок на сей счет. Добавлю лишь, что многократные или слишком длительные прогулки верхом, даже шагом, вредны, если сидеть в седле по-мужски – в этом случае достаточно часовой прогулки, а в одном частном письме я прочла, что в начале ноября вы катались верхом несколько дней кряду и притом проводили в седле по два-три часа. Это слишком долго, и однажды вы со мной согласитесь, но будет уже поздно. С какой стати я стала бы лишать вас чего-то, что доставляет вам удовольствие, если бы не знала, чем это может обернуться? Вы не можете не согласиться с тем, что я всегда стремилась дать своим детям всю возможную свободу и удовольствия. И отчего бы я вдруг пожелала лишить этого вас, которая дарит мне такое утешение? Однако довольно об этом. Я только что изъяснила вам все свои доводы, которые подсказывает мне нежное сердце матери, и указала на возможные последствия. Катайтесь верхом, раз у вас есть одобрение короля, – это вопрос решенный. Но постарайтесь сдержать свои порывы и последовать моим советам, вовсе не лишним в вашем положении, и я рассчитываю на данное вами слово никогда не ездить верхом на охоту.

Я с большим нетерпением жду ваш портрет работы Лиотара, но не в домашнем и не в мужском платье, а в парадном наряде, поскольку люблю видеть вас в том, что вам пристало. Целую вас.

К этому моменту дофина вот уже несколько месяцев как публично игнорирует госпожу Дюбарри, блистательную фаворитку Людовика XV, категорически отказываясь заговорить с ней[48]. Она презирает эту «тварь», которая выбралась из сточной канавы. Мария-Антуанетта попала в сети Мадам Тетушек, не вышедших замуж дочерей короля, и стала инструментом в руках противников Дюбарри. Ко всему прочему, молодая женщина кипит от негодования после того, как 24 декабря 1770 года министр Шуазёль, архитектор ее брака и открытый враг фаворитки, отправляется в изгнание, получив от короля «летр де каше». Несмотря на то, что Людовик XV ненавидит конфликты, ему в конце концов приходится вмешаться в эту дамскую войну. «Борьба за одно слово»[49] становится государственным делом, мобилизующим всю энергию французского короля, австрийского посла Мерси-Аржанто и, конечно, Марии-Терезии, которая обрушивает на голову дочери громы и молнии. Она возмущена не только тем, что легкомыслие дофины граничит с дерзостью, но и тем, что столь опрометчивое поведение может обернуться политической катастрофой.

Шёнбрунн, 30 сентября 1771 года

Государыня, любезная дочь моя,

я видела Викмона и Марси, и оба весьма утешили меня своими уверениями в том, что вы здоровы, очень веселы, довольны и любимы. Марси сказал мне, что вы дважды подолгу беседовали с ним в своих покоях. Я очень благодарна вам за то, что вы исполняете мои пожелания и выказываете более дружеского расположения тем, кто приезжает отсюда, однако он подтвердил и то, о чем все говорят, – что вы полностью подчинились воле ваших тетушек. Если вы прочтете мои инструкции, то увидите, что я писала вам на сей счет. Я уважаю и люблю их, но они никогда не умели вызывать любовь и уважение к себе ни в своей семье, ни в обществе, и вы хотите пойти по тому же пути. Что за страх и смущение мешают вам обратиться к королю, лучшему из отцов, а также заговорить с теми, с кем вам советуют заговорить! Вам стыдно, вам страшно просто поприветствовать ее, оставьте это. Одно слово о каком-нибудь наряде, о каком-нибудь пустяке заставляет вас так ломаться, попросту ломаться, если не сказать хуже. Означает ли это, что вы позволили настолько поработить себя, что доводы рассудка и даже осознание вашего долга не способны переубедить вас? После всего, что вам сказал Мерси, чего желал от вас король и чего требовал ваш долг, я больше не могу молчать. Вы посмели ослушаться. Какую вескую причину вы можете привести? Никакой. Вы не должны смотреть на Дюбарри иначе как на даму, допущенную ко двору и к обществу короля. Вы его первая подданная, послушание и покорность перед ним – ваша обязанность. Вы должны подавать пример двору, исполняя желания вашего повелителя. Если бы от вас требовали пойти на низость или забыть свой ранг, то ни я сама, ни кто бы то ни было не мог бы советовать вам подчиниться, но произнести одно ничтожное слово, бросить взгляд на эту особу – не ради нее, а ради вашего деда, вашего повелителя, вашего благодетеля! И вы так недостойно ведете себя по отношению к нему, когда у вас впервые есть возможность услужить ему и выказать свою любовь – не скоро же она представится вам снова! Ну и ради кого вы так забылись? Вами двигало постыдное стремление угодить людям, которые сделали вас своей рабыней, обращаясь с вами как с ребенком, устраивая вам прогулки верхом на лошадях, на ослах[50], с детьми, с собаками. Вот те значительные причины, которые заставляют вас предпочитать их вашему повелителю, которые однажды сделают вас посмешищем и будут стоить вам всеобщей любви и уважения. А ведь вы так хорошо начали. Ваши суждения, когда они не внушены другими, всегда верны и превосходны. Позвольте Мерси направлять вас. Какой у нас мог бы быть интерес, у меня и у него, кроме одного вашего счастья и государственного блага? Не следуйте дурным примерам: после короля вы первая должны задавать тон, а не давать другим руководить собой, словно ребенком, когда вы желаете с кем-то заговорить. Вам страшно объясниться с королем, но вы не боитесь ослушаться его или не подчиниться его воле. Я могу позволить вам отложить это объяснение на некоторое время, но требую, чтобы всем своим поведением вы убеждали его в своем уважении и нежности и постоянно стремились угадать, что ему было бы угодно. Пусть ему не остается более ничего желать от вас в этом отношении, ни в поступках, ни в речах ваших. И даже если вам придется рассориться со всеми остальными, я требую от вас это сделать. Ваша единственная цель – угодить королю и исполнить его волю. Если вы будете в этом прилежны, я позволю вам поговорить с королем несколько позже. […]

Если вы поддадитесь чужому влиянию, я предвижу для вас большие беды: вас ждут лишь притеснения и мелкие интриги, которые сделают вашу жизнь несчастной. Я хочу уберечь вас от этого и умоляю поверить советам матери, которая знает свет и боготворит детей своих и которая желает посвящать свои печальные дни лишь тому, что приносит им пользу. Целую вас нежно; не думайте, что я сержусь на вас, я лишь волнуюсь за вас и забочусь о вашем благополучии.

Под всеобщим натиском Мария-Антуанетта наконец сдается. 1 января 1772 года во время поздравительной церемонии она приветствует графиню Дюбарри и говорит ей: «Как много людей сегодня в Версале». Если Людовик XV и его фаворитка испытывают радостное облегчение, то Мария-Терезия остается недовольна дочерью и, кажется, даже несколько презирает ее.

Вена, 13 февраля 1772 года

Мерси передаст вам на отдельном листке мой ответ на ваше письмо от 21 января, в котором вы уведомляете меня, что в день Нового года поступили согласно моим советам. Как вы сами можете видеть, эти советы оказались недурны, и вы насмешили меня, вообразив, что я или мой посланник могли бы когда-нибудь подать вам совет, способный повредить вашей чести и нарушить хотя бы малейшее приличие. Судите же сами по всем этим признакам, сколько предубеждений и плохих советов засело у вас в голове. Ваше волнение из-за нескольких слов, ваш отказ когда-либо повторить их заставляют меня дрожать за вас. Какие причины могли бы руководить мною, кроме вашего блага и блага вашей страны, вашего с дофином счастья, а также опасного положения, в котором оказались вы, ваше семейство и ваше королевство из-за интриг соперничающих партий? Кто может подать лучший и заслуживающий большего доверия совет, чем мой министр, который превосходно понимает, что происходит и какие средства пущены в ход? Нет предмета, который занимал бы его более, могу даже сказать, вообще занимал бы его, кроме одного – вашего счастия. Его преданность и опытность должны были бы успокоить вас и служить вам опорой во всех жизненных обстоятельствах. Но недостаточно просто спрашивать его советов – нужно следовать каждому из них, не делая никакого исключения, и вести себя так продуманно и последовательно, чтобы вас не в чем было упрекнуть. Король уже в преклонном возрасте; к несварениям, которыми он страдает, нельзя относиться легкомысленно. С Дюбарри, с министрами могут произойти перемены, к лучшему или к худшему. Поведение графа Прованского требует пристального внимания и осмотрительности. Найдется достаточно людей, которые будут передавать вам то, что говорится в его окружении, и настраивать вас против них. Но будьте осторожны – эти же люди могут точно так же вести себя с его приближенными. Всячески избегайте любых разногласий в семье. Не показывайте виду, не давайте воли своим чувствам и оставайтесь доброжелательной. Это единственное средство сохранить мир в своем доме. Повторяю, любезная дочь моя, если вы меня любите, послушайте моего совета, который заключается в том, чтобы без колебаний и опасений следовать всему, что скажет или чего потребует от вас Мерси. Если он пожелает, чтобы вы снова проявили любезность по отношению к известной вам даме или кому-то другому, к графу Прованскому или [графине Прованской], вы должны так и поступить, веря, что ему лучше вас известны все средства, которые употребляют, чтобы посеять раздоры. Такое знание можно приобрести, когда умеешь внимательно наблюдать и не принадлежишь ни к одной из партий. Одна вы не справитесь. Только Мерси, со своими великими талантами и полнейшей преданностью, сможет помочь вам. Поскольку речь идет о вашем счастии, могут ли мои настоятельные просьбы о том, чтобы вы нас слушались, оказаться чрезмерными?

Я посылаю эту инструкцию отдельно от своего письма, чтобы вы вернули ее Мерси, поскольку не желаю, чтобы она оказалась в чужих руках. Если вы пожелаете каждый месяц перечитывать ее, вы можете отдать ее в запечатанном виде и приказывать приносить ее вам, когда ощутите потребность еще глубже проникнуться советами любящей вас матери – они иссякнут лишь тогда, когда окончится моя жизнь, которую в ваших силах сделать или более, или менее счастливой.

10 мая 1774 года Людовик XV умирает от оспы. Король умер, да здравствует король! Луи-Огюст и Мария-Антуанетта становятся королем и королевой Франции. Марию-Терезию тревожит их неопытность, и она засыпает дочь советами.

Лаксенбург, 18 мая 1774 года

Вчерашнего дня в 20:00 мы получили печальное письмо, которого ждали с 10-го числа. До конца дней мне будет не хватать этого монарха, друга и вашего доброго и нежного свекра. В то же время я восхищаюсь благодатью Господа нашего, который дал королю возможность прибегнуть к своему божественному милосердию, и слова великого раздатчика милостыни[51], сказанные от имени короля, невозможно читать без того, чтобы не разрыдаться и не почувствовать надежду на его спасение. Мы[52] сразу же запретили играть любые спектакли и отказались принимать кого-либо до 24-го числа, когда облачимся в глубокий траур – лично я уже не сниму его до самой смерти. Я не стану поздравлять вас с новым положением, которое обошлось дорого, но встанет еще дороже, если вы не сможете вести ту же тихую и благопристойную жизнь, которую вели в течение этих трех лет благодаря доброте и снисходительности вашего заботливого отца и которая принесла вам одобрение и любовь вашего народа. В нынешнем положении это большое преимущество, но надобно суметь сохранить и использовать его во благо короля и государства. Вы оба очень молоды, а ноша велика. Я глубоко, воистину глубоко тревожусь за вас. Оказавшись в том же положении, я ни за что не сумела бы справиться без поддержки вашего обожаемого отца, а ведь я была старше, чем вы и ваш супруг. Единственный совет, который я сейчас могу подать вам обоим, – это не допускать никакой поспешности. Смотрите на все своими глазами, ничего не меняйте, пусть все идет по-прежнему. В противном случае хаос и интриги могут стать непреодолимыми, и вы, любезные дети мои, так запутаетесь, что найти выход станет невозможным. Мой опыт дает мне право говорить с вами об этом. Что еще могло бы двигать мною, когда я советую вам прислушиваться прежде всего к советам Мерси? Он знает двор и город [Париж], он осторожен и всецело предан вам. Сейчас вы можете считать его в той же мере своим посланником, как и моим, что, кстати говоря, превосходно сочетается. Интересы наших двух государств требуют, чтобы из политических видов мы столь же крепко держались друг друга, как и из соображений фамильного родства. Слава вашего правления и ваше благополучие столь же близки моему сердцу, как и наши собственные. Печальные времена соперничества между нашими державами и несхожесть наших политических интересов остались в прошлом, но наша святая религия и государственное благо требуют, чтобы мы сохраняли между собой тесную связь как в сердцах своих, так и в политических расчетах, и чтобы весь мир верил в прочность этой связи. Со своей стороны я сделаю все, что смогу, и моя старость станет проходить спокойно лишь тогда, когда я увижу вас обоих, любезные мои дети, счастливыми. Я молюсь об этом сама и велю служить за вас усердные молебны. Благословляю вас и навеки остаюсь и проч.

P. S. Надеюсь, что с этой презренной Дюбарри теперь покончено, – я никогда не была расположена к ней более, чем того требовало уважение к вашему отцу и ее государю. Я также надеюсь, что коль скоро мне доведется вновь услышать ее имя, то лишь затем, чтобы узнать о великодушии, которое проявил к ней король, приказав ей с мужем удалиться от двора и облегчив ее жребий, насколько то согласуется с приличиями и соображениями человеколюбия.

В нижеследующем письме к бесконечным материнским упрекам добавляется благодарность за подарки, отправленные молодой королевой в Вену. Портреты, медальоны и пряди волос – это не просто дипломатические дары, которыми обмениваются два европейских двора. Они скрашивают тягостную разлуку матери и дочери и в какой-то мере стирают разделяющее их расстояние.

Вена, 5 марта 1775 года

Государыня, любезная дочь моя,

ваше письмо от 18-го числа, составленное вами в разгар неутихающего карнавального веселья и радости, которую вызвал у вас приезд вашего брата [эрцгерцога Максимилиана], очень меня утешило. Все трогательные вещи, которые вы написали о семье вашей и обо мне, пробудили во мне такую же нежную любовь, как и та, что вы почувствовали при встрече с братом. […]

Слава богу, этот нескончаемый карнавал закончился! Из-за этого замечания вы сочтете меня очень старой, но должна сказать, что подобные бдения отнимают слишком много сил. Я трепетала за ваше здоровье и соблюдение заведенного порядка придворной жизни, ведь это самое важное, что нужно сохранить. Вы, вероятно, уже два месяца как забросили всякое чтение, да и любое другое занятие. Время драгоценно, а это единственная настоящая и невосполнимая потеря. В молодости мы об этом не думаем; становясь старше, мы поневоле соглашаемся с этим, но тогда уже иные слабости заставляют нас совершать ошибки. Точно так же я не могу не затронуть вопрос, о котором слишком часто твердят в газетах, – то, как вы убираете волосы. Говорят, что они поднимаются на 36 дюймов[53] в высоту и даже более за счет множества перьев и лент! Вы знаете, я всегда придерживалась мнения, что моде нужно следовать, но умеренно, никогда не вдаваться в крайности. Молодой хорошенькой королеве, исполненной очарования, ни к чему все эти сумасбродства. Напротив, простота в костюме производит лучшее впечатление и больше приличествует вашему положению. Вы задаете тон, и все поспешно повторяют за вами любые дурачества. Но я, которая так любит свою малютку – королеву и следит за каждым ее шагом, я не могу не предостеречь вас от этих проявлений легкомыслия, притом что во всем остальном вы даете мне столько поводов быть довольной вашим поведением и даже гордиться им.

Вы получите письмо от императора [брата Марии-Антуанетты Иосифа II], которое доставило мне большое удовольствие. Я вижу, он серьезно раздумывает о том, чтобы нанести вам визит, и сообщает вам свои условия. Что касается Бретёйля [французского посла в Вене], я нахожу, что тот очень постарел, но он ответит мне тем же. Он передал мне вещь самую прекрасную и самую милую для моего сердца – ваш бюст прекрасной работы и две очаровательные рамы к нему. Но с чем я никогда не расстаюсь, так это с кольцами, особенно с тем, которое сплетено из ваших волос, – их я предпочитаю всему остальному. Я благодарю вас за все эти дорогие и прелестные подарки и прошу вас всегда считать меня своей преданной матерью и другом.

Тот (всем очевидный) факт, что брак Марии-Антуанетты и Луи-Огюста пока нельзя назвать полноценным, становится настоящим наваждением для Марии-Терезии. В который раз императрица сурово судит свою дочь, обвиняя ее в том, что она одна несет полную ответственность за эту семейную катастрофу, которая чрезвычайно удручает и саму французскую королеву. Вот что она пишет матери в короткой записке, датированной 12 августа 1775 года, после родов графини д’Артуа, жены младшего брата короля: «[…] Нет нужды говорить вам, любезная матушка, как больно мне было видеть наследника, которого родила не я».

Шёнбрунн, 2 июня 1775 года

Все, что вы мне рассказали о поведении короля и о его приказах Парламенту во время этого злосчастного бунта [ «Мучной войны»], привело меня в восторг. Я, как и вы, уверена, что за этими событиями кроется что-то еще. Те же речи, о которых вы упоминаете, затуманили разум и нашим подданным в Богемии, только у вас они велись о цене на хлеб, а у нас – о барщине. Бунтовщики здесь точно так же утверждали, что существует ордонанс, который отменяет эту повинность. В общем, дух мятежа повсюду становится привычным явлением, из чего следует, что он есть порождение нашего просвещенного века. Я часто сокрушаюсь об этом, но именно в порочности нравов, равнодушии ко всему, что относится к нашей святой религии, и постоянном рассеянии кроются причины всех этих зол.

Не утаю от вас, как огорчительно мне было узнать из печатных листков, что вы более чем когда-либо предаетесь всевозможным конным прогулкам с графом д’Артуа в Булонском лесу у въезда в Париж, при том в отсутствие короля. Вы должны знать лучше меня, как мало уважают этого принца, и на вас, таким образом, начинают смотреть, как на него. Он так молод, так легкомыслен – эти недостатки еще простительны принцу, но не королеве, которая не только старше по своим летам, но и пользуется совершенно иной репутацией. Бойтесь утратить это бесценное благо, которым вы так надежно владели. Королева должна быть абсолютно безупречна в своем поведении, а не держать себя, словно какая-то фавориточка, когда дело доходит до украшений или развлечений. За людьми нашего ранга так пристально наблюдают, что мы должны всегда оставаться настороже.

Но кое-что печалит меня еще более: во всех письмах из Парижа мне сообщают, что вы с королем спите порознь и что он имеет к вам мало доверия. Признаюсь, это меня тем более поражает, что днем вы постоянно пребываете в рассеянии и без короля, и если он перестанет спать с вами в одной постели ради появления наследников, то о детях можно забыть; а вскорости точно так же окончится и дружба между вами и привычка проводить время вместе, и я предвижу для вас одни только несчастья и горести, при том что ваше положение сейчас – самое блестящее, и его сохранение, как уверял меня Розенберг, зависит только от вас, ведь король любит и почитает вас. Вы не должны иметь иной цели, кроме как проводить большую часть дня в покоях короля, составлять ему компанию, быть его лучшим другом и доверенным лицом и стремиться вникнуть в состояние дел, чтобы иметь возможность обсуждать их с ним и ободрять его; он ни с кем не должен чувствовать себя приятнее и покойнее, чем с вами. Наше предназначение в этом мире – делать добро другим, и ваша задача – одна из самых важных. Мы живем не для себя самих и не для развлечений, а для того, чтобы оказаться на небесах, к которым все устремлено, но куда невозможно попасть просто так – их надо заслужить. Простите мне эту проповедь, но признаюсь вам, что сообщения о раздельных кроватях и конных прогулках с графом д’Артуа для меня тем огорчительнее, что я хорошо представляю себе грозящие вам опасности и отнюдь не преувеличиваю их, ибо желаю спасти вас от пропасти, к которой вы стремительно движетесь. Припишите эти тревоги моей нежности, но не считайте их излишними.

Императрица постоянно сокрушается о тратах дочери на наряды, украшения и аксессуары: это пристало какой-нибудь кокетке или фаворитке, но не королеве Франции.

Шёнбрунн, 2 сентября 1776 года

Государыня, любезная дочь моя,

меня обеспокоило ваше короткое письмо, присланное с курьером, в котором, как мне показалось, даже почерк ваш немного не тот: вы пишете о мигрени, но Мерси сообщил в письме от 21-го числа двое суток спустя, что у вас был трехдневный приступ лихорадки; но врач ваш не встревожен, и если приступы не усилятся, то не намерен пока бороться с ними, так как они могут избавить вас от нервических недомоганий, которым вы иногда подвержены. Несмотря на это весьма здравое суждение, которое мог бы высказать и наш великий ван Свитен и которое также одобрил Штёрк[54], я бы предпочла, чтобы вы совсем оправились от лихорадки, так как боюсь, что вы не будете достаточно осторожны, особенно осенью. […]

Во всех известиях, приходящих из Парижа, говорится, что вы купили браслетов на 250 000 лив-ров, тем самым расстроив свои финансы и сделав долги; чтобы поправить дело, продали за бесценок свои бриллианты, после чего делаются предположения, что вы вовлекаете короля в великое множество ненужных трат, которые с некоторых пор снова стали расти, тем самым ввергая французское государство в бедственное положение. Я нахожу, что это сильно преувеличено, но, нежно любя вас, считаю необходимым известить об этих слухах. Такие вести пронзают мне сердце, особенно когда я думаю о вашем будущем; но две вещи принесли мне большую радость. Вам ставят в заслугу хорошее поведение графа д’Артуа с его женой, а ваше собственное обращение с ней и вовсе превозносят до небес. Я узнаю в этом свою добрую и нежную дочь, как в истории с той пожилой женщиной, у которой вы взяли ребенка[55]. И если такие сообщения возвращают меня к жизни, история с бриллиантами для меня – настоящее унижение. Что за истинно французское безрассудство вы проявляете в отношении этих невообразимых драгоценностей! Моя дочь, моя любезная дочь, первая из королев, ведет себя подобным образом! Эта мысль для меня непереносима.

[…]

В трогательном письме от 19 апреля 1778 года Мария-Антуанетта сообщает матери о своей беременности, что приводит Марию-Терезию в глубокое волнение. Но австрийская правительница не будет скрывать своего разочарования, когда 19 декабря на свет появится «всего лишь» девочка, Мария Тереза Шарлотта, крестной матерью которой она, впрочем, станет. Династическая преемственность французских Бурбонов, таким образом, все еще не обеспечена.

Шёнбрунн, 2 мая 1778 года

Государыня, любезная дочь моя,

письмо от 19-го числа прошлого месяца несказанно утешило меня, в чем я весьма нуждалась при нынешних обстоятельствах. Из-за них я перебралась сюда, в Шёнбрунн; печаль моя была такова, что я едва могла ходить. Вы сообщили мне великую новость, которой я и не чаяла. Я благодарю за нее Господа Бога, и да упрочит любезная моя Антуанетта свое блестящее положение, подарив Франции наследников! Никакие меры предосторожности не будут излишними. Я в восторге оттого, что вы больше не ездите в Париж по ночам и даже оставили игру в бильярд. Из этого я заключаю, что вы в самом деле бережетесь и жертвуете даже наименее опасными из своих развлечений. Но, любезная дочь моя, рассудите сами, что двух месяцев благоразумия тут недостаточно; чтобы быть совершенно уверенной, надобно полных 13 недель, особенно при первой беременности. Поэтому соблюдайте те же меры предосторожности еще не менее 5 недель. Я придерживаюсь того мнения, что на более позднем сроке, когда вы будете чувствовать, как дитя толкается, не стоит слишком много сидеть или лежать на кушетке, если только, не дай бог, не случится какой-то неприятности! Тогда вы должны будете беспрекословно следовать советам Лассона[56], который по праву завоевал мое доверие. Надеюсь, что акушера для вас выберет именно он. Пусть это будет человек христианской веры, знающий свое дело. Мне бы не хотелось, чтобы это был акушер вашей невестки [графини д’Артуа] и чтобы, не дай бог, в это дело вмешались придворные интриганы (как мужчины, так и женщины). Каждый ведь хочет воспользоваться случаем и продвинуть свою креатуру. Я всегда оставляла выбор акушера на усмотрение того медика, который лучше всех разумеет свою науку и может поручиться за этого человека. Иные, которых вам станут рекомендовать, могут оказаться невеждами, помышляющими только о богатстве, и для поддержания порядка и спокойствия надо держаться одного человека, без ведома которого ничего не делается.

Если бы вы только видели, как у нас тут радуются этой великой новости! Даже в Париже невозможно вообразить большего ликования. Может статься, что парижане делают это более напоказ, чем наши добрые немцы, но в сущности они нам проигрывают. Новость стала известна за пять или шесть дней до того, как прибыл курьер, и я благодарю вас за ваши сожаления о том, что вы не написали мне раньше. Это говорит о вашей привязанности к своей матери, которую вы к тому же не желали обнадеживать понапрасну. И все же еще раз прошу вас не скрывать от меня ничего, что имеет до вас касательство. Мне бесконечно дорого все, к вам относящееся. Радоваться я никогда не спешу, а с горестями за 36 лет так свыклась, что они стали моей второй натурой. Поэтому любая счастливая минута для меня есть великое благо.

[…] Я очень довольна предосторожностями, которые вы соблюдали в отношении к парадному наряду, омовению ног[57] и даже своим приступам тошноты, и надеюсь, что вы и дальше будете вести себя столь же осмотрительно. […] Все берут участие в вас, все возносят молитвы; но даже если нашим надеждам не суждено сбыться, ничего не потеряно. Достаточно уже того, что это стало возможным, и Господь обязательно благословит потомством вас и сего мудрого и добродетельного короля, любезного моего сына. Целую вас.

Это последнее письмо, которое Мария-Антуанетта получает от матери. 29 ноября 1780 года после пятидневной болезни императрица уходит из жизни.

Вена, 3 ноября 1780 года

Государыня, любезная дочь моя,

весь вчерашний день [день рождения Марии-Антуанетты] я провела больше во Франции, нежели в Австрии, и мысленно возвращалась в счастливое прошедшее. Одно воспоминание о нем утешает меня. Я очень довольна и тем, что ваша малышка, которая, по вашим словам, так мила, поправляется, и тем, как обстоят ваши дела с королем. Будем надеяться, это не замедлит принести свои плоды. Признаюсь, я не знала наверняка, что вы спите в разных постелях, но об этом догадывалась. Я не могу не признать справедливость того, что вы говорите, но мне бы хотелось, чтобы вы придерживались в этом немецкого обычая, скорее ради той определенного рода близости, которая возникает, когда супруги спят вдвоем.

Я очень рада, что вы намерены вновь принимать участие в придворных церемониях в Версале: мне известны вся их скука и пустота, но, поверьте мне, небрежение ими может привести к таким неприятным последствиям, которые окажутся гораздо существеннее мелких неудобств, от них проистекающих, особенно если нация обладает столь живым характером, как ваши подданные. Мне, как и вам, хотелось бы, чтобы зима положила конец странствиям императора [Иосифа II], но он совершенно поглощен своей поездкой в Нидерланды, которую ему предстоит совершить в начале марта, и намеревается провести в чужих краях все лето. С каждым годом его отсутствия становятся все более частыми, умножая мои печали и тревоги, тогда как в моем возрасте мне куда нужнее были бы помощь и утешение, но я теряю все, что люблю, одно за другим. Это меня несказанно удручает. Император побывал в Брюсселе и осмотрел страну, и теперь думает отправиться в Голландию и, возможно, нанести вам визит – это устраивает меня гораздо больше, чем если бы он решил плыть морем, даже невзирая на то, как это удлинит его путешествие.

Я беспокоюсь за Марианну [ее вторую дочь], которую мучает тяжесть в желудке, вызванная ужасным искривлением[58], из-за чего ее сразу же рвет всем, что она ни съест, но долго так продолжаться не может. Она простудилась, что причиняет ей большие страдания. С расстройством ее желудка ничего невозможно поделать, принимая во внимание его причину. Я вижу, как тяжело ей приходится, и мужество, которым, как вы знаете, она обладает, вот-вот покинет ее. Меня саму вот уже четыре недели мучает ревматизм в правой руке, из-за которого это [письмо] написано еще хуже, чем обычно, и который принуждает меня его окончить, уверив вас в моей нежнейшей любви.

7. Госпожа Ролан

Писать, но не быть писательницей

Я уже писала ему при других обстоятельствах, не называя, однако, своего имени; ибо я думаю, что характер наших нравов еще не дозволяет женщинам показываться.

Госпожа Ролан – депутату-жирондисту Банкалю, 6 апреля 1791 года

Манон Флипон горячо спорит с одним уже немолодым другом, который восторгается ее талантом и с высоты своего опыта уверенно предсказывает, что она когда-нибудь издаст книгу. Она парирует: «И что же, писать под чужим именем? Ведь я скорее дам отрубить себе руку, чем соглашусь сделаться автором». В конечном счете этот друг окажется прав. Но писательство – не просто ее призвание. Для нее это еще и нечто запретное, и, хотя она предается этому занятию, об этом знают лишь стены ее дома. Мари-Жанна Флипон, родившаяся в марте 1754 года на острове Сите в Париже, очень рано усваивает это табу и делает его своим нравственным правилом. Женщинам незачем становиться сочинительницами. Опубликовать текст – значит сделать его общедоступным, видимым, читаемым, дать ему возможность циркулировать в публичном пространстве, а следовательно, так или иначе влиять на идеи, полемику, мнения самого большого числа людей. Это не женская роль. Единственная категория женщин, которые могут присутствовать в общественном пространстве, – женщины публичные, то есть проститутки. Хотя XVIII веку знакомо слово «сочинительница», оно вызывает отвращение и ненависть по отношению к этим, казалось бы, высокообразованным женщинам. И подобное неприятие, разновидность банальной мизогинии, разделяют очень многие женщины.

В детстве будущая госпожа Ролан развита не по годам. В возрасте четырех лет она без всякой помощи выучивается читать, в пять уже умеет писать, в восемь в первый раз читает «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Она глотает произведения как древних авторов, так и своих современников, и делает выписки из прочитанного. Из того, что она читает, больше всего ей нравится Руссо. Эта девушка, которую в семье зовут Манон, – руссоистка. Могло ли то обстоятельство, что в 21 год она начинает жадно читать Жан-Жака, сыграть решающую роль в ее нежелании стать писателем? Руссо всячески защищает модель поведения женщины, которая жертвует всем, чтобы быть если не идеальной женой и матерью, то по крайней мере существом подчиненным. И это отнюдь не последнее из противоречий XVIII столетия: один из авторов, которых женщины читают активнее всего, принадлежит к тем, кто деятельнее всех взращивал и даже теоретизировал ненависть к пишущим женщинам (по словам Моны Озуф).

Из Руссо она не усвоит лишь один запрет – не высказывать свои мысли и не давать воли своим чувствам. Когда приближается ее 11-й день рождения, один из подмастерьев в мастерской ее отца-гравера Гатьена Флипона дважды домогается Манон, требуя от нее хранить это в тайне. Но она нарушает молчание. Маргарита Флипон, мать Манон, начинает беспокоиться: ее милая дочь больше не улыбается, не читает, не пишет. Манон рассказывает горячо любимой матери об отвратительном посягательстве и просит отослать ее в монастырь для подготовки к первому причастию. Ей нужно справиться с этим опытом вдали от своего обидчика и места, где это произошло.

Для совсем юной девушки монастырская жизнь оказывается своего рода блаженством. Ей нравятся царящие там строгость и дисциплина, нравится читать и изучать Священное Писание. Там же она познает утешительные радости дружбы, когда сходится с сестрами Генриеттой и Софи Кане, уроженками Амьена. Прожив год в монастыре, Манон Флипон возвращается в родной дом. Желая сохранить подруг, к которым она успела привязаться, девушка вскоре инициирует увлеченную переписку, исполненную сентиментальности, непринужденности и эрудированности. В течение 10 лет каждую неделю она будет отправлять в Амьен по два длинных письма, чаще всего адресуя их младшей из сестер, Софи. В них она слагает настоящую оду дружбе, а кроме того, в некотором смысле оттачивает свою манеру писать, вырабатывая стиль, умение аргументировать свою точку зрения и вызывать эмоциональный отклик. В переписке с сестрами Кане рождается писательница.

Две темы в этих письмах повторяются с почти маниакальной частотой: желание, интеллектуальное и физическое, учиться все больше и больше и почти панический страх остаться старой девой из-за своей образованности. Из написанного ею становится ясно, что она стремится к браку по расчету, единственному союзу, который мог бы позволить ей примирить противоречивые императивы: быть добропорядочной женой и матерью, продолжая при этом учиться и писать. Познания и красноречие Манон не остаются незамеченными. В самом начале 1776 года через посредничество сестер Кане она знакомится с Жаном-Мари Роланом, инспектором мануфактур и известным экономистом. Этот человек, носящий прозвище «философ», на 20 лет старше нее. Следующие 4 года наполнены разлуками, радостями, слезами, разочарованиями и письмами. В их обширной переписке проявляется необычайная эрудиция: Манон наполняет ее «плодами своих ежедневных занятий». Они женятся в феврале 1780 года, заключив друг с другом свой собственный общественный договор. Документ предписывает ему быть видным государственным служащим, чьи технические познания и строгие моральные принципы всех восхищают, а ей – примерной женой и матерью, всецело посвятившей себя интимному пространству их дома. Однако в этой паре литературным талантом обладает Манон – и это она будет писать статьи для «Методической энциклопедии»[59] или относившегося к ней «Словаря мануфактур», составлением которых взялся руководить ее муж, а также большую часть ответов на письма их общих друзей – Боска, Лантена и Бриссо. Она работает над текстом, он ставит под ним свою подпись. В преддверии, а затем и в разгар революции Манон виртуозно осваивает это занятие – именно она пишет письма, статьи и даже речи своего мужа, которого дважды назначают министром внутренних дел. Она не воспринимает себя отдельно от него и вполне довольствуется тем, чтобы влиять на умы, оставаясь в тени.

Роланы держат салон – как в семейном поместье Кло-де-ла-Платьер, недалеко от Вильфранш-сюр-Сон, так и в Париже на улице Генего – и Манон показывает себя превосходной хозяйкой, очень радушной и внимательной к своим гостям. Никогда не участвуя в разговорах, она усаживается за небольшой столик возле окна, на котором лежат книги или учебные материалы. Она сидит там с томом в руке или сочиняет письмо, замыкаясь в добровольном молчании. С приходом Революции, которую Манон сразу же принимает всем сердцем, ее письма приобретают политическую окраску. И хотя она все еще не подписывает их своим именем, ей удается превратить их в настоящий форум. Переписка становится для нее единственно возможной формой политического действия. Письма этой поры показывают, до какой степени она захвачена ритмом Революции. Страстная любительница римской истории с волнением чувствует, что сейчас творит историю сама, принадлежит ей.

1 июня 1793 года она не предпримет никаких попыток избежать ареста в собственной квартире. До своей казни 8 ноября того же года она успеет побывать в трех разных тюрьмах – Сен-Жермен, Сент-Пелажи и Консьержери. В заточении она ведет активную переписку и в каком-то стремительном порыве пишет свои «Мемуары». Еще до суда понимая, что ее приговорят к смертной казни, и с поразительной ясностью предвидя неминуемую и жестокую смерть, эта женщина совершает свою собственную революцию. Она отбрасывает прочь все личины и дает утвердиться своему истинному, хотя и глубоко скрытому, запретному «я». Манон Ролан – писательница. «Если бы мне дано было остаться в живых, – пишет она в «Мемуарах», – у меня было бы, я думаю, лишь одно желание: написать летопись века и стать госпожой Маколей[60] своего отечества; я чуть не сказала: “Тацитом Франции”, но это было бы чересчур нескромно, и бесстыдники, которые, хоть и в другом смысле, скромностью не отличаются, сказали бы, что мне для этого кое-чего недостает».

Демонстрируя удивительную волю к жизни, Манон умудряется передать тетради с рукописью верному Боску. Два года спустя, в 1795-м, он опубликует их под названием L'Appel à l'impartiale posterité[61] с именем госпожи Ролан на обложке, и с этого момента она навсегда становится автором настоящего шедевра французской литературы, который призна́ют таковым некоторые из величайших писателей и литераторов следующего столетия и равного с ней дарования (Шатобриан, Гёте, Стендаль, Сент-Бёв). Написав книгу, она наконец стала той, кем на самом деле была.

В письмах Софи и Генриетте Кане Манон восторгается дружбой и даже считает ее чем-то священным. Эта переписка помогает подругам преодолеть расстояние между ними, но также играет решающую роль в развитии литературного дара у будущей госпожи Ролан. Это не просто литературное упражнение, а первый шаг к своему жизненному призванию – призванию писательницы. Почти 20 лет спустя, в тюрьме, Манон напишет в своих «Мемуарах»: «Эта переписка внушила мне вкус к писанию и, сделавшись привычкой, стала одной из причин легкости моего пера». Эта переписка начинается 3 июля 1770 года, когда 16-летняя Манон пишет Софи свое первое письмо, и прекращается в январе 1780-го по просьбе ее будущего мужа Жана-Мари Ролана – он знакомится с девушкой благодаря сестрам Кане, на старшей из которых, Генриетте, он тогда подумывает жениться. Впрочем, сестры будут хранить письма своей подруги как настоящее сокровище. В нижеследующем послании, адресованном Софи, юная руссоистка восхваляет переписку со всеми ее атрибутами и меланхолическое состояние духа.

20 марта 1772 года

В среду я обедала в городе; ты догадываешься, как я обрадовалась, когда по возвращении нашла одно из этих драгоценных свидетельств нашей дружбы. Твои размышления вызывают во мне непреодолимое желание поболтать. Однако же ты обещаешь написать мне еще, и пока сие не исполнится, мне не следует отвечать тебе из опасения, что наши письма пересекутся. Но что за важность? Я всегда буду писать тебе наперед. Сегодня у меня довольно подходящей бумаги – опыт делает нас дальновидными. Я завела тетрадь, для меня одной предназначенную, а что до перьев, они у меня всегда под рукой, ибо они мне нужны ежедневно. Итак, я имею все необходимое, чтобы развлечь тебя, и уж конечно с большей веселостью, чем то делают в Академии[62]. Об этой Академии один человек, побывавший там после меня, сказывал, что недавно ее посетила некая маркиза преклонных лет, которую я как-то видела вместе – чуть не сказала «с ее неотъемлемым признаком» – с ее обезьянкой, весьма необычной из-за своего крошечного размера, которую она носит в муфте. Она дала прочесть небольшое стихотворение об этом очаровательном зверьке, который, будучи посаженным в центр собрания, предстал пред жадные взоры наших возвышенных любителей, – те из них, кто сидел на самом большом удалении, залезли на стулья, чтобы лучше видеть. Ну что за прелесть! Если бы сочинить комедию об этой компании, в ней не было бы недостатка в некоторых забавных сценах. Вот, мой любезный друг, как я незанимательно и безо всякой пользы болтаю, но тебе я без церемоний пишу все, что вертится на кончике моего пера. Из всего этого ты сможешь заключить лишь то, что в эту минуту я не чувствую грусти, на которую ты на днях пеняла мне в письме, – о нет, она меня не оставила, но я так странно устроена, что самые слезы, проливаемые под ее впечатлением, для меня бесконечно приятнее непреодолимого смеха. Однако я знаю, что плакать от удовольствия и плакать с удовольствием – совсем не одно и то же; могу изъяснить лишь, что очень хорошо применяюсь к той меланхолии (коей не смогу дать точное определение), которая побуждает человека искать уединения в сумраке леса или сада, где так хорошо мечтается. Таково, мне кажется, то состояние, когда вдали от шума света, страстей и рассеяния охваченная томлением душа неспешно размышляет о себе и окружающих ее предметах и находит наслаждение в том, чтобы чувствовать и признаваться в собственном несовершенстве, сладостно вздыхая о своем создателе.

Нижеследующее письмо вновь адресовано Софи; это первое, что Манон удается написать после внезапной смерти ее дорогой матери Маргариты Флипон, случившейся в первых числах июня 1775 года. Она долго не может оправиться от этого горя и понемногу возвращается к жизни только благодаря своим интеллектуальным занятиям и переписке.

12 июня 1775 года

Несчастье поразило меня до такой степени, что в самый критический миг я едва не лишилась жизни. Меня силой оторвали от тела той, которую я орошала слезами и чьи глаза только что закрыла собственными дрожащими руками. Родственники моего отца забрали меня к себе. Они заботятся обо мне с материнской нежностью, и мое состояние еще не позволяет мне расстаться с ними. Однако я чувствую себя много лучше; со мной реже делаются судороги; рассудок, который я было совершенно утратила, ко мне вернулся; я больше не страдаю удушьем и наконец могу плакать – и такое благотворное действие произвело именно твое письмо. В этом доме компанию мне составляет та молодая родственница [ее кузина госпожа Трюд], которая тебе знакома: она ухаживает за мной, утешает меня, не расстается со мной и держит себя, как самый нежный друг, – иными словами, заменяет мне тебя и говорит со мной о тебе. Твои письма приносят мне величайшее утешение, которое я могла только желать. Я жду тебя и отнюдь не огорчаюсь тому, что ты увидишь меня в минуты более спокойные. Ведь я тебя так люблю! Несчастье заставляет меня еще больше дорожить моей Софи. Прощай, прости мою слабость; чувства слишком сильны, чтобы много говорить о них.

Первая встреча Жана-Мари Ролана с Манон Флипон происходит 11 января 1776 года, когда он передает девушке письмо от их общей подруги Софи Кане. До своего отъезда в Италию в августе он нанесет ей четыре визита, за которыми последует год полнейшего молчания. Свое первое письмо ей он напишет 17 сентября 1777 года. Он уже вернулся из Италии и живет в Вильфранш-сюр-Сон, в кругу семьи. Она отвечает ему очень длинным письмом, после чего вновь наступает тишина – до следующего послания от него, на которое Манон отвечает в какой-то любовной и литературной горячке. Между ними разгорается настоящий эпистолярный роман, достойный их излюбленного философа Руссо. Она блестяще играет роль новой, такой трогательной Юлии, а он, с его суровостью, строгостью и непреклонностью, – нового Сен-Пре. В начале апреля 1779 года, в Вербное воскресенье, они обмениваются первым страстным поцелуем. Ролан вновь замолкает и отдаляется, а Манон в ответ решает удалиться в монастырь. 12 января 1780 года он видится с ней в монастырской приемной, и любовь наконец-то берет верх. 27 января они подписывают брачный контракт, а 4 февраля женятся. Нижеследующее письмо – последнее в одной из самых красивых любовных переписок своей эпохи.

Четверг, два часа пополудни, 20 января [17]80 года

Как весело держалась я при нашей встрече, так горько и плакала бы сама с собою, если бы за весь день не получила от тебя никаких вестей; я не знала, о чем бы ты мог написать мне, но чувствовала, что мне необходимо письмо от тебя. Я не стану оправдывать свою притворную веселость или гордиться ею – то же чувство, которое заставляет меня выказывать ее перед тобой, мешает мне в ней объясниться. Я не стремлюсь ни пробудить в тебе нежность, ни опечалить твое сердце – я хотела бы, чтобы ты был счастлив, и полагаю, что чем менее буду казаться тебе достойной жалости, то тем больше выиграю для твоего спокойствия. Наедине с тобой я не могу совладать с волнением, и присутствие третьего лица действует на меня благотворно. Я в восторге от визитов твоего брата, ибо мне нравится говорить о тебе с кем-то, кто знает тебя и умеет понимать меня. Я, разумеется, не сумею предупредить твои вопросы, но обещаю говорить лишь то, что думаю, – в этом не будет ни малейшей моей заслуги, ведь я не умею поступать иначе. Друг мой, что ты желаешь узнать? Видя твое беспокойство и зная о случившемся, я воображала, что в тебе, побуждаемом родными к союзу, который они тебе предлагали, и как будто по разным причинам принужденному уступить им, но колеблющемуся из-за склонности, которая вновь возобновлялась в моем присутствии, совершается один из тех ужасных кризисов, когда чувство и разум яростно борются между собой и безжалостно раздирают сердце, не знающее, кому из них двоих предаться. Мне хотелось во что бы то ни стало добиться от тебя этого признания, облегчить трудность твоего положения, обдумать его, помочь тебе принести нас обоих в жертву, наконец, исполнить долг истинной, бескорыстной дружбы, даже если бы мне затем пришлось страдать вдали от тебя, в моем затворничестве. Сказать ли тебе все до конца? Самая твоя тайна заставляет меня опасаться, что благородный огонь может ослабить в тебе сознание долга и уважения, которые ты обязан иметь к семье своей, – вот каковы мои мысли.

Мне так нужно, чтобы ты был счастлив! И я так твердо верю, что счастье возможно лишь тогда, когда строго исполняешь все свои обязанности! Добрый друг мой, знай: привязанность, которую ты внушил мне, поставила мое благополучие в зависимость от того, насколько я могу способствовать твоему; когда бы ради этого мне пришлось, подобно Регулу, просить тебя более не принимать участия в моей судьбе, я бы так и сделала. Я могу молча и спокойно сносить боль; но даже на вершине блаженства я не могла бы вкушать его радостей, если бы нашла в своем сердце хоть малейший повод для укора. Такова я есть и таковой хочу быть, в жизни и в смерти.

Ты любишь меня – я это вижу, это чувствую, этому верю; сладостная уверенность проникает в мою душу и прогоняет мрачное впечатление, причиненное мыслью о том, что твоя привязанность уже не так сильна. О! Каких противоречий полна любовь! Я, которая сама сказала бы тебе забыть меня, если бы так велел тебе разум, стала бы печалиться, страдать, злиться и предаваться сожалениям, если бы ты отдалился от меня из равнодушия. Ведь тогда мне трудно было бы примирить веру в твою сильную, возвышенную, благородную и чувствительную душу, заслуживающую моего полного уважения, с непостоянством или легкомыслием; я бы стала опасаться, что впала в заблуждение, и не осмелилась бы уже с такой уверенностью считать свое нежное чувство к тебе добродетелью.

В любой день, даже в воскресенье, удобнее видеться по вечерам. Отец звал меня сегодня ехать с ним в Венсен, и я согласилась при условии, что погода будет хорошая. Если бы как следует подморозило, я бы вряд ли смогла отговориться от этой поездки, но погода ничуть к тому не располагает, и посему я надеюсь с тобой увидеться. Если бы все складывалось иначе, я бы непременно известила тебя.

Ты знаешь, каковы мои чувства к тебе. Прощай, друг мой.

Проведя несколько месяцев в Париже, чета Ролан переезжает в Амьен, а в августе 1784 года перебирается в родовое поместье Роланов Кло-де-ла-Платьер, расположенное неподалеку от Вильфранш-сюр-Сон. Там госпожа Ролан ведет жизнь рачительной домашней хозяйки. Все свое время она посвящает тому, чтобы воспитывать в духе Руссо их дочь Юдору, родившуюся в октябре 1781 года, превосходно вести хозяйство, управлять делами имения и, наконец, помогать мужу в его писательских начинаниях. Она попеременно выступает как воспитательница, экономка, фермерша, писательница. Она следит за образованием дочери и приготовлением еды, заботится об урожае, присматривает за сушкой слив и винограда, варит варенье, собирает лекарственные растения, составляет гербарии – и помогает Ролану писать, но не выступая в качестве секретаря, а полностью делая это за него. Манон – натура самоотверженная, и прежде всего она отдает в распоряжение мужа свое перо и свой интеллект. На это сетуют многие друзья этой пары, включая преданного Боска, ученого-ботаника, которому она пишет нижеследующее письмо.

23 марта 1785 года

Я очень хотела, чтобы вам написала дочка, но мне и самой нужно много чего сказать, так что просто отправляю вам листок, на котором она нацарапала свой ответ, как сумела. Вы до слез растрогали меня всеми своими сказками, после того как я посмеялась над серьезностью, с которой вы свое письмо подписали. Юдора была очень рада узнать, что вы ей пишете; я прочла ей наконец письмо ваше; когда она слышала слово «мама» и совет расцеловать меня, она смеялась, говоря: «Это мне, мне». Вы спрашиваете, каковы мои занятия, и полагаете, что после отъезда из Амьена они не могли остаться прежними; у меня теперь в самом деле меньше свободного времени, чтобы предаваться им или перемежать их с изучением любезных мне предметов. Сейчас я прежде всего хозяйка, и у меня не переводятся заботы такого рода. Мой деверь пожелал, чтобы я взяла на себя управление домашним хозяйством, – мать его не занималась уже много лет, он же устал руководить сам или частично полагаться в этом на слуг. Вот каким образом я употребляю здесь свое время. Встав с постели, занимаюсь дочерью и мужем; одного засаживаю за книги, обоим подаю завтракать, затем оставляю их в кабинете вдвоем или только малышку с няней, когда папа Юдоры в отъезде; сама же иду присматривать за домашними делами, начиная с погреба и заканчивая чердаком – фрукты, вино, белье и другие мелочи ежедневно требуют каких-нибудь забот. Если у меня остается время до обеда (а заметьте, что обедаем мы в полдень, и потом придется немного умыться, ведь у нас наверняка будут гости, которых любит приглашать мама Юдоры), я провожу его в кабинете, занимаясь [писательской] работой, которую всегда делила с моим добрым другом [т. е. с мужем]. После обеда мы проводим некоторое время вместе, и я довольно часто остаюсь со свекровью, пока к ней не придет кто-то другой; вместе с тем я рукодельничаю. Как только я становлюсь свободна, то снова иду в кабинет, чтобы начать или продолжить писать; вечером к нам присоединяется любезный мой деверь; мы читаем газеты или что-нибудь получше; иногда приходят несколько гостей-мужчин; если читает кто-то другой, я скромно шью, слушая его, и смотрю за тем, чтобы дочь не мешала чтению; ибо она всегда остается с нами, если только речь не идет о какой-нибудь торжественной трапезе – так как я не хочу, чтобы во время нее Юдора кого-нибудь стесняла или занимала собой, она остается в своей комнате или гуляет с няней и появляется только к концу десерта. Я наношу визиты лишь в случае крайней необходимости; иногда после ужина выхожу немного прогуляться с моим другом и Юдорой, но до сих пор это было редкостью. За исключением таких небольших различий, каждый день повторяется одно и то же, совершается один и тот же круг. Итальянский и английский языки, восхитительная музыка – все это осталось далеко позади; эти наклонности и знания я держу под спудом, откуда извлеку затем, чтобы внушить их моей Юдоре по мере того, как она будет развиваться. Следить за порядком и согласием во всем, что меня окружает, в делах, которые мне доверены, и между людьми, которые мне дороги; в разнообразных заботах своих никогда не забывать о пользе для дочери – вот что составляет мои занятия и мои удовольствия. Жизнь такого рода была бы очень суровой, если бы мой муж не был человеком великих достоинств, которого я бесконечно люблю, – это обстоятельство делает мое существование восхитительным, каждое мгновение проникнутым нежной дружбой, сладостным доверием, где всё принимают во внимание и всему придают большое значение. Такая жизнь более всего располагает к добродетели и развитию всех наклонностей и вкусов, что при современном состоянии общества есть залог счастья как общего, так и личного; я чувствую, чего это стоит, и аплодирую себе за то, что наслаждаюсь этим.

Мой деверь, человек характера чрезвычайно мягкого и чувствительного, еще и очень религиозен. Внешне я держу себя так, как подобает матери в провинции, которая должна подавать всем пример. Поскольку в ранней юности я была очень набожна, то знаю Писание и даже церковную службу так же хорошо, как и моих философов, поэтому чаще прибегаю к этим своим первым знаниям, которые для него особенно назидательны. Прямодушие, столь милое моему сердцу, и легкость, с которой я применяюсь к тому, что хорошо для других, если только в этом нет ничего противного порядочности, позволяют мне совершенно естественно и без малейшего труда вести себя так, как предписывает мне долг. Храните же эти доверительные излияния про себя и отвечайте мне сколь можно неопределенно. Я все еще одна, мой добрый друг сейчас в Лионе, откуда вернется только после Пасхи, – он сообщает мне, что глазам его лучше, и я получила новое заверение в этом от его слуги, который приезжал сюда исполнить некоторые поручения. Судите по тому, как я запросто болтаю с вами, верю ли я вашим дружеским чувствам, и пусть они сами скажут вам, как отнестись к этому свидетельству моей дружбы к вам.

Я хотела поговорить с вами об Академии, о Бомарше, об этой милой химии, которая вас занимает; но, чтобы написать вам, я воспользовалась временем перед обедом, которое остается после моих утренних хлопот по хозяйству; на туалет у меня сейчас всего десять минут, а мне обычно больше и не требуется.

Целую вас от всего сердца.

Расскажите мне об академических, научных и т. п. новостях, и в особенности о том, что вас интересует.

Еще раз прощайте.

Она глубоко сочувствует Революции. Из своего поместья в Кло госпожа Ролан следит за всеми ее событиями и драматическими перипетиями. Она без устали и безо всякого сопровождения ездит верхом из Вильфранш-сюр-Сон в Лион и обратно. Она пишет статьи в «Лионский вестник» – разумеется, не подписываясь. В это время в первую очередь расширяется круг ее корреспондентов. К друзьям Боску, Лантена или Бриссо присоединяются Банкаль, Шампаньё, Серван, Гара, Робеспьер или Бюзо. В ее письмах, по большей части очень длинных из-за анализа текущих событий и теоретических рассуждений, политика становится навязчивой идеей. Госпожа Ролан охвачена некой патриотической и республиканской экзальтацией, и ее перо, как и ее идеи, очень рано радикализуется. С помощью переписки, которую она все еще ведет от имени мужа, Манон занимается пропагандой, распространяя информацию и опровергая ложные сообщения, и, кроме того, играет роль провинциальной корреспондентки – по крайней мере до февраля 1791 года, когда чета Ролан переезжает в Париж, чтобы быть в эпицентре Революции. В нижеследующем письме, адресованном Боску, она, по ее собственному выражению, «мечет громы и молнии», чтобы заставить все силы сплотиться во имя Революции.

Понедельник, 27 сентября 1790 года, Кло

Ваше письмо от 20-го числа мы получили только субботней почтой, потому что оно уже не застало нас в Лионе. Мы успели изрядно изголодаться по известиям от вас и тут же набросились на них, но ваши наблюдения над состоянием общественных дел читать тем более огорчительно, что они совершенно согласуются со всем, что мы узнаем в других местах. Однако вы считаете неправильным передавать нам то, что печатается в публичных листках; ни один из них не сообщает о дурном состоянии дел, и одно это уже говорит обо всем. Именно сейчас пишущие люди, одушевленные патриотическими чувствами, должны поименно называть подкупленных членов [Собрания], которые своим лицемерием и маневрами предают данную ими клятву и вредят интересам своих избирателей. Им следует громко говорить в печати о том, что вы нам сообщаете о генерале. На что нам свобода прессы, коль скоро мы не используем ее, чтобы защититься против грозящего нам зла? Бриссо, похоже, спит; [журналист] Лусталло умер, и мы горько оплакали его утрату; Демулену следовало бы снова занять свою должность прокурора фонаря. Но где же энергия этого народа? Неккер ушел, не пролив света на темную бездну государственных финансов, и никто не спешит обозреть только что покинутый им лабиринт? Почему вы не восстаете против трусости этого продавшегося комитета, который смеет отстаивать долги [графа] д’Артуа… Назревает буря, негодяи обнаруживают себя, дурная партия торжествует, а мы забываем, что восстание есть самая священная из всех обязанностей, когда под угрозой находится благо родины! О парижане! Как вы еще похожи на тот переменчивый народ, который знал лишь лихорадочное возбуждение, ошибочно принимавшееся за энтузиазм! Лион порабощен; немцы и швейцарцы правят там штыками, поставленными на службу предательскому муниципалитету, который сговорился с министрами и дурными гражданами. Скоро нам не останется ничего другого, как оплакивать свободу, если мы не умрем за нее. Больше уже не смеют высказываться, говорите вы, – пусть так; метать громы и молнии – вот что нужно делать.

Объединитесь со всеми честными людьми, каких найдете, ропщите, взывайте к разуму, кричите, пробудите народ от его летаргии, откройте подстерегающие его опасности и ободрите тех немногих разумных депутатов, которые вскоре снова заставят себя слушать, если голос общественности возвысится в их поддержку.

Мне нечего рассказать вам о нашей жизни и наших деревенских скитаниях – пока республика так несчастна и не имеет твердых оснований, мы не можем благоденствовать; наши друзья [Банкаль и Лантена] проповедуют с рвением, которое ждал бы успех, если бы они могли проявлять его в одном и том же месте хотя бы какое-то время.

С февраля 1791 года Роланы дважды в неделю принимают в своей квартире на улице Генего в Париже крайне левых депутатов, которые являются членами Якобинского клуба. К концу того же 1791 года среди якобинцев возникает необратимый раскол на монтаньяров, которых представляют Робеспьер, Дантон и Марат, и жирондистов, идейными вождями которых являются Бриссо и Ролан, а музой – госпожа Ролан. Все умы захвачены дебатами вокруг одного вопроса: должна ли Франция вступать в войну? Жирондисты выступают за объявление войны, ведь это наконец-то разоблачит двуличность короля, а монтаньяры во главе с Робеспьером твердят, что полностью дезорганизованная французская армия не сможет противостоять объединенным войскам нескольких европейских монархий. В феврале 1792 года Ролан входит в Комитет по переписке[63] Якобинского клуба, и жена активно помогает ему в этом эпистолярном начинании. В марте он назначен министром внутренних дел, а 20 апреля Людовик XVI от имени французского народа объявляет войну Австрии. После того как госпожа Ролан в течение нескольких месяцев принимает в своем салоне Робеспьера, которого считает «энергичным патриотом», она вступает с ним в открытый конфликт. Как можно увидеть из нижеследующего адресованного ему письма, радикализация Революции в первую очередь отражается в слове.

25 апреля 1792 года, 22:00, Париж

Я желала видеть вас, милостивый государь, ибо, веря в вашу горячую любовь к свободе и полную преданность общественному благу, находила в разговоре с вами те удовольствие и пользу, которые добрым гражданам доставляет случай высказать свои чувства и разъяснить свое мнение. Чем больше мне казалось, что вы расходитесь по какому-либо важному вопросу с людьми, просвещенность и честность которых я уважаю, тем более важным мне представлялось сблизить тех, кто, имея одну и ту же цель, должны были найти общие способы ее достижения. Когда душа горда, намерения чисты, а главным стремлением является лишенное каких-либо личных видов, каких-либо тайных амбиций желание общей пользы, до́лжно суметь договориться друг с другом о том, какие средства следует избрать в служении общественному благу.

Мне больно было видеть вашу убежденность в том, что знающий человек, который не разделяет ваше мнение о войне, не является добрым гражданином.

Я не совершила такой же несправедливости в отношении вас; я знаю превосходных граждан, чье мнение совершенно не сходится с вашим, и не стала менее уважать вас за то, что вы смотрите на вещи иначе. Страдая от ваших предубеждений, я не желала допустить их в себе самой, чтобы досконально узнать ваши причины. Вы дали обещание рассказать мне о них, вы должны были прийти ко мне… Вы уклонились от встречи, вы ничего мне не открыли, тем временем начав настраивать общественное мнение против тех, кто не согласен с вами. Мое прямодушие не позволяет мне скрыть от вас, что в этих действиях я его не нашла.

Я не знаю, кого вы почитаете своими смертельными врагами, – мне эти лица незнакомы; и, разумеется, их нет среди тех, кого я принимаю у себя, ибо в это число входят лишь те граждане, в честности которых я могла убедиться и которые не имеют иных врагов, кроме противников блага Франции.

Вспомните, милостивый государь, что я сказала вам в последний раз, когда имела честь вас видеть: поддерживать Конституцию и от всех требовать ее исполнения – вот что мне кажется в настоящее время компасом гражданина, где бы он ни находился. Таковы воззрения уважаемых людей, которых я знаю, такова цель всего, что они делают, и я напрасно ищу вокруг себя тех, к кому можно было бы применить имя «интриганов», которым вы пользуетесь.

Время все откроет; его правосудие нескорое, но верное, и оно составляет надежду и утешение людей порядочных – я буду ожидать от него подтверждения или оправдания моего уважения к тем, кто в нем нуждается. Вы сами, милостивый государь, можете судить о том, должно ли это правосудие времени навсегда увековечить вашу славу или навеки уничтожить ее.

Простите мне суровость моего тона; тому причиной правила, которых я придерживаюсь, и чувства, которые меня воодушевляют, а я никогда не умела казаться тем, чем не являюсь.

Ролан и министры-жирондисты уходят в отставку в июне 1792 года. После падения монархии 10 августа того же года Ролан снова становится министром внутренних дел, однако со временем борьба между жирондистами и монтаньярами обостряется. Против четы Ролан начинается ожесточенная информационная кампания. Ролана презирают, так как считают его слабаком, рогоносцем, импотентом, безоговорочно подчиняющимся влиянию своей жены. А ту, которую сейчас именуют «королевой Коко[64]», изображают лживой, безобразной, распутной и всесильной. Создается впечатление, что она даже порочнее, чем Мария-Антуанетта, «чудовище в женском обличье». Для журналистов, формирующих общественное мнение, таких как трибуны Марат и Эбер, самое большое зло заключается в том, что в политической паре перо держит она. Оказавшись загнанным в угол, Ролан подает в отставку 23 января 1793 года, через два дня после казни Луи Капета[65]. Весной напряженность достигает пика. Под давлением санкюлотов 31 мая Конвент окружают, и многие депутаты-жирондисты подвергаются аресту. 1 июня Ролан с помощью Боска бежит из Парижа, в то время как его жена остается в городе одна. Ее немедленно отправляют в тюрьму Сен-Жермен. Первое письмо, которое она оттуда напишет, поставив под ним свою подпись, адресовано их другу Боску.

1 июня 1793 года, тюрьма Сен-Жермен

Сегодня на троне, а завтра в цепях. Вот как во время революции обращаются с порядочными людьми, мой бедный друг! Вы не поверите, как много я думаю о вас с сегодняшнего утра. Я убеждена, что вы один из тех, кого больше всего волнуют мои злоключения.

Меня здесь содержат в хороших условиях – до тех пор, пока Богу будет угодно. Здесь, как и повсюду, мне будет достаточно хорошо с самой собой, чтобы почти не страдать от перемен. Нет человеческой силы, способной лишить здоровую и сильную душу той гармонии, которая помогает ей возвышаться над любыми обстоятельствами.

Сердечно обнимаю вас; и в жизни, и в смерти выражаю уважение и дружбу.

Ролан, урожденная Ф.

Ранним утром 24 июня 1793 года госпожу Ролан будит тюремная привратница. Полицейский чиновник сообщает ей, что она свободна и что печати, наложенные на ее дом при аресте, будут сняты в течение дня. Она торопливо собирает свои немногочисленные пожитки, бросается в фиакр и, приехав на улицу де ла Арп, поднимается по лестнице. В этот момент двое мужчин останавливают ее и объявляют, что она арестована. Час, проведенный на воле, оказывается отвратительной инсценировкой. Госпожу Ролан тут же препровождают в тюрьму Сент-Пелажи.

В своем заключении она парадоксальным образом наслаждается свободой, которой до сих пор была лишена. В камере, по мере сил обустроенной так, чтобы иметь возможность учиться и, прежде всего, писать, она дает волю своей любви к Бюзо. Этот депутат от Эврё завязывает знакомство с супругами Ролан в самом начале 1792 года. Между ним и Манон тут же вспыхивает страсть. Бюзо, который на шесть лет моложе нее, кажется ей идеалом и в физическом, и в философском плане. Несмотря на свою отчаянную влюбленность, Бюзо становится активным соратником ее мужа. И хотя их чувство друг к другу остается платоническим, она все же рассказывает о нем Ролану, после чего этот по натуре меланхоличный и немногословный человек начинает проявлять почти нездоровую ревность. Пребывая в тюрьме и ясно сознавая свой близкий и жестокий конец, Манон целиком посвящает себя писательству и воспеванию своей любви к Бюзо. В последних адресованных ему письмах, которые ей удается передать на волю через доверенных лиц, сочетаются чистейшее чувство, самопожертвование и стремление защитить Революцию.

7 июля 1793 года, Сент-Пелажи

Друг мой, ты не представляешь себе прелесть тюрьмы, где одному лишь своему сердцу нужно давать отчет в каждом проведенном здесь мгновении! Никаких досадных помех, никаких мучительных жертв, никаких утомительных забот; ни одной из этих обязанностей, от которых тем менее допустимо отступать, что они почетны для честного сердца; общественные законы или предрассудки не вступают в спор со сладчайшими побуждениями, внушаемыми природой; никто ревниво не следит за проявлением ваших чувств или вашими занятиями; никто не страдает от вашей меланхолии или бездействия, никто не ждет от вас усилий и не требует чувств, которые вам неподвластны. Когда обретаешь возможность вернуться к самому себе и к истине, не встречая препятствий, которые нужно преодолевать, борьбы, которую нужно вести, то предоставляешь, не покушаясь на чьи-либо права или привязанность, душе жить в согласии с ее собственной правдой, вернуть себе моральную независимость в том, что кажется пленом, и предаться ей с полнотой, которой почти никогда не удается достичь, живя в обществе. Мне не было дозволено даже искать этой независимости, чтобы тем самым снять с себя бремя ответственности за счастие другого, которое мне было так трудно сделать; в своем заключении я обрела то, чего не могла бы получить иначе как сделавшись преступницей. Как дороги мне цепи, в которых я вольна любить тебя одного и беспрерывно думать о тебе! Здесь невозможно предаваться никакому другому занятию; я больше не принадлежу никому кроме того, кто любит меня и так сильно заслуживает самой нежной любви. Смело делай свою карьеру, служи своей родине, спасай свободу; каждый твой поступок – мое счастье, твой образ действий – мое торжество. Я не хочу проникать в божественный замысел, я не позволю себе желать запретного; но я благодарю небо, переменившее мои старые цепи на те, что я ношу ныне, и эта перемена кажется мне первым знаком его благоволения. А если ему не будет угодно даровать мне большего, то да оставит оно меня в том же положении, пока я не смогу совсем покинуть мир, преданный несправедливости и несчастью.

Меня сейчас прервали; моя верная служанка передала мне твое письмо от 3-го числа; тебя беспокоит мое молчание. Но ты не знаешь, друг мой, что доброго ангела [некую госпожу Гуссар] я видела лишь раз; что она принуждена была уехать и вскоре после этого совсем покинула город; я познакомилась с ее сестрой, которая является моей посредницей в переписке; обустройство здесь не могло свершиться быстрее, чем в несколько дней, в которые я не могла писать тебе. Я не смею держать при себе никаких бумаг, опасаясь в любой момент внезапного обыска, а мои охранники, уж не знаю из каких опасений, в последние дни принялись еще больше меня ограничивать. Но, сообщая тебе эти подробности, чтобы уменьшить твое нетерпение и беспокойство, я спешу восстать против твоего решения взяться за оружие. Друг мой, я знаю, какой выбор диктует или подсказывает мужество, и не дай бог мне когда-нибудь останавливать эти благородные порывы! Но речь идет не только о том, что желал бы избрать храбрый человек, а о благе общественном. В Совете слишком мало умов, способных направлять других, чтобы стоило подвергать их опасности в сражении. Представители народа, чьи права были нарушены, чья неприкосновенность была поругана, вы были избраны своими департаментами ради того, чтобы справедливые жалобы были услышаны; они восстают, чтобы вернуть себе свои права, и не вам следует идти во главе их батальонов; иначе могут решить, что вы пошли на это, чтобы свести какие-то личные счеты. Лакруа [депутат] уже пустил здесь слух, что ты придешь с батальонами, и я не сомневаюсь, что страх, который твоя отвага внушает трусам, заставит их предпринять что угодно, дабы больше тебя не опасаться. Оставаясь там, где ты сейчас находишься, ты можешь своими энергичными действиями повредить им более, чем на поле брани. Ты не услышишь от меня, что мысль о новых, неотвратимых и возросших опасностях печалит мое сердце и отнимает у него всякую надежду – когда бы тебе пришлось подвергнуться им, я бы первая поздравила тебя с тем, ты не страшишься их, – ведь мне же, наконец, известно, как устоять в несчастье, суметь превозмочь его и положить ему конец. Скажу лишь одно: если после тщательного размышления все твои соратники склонятся к тому, чтобы избрать это решение, у тебя не будет причин поступить иначе; но думаю, что тебе не следует подавать им пример и что правильнее для всех вас будет оставаться там, где вы в эту минуту находитесь. Мне нечего более прибавить; я спешу поскорее закончить это письмо – всегда приходится так долго ждать, прежде чем любое из них дойдет до цели.

Прощай, друг мой, возлюбленный мой; нет, это не последнее прости, мы не разлучены навеки, если только судьбе не угодно преждевременно оборвать нить моей жизни. Берегись, чтобы не потерять все из-за безрассудной горячности!

После ареста ее матери в ночь с 31 мая на 1 июня 1793 года 12-летняя Юдора Ролан тайно живет в доме супругов Крёзе-Латуш; депутат Крёзе-Латуш близок к жирондистам, но на скамейке в Ассамблее проявляет величайшую сдержанность. Ребенка им препоручает Боск. В октябре госпожа Ролан, прекрасно понимающая, что жирондистов очень скоро будут судить, задумывается о самоубийстве. Столько трудившаяся над образованием дочери, она с трудом примирилась с тем, что у Юдоры оказалось так мало способностей к учебе. Нижеследующее письмо – единственное, которое она пишет дочери из тюрьмы.

8 октября 1793 года, Сент-Пелажи

Я не знаю, дружок, смогу ли снова увидеть тебя или написать тебе. Помни свою мать. В этих нескольких словах заключено все лучшее, что я могу тебе сказать. Ты не видела, как я была счастлива, исполняя свои обязанности и принося пользу страждущим. Иного пути к счастью не существует.

Ты видела, как я остаюсь спокойна в несчастии и заточении, потому что мне не в чем было упрекнуть себя и в душе моей сохранялось воспоминание о добрых делах и радости, которую они приносят. Иного средства переносить злоключения и превратности судьбы также не существует.

Может статься – и я надеюсь на это, – что тебе не уготованы испытания, подобные выпавшим на мою долю; но есть и другие невзгоды, которые потребуют от тебя не меньшей стойкости. Жизнь в строгости и постоянных занятиях является первейшим предохранительным средством от всех опасностей, и необходимость, как и соображения благоразумия, обязывает тебя к серьезному труду.

Будь достойна своих родителей: они оставляют тебе великий пример; и если ты сумеешь извлечь из него пользу, то недаром проживешь свою жизнь.

Прощай, любезное дитя, ты, кого я вскормила своим молоком[66] и кому мне хотелось бы внушить все свои чувства. Однажды ты сможешь понять, какие усилия я прилагаю в эту минуту, чтобы не поддаться нежности, которую вызывает во мне твой милый образ. Прижимаю тебя к груди своей.

Прощай, моя Юдора.

Вечером 31 октября 1793 года госпожу Ролан переводят в Консьержери. Ранее в тот же день, около полудня, казнят 21 жирондиста, которых накануне признали виновными. 7 ноября ее адвокат сообщает ей, что на следующий день она предстанет перед революционным трибуналом. Манон просит его не приходить, зная, что ее судьба уже предрешена. Она тщательно готовит речь в свою защиту, создав шедевр риторического искусства. Однако она уже знает, что ей не дадут взять слово. Утром 8 ноября суд выносит ей смертный приговор. Днем ее казнят на гильотине на площади Революции[67]. Она встречает судей, толпу и смерть, как римская героиня, мужественно и гордо.

День 7 ноября госпожа Ролан заканчивает тем, что пишет последнее в своей жизни письмо. Оно предназначено для госпожи Годфруа, владелицы пансиона, в котором уже некоторое время находится Юдора Ролан. Письмо написано сдержанным, изысканным языком. У его автора больше не осталось сил.

7 ноября 1793 года, Консьержери

Той, на кого возложены заботы о моей дочери. Гражданка, несчастью и доверию к вам обязаны вы тем, что у вас находится столь дорогой мне предмет. Я доверяю выбору друзей своих[68], и это внушает мне надежды на то, что вы исполните то, о чем я хочу просить вас и что так мучит меня в моем нынешнем положении.

Мужество позволяет с легкостью переносить беды, выпадающие на нашу долю, но материнское сердце не может не тревожиться о судьбе ребенка, с которым чувствует себя разлученным.

Если несчастье есть знак божий, то да оградит оно мою любезную Юдору – не хочу сказать от горестей, подобных моим, но от опасностей, которые я нахожу бесконечно более грозными! Да сохранит она свою невинность и да исполнит однажды, в мире и безвестности, трогательный долг жены и матери. Ей необходимо подготовиться к этому посредством деятельной и размеренной жизни и соединить склонность к обязанностям своего пола с некоторыми талантами, которые, возможно, ей пригодятся. Я знаю, что в вашем доме она найдет потребные к тому средства. У вас есть сын, и я не решаюсь сказать вам, что мысль об этом смущала меня; но вы также имеете дочь, и это возвратило мне покой. Сказанного будет довольно чувствительной душе, матери и такому человеку, каким я вас полагаю. Мое положение рождает сильные чувства, но не позволяет долго говорить о них.

Примите мои пожелания и мою благодарность.

Мать Юдоры.

8. Мария-Антуанетта

Писать, чтобы выжить

Прощайте, я устала писать; мне никогда не доводилось заниматься подобным делом, и я всякий раз боюсь что-нибудь забыть или написать какой-нибудь вздор[69].

Мария-Антуанетта – Ферзену, 2 и 7 ноября 1791 года

Мария-Антуанетта – не любительница вести переписку и никогда не видела в ней волнующей возможности познать самое себя. Эту женщину нельзя назвать интеллектуалкой или заядлой читательницей, но она умнее, чем принято думать. Долгое время переписка была для Марии-Антуанетты умственной и физической пыткой, навязанной матерью, которая использовала письма для контроля и даже террора. Когда сгущаются тучи, Мария-Антуанетта понимает, что отныне без переписки не обойтись, а может быть, даже не выжить. Письма становятся ее защитой от невзгод, которые снова и снова обрушиваются на нее, в особенности в 1785–1786 годах, когда вскрывается скандальная «история с ожерельем». Но мишенью беспощадной общественной критики Мария-Антуанетта становится куда раньше, по меньшей мере с начала 1780-х. Подданные Французского королевства ненавидят и даже презирают свою королеву, которая кажется им олицетворением легкомыслия, высокомерия и невиданной роскоши, то есть характерных черт придворной аристократии, оторванной от самых тривиальных жизненных реалий основной массы населения. Отныне в ней видят только «порочную королеву» (по словам Шанталь Тома). Общественное мнение почти единодушно сходится в том, что жизнь этой транжиры и интриганки оскорбляет французов, многие из которых живут в невообразимой бедности. По мере того как общество все больше политизируется в преддверии Революции, переписка становится для Марии-Антуанетты средством самозащиты и даже выживания. На нее нападают со всех сторон, как вербально, в пасквилях, брошюрах, песнях, газетных статьях, так и визуально, посредством карикатур, сочетающих в себе анимализацию, эротизацию и самую грубую порнографию. Королева отвечает тем, что пишет письмо за письмом. С началом Революции число ее корреспондентов разрастается, доходя до 20 человек, которые находятся как во Франции (Мирабо, Барнав, шевалье де Жарже), так и за рубежом (госпожа де Полиньяк, Мерси-Аржанто, Ферзен). Цель этой переписки – спасти монархию, единственный политический режим, который Мария-Антуанетта признает легальным и легитимным, сохранить власть Людовика XVI и своего сына-дофина, наконец, спасти королевскую семью и себя от гибели.

Очень рано королева осознает грозящую ей опасность. Во Франции, охваченной революцией, она чувствует себя загнанным зверем, а кроме того, и как никогда остро, – «австриячкой». Той, которая может и даже обречена стать добычей разъяренной толпы. В своих письмах она взывает о помощи, в первую очередь обращаясь к австрийским монархам: братьям Иосифу II и Леопольду II, племяннику Францу II, а также их канцлеру Кауницу, ранее служившему императрице Марии-Терезии. Но она пишет и королю Швеции Густаву III, королеве Испании Марии-Луизе и российский царице Екатерине II. На страницах своих писем эта женщина составляет планы и вырабатывает стратегии. Она плетет заговоры и предает национальные интересы, убеждая короля позволить ей сообщить иностранным державам планы сражений французской армии. Она учится шифровать свои письма и пользоваться симпатическими чернилами. Эта лихорадочная переписка ясно свидетельствует о важности стоящей перед королевой задачи – она должна опередить Революцию, пока та окончательно не сгубила французскую монархию, и не дать этому пожару захватить всю Европу. Мария-Антуанетта сражается с Революцией, снова и снова берясь за перо, до полного изнеможения.

Чаще всего она пишет шведскому графу Акселю де Ферзену и бывшему австрийскому послу во Франции Мерси-Аржанто. Ее письма им обычно длинны и подробны, а сухая деловитость их тона отражает остроту политической ситуации непосредственно после революционных событий, как, например, 5 и 6 октября 1789 года[70] или 20 июня 1792-го, когда королеву на протяжении нескольких часов осыпают угрозами, оскорбляют и унижают. Перед лицом вооруженной и охваченной ненавистью толпы Мария-Антуанетта всегда предстает смелой, спокойной и исполненной достоинства. Как только страх проходит, ее охватывает холодный гнев, который помогает изобретать оборонительные стратегии. Ферзену она особенно настойчиво твердит о том, сколь необходимо наладить контакты с монархами и финансистами. Он должен убедить Европу в том, что королевской семье грозит смертельная опасность, и добиваться от иностранных держав не только военной интервенции, но и денег, больших денег, – без них с Революцией не справиться. В этих письмах Мария-Антуанетта подготавливает спасение монархии и, косвенно, своей собственной жизни, однако она пишет Ферзену и короткие шифрованные записки, позже серьезно пострадавшие от рук его потомков[71]. В них она обращается с ним по-дружески и даже с нежностью. Но что бы королева ни писала шведскому графу, это единственный человек, к которому она испытывает полное доверие – а может быть, и нечто большее.

Письма Марии-Антуанетты показывают, какой неусыпной заботой и вниманием она окружает своих детей как до Революции, так и во время нее, как волнуется за их здоровье и благополучие, как напряженно размышляет о том, какое образование подошло бы к высокому положению и личным склонностям каждого из них. Эти письма написаны волевой, вдумчивой, энергичной женщиной, которая при этом еще и находится в самом опасном положении. Откуда бы ей теперь ни приходилось писать – из роскошного Версаля, дворца Тюильри, замка Тампль или тюрьмы Консьержери, Мария-Антуанетта совершенно не похожа на молодую особу, которая когда-то получала бесконечные нагоняи от своей венценосной матери. Она уже не та вертихвостка, которая долгое время вела себя словно любовница короля, а не его законная супруга.

Письма, написанные рукой этой женщины (всего их около 400), поневоле наводят на мысль о скоротечности и хрупкости человеческого существования. Сколько бы писем ни составила Мария-Антуанетта в своем стремлении выжить, какую бы невиданную энергию ни проявила в попытке спастись из водоворота Революции, все было напрасно. Да и как чернила и бумага могли бы защитить ее от такой политической бури? Тем не менее спустя столько времени, когда уже можно судить об этой исторической фигуре беспристрастно, не следует ли рассматривать ее письма как пример поразительной воли к жизни?

Утром 15 августа 1785 года, в день Успения Божией Матери, над Зеркальной галереей Версальского дворца разражается гром среди ясного неба. Когда главный раздатчик королевской милостыни кардинал де Роган в полном облачении направляется в Палатинскую капеллу, чтобы отслужить торжественную мессу, его арестовывают на глазах у придворных. Приказ об аресте отдает министр Бретейль, ведь несколькими минутами ранее Людовик XVI подписывает «летр де каше», обрекшее кардинала на немедленное тюремное заключение. Роковому предписанию, в свою очередь, предшествует чрезвычайное совещание в Кабинете Совета [зале для совещаний с министрами], на котором присутствуют король, Мария-Антуанетта, барон Бретейль, хранитель печатей Миромениль и сам кардинал, вышедший оттуда мертвенно-бледным. Ему сообщают, что он обвиняется в мошенничестве, подделке документов и оскорблении величества[72]. Это первый акт крупнейшего судебно-политического разбирательства XVIII века, известного нам как «дело об ожерелье». В последующие недели и месяцы французское общество проникнется страстным интересом к этой афере и к тем, кто был в ней замешан, в частности к ее главной вдохновительнице, знаменитой госпоже де Ламотт. Ее в конце концов признают виновной и клеймят как воровку в тюрьме Консьержери, Рогану же вынесут оправдательный приговор. Это оправдание, которое в обществе встретят ликованием, нанесет сокрушительный удар по престижу королевы. Дело даже не в том, что она испытывает глубочайшую личную антипатию к этому человеку, который некогда скверно исполнял обязанности французского посла в Вене. Это бросает тень на королеву, его обвинительницу. И последствия судебного процесса будут драматичны. В 1790 году Гёте напишет: «Интриги такого рода сокрушают королевское достоинство. Разве за историей с ожерельем не последовала революция? Она явилась ее основанием». В нижеследующем письме Мария-Антуанетта излагает обстоятельства этого дела своему брату императору Иосифу II.

22 августа 1785 года

Любезный брат мой, вам, должно быть, уже известно о катастрофе кардинала де Рогана. Я решила воспользоваться письмом господина де Верженна, чтобы вкратце рассказать вам об этих событиях. Кардинал признал, что приобрел от моего имени бриллиантовое ожерелье стоимостью 1 600 000 ливров, доверившись подписи, которую он счел моей. Он утверждает, что его обманула госпожа Валуа де Ламотт [sic!]. Эта интриганка самого низкого сорта не имеет никакого отношения ко двору и никогда не была ко мне допущена. Она уже два дня как находится в Бастилии и, хотя на первом допросе признала, что между нею и кардиналом существует весьма тесная связь, категорически отрицает свое участие в продаже ожерелья. Надобно отметить, что соглашение о продаже написано рукой кардинала. Рядом с каждым из пунктов стоит слово «одобрено», написанное другим почерком – тем же, что и подпись «Мария-Антуанетта Французская» внизу. Предполагают, что подпись поставила упомянутая Валуа де Ламотт – ее сравнили с письмами, о которых точно известно, что они писаны ее рукой. Мой почерк, с которым эта подпись не имеет ни малейшего сходства, даже не потрудились подделать, а кроме того, я никогда не подписывалась словом «Французская». Это престранная выдумка, и у нас тут [при дворе] все изумляются, как можно было себе вообразить, будто я могла бы дать кардиналу какое-то тайное поручение.

Между королем и мной все было согласовано. Министры ничего об этом не знали, пока король не вызвал кардинала и не допросил его в присутствии хранителя печатей и барона де Бретейля. Я тоже там находилась, и меня по-настоящему тронули рассудительность и твердость, которые король выказал во время этого тягостного разговора. Когда кардинал стал умолять не арестовывать его, король ответил, что не может согласиться на это ни как король, ни как супруг. Надеюсь, что это дело вскоре будет кончено, но мне еще не известно, будет ли оно передано в Парламент или же виновный и его семья будут взывать к милосердию короля; однако я в любом случае желаю, чтобы все подробности этого ужасного происшествия были доведены до всеобщего сведения.

Дети чувствуют себя превосходно. 3-го или 4-го числа моему старшему сделают прививку от оспы.

Целую вас от всей души, любезный брат мой.

Нижеследующее письмо адресовано маркизе де Турзель, которая вот уже 10 дней как назначена новой воспитательницей «детей Франции»[73]. Ее предшественница – герцогиня де Полиньяк – по приказу королевы поспешно уезжает за границу: попав в фавор к Марии-Антуанетте в 1775 году, она занимала эту престижную должность с 1782-го. Как мать королева удивительно близка со своими детьми. Она всегда любила все, что связано с миром детства. Самая большая радость для нее – проводить время с детьми за игрой, чтением и прогулками, по возможности в уединении Малого Трианона, ее владения. В тот момент, когда Мария-Антуанетта пишет это письмо, королевская чета оплакивает смерть старшего сына. В июне 1787 года они уже потеряли младшую дочь, а 4 июня 1789-го настал черед дофина Луи-Жозефа, умершего после долгой болезни. В первые дни революции им не дозволено носить траур[74], и единственной отдушиной для королевы становится время, которое она проводит со старшей дочерью Марией Терезой по прозвищу Степенная Муслин и младшим сыном, дофином Луи-Шарлем, знаменитым Душкой.

24 июля 1789 года

Моему сыну четыре года и четыре месяца без двух дней. Я не стану говорить ни о его росте, ни о внешности – вы сами все увидите. Здоровье у него всегда было хорошее, но уже с колыбели стало понятно, что нервы у него очень нежные и малейший непривычный шум вызывает у него тревогу. Первые зубы у него прорезались поздно, но это не вызвало недомогания или припадка. Некоторые страдания сыну причинили только те зубы, что появились последними, – когда полез, кажется, шестой, с ним в Фонтенбло сделались судороги. С тех пор такое бывало с ним дважды: зимой 87/88 [sic!] и после прививки, но в этот последний раз в совсем слабой форме. Из-за чувствительности своих нервов он всегда пугается непривычных звуков. Например, он боится собак, потому что однажды слышал, как подле него залаяла какая-то собака. Я никогда не настаивала на том, чтобы он привыкал к ним, ибо верю, что этот страх развеется сам собой, когда он войдет в разум. Как все крепкие и здоровые дети, он обожает проказничать и легко впадает в гнев, который проявляется у него очень бурно, но он мил, нежен и даже ласков, когда легкомыслие не берет в нем верх. У него даже слишком развито чувство собственного достоинства, которое, если его правильно направлять, позже может послужить к его пользе. Пока он не чувствует себя с кем-то свободно, он умеет сдерживаться и скрывать свое нетерпение и даже гнев, чтобы произвести хорошее впечатление. Когда мой сын дает обещание, то всегда выполняет его, но он очень несдержан. Он легко повторяет сказанное другими и, чтобы придать своим словам правдоподобности, прибавляет все, что подсказывает ему воображение. Это самый большой из его недостатков, и с ним надобно бороться. Впрочем, повторяю вам, он добрый ребенок, и если вести себя с ним чутко и твердо, но без излишней суровости, то от него всегда можно добиться желаемого. Однако же строгость вызвала бы в нем сопротивление, ибо, хотя он еще очень мал, у него уже проявился характер. Вот вам пример: с самого раннего детства он не переносил слов «простите меня». Когда он неправ, то сделает и скажет все, что от него хотят услышать, но слова «простите меня» произнесет лишь со слезами и будет при этом жестоко страдать.

Дети привыкли во всем доверять мне и самостоятельно рассказывать о своих проступках. Вот почему, когда я браню их, то показываю, что не столько сержусь на них, сколько расстроена тем, что они сделали. Я приучила их к тому, что все, что бы я ни сказала, будь то «да» или «нет», окончательно; но каждое свое решение объясняю на доступном им языке, чтобы они не подумали, будто поступаю так из прихоти. Мой сын не умеет читать и совсем плохо учится – он слишком рассеян, чтобы прилагать усилия. Он совершенно не осознает высоты своего положения, и мне очень хочется, чтобы он и дальше пребывал в неведении: наши дети и без того чересчур рано узнают, что они такое. Он очень любит свою сестру, и сердце у него доброе. Всякий раз, когда что-нибудь доставляет ему удовольствие, например прогулка или угощение, его первый порыв – попросить того же для своей сестры. Он от природы очень весел; для здоровья ему надобно проводить много времени на свежем воздухе, и я думаю, что лучше позволять ему играть и возиться в траве на террасах, нежели уводить его дальше. Игры и бег на свежем воздухе полезнее для здоровья маленьких детей, нежели вынужденная ходьба, от которой у них часто устает поясница.

Теперь я расскажу вам о тех, кто его окружает. Это три помощницы-воспитательницы: госпожи де Суси, свекровь и невестка, и госпожа де Вильфор.

Госпожа де Суси (свекровь) – очень хорошая женщина, весьма образованная, аккуратная в исполнении своих обязанностей, но с дурными манерами. У невестки манеры не лучше, и к тому же ни капли ума. Вот уже несколько лет как я разлучила ее с моей дочерью, но для маленького мальчика вреда от нее не будет. К тому же она очень предана ребенку и даже немного сурова с ним.

Госпожа де Вильфор – совершенная тому противоположность, ибо она его балует. Манеры у нее даже хуже, чем у двух первых дам, которые в глубине души ее недолюбливают, но наружно все трое сохраняют добрые отношения.

Две старшие горничные обе очень привязаны к ребенку, но госпожа Лемуан – невыносимая болтунья, которая рассказывает в покоях обо всем, что узнала, не обращая внимания на то, находится ли там мой сын или нет. Ей это все равно. У госпожи Нёвиль приятная внешность, она остроумна и честна, но, говорят, находится под влиянием матери, очень большой интриганки.

Я очень доверяю доктору Брюнье, когда дети болеют, но в остальном его следует ставить на место. Он ведет себя запросто, любит пошутить и позлословить.

Аббат д’Аво, быть может, прекрасный учитель словесности, но в остальном у него нет ни верного тона, ни даже того, что нужно, чтобы состоять при моих детях. Вот почему я решила, что отныне моя дочь не будет с ним заниматься. Нужно тщательно следить за тем, чтобы он не находился в покоях моего сына, когда не дает ему урока. Это было одной из самых больших забот госпожи де Полиньяк, и все равно ей не всегда удавалось достичь цели, поскольку этот аббат составлял компанию ее помощницам. 10 дней назад мне стало известно о сказанных им неблагодарных словах, что мне крайне не понравилось.

У моего сына восемь горничных. Они исправно служат ему, но я не могу на них особо рассчитывать. В последнее время в покоях сына велось много дурных речей, но я не могу сказать, кем именно. Однако среди горничных есть некая Бельяр, которая своих чувств вовсе не таит, и даже если мы не станем никого подозревать, ее следует остерегаться.

Вся лакеи моего сына преданны, привязаны к нему и ведут себя смирно.

К моей дочери приставлены две старшие камеристки и семь горничных. Супруга доктора госпожа Брюнье преданно служит ей с самого ее рождения. Но, хотя у меня и нет к ней никаких претензий личного свойства, я бы никогда не поручила ей ничего, кроме ее нынешних обязанностей. Муж подает ей дурной пример. Кроме того, она жадна и падка на мелкие выгоды, которые ей преподносит должность.

Ее дочь, госпожа Фременвиль, – женщина весьма достойная. Хотя ей всего 27 лет, она обладает всеми достоинствами зрелого возраста. Она состоит при моей дочери с ее рождения, и я никогда о ней не забывала. Я выдала ее замуж, и когда госпожа Фременвиль не занята своими обязанностями камеристки, она посвящает все свое время воспитанию трех маленьких дочек. У нее мягкий и дружелюбный характер и прекрасное образование, и именно ей я хочу поручить вести занятия вместо аббата д’Аво. Она отлично с этим справится, и так как, по счастью, я в этом уверена, то нахожу, что лучшего и желать невозможно. В пользу этого говорит и то, что моя дочь очень любит ее и чувствует к ней доверие.

Остальные семь горничных – хорошие женщины и ведут себя более смирно, чем горничные моего сына. Две из них совсем молоденькие особы, но за ними присматривают матери: за одной […] моей дочери, за другой – госпожа Лемуан.

Лакеи моей дочери состоят при ней с рождения. Это существа совершенно непримечательные, и поскольку они заняты лишь своими прямыми обязанностями и находятся в покоях только во время их исполнения, то о них и говорить не стоит.

5 и 6 октября 1789 года вооруженный парижский люд предается самому необузданному насилию. В это время в Париже остро не хватает продовольствия, в особенности хлеба, и 5 октября тысячи парижан отправляются в Версаль за «пекарем, пекаршей и маленьким пекаренком», то есть за королем, королевой и дофином. Ранним утром 6 октября толпа, вооруженная пиками, ножами и ружьями, врывается во дворец и устремляется к покоям королевы. Мария-Антуанетта чудом ускользает от тех, кто жаждет ее крови. Восставшие требуют, чтобы королевская семья навсегда переселилась из Версаля в Париж. Король подчиняется, и около полудня 6 октября члены королевской семьи отправляются в путь. Поездка в Париж становится для них настоящим испытанием: в течение всего пути, который растягивается на долгие часы, люди не только осыпают королевский кортеж оскорбительными выкриками, но и тычут в окна карет пиками, на которые насажены головы убитых лейб-гвардейцев. Поздно вечером королевская семья наконец добирается во дворец Тюильри и отныне будет жить под пристальным наблюдением парижан. Нижеследующее письмо графу Мерси-Аржанто, по всей видимости, является первым, которое Мария-Антуанетта написала из своего нового жилища.

7 октября 1789 года

Не волнуйтесь за меня, со мной все в порядке. Если не думать о том, где мы находимся и как здесь оказались, нам следует радоваться тому, как нас принимают, особенно нынче утром. Я надеюсь, что многое вернется на круги своя, если хлеба будет достаточно. Я разговариваю с народом: ополченцы, рыбные торговки – все желают прикоснуться к моей руке, и я им это позволяю. В ратуше мне лично был оказан очень любезный прием. Сегодня утром народ просил нас остаться. Я сказала им от имени короля, стоявшего подле меня, что это зависит от них, ведь мы ничего лучшего и не желаем, что всякие изъявления ненависти должны прекратиться и что малейшее кровопролитие заставит нас в ужасе бежать. Те, кто был к нам ближе всего, поклялись мне, что с этим покончено. Я сказала рыбным торговкам пойти и передать всем то, что мы только что сказали. Меня печалит наша с вами разлука, но в настоящую минуту будет гораздо лучше, если вы несколько времени будете находиться там же, где сейчас. Я буду писать к вам так часто, как только смогу. Прощайте. Не сомневайтесь в моей вечной преданности вам.

Нижеследующее письмо позволяет измерить всю силу дружбы, не лишенной изрядной доли двусмысленности, между Марией-Антуанеттой и госпожой де Полиньяк, которая с июля 1789 года находится в Турине, ставшем одним из европейских оплотов контрреволюции. Впрочем, еще до революционных событий королева понимала про эту дружбу гораздо больше, чем можно заключить из ее письма, и вполне осознанно сделалась пленницей своей фаворитки и ее грозного окружения. Жизнь Марии-Антуанетты – это, прежде всего, история огромного одиночества, как до Революции, так и во время. Единственный, на кого она может рассчитывать, невзирая ни на какие обстоятельства и опасности, – это Ферзен. 24 декабря ей удается провести с ним целый день наедине, за закрытыми дверями своей комнаты в Тюильри. Мария-Антуанетта не может отказать себе в том, чтобы с чувством не упомянуть об этом свидании в письме к подруге.

29 декабря 1789 года

Сердечный друг мой, я была очень счастлива получить от вас весточку и еще более возрадовалась верной оказии передать вам письмо и мои дружеские приветствия прямо в Турин. Ваши письма растрогали меня до слез. О! Не переставайте же любить меня; это чувство не будет напрасным, ибо пока я жива, будет жить и мое дружеское расположение к вам. Вы пишете о моем мужестве в страшные минуты – уверяю вас, его надобно гораздо больше, чтобы изо дня в день терпеливо сносить наше положение. Мои невзгоды, горести моих подруг и всех окружающих – слишком тяжелое бремя; и если бы я не чувствовала такой сильной привязанности к моим детям, к вам и еще к двум моим подругам, то уже не раз захотела бы прекратить борьбу. Но все вы поддерживаете меня. И этим я также обязана вашей дружбе; я же всем приношу несчастье, и вы печалитесь обо мне и по моей вине. Ваш брат из Валансьена аккуратно выслал ваше письмо; оно столь же мило моей душе, как и вы сами, и этим все сказано. Я виделась с известным вам лицом [Ферзеном] – ибо после трех месяцев страданий и разлуки нам удалось один раз увидеться безопасно, хотя это и случилось здесь же. Вы знаете нас обоих и можете судить о том, как мы были счастливы.

Вы, должно быть, уже получили письмо от моей дочери. Несчастная крошка все так же чудесно ведет себя со мной. По правде сказать, если бы я могла быть когда-нибудь счастлива, то лишь благодаря своим детям. Душка очарователен, и я люблю его до безумия; он меня тоже очень любит, на свой манер, без церемоний. Мне нравится называть его этим именем, которое может напоминать ему о вас и ваших близких. Я иногда его спрашиваю, помнит ли он, любит ли он вас, – он говорит «да», и тогда я становлюсь с ним еще ласковее. Он хорошо себя чувствует, крепнет и больше не страдает от вспышек гнева. Он ежедневно гуляет, и это приносит ему большую пользу.

Я ничего не пишу вам о здешних делах; мне кажется, что о них следует либо не говорить ни слова, либо исписать целые тома. Муж просит меня напомнить вам о своих дружеских чувствах; мне кажется, что он не так давно писал к вам. Совсем недавно я снова вывихнула больную ногу, из-за чего мне пришлось провести в своей комнате около двух недель. Но когда нет возможности быть там, где хочешь и с кем хочешь, можно хоть целый год оставаться в одном и том же месте, вовсе не помышляя переменить его.

Прощайте, сердечный друг мой. Передайте от меня тысячу приветствий вашим родителям и друзьям. Целую ваших младших мальчиков и даже старшего Армана – поскольку я делаю это издалека, тут нечего возразить. Меня очень радует, что господин де Гиш находится подле вас. Привязанность, благородство и верность, которые выказывает ваш зять, делают его достойным вас и вашего супруга. Здесь все признают его заслуги, даже враги, которые воздают ему должное само́й своей ненавистью. Передайте ему мои добрые пожелания. Не могу выразить, насколько меня порадовали четыре строчки от вашей дочери. И как я могла бы не заботиться о ваших детях? Разве они также и не мои? Разве она не моя приемная дочь? Я испытываю к ней все то, что чувствует мать к своему ребенку. Пусть она продолжает немножко любить меня и, прежде всего, пусть часто говорит с вами обо мне, и вы обе, таким образом, будете думать о той, которая ни на минуту не забывает о своем самом нежном друге, всей душой любя и обнимая его.

Побег королевской семьи, перехваченный в Варенне, – эпизод столь невероятный, что похож на сюжет романа. Его последствия имели решающее значение как для дальнейшего развития революции, так и для самого́ выживания монархии.

Король и его семья сбегают из дворца Тюильри вечером 20 июня 1791 года. В ночь с 21 на 22 июня их арестовывают в небольшом городке Варенн-ан-Аргон. Возвращение в Париж больше напоминает схождение в Дантов ад. 25 июня в 19:00 королевская семья вновь оказывается в Тюильри. Отныне в Людовике XVI видят не короля, а предателя, и впервые раздаются голоса, требующие установления республики. Главным виновником этой политической катастрофы считают Марию-Антуанетту. Она готовила этот побег вместе с Ферзеном, который полностью разделяет ее ненависть к Революции. Именно ему она с любовью пишет нижеследующую зашифрованную записку.

29 июня 1791 года

Могу сказать лишь, что люблю вас, и даже на это у меня едва есть время. Я здорова, не беспокойтесь обо мне. Как хотелось бы мне знать то же самое о вас. Шифруйте свои письма ко мне и высылайте их почтой на адрес госпожи Браун, в двойном конверте для господина де Гужана. Отправляйте письма через своего камердинера. Сообщите мне, на какой адрес следует высылать письма к вам, потому что без их сочинения я не могу жить. Прощайте, самый любимый и самый любящий человек на сем свете. Обнимаю вас от всего сердца.

Одним из по меньшей мере неожиданных последствий этого неудачного побега становится переписка между Марией-Антуанеттой и депутатом Барнавом, длившаяся с июля 1791-го до начала января 1792 года. За это время королева и депутат-монархист успевают обменяться примерно сотней писем. Барнав вместе с Дюпором и Ламетом образует в Собрании «триумвират» сторонников сильной монархической власти, ратующих за ощутимое повышение избирательного ценза, который позволил бы ограничить власть народа. Первая Конституция, которую вот-вот примут, должна положить конец Революции, ведь именно этот документ и был ее целью. «Триумвират» готов на все, чтобы ничто не могло этому помешать, – даже на то, чтобы выдать бегство короля за похищение. Барнав оказался одним из трех депутатов, которым поручают сопровождать королевскую семью из Варенна в Париж. Сидя в дорожной карете августейшей четы, депутат знакомится с королем и королевой и проникается к ним сочувствием. Мария-Антуанетта начинает политическую переписку с ним с одобрения Людовика XVI, подобно тому, как он знал и о ее тайной беседе с Мирабо в июле 1790 года. Нижеследующее письмо Барнаву написано через три дня после того, как 17 июля на Марсовом поле произошел трагический расстрел мирной демонстрации, собравшейся из-за петиции о низложении короля, поданной клубом кордельеров. Национальная гвардия по приказу Лафайета открыла по ним огонь, в результате чего более 50 человек были убиты и несколько сотен ранены. После этой драмы раскол между сторонниками конституционной монархии и республиканского правления стал непреодолимым.

Сего 20 июля 1791 года

Я не хотела писать к вам, пока важные события прошедшей недели несколько не улягутся. Мне было отрадно видеть, с какой твердостью и мужеством люди, к коим я обращаюсь, поддержали монархию. Эта твердость заставляет меня больше доверять им и в других вопросах; но я бы очень желала, чтобы они чаще писали ко мне, а еще лучше – сами излагали мне свои соображения. Ведь я ни с кем не вижусь и не имею возможности видеться, ни от кого не получаю известий, а пишу и того меньше; мне приходится узнавать новости лишь из публичных листков. По ним невозможно ни составить себе справедливого понятия о произошедшем, ни тем более судить о нем. Единственное, о чем я могу говорить с некоторым знанием дела, – это задача, которую предстоит выполнить в отношении братьев короля [графов Прованского и д’Артуа, возглавивших контрреволюцию]. Так, я считаю, что если к ним еще намереваются послать [депутацию], времени терять нельзя. Про задуманное стало известно в обществе, и велика вероятность того, что угодники, которые под этим предлогом будут искать личных выгод, и люди, которым нежелание принцев вернуться еще может внушать слабые надежды на иной порядок вещей, собравшись воедино, не преминут первыми обратиться к ним, чтобы воздвигнуть препятствия на пути переговоров, которые желают с ними вести от нашего имени. Вот отчего я пришла в негодование, увидев, что господин Мюге [депутат] в своем докладе [о бегстве короля] напрямую заявляет, что отечество желает возвращения принцев и эмигрантов. В этих словах не было никакой необходимости, и послужат они лишь к тому, чтобы принцы стали еще больше упрямиться, когда к ним обратятся от нашего лица, ибо за две недели наперед им будет известно, что это мнение и желание объединенных комитетов. Господин Барнав в своей речи сумел выразить то же самое с присущим ему умом и гораздо большей тонкостью, поскольку он связывает внутреннее спокойствие королевства с окончанием всех его несчастий. Этого должно быть достаточно, чтобы вселить в эмигрантов желание вернуться, но их также нужно заверить в том, что ни им, ни их семьям не будет грозить опасность. Я говорю сейчас обо всех эмигрантах вообще, потому что братья короля никогда не стали бы помышлять только о себе самих. Я полагаю, что в этом могу ручаться за них. Но, конечно же, нужно будет договориться с ними об условиях возвращения и, прежде всего, постараться предложить им такие условия, которые они могли бы принять. Я не буду углубляться в этот вопрос, ибо не знаю, что именно желают от них услышать, но считаю, что надобно торопиться, если на эти переговоры возлагаются какие-то надежды.

Прежде чем проститься с вами, повторю, что мне очень хотелось бы получить некоторую пищу для размышлений, как о событиях дня сегодняшнего, так и о еще более важных событиях дня грядущего; в своем уединении я всегда буду отвечать вам лишь то, что подсказывает мне не глубокое знание дел, но огромное желание общего блага, с которым связано и наше собственное благополучие.

20 апреля 1792 года Людовик XVI от имени французского народа объявляет войну Францу II, королю Богемии и Венгрии, который еще не был коронован императором (его отец Леопольд II умер 1 марта). Король ведет двойную игру: поскольку французские войска полностью дезорганизованы, он рассчитывает на то, что коалиция крупнейших монархических держав подавит Революцию и ему вернется вся полнота его власти. В Собрании война вызывает ожесточенные споры. Жирондисты верят, что она заставит короля сбросить маску и показать всей Франции свое истинное лицо, а кроме того, даст народам соседних монархий возможность совершить свою собственную революцию. По мнению монтаньяров, возглавляемых Робеспьером, вступление в войну – это неоправданный риск, который может обернуться полным уничтожением революционной Франции. В июле Пруссия вступит в войну на стороне Австрии; Англия же до февраля 1793 года будет сохранять нейтралитет. В этот момент никто не мог себе вообразить, что последующие 25 лет, вплоть до окончательного падения Наполеона в июне 1815 года, Европа будет почти непрерывно пребывать в состоянии военного противостояния.

В нижеследующем письме Мерси-Аржанто Мария-Антуанетта одобряет объявление войны – она сделала все, чтобы склонить к ней короля, – и показывает, как хорошо ей известны все эти закулисные игры.

30 апреля 1792 года

Война объявлена. Венский двор должен постараться как можно явственнее отдалиться от эмигрантов и объявить об этом в своем манифесте; вместе с тем мы полагаем, что он мог бы воспользоваться своим влиянием на них, чтобы умерить их притязания, вразумить их и, наконец, убедить примкнуть ко всем тем, кто поддерживает короля. Нетрудно представить себе, какие идеи должны лечь в основу Венского манифеста, но при этом надобно призвать всю вселенную в свидетели намерений этой державы, ее усилий по сохранению мира, ее постоянной готовности все еще обойтись без кровопролития, ее нежелания поддерживать чьи-то частные притязания или отдельных лиц, которые выступают против всей нации. Однако не следует слишком много говорить о короле, чтобы не дать почувствовать, что двор поддерживает и желает защитить именно его. Подобные речи могли бы поставить короля в неудобное положение и скомпрометировать его, поэтому, чтобы отвести от себя подозрения в сговоре с племянником [австрийским императором Францем II], он был бы вынужден высказываться резче, чем желал бы, тем самым унижая себя или производя ложное впечатление на общественное мнение. Говорить следует не о нем, а о нации, подчеркивая, что Вена никогда не имела желания воевать с ним.

Не менее важное соображение заключается в том, чтобы не создать впечатления, будто Австрия прежде всего желает вмешаться во внутренние дела французов или даже примирить их между собою. Добрым намерениям [императора] Леопольда уже пытались помешать, распространив слух о том, будто он хочет привести все наши партии к мирному соглашению. Несомненно, очень желательно, чтобы курс, который изберет венский двор, привел французскую нацию именно к этому, но сей замысел до́лжно как следует спрятать, ибо стоит только ему обнаружиться, как его исполнение сразу же станет невозможным. Французы никогда не допустят иностранного вмешательства в свои политические дела, и национальная гордость настолько неотделима от этого убеждения, что король должен вести себя так же, коль скоро желает вернуть себе королевство. Нынешние министры [жирондисты Грав, Дюмурье, Клавьер и Ролан] сверх того рассчитывают на возмущение, которое должно охватить соседние народы, на дезертирство иностранных войск и на возможность отвратить Пруссию от союза с другими державами, и на это тратятся миллионы. Наконец, в Вену отправили некоего господина Мезона с посланием от лица кабинета министров [официальным сообщением об объявлении войны] под предлогом того, чтобы отозвать оттуда господина де Ноайля. Этот человек некоторое время пробудет в Вене. Ему поручено выслушивать мирные предложения, которые ему могут пожелать сделать.

Нижеследующее письмо Ферзену написано на следующий день после праздника Федерации, состоявшегося 14 июля 1792 года. В июле атмосфера в Париже накалена, и город заполняют войска. Собрание только что восстановило Петиона в должности мэра Парижа – он занимал ее с ноября 1791-го и был лишен своих полномочий 6 июля, так как Людовик XVI и директория Парижского департамента не простили ему более чем двусмысленной позиции, когда 20 июня 1792 года вооруженная толпа вторглась в Тюильри. Во время этого нападения королю, над которым всячески издевались, пришлось надеть на себя фригийский колпак и пить за здоровье нации прямо из бутылки. Охваченный ненавистью народ в течение нескольких часов осыпа́л королеву угрозами и оскорблениями, от толпы ее отделяла лишь горстка гвардейцев. Этот июльский день стал своего рода генеральной репетицией того, что случится 10 августа 1792 года, а именно свержения монархии после трагической кровавой бойни.

15 июля 1792 года

Злонамеренные люди посеяли серьезные опасения по поводу того, как пройдет день Федерации. Они объявили, что сюда прибыло множество разбойников, возымевших преступный замысел. Вас могут тревожить те же опасения, и я спешу заверить вас в благополучии всех тех, чья судьба вам небезразлична. Господин Петион был восстановлен в своей должности по решению Национального собрания и желанию народа. Всеобщее доверие, которым он пользуется, позволяет нам надеяться, что если и есть некто, способный обеспечить мир и действенно противостоять проектам различных фракций благодаря своему особому влиянию, то это именно этот чиновник, которого истинные патриоты называют «отцом народа».

Генерал Люкнер прибыл сюда в ночь с 13-го на 14-е число. Завтра он явится в Национальное собрание. Утверждают, что он прибыл затем, чтобы просить увеличить свою армию на 50 000 человек.

Париж все еще охвачен большим волнением. Ждут важного события, которое каждая из сторон желает обратить себе на пользу, но которого я не могу себе уяснить. Один день разрушает все расчеты, полностью меняет обстоятельства. Чтобы держать вас в курсе событий, надобно было бы писать вам дважды на дню.

Здесь находится 5000 или 6000 федератов, почти все из которых принадлежат к клубу якобинцев. Часть из них останется здесь, другие отправятся в лагерь в Суассоне. В эти дни ожидают прибытия ополчений Марселя и Бордо. Своим декретом Собрание предписало трем полкам, охранявшим Париж, через два-три дня отправиться на границу. Сейчас много говорят о том, чтобы удалить отсюда швейцарских гвардейцев.

Вот как приблизительно обстоят дела, любезный мой Риньон[75]. Завтра я отпишу к вам о вашем частном деле – сегодня на это нет времени. Прощайте, я всеми помыслами принадлежу вам.

Дайте мне знать, получили ли вы перчатки, которые я вам отослала.

С 13 августа 1792 года королевскую семью заточают в башне замка Тампль, обрекая их на очень суровые условия содержания. Чтобы молодая республика выжила, свергнутый король должен умереть. Суд Конвента приговаривает гражданина Луи Капета к смерти, и 21 января 1793 года его казнят на площади Революции. Мария-Антуанетта пишет нижеследующую короткую, но трогательную записку шевалье де Жарже, беззаветно преданному королевской семье. Он сыграл важную роль в тайной переписке Марии-Антуанетты с некоторыми из ее корреспондентов, и в первую очередь с Барнавом. Де Жарже выступает одновременно как посредник и секретарь королевы, снимающий копии и с ее собственных писем, и с писем ее адресатов. В феврале 1793 года при содействии двух комиссаров, Тулана и Лепитра, он разрабатывает для узников план побега. Но в начале марта от него приходится отказаться, так как опасность чересчур велика. На предложение де Жарже вывести из тюремного замка ее одну, без детей, Мария-Антуанетта отвечает категорическим отказом.

[Февраль или март 1793 года]

Это оказалось всего лишь чудесной мечтой. Но мы много выиграли, ибо в этих обстоятельствах получили доказательство вашей полной преданности мне. Мое доверие к вам безгранично; всегда и в любом положении вы найдете во мне достаточно характера и смелости, однако единственное, что мною движет, – это интересы моего сына, и, как бы сильно я ни желала вырваться отсюда, я не могу согласиться на разлуку с ним. Невзирая на это, во всем, что вы вчера так подробно изложили, я узнаю́ вашу приверженность ко мне. Поверьте, я понимаю всю обоснованность ваших доводов в пользу того, что это отвечает моим собственным интересам и что подобной возможности может более не представиться. Но я не смогла бы радоваться ничему на свете, если бы оставила своих детей, и эта мысль изгоняет из моей души всякие сожаления.

3 июля 1793 года революционные власти решают разлучить Марию-Антуанетту с сыном. В ночь с 1 на 2 августа ее переводят в тюрьму Консьержери, которую в то время называют «прихожей смерти». 14, 15 и 16 октября ее судит Революционный трибунал. Кульминацией этого процесса становится обвинение в том, что королева состояла с сыном в кровосмесительной связи. Заслушав показания 41 свидетеля, суд признает вдову Капет виновной в государственной измене и приговаривает к смертной казни. Это не вызывает у Марии-Антуанетты никакой реакции. Как только заседание заканчивается, она тут же возвращается в камеру. Королева просит тюремщика Бо принести ей перо, чернила и бумагу, в которых ей месяцами отказывали, а также свечи, чтобы написать свое последнее письмо. Она адресует его своей золовке Мадам Елизавете, которая по-прежнему в тюрьме Тампль при Марии Терезе, старшей королевской дочери. Приговоренная не подписывает свое письмо. По всей видимости, она оканчивает его около 6:00, а в четверть первого пополудни ее гильотинируют на площади Революции.

Письмо так и не попало к Мадам Елизавете и было найдено лишь в 1816 году, в разгар политики Реставрации, нацеленной на реабилитацию казненной королевской четы и признание их мучениками. Подделка ли это? Несмотря на то, что с того года ни один историк так и не решился твердо высказаться ни за, ни против этой гипотезы, от последнего письма королевы исходит несомненный флер подлинности.

16 октября [1793 года], 4:30

Вам, сестра моя, пишу я в последний раз. Меня только что приговорили к смерти, но не к той, которая покрывает позором – она такова лишь для преступников, – а к той, которая соединит меня с вашим братом. Как и он, я невинна и надеюсь проявить ту же твердость, какую он выказал в свои последние минуты. Я спокойна, как человек, совесть которого не может ни в чем его упрекнуть. Я горюю о том, что покидаю своих несчастных детей. Вы знаете, что я жила лишь для них и для вас, моя добрая и нежная сестра. Из дружбы к нам вы пожертвовали всем, чтобы не разлучаться с нами, и вот в каком положении я нынче оставляю вас! Из того, что говорилось на процессе, я узнала, что мою дочь разлучили с вами. Увы! Несчастное дитя, я не смею писать к ней, ведь она не получит моего письма. Я даже не знаю, сможет ли это письмо попасть к вам. Передайте детям мое благословение. Надеюсь, что однажды, став старше, они смогут воссоединиться с вами и сполна насладиться вашими нежными заботами. Пусть они оба помнят о том, что я всегда и безустанно внушала им: принципы и точное исполнение своих обязанностей являются первой основой жизни, а залогом того, что жизнь эта будет счастливой, станет их дружба и взаимное доверие. Пусть дочь моя осознает, что как старшая она должна всегда помогать своему брату советами, какие будет подсказывать ей больший жизненный опыт и ее дружеские чувства к нему; сын мой в свою очередь должен оказывать своей сестре услуги и заботиться о ней так усердно, как только может внушить дружба; наконец, да поймут они оба, что каким бы ни было их положение, они будут по-настоящему счастливы лишь поддерживая друг друга. Пусть они берут пример с нас. Как сильно дружба утешала нас в несчастиях! Само счастье приносит вдвое больше радости, когда можно разделить его с другом; и где же найти друга более нежного, более преданного, чем в собственном семействе? Пусть сын мой всегда помнит последние слова своего отца, которые я еще раз горячо повторю ему: да не стремится он никогда отомстить за нашу гибель!

Я должна сказать вам кое о чем, что безмерно печалит мое сердце. Я знаю, какую сильную боль причинил вам мой сын. Простите его, любезная сестра моя. Подумайте о том, как он мал, как несложно заставить ребенка сказать то, что хочешь, и даже то, чего он не разумеет. Надеюсь, наступит день, когда он глубоко почувствует всю ценность вашей доброты и вашей нежной любви к нему и его сестре.

Мне остается открыть вам свои последние мысли. Я хотела сделать это с самого начала процесса; но, не говоря о том, что мне не давали возможности писать, разбирательство шло так быстро, что у меня бы просто не нашлось на это времени.

Я умираю в католической вере, апостолической и римской, вере моих отцов, в которой меня воспитали и которую я всегда исповедовала. У меня нет никакой надежды на какое-либо духовное утешение, ибо я не знаю, есть ли здесь еще священники этой веры, а кроме того, сама необходимость прийти туда, где я нахожусь, грозила бы им слишком большой опасностью. Я искренне прошу у Бога прощения за все грехи, которые совершила с тех пор, как появилась на свет; надеюсь, что в своей благости Он внемлет моим последним молитвам, как и тем, которые я уже долгое время возношу Ему, прося Его в своем милосердии и доброте принять к себе мою душу.

Я прошу прощения у всех, кого знаю, и в особенности у вас, сестра моя, за все те огорчения, причиной которых я могла нечаянно стать. Я прощаю всем врагам моим зло, которое они мне причинили. В этом письме я прощаюсь с моими тетками и всеми моими братьями и сестрами. У меня были друзья; мысль о вечной разлуке с ними и о том, что она причинит им страдания, – одно из самых горьких сожалений, которые я уношу с собой в могилу; да будет им хотя бы известно, что до самой последней минуты я думала о них.

Прощайте, моя добрая и нежная сестра, и пусть это письмо дойдет до вас! Не забывайте обо мне. От всего сердца обнимаю вас, как и моих несчастных, моих дорогих детей. Боже мой, как же невыносимо больно навсегда покинуть их! Прощайте же; теперь мне нужно заняться моими духовными обязанностями. Поскольку я несвободна в своих действиях, то, может быть, ко мне приведут священника; но этим письмом я заявляю, что не скажу ему ни слова и буду смотреть на него, как на существо совершенно постороннее.

9. Жермена де Сталь

Писать, как мужчина?

«Сочинение писем» есть упражнение для ума и сердца.

Жермена де Сталь своему сыну Огюсту, 17 ноября 1805 года

Ее бесконечно критиковали за то, что она имеет дерзость думать, писать и поступать, как мужчина. Жермена де Сталь ни за что не желает быть женщиной, влияющей на умы и события из-за кулис. Она не боится привлекать к себе внимание и рвет с традицией неявной, невидимой женской силы. Она открыто интересуется политикой и притязает на то, чтобы принимать в ней участие. Опередив свое время на десятилетия, Жермена де Сталь создает социально-культурный тип интеллектуалки. Эта исключительно умная женщина всегда и при любых обстоятельствах находится в движении. Настоящий «адепт мобильности» (как назвала ее Мона Озуф), она путешествует по всей Европе, колеся между Францией, Швейцарией, Швецией, Германией, Россией, Англией… Писать для нее так же естественно, как дышать, и наоборот. Умение всегда находить верное слово и быстро проникать в суть вещей делают ее беспощадным наблюдателем. На протяжении всей жизни эта женщина что-то пишет: романы, повести, политические или литературные очерки, статьи, но прежде всего письма – сотни, даже тысячи писем, оставляя после себя поистине монументальный эпистолярий. Ее рукой – а она всегда обходится без помощи секретаря, не считая последних месяцев жизни, когда окажется парализована, – написано от 8000 до 10 000 писем, адресованных более чем 500 корреспондентам. Это заставляет задуматься о том, сколько времени у госпожи де Сталь ежедневно уходит на переписку, не говоря уже о работе над книгами, притом что она параллельно ведет очень разнообразную и насыщенную светскую, личную и семейную жизнь.

Жермена де Сталь переписывается почти со всеми правителями (королем Швеции Густавом III, царем Александром I, президентом Джефферсоном), политиками (Талейраном, Лафайетом, Веллингтоном), генералами (Моро, Бернадотом), философами и литераторами (Шатобрианом, Шиллером, Гёте, Шлегелем, Байроном), художниками (Тальма, Виже-Лебрен) и светскими людьми (госпожой Рекамье), которые играют заметную роль в Европе конца XVIII – начала XIX веков. Эта Европа остается преимущественно франкоязычной и франкофильской, несмотря на революцию, войны и абсолютную власть Наполеона I. Своим корреспондентам, будь то французы, швейцарцы, англичане, немцы, скандинавы, славяне, итальянцы, голландцы, греки или португальцы, она пишет по-французски, реже – по-английски или по-шведски. Она неутомимо отстаивает идею создания европейского интеллектуального сообщества, которое могло бы объединить «всех мыслящих людей», живущих в этой части света. Свои письма Жермена де Сталь пишет быстро, на превосходном французском языке, и не всегда находит нужным перечитывать их перед отправкой. Но иногда, если дело касается особо значимого, жизненно важного вопроса, она сначала набрасывает черновик – именно так она поступает, когда пишет Бонапарту, а затем Наполеону.

Письма Жермены де Сталь позволяют максимально приблизиться к ней и практически вживую наблюдать за тем, как она живет, любит, страдает, действует, надеется. Она видит в переписке «упражнение», которое позволяет отточить мысли, привести в порядок идеи и свободно говорить о собственных чувствах. Письма мобилизуют все силы ее ума и души и позволяют ей задействовать все речевые регистры. Она пишет письма «разговорные», которые служат продолжением бесед в ее знаменитейшем салоне; письма политические, философские или литературные; письма, воспевающие все формы привязанности; письма – жалобы на ссылку, в которой она так долго томится по вине всемогущего властелина и своего самого заклятого врага – Бонапарта; письма, призывающие к политическим действиям; деловые письма или хозяйственные распоряжения; любезные светские письма, в которых она уведомляет знакомых об отъезде или благодарит их; любовные письма, в которых она предстает тем более величественной, когда избранник охладевает к ней. Жермена де Сталь – страстная, экзальтированная, романтическая особа, которая подчиняет себе или даже порабощает любимого мужчину, испытывая физическую и умственную потребность в доминировании над ним. Преданная и великодушная, она неотразимо обаятельна, но, судя по отзывам современников, совсем не красива. Однако она придает большое значение внешности своих возлюбленных и выбирает мужчин привлекательных и амбициозных, а когда начинает стареть, то и более молодых, чем она сама.

Жермена де Сталь считает себя исключительной, свободной от правил морали, которые общество навязывает «обычным» женщинам. Она руководствуется своими собственными законами и устремлениями. Ее цель – получить доступ к политической власти через таких выдающихся мужчин, как Талейран, Нарбонн, Риббинг, Констан или Бонапарт. В своем дневнике она напишет: «Как жаль, что я не связала судьбу свою с великим человеком; это единственная земная слава, доступная женщине, но она возносит ее на высоту ее избранника». Для нее величайшим человеком из всех является ее отец Жак Неккер, которого она горячо любит и даже боготворит, хотя он и дает ей насмешливое прозвище «господин де Сент-Экритуар»[76]! Уроженец Женевы, Неккер любит дочь и даже восхищается ею, но терпеть не может женщин, которые имеют претензию что-то писать и желают, чтобы их читали.

Стараниями родителей Жермена де Сталь получает лучшее образование, которое только можно было дать ребенку в последней трети XVIII века. Эта девочка сильно опережает сверстников в развитии. С пяти лет она постигает искусство светской беседы в салоне своей матери Сюзанны Неккер, которая слывет женщиной красивой, но скучной. Сидя на маленьком деревянном табурете рядом с креслом матери, она знакомится с Гриммом, Рейналем, Гиббоном, Мармонтелем. Она не только внимательно следит за тем, что они говорят, но и без всякого смущения отвечает на все их вопросы, причем делает это блестяще и даже остроумно. Владение словом – ее врожденный дар. Позже, став женой шведского посла, Жермена де Сталь открывает собственный салон, подобно своим предшественницам госпоже дю Деффан, госпоже Жоффрен или Жюли де Леспинас, чьи салоны составляли неотъемлемую часть парижской и даже европейской интеллектуальной жизни. Однако эта женщина не довольствуется скромной ролью радушной хозяйки, следящей за тем, чтобы все ее гости могли блеснуть красноречием. Она участвует в разговоре наравне с ними, при этом задавая ему новое направление: в ее салоне толкуют о политике, которая все больше волнует французский народ. Письменное слово, прежде всего в эпистолярной форме, для Жермены де Сталь есть продолжение светской беседы, а еще возможность освободиться от гнета общества, которое так яростно порицает женщин, не желающих оставаться в тени. Письма позволяют ей жить полной жизнью и сиять, невзирая на обстоятельства, в особенности во время изгнания из Парижа и (или) Франции, на которое ее обрекает первый консул, а затем император.

Переписка для нее что-то вроде опиума, который она неумеренно принимает. Она помогает не опускать руки, держать в узде мучительные эмоции и презирать все запреты, которые наложены на нее лишь потому, что она женщина.

14 января 1786 года, после долгих переговоров, Жермена Неккер скрепя сердце становится женой шведского посла во Франции, баронессой де Сталь-Гольштейн. Она пишет нижеследующее письмо, готовясь покинуть семейное гнездо и расстаться с родителями, которых так сильно любит, особенно отца. Вскоре она переедет на улицу дю Бак, в особняк, занятый шведским посольством, где будет держать один из самых блестящих салонов Парижа.

Париж, 19 января 1786 года

Любезная матушка моя,

нынче вечером я не вернусь в ваш дом. Сегодня последний день, который я провожу так, как провела всю свою жизнь. Чего мне стоит подобная перемена! Мне неведомо, можно ли жить иначе, ведь сама я знала только такую жизнь, и неизвестность заставляет меня страдать еще больше. Ах! Матушка, я знаю, что, возможно, не раз огорчала вас. В эту минуту, словно в смертный час, все мои поступки проносятся передо мною, и я страшусь того, что в душе вашей могло не остаться сожалений от расставания со мной, в которых я так нуждаюсь. Но соблаговолите поверить, что меня не раз пленяли химеры, рождаемые воображением, – именно они часто становились между вами и мною, делая меня неузнаваемой. Однако теперь я вижу по силе своей любви к вам, что она всегда была таковой. Чувство это есть часть моей жизни, и расставание с вами повергает меня в полную растерянность и смятение. Завтра утром я снова войду в ваш дом, но эту ночь должна буду провести под новой крышей. В том жилище не будет ангела, который защитил бы его от молнии и пожара. А если бы пробил час моей смерти, рядом со мной не окажется той, которая вступилась бы за меня перед Богом и осветила бы меня перед ним лучами своей прекрасной души. Отныне я не смогу в любое время справляться о вашем самочувствии. Я предвижу, что сожаления будут преследовать меня поминутно. Не стоит и говорить, матушка, насколько моя нежная любовь к вам укрепляет мое сердце. Ваше сердце настолько чисто, что все чувства, которые к нему обращаешь, до́лжно пропускать сквозь небеса. Я возношу свои чувства к Богу и молю его сделать меня достойной вас. Счастье придет и будет прочным или непрочным или же никогда не придет; все окончится вместе со смертью, и вы так верите, так твердо верите в жизнь иную, что мое сердце не может в этом усомниться.

Мне никогда не кончить этого письма – меня переполняет такая сильная любовь, что я могла бы писать всю жизнь. Примите, матушка, любезная матушка моя, уверения в моем глубоком уважении и моей безграничной нежности.

Писано утром четверга, еще у вас дома.

Революция вызывает у Жермены де Сталь огромный энтузиазм. Она посвящает политическим событиям свое время, энергию и произведения. Летом 1789 года она мыслит и действует как убежденная монархистка, приветствующая первые достижения Революции: отмену привилегий, свободу мнений, печати и, вскоре, Декларацию прав человека и гражданина. Эту Революцию она прежде всего ставит в заслугу одному великому представителю французской нации, который, впрочем, является главным человеком всей ее жизни, – своему отцу Жаку Неккеру, министру финансов. Людовик XVI высылает его из страны 11 июля.

Жермена де Сталь пишет нижеследующее откровенное письмо королю Швеции Густаву III, франкофильство которого равняется только его деспотизму. К тому времени министр Неккер уже более месяца как призван Людовиком XVI обратно – он пользуется такой популярностью в обществе, что одно его присутствие способно успокоить депутатов и вооруженных граждан и восстановить общественный порядок.

Париж или Версаль, 16 августа 1789 года

Ваше Величество,

соблаговолите ли вы принять знаки почтения от той, кого столь долго потрясало великое множество трагических, славных, невероятных событий? Мне кажется, за этот год, месяц, две недели прошло не менее тысячи лет, и если бы не Густав, вновь утвердивший свою славу, то я бы решила, что живу в каком-то другом мире. Я подробно поведаю Вашему Величеству обо всех событиях, но все еще опасаюсь того, какое суждение вы о них составите. Я бы признала его справедливость и склонилась перед ним, если бы Ваше Величество могли лично наблюдать то, что здесь произошло. Но кто сможет издалека разглядеть те малые причины, которые привели к последствиям такого размаха? У кого не возникнет искушения объяснить столь ужасающие события причинами существенными?

Но я, которая следила за всем с близкого расстояния, я, которая видела, как самый дорогой мне человек управляет кормилом во время бури, я твердо убеждена: виной всему придворная интрига, имевшая целью поддержать непомерные притязания аристократии, почитавшей, что Версаль и есть Франция, а силу народа можно сокрушить, свергнув самого верного его защитника в лице господина Неккера, и за этой самой интригой стоял граф д’Артуа [младший брат короля]. Королю внушили, что он не сможет сохранить свою власть без поддержки дворян. Недавний пример Швеции, где Ваше Величество не имели иных препятствий, кроме изначального политического устройства вашего королевства, оказался напрасным, как и здравый смысл, подсказывавший, что власть короля должна основываться на его популярности. Напрасно отец мой твердил в Совете, что за 600 представителями коммун стоят тысячи людей, готовых взять в руки оружие. К тому, что требовало благоразумия, относились с высокомерием, и отъезд моего отца, стягивание войск, назначение ненавистного кабинета министров стали страшным сигналом для всего королевства. Я не верю в заговор, о котором нам постоянно толкуют, в намерение обстреливать Париж и бросить в тюрьму всех депутатов, во все эти замыслы, столь же абсурдные, сколь и жестокие, но верю в то, что интриганы лелеяли надежду разогнать Генеральные штаты, вернуть королю все его полномочия и воображали, что мой отец, постоянно повторявший, что король сейчас не имеет власти, скрывал от него его истинную силу.

Как только об изгнании отца стало известно, все королевство вооружилось. Вот почему я считаю, что иностранцы, а может быть даже французы, движимые недостойными замыслами, воспользовались этими волнениями и разжигали их, не давая им улечься; однако без ошибок, допущенных правительством, и отставки моего отца люди эти никогда бы не добились успеха. Можно взбунтовать часть общества ложью и деньгами, но никогда целое королевство не поднимется без причин подлинных, которые всех задевают за живое. За две недели ситуация полностью изменилась. Отец, который спешно покинул Францию, бежав от славы, как бегут от позора, и вернулся в эту страну не из честолюбия, а из желания посвятить себя ей и благу общественному, обнаружил, что управление государством, разрушенное или приведенное в расстройство, подчиняется силе, что общество отброшено к своему первобытному состоянию, что древняя нация, вместо того чтобы вернуться к поре своей молодости, впала в детство, что народ, проникнутый разложением, желает перенять у Америки ее установления, что свобода была обретена до того, как образовалось общественное сознание, наконец, такую непоследовательность в идеях и такое несходство характеров и обстоятельств, что от этого бросает в дрожь.

Потребуется много времени, чтобы исправить беды, которые принес один-единственный день. Надобно, чтобы все усилия отца вели к укреплению авторитета короля. Если исполнительная власть не будет принадлежать ему целиком, если ему не будут подчиняться войска, Франция пропала. Когда некое политическое устройство существует столь долгое время, оно начинает казаться единственно возможным. Это напоминает правила арифметики, доказательство которых находят от противного. Отец никогда не желал подорвать основания этого устройства; он, несомненно, желал серьезных усовершенствований, которые сделались столь же необходимыми, сколь полезными были бы и сами по себе. Но, отказавшись от них, когда времени на промедление уже не было, король и знать привели государство в полное расстройство. Отец постоянно умолял короля пойти на уступки, которых все равно не удалось бы избежать. В противоречивости проводимой политики нам следует искать причину раздражения народа и опрометчивости монарха и вельмож, которые не вняли ни единому доводу разума, но всем поступились перед лицом насилия. Если бы такое положение дел продлилось чуть дольше, Франция была бы разрушена, и зрелище это внушало бы страх. Но я все еще надеюсь, очень надеюсь, что отец мой спасет ее. Каждый день он будет совершать добрые поступки и предотвращать дурные, и ничто не помешает времени, которое успокаивает страсти, сделать свою работу. Если этим надеждам не суждено оправдаться, нам придется навсегда покинуть Францию. Даже Константинополь оказался бы убежищем более мирным, чем страна, в которой царит ничем не ограниченная свобода, то есть деспотизм всех и каждого. […]

Мне остается доложить Вашему Величеству о том, каково было мое личное поведение. Я добилась, я потребовала от господина де Сталя отлучиться на 10 дней, чтобы сопровождать отца в тот момент, когда его жизнь или по крайней мере его свобода могли оказаться под угрозой, ибо ярость его преемников росла соответственно сожалениям, которые выказывали ему французы. Я представляю на суд Вашего Величества образ действий господина де Сталя со всем возможным почтением, но и с некоторой тревогой, и молю вас не лишать его своей благосклонности. И его, и моя судьба в руках ваших. Никто не будет горячее отстаивать интересы Вашего Величества, чем господин де Сталь, никто сейчас не обладает такими возможностями для исполнения ваших приказаний, как он, и никто никогда не будет желать этого более него.

Любовь для Жермены де Сталь – это экзальтация. Она любит любить и обожает, когда ее обожают. По всей видимости, еще зимой 1788 года она становится любовницей графа Луи-Мари де Нарбонна, преданного сторонника монархического правления. В декабре 1791 года ценой бесчисленных ухищрений и интриг ей удается добиться для него поста военного министра. Когда 10 августа 1792 года монархия рушится, она помогает Нарбонну эмигрировать в Англию, в то время как сама укрывается в Коппе, швейцарском поместье своих родителей. Там она томится в разлуке с возлюбленным, в ожидании скорого рождения их второго ребенка. Их страстные, бурные отношения в конце концов оборачиваются для госпожи де Сталь разочарованием. Она погружается в меланхолию и даже думает о самоубийстве.

Коппе, 19 сентября 1792 года

Я снова берусь за перо, чтобы заклинать вас написать мне и объяснить свое непостижимое молчание. Если я вам наскучила, то хотя бы дождитесь родов. Я в отчаянии и не имею здесь ни общества, ни возможности с кем-нибудь поговорить. Я плачу дни и ночи напролет. Боже мой, кто бы сказал мне, что после того, как я спасла этого человека 20 августа [так в оригинале; речь идет о 10 августа], именно он обречет меня на смерть? Я решилась; я слишком долго страдала. Если я не получу от вас известий, то покончу с этим. Вы самый жестокий, самый неблагодарный, самый бессердечный человек. Те, кто убивает в Париже, творят меньшее зло, чем вы с вашей жестокой беззаботностью, – ее одной достанет, чтобы положить конец моей жизни и без всякого моего участия. Наконец, мне ужасно нездоровится. Несчастный мой ребенок! Зачем приводить в этот мир существо, которое будет походить на вас? Но, может быть, я заблуждаюсь и это не ваша вина. Я должна предполагать что угодно, но не такую чудовищную вещь. Прошу, сделайте над собой усилие до моих родов. Напишите мне что-то, позвольте мне приехать в Лондон. Мне всего 25 лет – продлите мою жизнь еще на год. Неужели же вы не захотите подарить мне немного счастья? Вот уже четыре месяца как я терплю адские муки и сейчас не прошу ничего, кроме писем, которые могли бы облегчить мое положение. Вы не знаете, что оно собою представляет, а ведь без вас счастье в этом мире для меня невозможно, и жизнь моя зависит от того, смогу ли я видеть вас и будете ли вы любить меня. Может быть, я это заслужила! Но если вы меня ненавидите, прекратите мою пытку, не терзайте меня бесконечным молчанием, не изводите этой неопределенностью, из-за которой я не понимаю, что мне следует думать. Я ужасно страдаю и готова убить себя.

С графом Адольфом Риббингом, прозванным «красавцем-цареубийцей», у Жермены де Сталь вспыхивает роман такой силы, что она лишается сна и аппетита. Для нее это совершенно новый опыт. В марте 1792 года Риббинг участвовал в убийстве шведского короля Густава III. После того как его смертный приговор был заменен выдворением из страны, он оседает в Швейцарии, неподалеку от Женевы. Госпожа де Сталь видит в нем идеал сильного, твердого, отважного, чувствительного мужчины – одним словом, эталон романтического героя. Между 1793 и 1797 годами она пишет ему по меньшей мере 110 писем. Под влиянием Риббинга, который в конечном счете также находит ее любовь удушающей, она становится республиканкой.

Понедельник, 4 августа 1794 года

Какое чудесное письмо я получила вчера вечером от моего Адольфа! Я надеялась получить еще одно нынче поутру, но надобно радоваться тому, что я держу в руках. Вся твоя душа видна в нем. О! Ты любишь меня, мой Адольф, ибо не в твоем характере было бы писать подобные вещи, если бы ты не принял решения возвратиться ко мне и связать свою жизнь с моею. Ты можешь забыть меня, можешь однажды отвергнуть преданность моей души, но предать истину – никогда! Любезный мой Адольф, не спрашивайте[77] меня больше о том, не переменились ли мои чувства со времени вашего отъезда. Мои так называемые «капризы» – следствие борьбы, которую я веду, но нет в мире сердца более преданного и постоянного, чем сердце твоей подруги. Жизнь без тебя будет для меня страданием. Господин де Нарбонн уже заговорил тем языком, которого я страшилась; но знаешь ли, какое впечатление это во мне производит? Мне мучительна мысль о том, что другой имел права на меня, и в то же время я не могу надивиться тому, что мне выпало счастье внушить любовь лучшему из мужчин. Ах! Только бы мне сохранить это чувство, и тогда Франция и весь мир откроют нам двери. Место смелости и любви найдется повсюду, но мое сердце, умеющее так сильно страдать, это сердце, которое сейчас любит больше, чем когда-либо прежде, должно увериться в вас и в том, как характер ваш проявится в этой новой связи, в которую вам было угодно вступить. Вы дали мне священное имя, имя, которое я, возможно, обрету, имя, которого я уже достойна. Что бы вы ни сделали, эта зима покажет, что с нами станет во всю нашу дальнейшую жизнь. Однако с тем, что мое счастье или несчастье теперь зависит только от вас, уже ничего невозможно поделать. Умейте же без страха принять на себя этот торжественный долг.

Госпожу де Сталь восхищают мужчины, вершащие государственные дела. Она всегда стремится пленить их, чтобы взойти с ними на вершину власти и таким образом обрести политическое влияние. Эта женщина очень рано проникается восхищением к Бонапарту. Быстро осознав масштаб его амбиций, она приходит к выводу, что военные и политические таланты этого человека делают его именно тем, кто сможет взять власть в свои руки и после всех революционных лет наконец привести молодую республику к стабильности. Но это восхищение, мягко говоря, односторонне. Бонапарт питает к госпоже де Сталь глубокую неприязнь, и не только потому, что находит ее уродливой. Он знает, что в салоне этой женщины, ума которой следует опасаться, собираются его недруги. Будущий император ни во что не ставит женщин, считая их пригодными лишь для материнства и вязания, но хуже всего относится к тем из них, кто размышляет и пишет. С 1800 года он начинает беспощадно преследовать Жермену де Сталь, удерживая ее сначала в неофициальной, а позже – и в официальной ссылке, но в любом случае как можно дальше от Парижа и Франции. Их конфронтация продлится в общей сложности более 10 лет. На нижеследующее письмо госпожи де Сталь, как и на другие ее послания, Бонапарт не ответит.

Мафлье [в 10 лье от Парижа], 26 сентября 1803 года

Гражданин Первый Консул,

узнав прошлой зимой, что мое возвращение в Париж было бы вам неприятно, я без какого бы то ни было прямого приказа с вашей стороны обрекла себя на полтора года изгнания. Несколько добрых слов, которые вам было угодно недавно сказать обо мне и которые мне передали, убедили меня, что вы находите это изгнание достаточно долгим и захотите принять во внимание семейные интересы, необходимо требующие моего возвращения в Париж. Однако я остановлюсь в деревне в 10 лье от города, куда не позволю себе въехать, не зная ваших намерений на мой счет. Будь мне известно, какое именно предубеждение против меня пытались внушить вам мои недруги, я нашла бы, что сказать в свое оправдание; позвольте мне только заверить вас, что, находясь во Франции, я не произнесу и не напишу ни единого слова о вопросах общественных. Не знаю, можно ли считать иностранкой[78] ту, которая родилась в Париже и встречает повсюду во Франции славные свидетельства общественного поведения ее отца и благотворительных заведений, открытых ее матерью. Но я знаю, что мое пребывание на французской земле находится лишь в вашей воле, и, обращаясь к вам с просьбой об этой милости, я бы изменила своему характеру, если бы добросовестно не исполнила тех обязательств, которые она налагает. Дозвольте мне провести всего два месяца в деревне в 10 лье от Парижа, чтобы дать отдых моим детям, чье здоровье было слегка расстроено тяготами поездки, и заключить соглашение с кредиторами господина де Сталя, которое позволит мне почтить его память, не разорив при этом его наследников. Уповая на вашу доброту и, да будет мне позволено сказать, ваше чувство справедливости, я надеюсь, что вы разрешите мне остаться долее этих двух месяцев. Зачем вы стали бы разрушать судьбу женщины, которая никогда в своей жизни никому не сделала зла? Зачем вы обрекли бы мать искать ресурсы, которых требует образование ее детей, где-то еще, кроме ее отечества? Наконец и прежде всего, с высоты вашего положения зачем бы еще вы обратили на меня взор свой, как не из желания протянуть руку помощи и проявить свое расположение? Примите, Гражданин Консул, уверения в моем уважении.

После официального приказа об изгнании, полученного 15 октября 1803 года, госпожа де Сталь едет в большое путешествие по Германии. Нижеследующее письмо – последнее, написанное ею Неккеру, ее дорогому отцу, которого не станет 9 апреля 1804-го.

Берлин, 7 апреля 1804 года

Любезный друг, я получила письмо, в котором ты пишешь мне о своем здоровье увереннее, чем когда бы то ни было, и это вдохнуло в меня новую жизнь. Друг мой, у меня достанет сил на все испытания и вопреки чему угодно, пока я знаю, что ты находишься в добром здравии; но мне не следует говорить «вопреки чему угодно», чтобы судьба того не услышала, ведь я не разумею под этим болезнь или опасность, грозящие тем, кого я люблю!

Смерть герцога Энгиенского [казненного 21 марта], без сомнения, произвела здесь сильнейшее потрясение, какое только было возможно, но в политическом отношении она не приведет ни к чему, кроме осторожности, которая помешает альянсу, а то и вовсе заставит высказаться против него, когда бы пришлось делать выбор. Я продолжаю верить, что Франция вступит в континентальную войну лишь в том случае, если безусловно и положительно захочет этого. Что касается известий из Англии, то мне думается, что они не оставляют шанса на успех высадки войск, и этот корабль, которым никто не управляет, остался на плаву лишь благодаря общественному духу и свободе; ибо есть еще такие места, где отстаивают человеческое достоинство. […]

Здесь все, что касается политики, есть тайна за семью замками, и в обществе, почти целиком представленном в больших собраниях, не произносится ни одного серьезного слова; вот отчего тут сложнее наговорить глупостей, чем где-либо еще. Поэтому, полагаю, я продолжу разъезжать по приглашениям, ничем не вредя своему положению, но и не имея возможности подняться выше, ибо успех здесь ничего не дает.

Если ты желаешь, то вот тебе картина моей здешней жизни на примере одной недели: в четверг я обедала у Лафоре, в семейном кругу, – он очень по-дружески звал меня, и после трех обедов, где была пропасть народу, я не могла отказаться. Ужинала у княгини Генрих [Фредерики Луизы Прусской]; играла в вист, и говорят, что мне весь вечер чрезвычайно везло. В пятницу обедала со Шлегелем и с восторгом читала по-немецки; оттуда поехала смотреть итальянских марионеток, которые доставили мне меньшее удовольствие, чем я ожидала, и поужинала у принцессы Оранской, проведя за столом два часа. Сегодня я обедаю у брата герцога Брауншвейгского и ужинаю у княгини Луизы. Завтра обедают у меня – будут принц Бельмонте, русский посланник, Мюллер и Бринкман, а ужинать я еду к баварскому посланнику; в понедельник обедаю у русского посланника и ужинаю у испанского и т. д. Как ты можешь из этого видеть, я здесь чрезвычайно занята и жизнь моя течет без тревог, без удовольствий, без идей и без скуки, по крайней мере той скуки, какую чувствуешь в одиночестве. Но я куда охотней предпочла бы до конца жизни носиться по дорогам, чем оставаться здесь, с бесконечными туалетами, питьем, едой, игрой и Мюллером, и принцем Луи, и герцогом Олесницким, которые почти каждый вечер напиваются допьяна. О! Бедная, бедная Франция, не будь вы так отвратительны, как прелестны вы были бы! Целую тебя, любезный ангел мой, от всей души.

Ее отец умирает на руках Альбертины Неккер де Соссюр, которая приходится Жермене де Сталь кузиной по мужу. В близком окружении писательницы нет человека более скромного, а может быть, и более любящего, чем Альбертина.

Веймар, конец апреля 1804 года

Друг мой, могу сказать вам лишь одно: я все еще жива и разрушение всего моего счастья, всего существования, всего будущего, всего покоя не отнимает у меня физической жизни, вопреки собственной же воле. Я, как и мой бедный друг, не смогу выехать раньше, чем через четыре дня. Я напишу вам, чтобы просить вас приехать в Берн раньше меня; я нуждаюсь в вас, чтобы войти в его гробницу, которая станет и моей. Прощайте, прощайте, я не в силах больше писать! Вы видели его на пять месяцев дольше меня, пять месяцев, которые я потратила зря! О! Если б только эти слова могли принести мне смерть! Прощайте!

Жермена де Сталь и Бенжамен Констан составляют легендарную пару в истории литературы, политики и романтизма. Впервые они встречаются в сентябре 1794-го, но роман между ними начинается лишь два года спустя. Он ослеплен интеллектом этой женщины, которая находит в нем своего рода альтер-эго. Когда физическая страсть проходит, их продолжает связывать подлинное духовное и интеллектуальное родство. Они оба происходят из швейцарского кантона Во[79], но ощущают себя прежде всего французами. Они не только размышляют о Революции, но и стремятся влиять на нее, участвуя в публичных дебатах. И при Директории, и при Консульстве Жермена де Сталь прилагает бесчисленные, хоть и безуспешные усилия для того, чтобы ее возлюбленный играл ведущую роль на политической сцене. Поначалу очарованные Бонапартом, они вместе отправляются в изгнание, когда на них обрушивается непримиримая ненависть пожизненного консула, ставшего французским императором. Их бурный роман наполнен изменами, ревностью, ссорами и даже финансовыми разногласиями. В конце концов Жермену де Сталь постигает горькое разочарование. Она осыпает Констана упреками из-за чрезмерного «непостоянства» его натуры, а он осознает, что рядом с ней не может быть свободным ни в политической, ни в душевной жизни. Невзирая ни на что, он навсегда сохранит в душе восхищение этой прославленной писательницей.

Коппе, 1 ноября 1804 года

Дорогой друг,

радуйтесь, если провидение решит, что я ранее вас должна сойти в могилу; после потери отца я не смогла бы перенести еще и вашей кончины. Я воссоединюсь с этим несравненным человеком, которого вы любили, и мое сердце будет ждать вас на небесах – Бог простит его, ибо оно очень любило. Сойдитесь ближе с моими детьми. В этой записке, которую вы им покажете, я прошу их любить в вас того, кого так сильно любила их мать! Ах! Это слово «любовь», определившее нашу судьбу, что значит оно в ином мире? Тот, кто создал моего отца, должен быть исполнен милосердия; молитесь ему, друг мой, ведь это через него мертвые общаются с живыми. Как вы знаете, согласно нашим договоренностям я объявляю вашим дом на улице Матюрен, половина которого была куплена господином Фурко на имя вашей тетушки госпожи де Нассау (я говорю о той половине, которой не владеет г-н Фурко). Доход от этого дома будет принадлежать вам пожизненно, а после смерти вы оставите капитал моей [их общей] дочери. Если вы найдете более разумным продать этот дом, то поместите капитал надежным образом с согласия опекунов моей дочери, но доход с него навсегда, до самой вашей смерти, остается за вами.

Прощайте, милый Бенжамен, надеюсь, что вы будете рядом со мной хотя бы на моем смертном одре; увы, не я была той, кто закрыл глаза моему отцу. Закроете ли вы мои?

Неккер Сталь де Гольштейн

Капитал, который вы оставите моей дочери, никоим образом не будет разделен между нею и моими старшими детьми.

Жермена де Сталь знакомится с Жюльеттой Рекамье в 1799 или 1800 году. Они начинают переписываться в 1801-м. Госпожа де Сталь совершенно очарована красотой и нежностью этой женщины, которая младше нее на 11 лет, но в их дружбе есть и свои темные стороны. Мужчины, которых любит Жермена, например Бенжамен Констан или Проспер де Барант, влюбляются в Жюльетту. Писательница переживает это чрезвычайно мучительно.

20 сентября 1806 года, Руан

Милая Жюльетта, вот я и в Руане, где мне так же грустно, как и повсюду в моем изгнании. Но теперь я ближе к Парижу. Тут есть небольшой дилижанс, который выезжает в 7:00 и добирается до Парижа за 12 часов, а в почтовой карете путь занимает 8–9 часов. Когда же вы воспользуетесь тем, что мы теперь ближе друг к другу? Когда подарите мне радость, которую я умею ценить больше, чем кто-либо другой? Вы говорите, что теперь, начав чаще видеться с Пр[оспером], вы и писать мне будете чаще. Признаюсь вам, меня терзает страх, что вы позволите ему полюбить себя – это стало бы для меня смертной мукой, ибо омрачило бы две моих главных привязанности. Не делайте этого, Жюльетта. Я изгнанница, которая доверяется вам и так неизмеримо уступает вам в красоте, и великодушие не позволит вам допустить с ним какое-либо кокетство. Не то чтобы я очень верила в его чувство ко мне – я имею ужасное несчастье постоянно в нем сомневаться. Но соединить это несчастье с мыслью, что тому причиной вы, было бы мне нестерпимо – у меня не достало бы сил его вынести (это между нами). Ответьте без промедления на это письмо, в котором я отдаю на вашу милость всю свою душу.

21 февраля 1817 года во время бала, устроенного Деказом, всемогущим премьер-министром Людовика XVIII, Жермена де Сталь теряет сознание из-за кровоизлияния в мозг. Парализованная, она до последнего вздоха продолжает держать свой салон и руководить беседой, не вставая с постели. Она продолжает вести переписку, диктуя письма дочери Альбертине или кому-то из близких друзей, которые с готовностью приходят ей на помощь. Нижеследующее письмо, адресованное Огюсту Пиду, главе правительства Во, – одно из последних в эпистолярии Жермены де Сталь. Она умирает 14 июля 1817-го в Париже в возрасте 51 года.

Париж, улица Руаяль, дом 6, 1 мая 1817 года

Вследствие болезни мои руки и ноги так слабы, что приходится прибегнуть к помощи друга, чтобы продиктовать ответ на ваше очень любезное письмо. В первое время мое пребывание в Париже было чрезвычайно приятно, но последние два с половиной месяца прошли для меня в жесточайших мучениях и тревогах. Я приехала, чтобы позаботиться о дочери[80], но это ей пришлось переехать ко мне спустя всего две недели. Что ж, Господь подверг меня испытанию, и мне пока неведомо, когда я снова смогу писать и ходить, что до сих пор составляло большую часть моей жизни. Поэтому сжальтесь надо мной в полном смысле этого слова и, если меня смогут перевезти в Коппе, в погожий день приезжайте не откладывая.

Мне кажется, что земля Во по-прежнему остается благословенным уголком. Я питаю надежду на то, что вы были бы независимее, если бы обладали большим могуществом, и что без преград, воздвигнутых обстоятельствами, наша Теория была бы едина во всем. Я посвятила в нее всех великих людей на этой земле, и в особенности героя нашего века, герцога Веллингтона, который во время моей болезни навещал меня каждый день, – воспоминание об этом вызывает у меня гордость и умиление.

Когда ко мне вернется способность ходить, я в первую очередь направлюсь в Швейцарию. Скажите же мне, что вам приятно будет видеть меня, возвратившуюся из такой дали.

Избранная библиография

Genlis Félicité de, La Femme auteur, Paris: Gallimard, Folio, 2007 (première édition parue dans le troisième tome des Nouveaux Contes moraux et nouvelles historiques, Paris, chez Lecointe et Durey, 1825). Édition établie et présentée par Martine Reid.

Duchêne R. Naissances d’un écrivain. Madame de Sévigné. Paris: Fayard, 1996.

Ozouf M. Les Mots des femmes. Essai sur la singularité française. Paris: Gallimard, Tel, 1999 (Paris: Fayard, 1995).

Diaz B., Siess J. (eds.). L’Épistolaire au féminin. Correspondances de femmes (XVIII–XX siècle). Caen: Presses universitaires de Caen, 2006.

Adler L., Bollmann S. Les plus belles lettres de femmes. Paris: Flammarion, 2012.

Thomas C., L’Esprit de conversation. Paris: Payot & Rivages, Rivages poche / Petite Bibliothèque, 2012.

–– Un air de liberté. Variations sur l’esprit du XVIIIe siècle. Paris: Payot & Rivages, 2014.

Berly С. Les Femmes de Louis XV. Paris: Perrin, 2018.

–– Charles J.-J. L’Art et la Lettre. Paris: Réunions des musées nationaux, 2018.

–– Trois femmes. Madame du Deffand, Madame Roland, Madame Vigée Le Brun. Paris: Passés Composés, 2020.

–– Les Femmes du XVIII siècle. Correspondances intimes et politiques de Madame de Pompadour et de Marie-Antoinette. Lues par Nicole Garcia. Paris: Frémeaux & Associés, 2020.

–– Guillotinées. Marie-Antoinette, Madame du Barry, Madame Roland, Olympe de Gouges. Paris: Passés composés, 2023.

1. Госпожа дю Деффан (1696/1697–1780) Переписка как искусство жить

Переписка

Correspondance complète de la marquise du Deffand avec ses amis: le président Hénault, Montesquieu, d’Alembert, Voltaire, Horace Walpole, classée dans l’ordre chronologique et sans suppressions, augmentée des lettres inédites au chevalier de l’Isle, précédée d’une histoire de sa vie, de son salon, de ses amis, suivie de ses œuvres diverses et éclairées de nombreuses notes par M. de Lescure. Paris, 1865 (2 vol.). Genève: Slatkine Reprints, 1971.

Lettres à Voltaire (1759–1775). Paris: Payot & Rivages, Rivages poche / Petite Bibliothèque, 1994. Édition établie et présentée par Chantal Thomas.

Lettres (1742–1780). Madame du Deffand. Paris: Mercure de France, Le Temps retrouvé, 2018 (1re édition, 2002). Édition établie et présentée par Chantal Thomas.

Lettres à Horace Walpole (1766–1780). Paris: Mercure de France, Le Temps retrouvé, 2015. Édition établie et présentée par Antoine de Baecque.

Lettres et papiers de famille. Madame du Deffand, Julie de Lespinasse. Paris: Classiques Garnier, Lire le dixhuitième siècle, 2022. Édition établie et présentée par Pierre E. Richard.

Биографии и научные работы

Craveri B. Madame du Deffand et son monde. Paris: Seuil, Points essais, 1999 (Paris: réédition Flammarion, 2017).

Murat I. Madame du Deffand. La lettre et l’esprit. Paris: Perrin, 2003.

2. Маркиза де Помпадур (1721–1764)

Советник Людовика XV

Переписка

Berly C. Lettres de Madame de Pompadour. Portrait d’une favorite royale. Paris: Perrin, 2014.

Биографии и научные работы

Levron J. Madame de Pompadour. Paris: Arthaud, 1961.

Gallet D. Madame de Pompadour ou le pouvoir féminin. Paris: Fayard, 1985.

Lever É. Madame de Pompadour. Paris: Perrin, Tempus, 2003 (1re édition: Paris: Perrin, 2000).

Muchembled R. Madame de Pompadour. Paris: Fayard, 2014.

Berly С. Madame de Pompadour. La favorite royale. Paris: Presses universitaires de France, Frémeaux & Associés, 2021.

3. Екатерина II (1729–1796)

Графоманка и царица

Переписка

Oudard G. (ed.). Lettres d’amour de Catherine II à Po-temkine. Correspondance inédite. Paris, Calmann-Lévy, 1934. Édition établie et présentée par Georges Oudard.

–– (ed.). Les plus belles lettres de Catherine II. Paris: Calmann-Lévy, 1962.

–– (ed.). Catherine de Russie. L’éloge du sang froid. Correspondance 1762–1796. Paris: Mercure de France, Le Petit Mercur, 2001.

Биографии и научные работы

Carrère D’Encausse Hélène, Catherine II. Un âge d’or pour la Russie, Paris: Fayard, 2002; édition de poche, Paris: Fayard, «Pluriel», 2011.

Oldenbourg Zoé, Catherine de Russie, Paris: Gallimard, «Folio histoire», 2014.

Sarmant Thierry, Catherine II de Russie. Le sexe du pouvoir, Paris: Éditions Calype, «Destins», 2022.

4. Жюли де Леспинас (1732–1776)

Погибнуть от любви

Переписка

Lettres de Mademoiselle de Lespinasse au comte de Guibert. Paris: Léopold Colon, 1809. Édition établie par la comtesse de Guibert et Barère de Vieuzac.

Lettres de Mademoiselle de Lespinasse. Paris: Amyot, 1847. Édition présentée par Jules Janin.

Lettres de Mademoiselle de Lespinasse. Paris: Charpentier, 1876. Édition présentée par Eugène Asse.

Lettres de Mademoiselle de Lespinasse. Paris: Alphonse Lemerre, 1876. Édition augmentée de dix lettres inédites.

Lettres inédites de Mademoiselle de Lespinasse à Condorcet, à d’Alembert, à Guibert et au comte de Crillon. Paris: Dentu, 1887. Édition présentée par Charles Henry.

Lettres de Mademoiselle de Lespinasse. Paris: Garnier frères, 1893. Édition présentée par Sainte-Beuve.

Correspondance entre Mademoiselle de Lespinasse et le comte de Guibert. Paris, 1907. Édition établie et présentée par le comte de Villeneuve-Guibert.

Les plus belles lettres de Mademoiselle de Lespinasse, Paris: Calmann-Lévy, 1962. Édition présentée par Claude Roy. Julie de Lespinasse.

Julie de Lespinasse. Mon ami, je vous aime. Paris: Mercure de France, «Le Petit Mercure», 1996. Édition établie et présentée par Chantal Thomas.

Julie de Lespinasse. Lettres. Paris: La Table Ronde, «La Petite Vermillon», 1997. Édition établie et présentée par Jacques Dupont.

Lettres et papiers de famille. Madame du Deffand, Julie de Lespinasse. Paris: Classiques Garnier, «Lire le dix-huitième siècle», 2022. Édition établie et présentée par Pierre E. Richard.

Биографии и научные работы

Ségur de P., Julie de Lespinasse. Paris: Calmann-Lévy, 1905.

Beaunier A. La Vie amoureuse de Julie de Lespinasse. Paris: Flammarion, 1925.

Truc G. Julie de Lespinasse, celle qui vécut et mourut d’amour. Paris: Albin Michel, 1942.

Bouissounouse J. Julie de Lespinasse, ses amitiés, sa passion. Paris: Hachette, 1958.

Aragon de C., Lacouture J. Julie de Lespinasse, mourir d’amour. Paris: Ramsay, 1980.

La Croix de Castries R. Julie de Lespinasse. Le drame d’un double amour. Paris: Albin Michel, 1985.

5. Изабелла Пармская (1741–1763)

От женщины к женщине

Переписка

«Je meurs d’amour pour toi…» // Lettres à l’archiduchesse Marie-Christine (1760–1763). Paris: Tallandier, «La Bibliothèque d’Évelyne Lever», 2008 (édition de poche, Paris: Le Livre de Poche, 2010). Édition réunie et présentée par Élisabeth Badinter.

Биографии и научные работы

Sanger E. Isabelle de Bourbon-Parme, petite-fille de Louis XV. Paris-Louvain: éditions Duculot, 1991; republié sous ce titre: Isabelle de Bourbon-Parme, la princesse et la mort. Bruxelles: Racine Éditions, 2002.

Badinter É. L’Infant de Parme. Paris, Fayard, 2008.

6. Мария-Терезия Австрийская (1717–1780)

Эпистолярные узы

Переписка

Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le comte de Mercy-Argenteau avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette. Paris: Librairie Firmin-Didot, 1874. Édition réunie et présentée par Alfred d’Arneth et Monsieur Auguste Geffroy.

Marie-Thérèse d’Autriche. Madame ma chère fille, Paris: Mercure de France, «Le Petit Mercure», 1996. Édition réunie et présentée par Chantal Thomas.

Marie-Antoinette. Correspondance (1770–1793). Paris: Tallandier, 2005. Édition réunie et présentée par Évelyne Lever.

Marie-Antoinette. Lettres inédites. Paris: Albin Michel, 2019. Édition réunie et présentée par Catriona Seth.

Биографии и научные работы

Bled J.-P. Marie-Thérèse d’Autriche. Paris: Fayard, 2001.

Badinter É. Le Pouvoir au féminin. Marie-Thérèse d’Autriche (1717–1780). L’impératrice-reine. Paris: Flammarion, 2016 (Paris: Le Livre de Poche, 2018).

–– Les Conflits d’une mère. Marie-Thérèse d’Autriche et ses enfants. Paris: Flammarion, 2020 (Paris: Le Livre de Poche, 2022).

7. Госпожа Ролан (1754–1793)

Писать, но не быть писательницей

Переписка

Lettres inédites de Mlle Phlipon adressées aux demoiselles Cannet de 1772 à 1780. Paris: chez Coquebert, 1841, 2 vol. Édition réunie et présentée par Auguste Breuil.

Étude sur Madame Roland et son temps, suivie des lettres de Madame Roland à Buzot et d’autres documents inédits. Paris: Plon, 1864. Édition réunie et présentée par C. A. Dauban.

Lettres en partie inédites de Madame Roland (Mademoiselle Phlipon) aux Demoiselles Cannet suivies des lettres de Madame Roland à Bosc, Servan, Lanthenas, Robespierre, etc. et de documents inédits. Paris: Plon, 1867, 2 vol. Édition réunie et présentée par C. A. Dauban.

Lettres de Mme Roland, t. I (1780–1787). Paris: Imprimerie nationale, 1900. Édition réunie et présentée par Claude Perroud.

Lettres de Mme Roland, t. II (1788–1793). Paris: Imprimerie nationale, 1902. Édition réunie et présentée par Claude Perroud.

Roland et Marie Phlipon, lettres d’amour (1777 à 1780). Paris: A. Picard et fils, 1909. Édition réunie et présentée par Claude Perroud.

Lettres de Mme Roland, Nouvelle série, t. I (1767–1776). Paris: Imprimerie nationale, 1913. Édition réunie et présentée par Claude Perroud.

Lettres de Mme Roland, Nouvelle série, t. II (1777–1780). Paris: Imprimerie nationale, 1915. Édition réunie et présentée par Claude Perroud.

Correspondance politique (1790–1793). Paris: Indigo & Côtéfemmes, «Des femmes dans l’histoire», 1995. Édition réunie et présentée par Brigitte Diaz.

Lettres à une amie d’enfance. Paris: Mercure de France, «Le Petit Mercure», 1996. Édition réunie et présentée par Chantal Thomas.

Lettres d’amour de Madame Roland. Paris: Mercure de France, «Le Temps retrouvé», 2003. Édition réunie et présentée par Philippe Godoÿ.

Биографии и научные работы

Chaussinand-Nogaret G. Madame Roland. Une femme en Révolution. Paris: Seuil, 1985.

Cornevin M. Liberté que de crimes on commet en ton nom. Paris: Maisonneuve et Larose, 2002.

Cornut-Gentille P. Madame Roland. Une femme en politique sous la Révolution. Paris: Perrin, 2004 (Paris: Perrin, «Tempus», 2015).

Reynolds S. Mariage and Revolution. Monsieur and Madame Roland. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Grégoire M. Madame Roland. Paris: Éditions de Fallois, 2014.

8. Мария-Антуанетта (1755–1793)

Писать, чтобы выжить

Переписка

Fersen et Marie-Antoinette. Correspondance et journal intime inédits du comte Axel de Fersen. Paris: Éditions Kra, 1930. Édition réunie et présentée par Alma Söderhjelm.

Marie-Antoinette et Barnave. Correspondance secrète, juillet 1791 – janvier 1792. Paris: Armand Colin, 1934. Édition réunie et présentée par Alma Söderhjelm.

Marie-Antoinette. Correspondance (1770–1793). Paris: Tallandier, 2005. Édition réunie et présentée par Évelyne Lever.

Correspondance, en trois volumes, Clermont-Ferrand, Éditions Paléo. T. I, 1767–1787, À Versailles, 2004; t. II, 1788–1793, Des Tuileries à la Conciergerie, 2004; t. III, Correspondance secrète avec Barnave, juillet 1791 – janvier 1792, 2005.

Marie-Antoinette et le comte de Fersen. La correspondance secrète. Paris: L’Archipel, 2016. Édition réunie et présentée par Evelyn Farr.

Marie-Antoinette. Lettres inédites. Paris: Albin Michel, 2019. Édition réunie et présentée par Catriona Seth.

Le grand amour de Marie-Antoinette. Lettres secrètes de la reine et du comte de Fersen. Paris: Tallandier, 2020 (Paris: Pocket, 2022). Édition réunie et présentée par Évelyne Lever.

Биографии и научные работы

Sorg R. Le véritable testament de Marie-Antoinette. Historia, 1955.

Huart de S. Vraies ou fausses? Les lettres de Marie-Antoinette // L’Histoire. № 51. 1982. P. 91–93.

Thomas C. La Reine scélérate. Marie-Antoinette dans les pamphlets. Paris: Seuil, 1989.

Nougaret C. Marie-Antoinette dans les fonds des Archives nationales // Annales historiques de la Révolution française. № 338. 2004. P. 129–136.

Seth C. Marie-Antoinette. Anthologie et dictionnaire. Paris: Robert Laffont, «Bouquins», 2006.

Berly Cécile, Marie-Antoinette. Paris: Presses universitaires de France, 2020.

9. Жермена де Сталь (1766–1817)

Писать, как мужчина?

Переписка

Correspondance générale, en 9 volumes, 1962–2017. Établie et présentée par Béatrice W. Jasinski pour les volumes 1 à 7, Éditions Jean-Jacques Pauvert; par Othenin d’Haussonville, vol. 8, Paris, Champion; par Stéphanie Genand et Jean-Daniel Candaux, vol. 9, Genève, Slatkine.

Choix de lettres (1778–1817). Madame de Staël, ses amis, ses correspondants. Paris: Klincksieck, 1970. Édition réunie et présentée par Georges Solovieff.

Madame de Staël ou l’Intelligence politique. Paris: Omnibus, 2017. Édition réunie et présentée par Michel Aubouin.

Биографии и научные работы

Balaye S. Madame de Staël. Lumières et liberté. Paris: Klincksieck, 1979.

Diesbach de G. Madame de Staël. Paris: Perrin, 1983 (Paris: Perrin, «Tempus», 2011).

Bredin J.-D. Une singulière famille. Jacques Necker, Suzanne Necker et Germaine de Staël. Paris: Fayard, 1999.

Winock M. Madame de Staël. Paris: Fayard, 2010 (Paris: Fayard, «Pluriel», 2012).

Burnand L., Genand S., Seth C. (eds.). Germaine de Staël et Benjamin Constant. L’esprit de liberté. Paris, Cologny: Perrin, Fondation Martin Bodmer, 2017.

Doucet S. Madame de Staël. Paris: Gallimard, «Folio», 2018.

Jourdan A. Le rendez-vous manqué. Germaine de Staël, une femme d’influence face à Napoléon. Paris: Flammarion, «Au fil de l’histoire», 2022.

Примечания

1

«Женщины берут слово» (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Роковая женщина (фр.). – Прим. ред.

3

Монастыри нередко сдавали внаем часть принадлежавших им зданий, причем светские квартиросъемщики никак не контактировали с их постоянными обитателями. Такого рода жилье особенно часто снимали пожилые аристократки. Так, квартиру госпожи дю Деффан в женском монастыре Сен-Жозеф до нее занимала бывшая фаворитка Людовика XIV госпожа де Монтеспан.

4

Имеется в виду президент парижского парламента. – Прим. ред.

5

Т. е. высокопоставленный судебный чиновник, глава парламента, обладавшего юридическими, а не законодательными полномочиями. Помимо провинциальных парламентов, существовал и главный, парижский. Именно его президентом был Шарль Жан-Франсуа Эно (1685–1770), возлюбленный госпожи дю Деффан, сам не чуждавшийся литературных занятий и занимавший видное место в ее салоне.

6

Отсылка к научным работам Ньютона (где говорится о «притягательных» и «отталкивательных» силах между частицами), популяризацией которых во Франции занимался Вольтер, или к трудам самого Д’Аламбера.

7

Речь идет об эссе Essai sur la société des gens de lettres et des grands; sur la réputation, sur les Mécènes, et sur les récompenses littéraires («Рассуждение о сочинителях и вельможах; о репутации, о меценатах, а также о литературных наградах»), написанном Д’Аламбером в 1753 году. Не переведено на русский язык.

8

Вольтер. Épître de la modération en tout, dans l’étude, dans l’ambition, dans les plaisirs («Речь об умеренности во всем, в ученье, в честолюбии, в наслаждениях»).

9

Отсылка к басне Лафонтена «Смерть и Дровосек» (La Mort et le Bûcheron).

10

Речь идет о книге британского историка Уильяма Робертсона History of Scotland during the reigns of Queen Mary and King James VI, изданной в 1759 году.

11

Т. е. критическое эссе Вольтера «Комментарий на Корнеля» (1764).

12

Дариолета – второстепенный персонаж популярного романа «Амадис Гальский» Г. Монтальво, служанка и сводница, здесь посредница в любовных делах. Возможно, намек на попытки придворных угадать, кто станет новой фавориткой короля после смерти маркизы де Помпадур и как ввиду этого изменится ситуация при дворе.

13

Фр. livre de poste, книга-справочник с картой дорог, перечнем почтовых станций, расстояний между ними, расписанием и прочей полезной информацией. В России такие издания назывались «дорожниками».

14

Филипп Кино (1635–1688), французский поэт и драматург, которого Вольтер очень высоко ценил.

15

Эгле – героиня оперы «Тесей» Ж.-Б. Люлли на либретто Ф. Кино, именем которой Вольтер назвал г-жу дю Деффан в своем письме от 26 ноября 1775 года, намекая на то, что она долго не писала ему: «Églé ne m’aime plus, elle n’a rien à me dire» («Эгле меня больше не любит, ей нечего мне сказать»). Упоминание о наперсниках также отсылает к «Тесею», в сюжете которого им отведена немаловажная роль.

16

Во Франции Старого режима существовал титул официальной королевской фаворитки.

17

В оригинале автор приводит французское выражение «с летающей печатью», обозначавшее письмо, которое не было до конца скреплено печатью (хотя она уже была нанесена). Это делалось для того, чтобы с письмом можно было ознакомиться до отправления конечному адресату.

18

Из-за своей беременности; считалось, что полулежачее положение способствует сохранению плода, в отличие от сидения на стульях с прямой спинкой.

19

«Запечатанное письмо» (фр.) – королевский указ о заключении в тюрьму или ссылке без суда.

20

Теодор Троншен (1709–1781) – выдающийся швейцарский врач, пользовавшийся европейской известностью.

21

Пережив покушение, король под давлением иезуитов и партии дофина, настроенного против фаворитки, некоторое время размышлял о том, чтобы вести более благочестивую жизнь.

22

Людовик XIV добился отпущения грехов, пообещав разорвать отношения со своей фавориткой – г-жой де Монтеспан, но когда через некоторое время от этой связи родился будущий граф Тулузский, над королевским исповедником смеялся весь двор.

23

Т. е. вторым лицом в армии. В дореволюционной Франции титул генерал-лейтенанта носил заместитель командующего армией.

24

Одна из королевских загородных резиденций, которую особенно любила маркиза де Помпадур.

25

Речь идет о сражении при Йоханнисберге (или Наухайме) 30 августа 1762 года, в ходе которого французы разбили соединенные британско-ганноверские войска. Принц Конде сыграл в этой победе решающую роль.

26

Здесь: название одного из подразделений королевской гвардии (gens d’armes досл. «люди оружия», «воины»), которое совмещало функцию личной охраны дофина и, во время военных кампаний, элитной кавалерии.

27

От orthographe (орфография), vérité (правда), prive de foi (лишенный веры), souffre-douleur (козел отпущения), celui-ci (этот), celui-là (тот), démonarchiser (свергать монархию). – Прим. ред.

28

Прасковья Александровна Брюс, при дворе носила прозвище «Брюсша». Позже – близкая подруга императрицы.

29

Шведская королева Кристина (1628–1689) была широко известна тем, что добровольно сложила с себя корону. Д’Аламбер одним из первых отозвался об этом поступке критически (см. Réflexions et anecdotes sur Christine, reine de Suède), поскольку считал, что Кристина могла бы принести своему народу больше пользы, оставшись у власти. Екатерина, таким образом, указывает на то, что он противоречит собственным убеждениям.

30

Речь идет о Константинополе (см. письмо Вольтера Екатерине от 15 ноября 1768 года).

31

Султан Османской империи Мустафа III (1717–1774).

32

Непереводимый каламбур: la troupe значит «войска, армия» и «театральная труппа».

33

Канцелярия от строений ведала застройкой Петербурга и строительными работами дворцового ведомства.

34

Т. е. «мраморный». См. письмо Потемкину от 15 апреля 1774 года.

35

Автограф написанного по-русски письма Екатерины цит. по «Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791)», РАН, серия «Литературные памятники», издание подготовил B. C. Лопатин, М., «Наука», 1997. Автограф. РГАДА. Ф. 1. Оп. 1/1. Д. 54. Л. 4. Публикация – ВИ, 1989, № 7. С. 125.

36

Гран – устаревшая единица массы. – Прим. ред.

37

Т. е. Фридрих Великий, взгляды которого на вопросы военной тактики горячо поддерживал граф де Гибер; одной из целей его поездки было желание обсудить с королем Пруссии тонкости военного дела.

38

Луиза д’Эпине (1726–1783) – писательница, хозяйка литературного салона.

39

Благодаря Александрине де Курсель, в замужестве Гибер (1758–1826), в 1809 году была впервые опубликована любовная переписка ее мужа с Жюли де Леспинас.

40

Фр. Réflexions sur l’éducation, des Remarques politiques et militaires, des Méditations chrétiennes, un Traité sur les hommes. Из всех сочинений Изабеллы в Европе были изданы лишь «Христианские размышления», остальные хранятся в архивах.

41

Изабелла постоянно переходит с «вы» на «ты» и обратно.

42

Для удобства чтения некоторые фразы в этом письме были переставлены местами. – Прим. автора.

43

Герард ван Свитен (1700–1772) – придворный врач императрицы Марии-Терезии.

44

Редутензал, «зал редутов» в венском дворце Хофбург. – Прим. автора.

45

Хуже некуда.

46

Лично (лат.).

47

Т. е. дочерями правящего короля.

48

Согласно правилам этикета, госпожа Дюбарри как нижестоящая не могла первой заговорить с дофиной и была вынуждена ждать, пока Мария-Антуанетта удостоит ее своим вниманием.

49

Автор ссылается на роман Цвейга «Мария-Антуанетта», одна глава которого на французском называется «La lutte pour un mot» («Борьба за одно слово»). (В русском переводе Льва Миримова – «Возня за одно слово»; изд. 2016 г., Азбука-Классика.)

50

Прогулки верхом на ослах были менее комфортными, но очень веселили участвующих.

51

Самое важное духовное лицо при королевском дворе.

52

Мария-Терезия, по всей вероятности, говорит о себе и своем старшем сыне Иосифе II, который с 1764 г. был ее соправителем.

53

Может иметься в виду как французский, так и венский дюйм, в таком случае высота прически составляет от 90 до 97 см. – Прим. ред.

54

Антон фон Штёрк (1731–1803) – австрийский врач, ученик придворного врача Марии-Терезии ван Свитена.

55

В 1776 году Мария-Антуанетта из окна кареты заметила на обочине дороги маленького мальчика и, узнав, что он сирота, а его бабка едва может прокормить его и его многочисленных братьев и сестер, решила забрать его в Версаль. Он воспитывался в королевской семье как приемный сын Франсуа-Мишель Гане, Арман де Бурбон.

56

Франсуа де Лассон (1717–1788) – французский врач, занимавший должность первого медика короля при Людовике XVI.

57

Обряд омовения ног, проводимый в Великий четверг последней пасхальной недели (письмо Марии-Антуанетты матери написано в день Пасхи, которая в 1778 году приходилась на 19 апреля).

58

Мария Анна или Марианна, вторая дочь Марии-Терезии, страдала от сильной деформации позвоночника.

59

«Методическая энциклопедия» (фр. l'Encyclopédie méthodique) издавалась с 1782 по 1832 год Ш.-Ж. Панкуком. Имела целью усовершенствовать «Энциклопедию» Дидро и Д’Аламбера за счет расположения статей не по алфавиту, а по областям знания.

60

Кэтрин Маколей (1731–1791) – английская писательница и первая в Англии женщина-историк, которая также славилась своей любовью к свободе.

61

«Призыв к непредвзятым потомкам» (фр.).

62

Хотя юной Манон Флипон случалось посещать публичные заседания Французской академии, речь идет не о ней, а о частных литературно-художественных вечерах, претенциозная глупость которых смешила будущую г-жу Ролан (в XVIII в. «академиями» часто называли кружки любителей наук или искусств, где читались вслух написанные ими произведения, устраивались их обсуждения и т. п.).

63

Один из ключевых комитетов Якобинского клуба, сыгравший большую роль в распространении его политического влияния; вел активнейшую переписку с провинциальными политическими клубами по всей стране.

64

Фр. coco здесь выступает в значении «распутница», «проститутка», «женщина легкого поведения».

65

После того как 21 сентября 1792 года Людовик XVI был лишен престола, Конвент дал ему фамилию Капет, по имени его далекого предка Гуго Капета.

66

Это упоминание не случайно: в XVIII в. кормление новорожденных грудью вовсе не было нормой даже в среде мелкой буржуазии, к которой принадлежали родители будущей госпожи Ролан, сразу же после рождения отданной кормилице. С середины века институт кормилиц активно критикуют передовые врачи и мыслители, например Руссо, и некоторые женщины внимают этим призывам. Убежденная руссоистка, госпожа Ролан, несомненно, желает в данном случае подать правильный пример своей дочери, воспитанием которой она уже не сможет руководить.

67

Современная площадь Согласия.

68

Друг Роланов Боск был вынужден поместить Юдору Ролан в пансион г-жи Годфруа, так как чета Крёзе-Латуш опасалась надолго оставлять девочку у себя. Госпожа Ролан узнала об этом постфактум, накануне своей казни.

69

Королева имеет в виду не обычную переписку, не представлявшую для нее ничего нового, а шифрованную, которую после начала революции ей пришлось поспешно освоить. Шифрование писем требовало от Марии-Антуанетты ночных бдений и большого напряжения сил: к примеру, некоторые письма приходилось тщательно накалывать булавкой при неярком свечном освещении.

70

5 и 6 октября 1789 года состоялся стихийный поход парижской бедноты на Версаль, в результате которого королевскую семью принудили поселиться в Париже, фактически взяв их в плен.

71

После смерти Ферзена эта переписка хранилась у его потомков, которые посчитали нужным вымарать все места, подтверждавшие любовную связь шведского графа с Марией-Антуанеттой. Историки смогли частично восстановить эти испорченные отрывки лишь относительно недавно.

72

Т. е. преступление против особы короля, которое в дореволюционной Франции считалось самым тяжким из всех возможных преступлений.

73

Почетное титулование детей короля и дофина в XVII–XVIII вв.

74

Поскольку депутаты недавно собранных Генеральных штатов не захотели прерывать свою работу, что им пришлось бы сделать, если бы траур был объявлен.

75

Имя, которым королева называла Ферзена в личной переписке для соблюдения конспирации.

76

Фр.: écritoire – «чернильница».

77

В письме чередование обращений на «ты» и на «вы».

78

Согласно Конституции 1795 года Жермена де Сталь как супруга иностранного подданного теряла французское гражданство. И хотя к моменту написания этого письма она уже год как была вдовой, что означало автоматическое возвращение в статус французской подданной, властям было удобнее считать ее иностранкой.

79

Госпожа де Сталь родилась в Париже, но ее родители были уроженцами Швейцарии.

80

Дочь госпожи де Сталь должна была вот-вот родить ребенка.

Content

Сесиль Берли
Перо в её руке. Женские письма – женские судьбы в XVIII веке

Введение

1. Госпожа дю Деффан Переписка как искусство жить

2. Маркиза де Помпадур Советник Людовика XV

3. Екатерина II Графоманка и царица

4. Жюли де Леспинас Погибнуть от любви

5. Изабелла Пармская От женщины к женщине

6. Мария-Терезия Австрийская Эпистолярные узы

7. Госпожа Ролан Писать, но не быть писательницей

8. Мария-Антуанетта Писать, чтобы выжить

9. Жермена де Сталь Писать, как мужчина?

Избранная библиография

Примечания