Никита Здоровенин

История улиц Москвы. От Неглинной до Басманной

В оформлении обложки использованы фотографии:

FOTOGRIN, Boligolov Andrew / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: hermitis, Baturina Yuliya, lornet, Vadim Petrakov, vvoe, Alexey Kimnatny / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Здоровенин Н. Д., текст, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вступление

План Москвы в чем-то похоже на спил старой сосны. У обоих есть кольца, и чем старше сосна (или Москва), тем больше у него колец.

В этой книге мы будем изучать эти кольца и прожилки-улицы внутри них.

Начнем из самого ядра – из древнего Китай-города. После поговорим об улицах, улочках и переулках в пределах зеленых и таких прелестных бульваров Бульварного кольца. Пройдемся по самым интересным местам внутри Садового. И завершим самыми интересными, с нашей точки зрения, улицами в пределах МКАДа.

Структура этой книги будет немного размытая, как старая пленочная фотография, сделанная на фотоаппарат моментальной печати, – некоторые улицы пересекают кольца и как бы связывают их в единую ткань. Истории перетекают из одного района в другой, и все соединяется в единое кружево, искусно вытканное кружевницей-историей. В этой книге мы будем прислушиваться к петелькам этого кружева – историям, которые нам нашептывают улицы, переулки и тупики Москвы: их затейливые повороты, здания и жители.

Отправляемся в путешествие! Не только по пространству, но и по времени Москвы: как будто мы в приключенческом романе Жюля Верна. Только вот в чем разница: это все – правда.

Китай-город

Китай-город – где это?

Москвичи и гости столицы, даже зная, где находится Китай-город, все равно его как будто намеренно путают с районом Ивановской горки и Хитровки. Смуту внесла станция метро «Китай-город», у выхода номер 13 которой сохранился кусочек древней стены настоящего Китай-города, включавшего Зарядье, ГУМ, Печатный двор…

Этот район, как зеркало, смотрит на Кремль, искажая картинку через призму рынка, что раньше был на Красной площади. Здесь селились те, кому не хватало места в маленьком Кремле.

Город рос, семиверстными шагами присоединяя к себе все новые земли вокруг, – извечная московская история. Представьте лоскутное одеяло: вы щипнули ее пальцами и потянули вверх – так и здесь: статус Москвы рос, а вслед за ним поднимался и окружающий Кремль подол. Китай-город из пригорода превратился в огненный центр (мы еще поговорим про московские пожары), ближайшую локацию к рубиновому сердцу Москвы, спрятанному где-то в глубинах кремлевских холмов. В отличие от Кремля, в Китай-городе можно себя вообразить живущим, работающим, чувствующим, а не только посещающим. Эта глава посвящена людям, которые превратили своими руками и энергией Китай-город из трущоб в то, чем он является сегодня.

Никольская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Ломоносов оканчивает академию и идет закупаться книжками.

• Иван Федоров печатает большую красную букву «П» и подписывает книгу.

• Хорватия забивает решающий гол, и Никольская становится самой известной улицей среди американских туристов.

Никольская – улица-хит. В очередном раунде борьбы без правил с Арбатом она повалила последнего на лопатки и сорвала лавры первенства с его головы. Пожалуй, именно Никольская сейчас – самая известная улица города. Как она выглядит, знают даже заморские гости. Ее путь на уличный Олимп начался в 2013 году. В этом году она стала самой близкой к крепости Кремля пешеходной улицей. С тех пор она погрузилась в вечный праздник, нарядилась, накрасилась, похорошела и, кажется, выпила флакончик эликсира вечной молодости. Никольская – улица-праздник. Кажется, он начался в незапамятные времена, когда на ней танцевал Петр I, да так и танцует, – но нет, это не император: всего лишь переодетый москвич, признак туристической локации, призрак истории, жаждущий сфотографироваться за чаевые.

Никольская яснооким ястребом взлетела на вершины чарта главных московских достопримечательностей с первым свистком, свистом мяча и криком «Гол!» Чемпионата мира по футболу 2018 года.

Никольская тогда заговорила на двунадесяти языках, засмеялась сотнею оттенков и затанцевала десятками раскованных па. Иностранцы просили своих гидов:

– Покажите нам Москву, ну, вы знаете – Кремль, Лужники, храм Христа Спасителя и ту знаменитую улицу.

– Какую, Арбат?

– Нет!

– Тверскую?

– Да нет же! Николай… Николайка…

– Никольскую?

– Да! Никольская!

Шумная, блестящая сверкающими огоньками, непролазная, как людская чаща, Никольская когда-то была намного тише. Тише. Еще тише. Прислушайтесь: слышно кудахтанье кур с рынка на Красной площади, цоканье коней, да разве что скрип перьев, шубуршание аккуратно перелистываемых страниц в окнах и робкие предложения об обмене икон, прошептанные на ушко, – иконы нельзя было продавать, только обменивать.

Никольская тогда была центром московского образования. Здесь были монастыри. Здесь переписывали огромные книги. Здесь появился первый московский «университет» – Славяно-греко-латинская академия. Это в нее вошел однажды Михайло Ломоносов – слишком взрослый и высокий для своих одноклассников. Такой взрослый, а так мало знает! Над ним, конечно, жестоко подшучивали по этому поводу, но Ломоносова это не остановило. Обучение в академии для него выглядело немножко по-другому, чем для нас. Чтобы перейти из одного младшего класса в другой, нужно было сдать обычный экзамен – здесь отличий мало. Но в старших классах вместо экзамена затевался спор между учеником и учителем. Переспорили учителя? Добро пожаловать на следующую ступень! В финале обучения нужно было, немного неожиданно, подготовить и прочитать проповедь. Ломоносов со всем этим справился, благо в чем-то уже можно было готовиться по книгам, – их печатали чуть ли не в соседнем здании, в Печатном дворе.

Ломоносов мог выйти из двора академии, повернуть налево и пройти мимо бревенчатых домиков торговых лавок. Так он оказался бы прямо перед зданием одного из первых Печатных дворов в стране. Так говорят. Но сейчас это мнение оспаривается. Все же есть более старые книги, напечатанные в других русских городах. Не верите? Посмотрите в музее Российской государственной библиотеки имени Ленина! Но вот незадача – эти книги не подписали, мы не знаем, кто и в какой точно год их напечатал. А Иван Федоров взял да и прописал выходные сведения: кто, когда и где напечатал книгу. Так первопечатником остался в истории именно он. Печатали тогда в основном религиозную литературу. Ее можно было купить прямо тут – в книжных лавках на первом этаже Печатного двора. Книги выглядели тогда совсем по-другому. Для начала их продавали без переплета: просто сшитая пачка печатных листов. Вы ее покупали и шли дальше в отдельное ателье, желательно здесь же – на Никольской, где вам делали переплет по вашему бюджету. Книги тогда были дорогим удовольствием в любом случае. Особенно ценные экземпляры даже… сажали на цепь, чтобы не унесли. Книги были огромные, тяжелые, порой размером (и весом) с хорошего бигля – совсем не «покетбук», в кармашке не спрятать, но лучше было перестраховаться. Особенно это было актуально для переписанных вручную книг. До появления на Руси печати копированием книг занимались переписчики. Это было красиво. На этом плюсы заканчивались. Минусы: долго, дорого и нестабильное качество. Во-первых, когда мы пишем, мы неизменно ошибаемся. А это же – ужас, особенно для церковной литературы. Одна неверная буква в Новом Завете или Деяниях апостолов может полностью поменять смысл. В придачу переписчикам иногда было скучно, и они оставляли на полях книг заметки, никак не относящиеся к содержанию книги. Читаете вы, например, про деяния апостола Павла, а на полях что-то про «должок Ивана 3 рубля» или заметки характера «хочу на обед». Это всем, конечно, надоело, и Иван Грозный намекнул, что пора бы научиться на Руси печатать – в Европе уже давно этим занимались. По Никольской пошел стук вставляемых в форму литер – железных буковок. Промазанные пигментом, их потом прижимали к листу. А потом еще раз, и еще! Хоть сотню экземпляров. Так началась печать. Первой буквой, официально напечатанной на Никольской, стала красивая заглавная красная буква «П». Дело в том, что в первой книге Печатного двора описываются деяния нескольких апостолов, но в основном – Павла. Поэтому, если будете листать оцифрованную версию книги на сайте РГБ, обратите внимание: красная буква, с которой начинается почти каждая глава, – «П» (Павел). Этой книгой стали Деяния апостола Павла из примера выше. Иван Федоров напечатал ее в стенах Печатного двора в 1564 году. Книга так и называлась – «Апостол». И – да, он ее подписал.

Были в Москве такие люди, которым с удивительной силой не нравилась идея книгопечатания, – это те самые переписчики. Они из-за этого прогресса лишались работы. Поэтому, считается, однажды они придумали решение: пришли на Никольскую и сожгли Печатный двор.

Иван Федоров уехал, но печатный станок уже было не остановить. Москвичам было не привыкать к пожарам на Никольской. Деревянные лавки горели постоянно. Пожаротушение в те времена, кстати, происходило очень необычным способом. Если вдруг что-то загоралось, приезжали или прибегали стрельцы с топорами и… начинали крушить дома и лавки вокруг пожара. Ну а если вам было жалко ваших инвестиций в лавку с дорогим товаром? Тогда можно было стрельцам дать денег, и вместо крушения вашего бизнеса они выставляли специальные щиты с натянутой на них мокрой бычьей кожей – чтобы огонь не перекинулся. Ни то ни другое особо не помогало, и Китай-город иногда выгорал чуть ли не полностью, включая следующую улицу этой книги – Ильинку.

Ильинка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Купцы пинают туда-сюда кусок льда, чтобы хоть чуть-чуть согреться.

• Пожарные дерутся за право потушить пожар.

• Ослы селятся на место послов.

Если Китай-город – это что-то вроде средневекового Москва-сити, то Ильинка – это древнемосковский аналог нью-йоркской Уолл-стрит. И волки здесь тоже ходили. Здесь появилась первая биржа страны, а сколько банков?! Многие здания на улице успели за свою историю побывать какой-нибудь финансовой институцией.

Ильинка – это одна из древнейших улиц Москвы за пределами крепостной стены Кремля. Логично: если ее мысленно продолжить, она прямиком упрется в ворота Спасской башни. Те, кому было тесно в стенах Кремля, кто не боялся поселиться и делать бизнес вне их защиты, часто были смелыми, активными и амбициозными людьми. Поэтому на Ильинке с расширением Москвы росли, как грибы после дождика, торговые лавки и представительства. Слышали о Гостином дворе? Он здесь в разных формах существует еще с 1520 года. Гости Гостиного двора – это были такие особые купцы высокого статуса, которые могли заниматься международной торговлей. Они приезжали в Гостиный двор, здесь жили и торговали. В итоге большой московский рынок в этом месте разделился: в Гостином дворе по сути занимались оптовой торговлей, а в районе современного ГУМа – розничной. Неподалеку открылись Теплые торговые ряды – то же самое, только с отоплением – невиданная новинка! Раньше торговцам приходилось зимой целыми днями пить горячие или горячительные напитки и играть для сугреву в ледянку – то есть пинать кусок льда туда-сюда, а в Теплых торговых рядах – благодать!

Сделки между купцами Ильинки зачастую проходили на площади, которую мы сейчас называем Биржевой. Название ей дали по бирже, современное здание которой появилось недавно, в XIX веке. Ну, построили купцам биржу, а им все равно больше нравилось проводить время на свежем воздухе, внутрь биржи заходить не хотелось, и они сидели на крылечке или рядышком – на площади. Торговали на бирже в основном хлопком, пряжей, а чуть позже – государственными облигациями. Интересно, что на здании сохранился один интереснейший артефакт – страховая табличка. На ней – логотип страхового общества. Дело в том, что у каждого страхового общества была своя дружина, боровшаяся с огнем. Деньги они получали за потушенные пожары. Им очень не хотелось приехать на место происшествия и увидеть, что пожар уже потушили их конкуренты, – они тогда не получат ни гроша. Поэтому частенько бывали случаи, когда на пожар приезжали сразу несколько бригад и, если не находили табличку, начинали спорить – какая компания должна тушить дом. Дело доходило до драк. А пока дрались, пожар все полыхал и полыхал.

Примерно в то же время, что и биржа, на Ильинке появились роскошные здания банков: Русский для внешней торговли, Петербургский, Купеческий или вот – Московский. Если будете неподалеку от биржи, обратите внимание на здание, примыкающее к нему слева, – на самом уголку, том, что ближе к бирже, сохранилась подпись архитектора. Это – большая редкость в архитектуре.

Веком раньше красивых банков здесь находилось Посольское подворье – двор послов, что-то вроде современного МИДа. Но вот в 1737 году случился в Москве очередной большой пожар. Только этот был совсем уж невероятный. Говорили, что «ни четвертой, мню, доли Москвы целой не осталось». А причина была, как всегда, малюсенькая. Считается, что в праздник Святой Троицы одна солдатская вдова поставила свечку перед образом и куда-то ушла. По легенде, свечка упала, загорелся дом, второй, третий – и вот уже горели башни Кремля, Оружейная палата, яблони, груши, да и, кажется, вся Москва. Говорят, именно тогда по городу пошла поговорка «От копеечной свечки Москва сгорела». Сгорел и тот самый Посольский приказ. После пожара он совсем опустел, и в Москве уже стали говорить другую пословицу: «Здесь прежде жили царские послы, а ныне мы, ослы».

Улицу Ильинку назвали так, традиционно, по Ильинскому мужскому монастырю, который здесь находился. По аналогии Никольскую улицу, к примеру, назвали по монастырю Николы Старого. От Ильинского монастыря мало что осталось, разве что старинная церковь Ильи Пророка. Сейчас она так перестроена, что ее не узнать, – в XIX веке она и вовсе стала частью Теплых торговых рядов. Но именно по ней назвали и улицу, и торговый перекресток – Ильинский крестец (непривычное слово для перекрестка). Интересно, что удар в колокол этой церкви ознаменовал начало восстания против Лжедмитрия I.

В советское время атмосфера улицы сильно поменялась. На место частных банков переехали правительственные учреждения: от Реввоенсовета до ЦК КПСС. В церкви Ильи Пророка расположились всевозможные мастерские. А вместо Ильинки ее стали называть Куйбышева – в честь революционера.

Сейчас улица преобразилась. Здесь – модные кафе, шикарный портал в ГУМ и недавно реновированная площадь, на которой отдыхают в темно-синих пиджаках в обеденный перерыв сотрудники окрестных правительственных учреждений. Прямо на том самом месте, где пару веков назад какой-то неизвестный купец впервые обменял хлопок на облигации.

Варварка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Француз находит три тела и две головы одной великомученицы Варвары.

• Черт приходит на Москву и шатает колокольню.

• Москвичи подносят англичанам два ведра меда, четырех баранов и одного зайца.

Варварка – третья улица Москвы (после Никольской и Ильинки), отходящая от Красной площади, некогда главной торговой площади города. Вроде бы такая коротенькая, Варварка запаковала в себя столько истории, что, кажется, можно запросто только о ней одной написать книгу. Некоторыми исследователями считается, что даже по названиям эта улочка – рекордсмен: больше всех меняла свои имена.

Впервые в записях она встречается под именем Всесвятской – по церкви Всех Святых на Кулишках, что находится чуть дальше, за станцией «Китай-город». Есть и церковный праздник Всех Святых – по-английски его называют All Hallows day, а его канун – All Hallows’ Eve. Прочитайте быстро, это ведь тот самый Хэллоуин. Страшно было не только тем, кто праздновал канун этого праздника, нарядившись в костюмы, отпугивающие духи мертвых, но и московским жителям.

Дело в том, что у церкви Всех Святых покосилась колокольня. Москвичи как-то раз выдумали, что это пришел на Москву черт и пошатал колокольню. И стали так и называть это место – «у черта на кулишках». Знакомое выражение?

Но дело было, конечно, не в черте, а в этих самых кулишках – болотистых холмиках. Церковь построили на нестабильной почве, вот колокольня и покосилась – это наша собственная маленькая Пизанская башня.

К моменту расцвета Москвы в XVI веке улицу уже называли Варваркой по другому храму – Великомученицы Варвары. Как считается, москвичам эта идея особенно понравилась, поскольку они уже давно называли улицу Варьской – средь многочисленных торговых лавок здесь все время что-то варили. А в том храме даже хранился долгое время перст великомученицы Варвары с перстнем на нем. С мощами этой святой раньше были большие сложности. В XIX веке один французский археолог насчитал в разных храмах аж три тела великомученицы и две головы. Его друг, писатель Планси, даже позволил себе пошутить: «Количество мощей так велико, что для перевозки их потребовалось бы несколько шестиконных экипажей». Когда-то в нескольких итальянских монастырях даже показывали сосуды с молоком, которое, как считалось, текло из ран святой, когда ей отрезали голову. В России же мощи этой святой находятся издревле. Их привезла из Константинополя еще дочь византийского императора и жена Святополка Изяславича в далеком 1108 году – когда Москвы и вовсе не было. В Испании с именем святой, к слову, связана интересная поговорка: «Никто не вспомнит святую Варвару, пока не грянет гром», – а у нас есть похожая: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

Неожиданные связи у Варварки есть не только с Испанией, но и – с Англией. Даже более крепкие. Одна из построек на улице – Старый Английский двор. Сотрудничество с англичанами началось случайно. По сути, английские моряки потерялись в шторме и оказались недалеко от Архангельска. Оттуда их доставили к Ивану Грозному. Царю заморские гости понравились, и он неожиданно позволил открыть им в Москве свое торговое представительство – Muscovy company. Можно перевести как «Московская компания». Условия были самые лучшие: можно было беспошлинно торговать хоть оптом, хоть в розницу. В итоге для компании построили постоянное каменное здание – этот самый Английский двор. А чтобы идеальные условия уж точно устроили иностранных купцов, ежедневно ко двору привозили два ведра меда, зайца, чеырех баранов и кучу другой провизии. Вскоре торговля расширилась, и появился еще один Английский двор, этот тогда стал Старым. Но рай для англичан продолжался недолго. Когда Алексей Михайлович узнал, что английский народ казнил своего собственного короля Карла I, он взял да и закрыл все это предприятие. Чтобы англичане умы москвичам не мутили.

Примерно тогда же улицу снова зачем-то переименовали. Сначала – в Знаменку (по Знаменскому монастырю), потом – в Большую Покровку (по Покровской церкви). Но эти названия никому не нравились, и все продолжали называть улицу Варваркой до 1933 года. Тогда решили переименовать ее в честь какого-нибудь крестьянского предводителя. Но улица древняя, вот и предводитель должен быть древним. Выбрали Степана Разина, так до 1990-х годов Варварка была улицей Разина. Хотя вроде бы сам Разин с конкретно этой улицей никак не связан. В советское время на переименованной улице сначала были конторы и склады. Исторические дома переделывали под коммунальные квартиры. И снова здесь проявился невероятный контраст – вроде бы рядом Кремль, высшие правительственные учреждения, а в коммуналках ютятся обычные люди. Похожая ситуация была и раньше. Среди шумной, грязной Варварки, полной торговых людей, бедных и юродивых, – палаты бояр Романовых. Они – и сейчас здесь, на улице, вернувшей свое историческое название.

Старая и Новая площади

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Москвич покупает на древнем фуд-корте наполовину очищенное соленое яичко.

• Два мужика крадут из Кремля французскую пушку.

• Бабушки кидают голубям пригоршни вареного гороха, а все вокруг дичайше с этого веселятся.

Старая площадь – это страннейший топоним. Во-первых, площадь – вовсе не площадь, а улица. А во-вторых, она совсем не старая – она новее Новой площади, находящейся неподалеку.

Давайте разбираться. Когда-то на месте площади рос густой лес – натуральная крепостная стена, защищавшая от набегов. Правда, не слишком хорошо. Когда маленький Иван Грозный со своей матерью заложили первые камни грозной крепости Китай-города, этот лесок оказался внутри крепостной стены. Получается, он был больше не нужен. И его вырубили. На новой улице, конечно, стали торговать – сюда переехал толкучий рынок (так иногда называют блошиные рынки) с территории нынешней Манежной площади. И вот тут выясняется, что в XVIII веке почти любое место, где шла торговля, могли назвать площадью – пусть это был хоть пятачок, хоть переулок. Так эта локация стала называться площадью – Новой: относительно Красной площади – старого рынка. Торговали тогда в торговых лавках. К концу XVIII века здесь были 74 каменных лавки и 204 деревянных. Они частенько прятались в «печурах» – арочках в основании Китайгородской стены.

После войны с Наполеоном началась настоящая путаница. Пожары потухли, все расчистили, и торговать стало удобнее. Правда, названия перепутались – Новая площадь стала Старой, а Старая – Новой. Здесь, на Старой, все так же была толкучка, или, как тогда иногда говорили, «Толчок». Правда, еще чаще москвичи знали это место просто как Площадь. Стало оно в каком-то смысле культовым. Выражение «площадная ругань» (то есть грязная, отборная) – это именно про эту площадь. Продавали «старое старье» (так тогда выражались) или просто что-то ненужное. Может, поэтому площадь стала Старой? Здесь можно было найти, к примеру, ношеное «русское платье»: тулупы, чуйки, а в придачу – сношенную обувь, никому не нужный меховой цилиндр, давно немодную дамскую шляпку или какое-нибудь погрызенное молью пальто. Среди всего этого попадались посуда, мебель и даже лом.

«Здесь, под открытым небом, толпятся целый день с целью купли и перепродажи старых вещей сотни плохо одетых и обутых людей – подонки общества, испытывая все всевозможные климатические невзгоды».

Из путеводителя XIX века

Тут же можно было получить всяческие услуги, например, починить одежду или обувь. Таких рыночных, уличных сапожников и портных называли холодными – они же на открытом воздухе работали.

На Новой площади все было чуточку более чинно. Там можно было найти меха, остатки ситца и бракованное сукно. Здесь же торговали книгами – которые отсюда развозили по всей стране. Где торговые лавки – там и фуд-корт! Тогда это называлось обжорным рядом: можно было взять кашу за 2 копейки или раскошелиться на щи за 3. За копейку можно было найти миску каши или кислого молока. Между Никольской и Ильинкой у баб можно было купить требухи, гречневой каши, тушеной картошки и знаменитой «московской бульонки». Для этой «бульонки» с трактиров и ресторанов собирали объедки, сваливали в одну кучу, еще разок варили, нещадно солили и, в качестве вишенки на торте, добавляли лавровый лист – вуаля, кушать подано. Чтобы зимой это прелестное блюдо не остывало, дородные торговки усаживались прямо на сосуд с «бульонкой». Может, хотите не отдельное блюдо, а комплексный обед? Пожалуйста! Это обойдется вам в 3–5 копеек. Здесь же стояли простые деревянные столы, за которыми можно было отобедать.

Среди торговых лавок, торговцев с рук и столов сновали разносчики. У них можно было купить рыбу, вареные легкие, сыр с (неблагородной) плесенью, жареных голубей и даже, объедение, подгнившие фрукты! Здесь же хлебники продавали нарезку черного, саечники – сайки и, почему-то, наполовину очищенные посоленные яйца. Пирожники продавали самые бюджетные в городе пирожки. Даже не пирожки, а пирожища – размером с ладонь. Естественно, тоже сделанные самым дешевым образом – из скупленных в московских трактирах и ресторанах остатков.

В общем, найти на «Толчке» можно было, кажется, что угодно – вплоть до французской пушки, украденной из Кремля. Слава об этом событии долго ходила по всей Москве.

Как-то раз два мужика решили украсть из Кремля пушку и продать на цветной металл. План их был до убогого прост и, как оказалось, гениален. Средь бела дня они вошли в Кремль, подвезли небольшие санки к понравившейся им пушке и, пока часовой не смотрел, скинули ее на сани и прикрыли какой-то тряпкой. Все. Так они и повезли ее из Кремля.

Их все же остановил другой часовой, спросил, что везут, они ответили: «Свиную тушу», – и он их пропустил – не стал проверять. Готово! Правда, дальше что-то не задалось. Они пытались разрубить топорами пушку на куски, чтобы продать как лом, но не получилось. В итоге целиковая пушка оказался на Толкучем рынке, где ее и обнаружили.

Были и развлечения, правда очень базовые. К примеру, возле Старого рынка все время дежурили старушки с вареным горохом. Если такой дать копейку, она бросит пригоршню голубям – невероятное веселье!

Целевой аудиторией рынка были самые бедные слои населения. Вошедший сюда с рублем босой, голодный и полураздетый человек мог выйти обутым, одетым, в потрепанном меховом цилиндре, объевшимся вареной требухи с гречневой кашей и чуть ли не с французской пушкой под мышкой. Если только его бы здесь не обманули и не обокрали. На рынке было много подделок и обмана. Могли продать склеенные (не сшитые!) из лоскутов одежды, которые размокали при первом дожде. Торговали и головными уборами из испорченного меха. По рынку сновали карманники. В общем, нужно было держать ухо востро, быть начеку и, по выражению англичан из Английского двора, быть street-smart – иметь уличное чутье.

Вскоре рынок переехал еще раз, торговые помещения убрали, остались только здания контор и складов. В советское время Китайгородскую стену снесли, а в зданиях на площади поселился ЦК КПСС. В Москве выражение «Старая площадь» даже стало на какое-то время эвфемизмом для правительства. После сноса стены неожиданно с площадей открылся прелестный вид на Политехнический музей – одно из красивейших зданий Московского центра. На его месте когда-то был зверинец с самым настоящим слоном. Гиляровский вспоминал, что однажды этот слон умудрился разбить свой загончик и вырваться на улицы Москвы. Пришлось прислать солдат. Только сотня пуль смогла убить взбесившегося великана. Говорили, что в утешение расстроенным москвичам позволили убитого слона… съесть.

После проведения большой Политехнической выставки под стенами Кремля решили дать территорию под новый музей – для бесчисленных экспонатов выставки. Даже выделили денег на строительство, но – недостаточно. Поэтому строили Политех в три этапа: сначала серединку, а потом крылья. Если будете проходить рядом, обратите внимание: все три части сделаны немножко в разных стилях и разными архитекторами. Внутри разместили коллекцию, физическую и химическую лаборатории, теплицы и даже аудитории, в которых, как в каком-нибудь современном лектории, проходили выступления ученых и мастер-классы. Зайти на лекцию мог в целом кто угодно. Вспоминали, что приходили даже люди с рынков на Старой и Новой площадях. Эти люди никогда и не подумали бы слушать лекцию, если бы не было возможности просто так взять и зайти в очередное воскресенье. В советское время Политех пережил эпоху показательных судебных процессов, проходивших в его стенах. А с приходом оттепели здесь выступали Окуджава, Евтушенко и Высоцкий. Сейчас Политех реконструировали, но выглянув из его окошка, как раньше, можно увидеть Старую и Новую площади и представить весь шум и гам, который на них происходил чуть ли не каждый день несколько столетий подряд.

Ветошный переулок

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Звезды московского бизнеса упиваются до журавлей в самом центре Москвы.

• Половой ставит на стол со скатертью жирнейшего поросенка.

• Китайгородский фейсконтрольщик не пускает случайного прохожего в самый темный андеграундный бар старинной Москвы.

Ветошный переулок – интереснейшая маленькая улочка Москвы. Это даже была и не улочка вовсе, а еще один ряд Верхних торговых рядов – нынешнего ГУМа. Вообразите над ней стеклянную крышу, и Ветошный переулок превратится в четвертый ряд главного магазина Китай-города (а когда-то и страны). По ударению, кстати, Вето́шный – здесь торговали ветошью. То есть старым, ветхим тряпьем. Сейчас об этом ничего не напоминает: яркие, блестящие витрины ГУМа, дорогие авто. Тем сильнее контраст с историей этого переулочка.

Давным-давно, в XVI веке, это было что-то вроде окраины – здесь на огороде выращивали овощи для митрополита. В следующем веке огурцы вытеснили патриаршие певчие, а место стало называться Певческой слободой. Но самое интересное стало происходить позже – Певческая слобода как-то пришла в упадок и район за торговыми рядами плавно превратился в трущобы. Здесь кормили, поили и одевали московскую бедноту. Вскоре на прилавках помимо кваса и вина появилась и та самая ветошь. Заглянувший в неприглядный торговый ряд человек, не зная заранее, вряд ли бы догадался, какие удивительные развлечения здесь можно было отыскать.

Вот идете вы по Ветошному переулку XIX века от Ильинки к Никольской, смотрите по сторонам и видите: трактир Бубнова. Заходите, а там – две лестницы. Одна ведет наверх – там один из лучших в городе, но вполне обычный трактир, ничем не отличишь от других: половые (так называли официантов в трактирах), еда, выпивка и деревянные столы со скатертями. Скатерти, к слову, были даже в самых захудалых трактирах – без них ни один, даже самый низко падший, москвич не сел бы в трактире обедать. Здесь на верхнем этаже подавали чуть ли не лучших в городе жирных поросят, икру и восхитительную рыбу. Здесь заключались крупные сделки, это было удобно – совсем рядом ведь Гостиный двор. Но пока – ничего необычного. А что насчет второй лестницы? Она вела вниз, в подвал. И вот тут-то и кроется изюминка. Вы бы попробовали спуститься, 20 ступеней вниз – легко. Но пройти дальше в помещения так просто не получилось бы: на входе – китайгородский фейсконтрольщик.

– Вы кто? От кого? К кому?

В подвальные помещения трактира Бубнова можно было попасть только по рекомендации одного из постоянных клиентов. Здесь случайных не было – все как на подбор самые звучные купеческие фамилии Москвы. Купцы обычно ходили в трактиры с несколькими целями: поесть, провести время в обществе других купцов, совершить или обмыть сделку, а может быть, на «ческу» – бесконечные посиделки за чаем. Но здесь, в подвале трактира Бубнова, или, как говорили москвичи, в «Бубновской дыре», в «филиальном отделении ада», все было сильно проще. Сюда приходили с одной целью – напиться вусмерть, но так, чтобы никто, кроме своих, не знал. По воспоминаниям, здесь бывали люди, выпивавшие по полсотни рюмок водки или вина в день. При этом богатейшие люди столицы делали это в самом скромном интерьере – «Бубновская дыра» напоминала какой-нибудь сарай, с отсеками для сомнительного уединения. В каждом отсеке – газовый рожок, четыре стула и стол – со старой, грязной от винных пятен скатертью (конечно, скатертью!). Никакого особого сервиса, женского общества или музыки, как в обычных трактирах. Главным достоинством «дыры» была анонимность и практически неограниченный запас алкоголя. Кроме него здесь подавали разве что самые базовые закуски: сушки, компоты, колбасу, отварную говядину с хреном и, конечно, всевозможные соленья. В купеческом обществе особой гордостью было заполучить у Бубнова скидку – для этого нужно было просадить в подвальчике серьезную сумму, не хватит и целого года ежедневных посещений. Хотя: как стараться!

Москворецкая набережная

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Никто не убирает снег с московских улиц до середины марта.

• Древний гурман заваривает чай на миндальном молоке.

• Бойцы готовятся к схватке путем интервального голодания, бани и жуткого похмелья.

Сегодня Москворецкая набережная – это место идущих к реке: для прогулок, созерцания легонько колышущейся водички, прогулок на корабликах, для участников московского марафона. Но исторически все было совсем по-другому.

До появления Китайгородской стены здесь был рынок. Торговали мясом, хлебом, сеном. Но когда начали строить стену, полрынка перегородили забором – стало очень неудобно, и рынок переехал. Набережная тогда была и не набережная вовсе: просто склон к реке. Только в XVIII веке берег здесь укрепили деревянными сваями, выровняли набережную, насыпав земли. Чуть позже замостили брусчаткой.

Такое мощение было для Москвы чем-то дорогим и редким. Обычно на улицы клали просто спиленные с одной стороны бревна. Да и вообще Москва тогда напоминала огромное лоскутное одеяло.

Дело в том, что по закону мостил большинство улиц не город, а домовладельцы. Каждый должен был замостить участочек перед своим домом. Естественно, многие не особо старались и выбирали самые дешевые материалы или способы укладки. Например, просто клали булыжник на неподготовленную землю. Конечно, это был очень недолговечный вариант. Приходилось перекладывать все по несколько раз за год. В особо уникальных случаях делали все правильно: клали бревна, поверх – щебенку, уголь, золу, землю, и только потом – булыжник. Уже в конце октября это все засыпа́ло снегом. Зима, как ни удивительно это для нас современных, была временем самых чистых дорог.

Закон запрещал убирать снег с того дня, как он выпал, и до 22 марта. Все ездили на санях по снегу. Его уровень мог достигать полуметра в высоту. А вот тротуары или обочины чистили. Так что надо было быть осторожным – дорога была сильно выше пешеходной части и можно было запросто свалиться.

Когда решили привести в порядок Москворецкую набережную, москвичи, как водится, завозмущались. Особенно недоволен был Опекунский совет. Ему принадлежал стоящий на набережной Императорский воспитательный дом. Между прочим – одно из самых длинных старинных сооружений Москвы, 380 метров вдоль Москвы-реки. В нем воспитывали и обучали беспризорных детей и подкидышей. Интересно, что дом строили по подписке.

Так же, как вы сейчас подписываетесь на стриминговые сервисы или на проекты по реставрации старинных вывесок, в XVIII веке богатые россияне подписывались на строительство Императорского воспитательного дома.

Именно этому заведению сильно-сильно не понравилась идея облагораживания набережной. Ведь ему она частично принадлежала – у него там стоял забор да еще бани. После 20 лет препирательств точку в этой истории поставила Екатерина II – она издала указ, бани снесли, а набережную облагородили. Сделали мощение, облицевали гранитом и устроили несколько изящных пологих спусков к реке. Это было важно. Сейчас мы на реку в основном просто любуемся, а тогда ее активно использовали. В ней стирали, мыли, из нее же набирали воду водовозы и развозили потом по всему городу.

А в первую неделю Великого поста, то есть это начало февраля – начало марта, когда Москва-река еще была замерзшей, во всю длину Москворецкой набережной разворачивался известный на весь город Грибной рынок. Покупали на нем что угодно, годящееся для приготовления постных блюд, но в основном, конечно, грибы. Скупали их килограммами и пудами, еще и достаточно дешево. Продавали обычно сами крестьяне, которые эти грибы насобирали летом. При самой минимальной зарплате около трех рублей в месяц все равно можно было неплохо затариться. Килограмм сушеных белых грибов обошелся бы копеек в 35. Ну и что, что дешево! Торговались все равно беспощадно. Помимо грибов на Грибном рынке можно было купить капусту, сушеные фрукты, варенье, соленья, мед – причем в таком необъятном количестве, что некоторые умудрялись запасаться на целый год вперед.

Москвичи по-особенному относились к посту. Да, в Москве закрывались театры и всяческие увеселительные заведения. Да, читались и слушались проповеди о посте. Но ели в городе все равно очень и очень хорошо.

Нередким были, пусть что постные, обеды из 15 блюд. На столах можно было найти пшено с медом, сайки, мармелад, чай на (!) миндальном молоке, щи, бесконечные грибы во всех вариациях (даже грибная икра была!), десятки вариантов и так и сяк приготовленной редьки, винегрет, картофельные котлетки, маленькие поджаренные пирожки «ушки» (их кидали в суп) и особый фруктовый сахар. Почти все ингредиенты для этого можно было купить на Грибном рынке. А поскольку река тогда была еще затянута льдом, москвичи говорили: «Пойдем на лед», подразумевая: «На Грибной рынок». Но на льду Москвы-реки и Яузы происходили и другие интересные события.

Здесь устраивались бои. Дрались один на один, стенка на стенку или (самый эффектный вариант) в формате «сцеплялка-свалка». Это когда все дрались против всех и каждый сам за себя. Где бои, там – и ставки на спорт. Купцы готовили своих бойцов (или отдельных, или целые стенки), а потом ставили на них деньги.

Подготовка бойцов происходила страннейшим способом. За день до боя их водили в баню «разминать силу». Потом поили водкой. Утром боец просыпался с жутким похмельем, ему давали выпить – но есть не давали. Он очень сильно раздражался, это и была цель – чтобы боец «остервенел». Потом часа за два до боя ему снова давали водки и еще немножко закусить. Готово! Считалось, так боец будет в своей пиковой форме. Потом дрались, причем зачастую жестоко. Если бой был один на один – пока кто-нибудь не падал. Тех, кто получил какие-то ранения, увозили лечить на тайную квартиру (все-таки забава была нелегальной). Такие бои устраивали обычно на праздники и, конечно, на Масленицу – после которой начинались Грибной рынок и Великий пост.

Между Китай-городом и Бульварным кольцом

Белый город

Следующий после Китай-города слой Москвы – Белый город. Как крем на эклере, он покрывал своей белокаменной стеной все более глубокие с исторической точки зрения районы. От Белого города тоже остался кусочек стены, на площади, которую москвичи называют «Яма», а на самом деле она – Хохловская.

История Белого города – это история в основном купеческая, ресторанная, трактирная, магазинная, гостиничная. Это – история бизнеса. Ведь Москва – удивительный город, в котором наслоились и сплелись в крепкий клубок истории власти и купечества.

Москва этот симбиоз никогда не теряла. Даже когда столица фактически оказалась в Петербурге, Москва тянула к себе, заставляла возвращаться императоров каждый раз на коронацию и проезжать торжественно через Белый город. История Белого города – это история сохранения традиций и погони за трендами, стремительно взлетающего купечества и падшей на самое дно хитровских ночлежек бедноты. Это – история превращения Москвы из маленького старинного города в прообраз будущего мегаполиса: со своими взлетами и падениями, плохими и хорошими районами, старожилами и приезжими. В растущей паутинке улочек этого района уже вполне можно потеряться – верный признак большого города.

Лубянка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись – смуряком отемнеешь.

• Микоян едет в Америку и возвращается, фонтанируя идеями направо и налево.

• Ребенок получает бесплатное мороженое за то, что ему удалили миндалины.

Название «Лубянка» – не москвич, а гость города, оставшийся у нас жить. Название приехало в Москву вместе с новгородцами, из Великого Новгорода и его района Лубяницы. Есть неподтвержденное мнение, что под конец XV века Иван Великий присоединил Новгород к московскому княжеству. Чтобы новгородцы вдруг не взбунтовались, часть жителей переселили сюда. Так они оказались на холмике, который раньше называли Неглинный верх. Москва – ведь это много невысоких холмиков. Этот считается самым высоким в центре. Как раз со времен Ивана III, когда сюда переселяли новгородцев, Москва пыталась доказать всем и себе самой, что она – Третий Рим. Не только в плане религиозной преемственности сгинувшей Византии, но и в геологическом смысле.

В Москве все время пытались найти 7 римских холмов. И даже находили, правда, разные люди находили разные 7 холмов – их в городе все же много больше. И вот один из них стал благодаря новгородцам Лубянкой – в принципе, что-то вроде «Русского холма» в Сан-Франциско.

Традиция торговли на этом месте уходит корнями в глубь времен. Когда Москва стала отстраиваться после наполеоновского пожара, князь Долгоруков построил здесь целый квартальчик двухэтажных зданий в стиле ампир, покорившем в те годы Москву. Помещения сдавали под жилье или магазинчики. В одном из зданий был воспетый Гиляровским трактир Колгушкина. В нем встречались «издатели с Никольской» с «писателями с Никольской» – так их называли в Москве. Это были не совсем настоящие издатели и писатели. Они издавали какой-то жуткий ширпотреб, «народные книги» или вообще переписывали по-своему популярные произведения. Такие издатели вполне могли выпустить нового «Тараса Бульбу» или «Графа Монте-Кристо» – все то, да не то. Книга была переписана по-новому никому не известными авторами. Причем имена новых авторов даже ставили на обложке. Это были не подделки, а заново написанные произведения, имевшие из общего с оригиналом разве что имя главного героя да общую канву сюжета. Все остальное было отсебятиной «писателя».

Как говорили сами «издатели с Никольской»: главное – это обложка и заглавие, а если уж купят, то прочтут, на содержание – все равно. В этом трактире «издатели» и «писатели» собирались за чайком и обсуждали, что нужно будет написать (что-нибудь популярное), за какой срок (обычно очень быстро: неделя-две) и за какие деньги (обычно за копейки). Среди писателей встречались студенты, желавшие подзаработать, выгнанные со службы офицеры или чиновники и неудавшиеся литераторы. В трактире осуществлялись сделки практически на весь цикл производства: от написания книги до ее продажи. Сюда же приходили распространители книг и офени. Офени, или коробейники, – торговцы-разносчики. Они ходили и по улицам городов, но в основном – по далеким поселениям, торговали всякой нужной в быту мелочью, смешными лубочными картинками и глупыми «книжками с Никольской». Они редко оседали на одном месте, чаще отправлялись в затяжные путешествия с коробом из коры (поэтому их еще называли коробейниками) или с телегами, которые везли обычно сами. Вечное странствие для офень становилось образом жизни. Они отправлялись из города в свое торговое путешествие в середине лета (таких офень называли ранними) или в начале осени (это – поздние офени). Обратно они приходили к концу февраля или к Пасхе. Летом они ходили по селам с коробом на тележечке, а зимой – с коробом на санках. Так они проходили большой путь.

Один офеня из Тулы описывает свое путешествие: «Из Сызрани едем на Самару в Бузулук, в Самаре мы не останавливаемся: там торговли не бывает, потому как там почитай все раскольники, наших книг и картин не покупают. Потом едем на Бугульму, Белебей, Уфу, Златоуст, Верхнеуральск, Челябинск, Троицк, Красноуфимск, ну а потом опять через Уфу обратно».

Чтобы как-то себе представить масштабы путешествия: от Сызрани до Челябинска – около 1000 километров. В селах офень ждали с распростертыми объятиями. Офени с радостью давали товар в долг – до следующего года! И уж совсем расплывались в улыбке, если появлялась возможность поменять свой товар на другой (обычно лен, овес, хлеб) – от бартера они получали даже большую выгоду, чем от обычной продажи за деньги. Офень еще иногда называли боготаскателеми (они торговали иконами) или книгоношами (торговали книгами). Их основными товарами были какие-то иголки, шелк, колбаса, сыр, колечки, серьги, лубочные картинки и, конечно, книжки с Лубянки.

Крестьяне охотно покупали сценки из былин про богатырей, карикатуры на купцов из большого города, предсказания о попадании в ад богатых и скупых людей, сонники, календари и жития святых. Среди книжек, помимо вольных «каверов» на «Тараса Бульбу» и «Графа Монте-Кристо», попадалась и авторская беллетристика: «Тайный грех», «Хмельная брага», «Жизнь и казнь Стеньки Разина» и т. д. Если офеня хотел торговать такими книжками, для этого нужно было получить разрешение у местного губернатора и свидетельство на торговлю. Проверялась политическая благонадежность офени, смотрели, какие книги он (или она) планировал продавать, узнавали, принадлежит ли заявитель к какой-нибудь секте или к мусульманству, увлекается ли пьянством. С выданным разрешением офеня отправлялся в путь.

Грамотный офеня, способный рассказать о содержании своего товара и хорошо его преподнести, зарабатывал в среднем на треть больше своего неграмотного коллеги. У офень была своя особенная культура и даже язык. Они смешали книжную премудрость, знание греческого языка, уклад жизни торговца или ремесленника. Есть мнение, что «офеня» – это искаженное «афиняне», ибо, по одной из версий, первыми офенями на Руси были сбежавшие от Османской империи греки. Офени вскоре стали считать себя чем-то вроде тайного общества. У них даже развился свой собственный язык – феня. Это была интересная смесь греческого, идиша и принципа словообразования русского языка. Вот как выглядит пословица «Век живи, век учись – дураком помрешь» на фене: «Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись – смуряком отемнеешь». Вот такие вот люди приходили сюда, на Лубянку, и закупались книгами. К 80-м годам XIX века владелец торговых площадей захотел их облагородить и построил на их месте новомодный пассаж. В Лубянском пассаже торговали золотом, серебром, конфетами, шляпками, кружевом, граммофонами, здесь был чайный магазин Перлова. После революции Лубянский пассаж стал принадлежать государству. В нем в разное время были книжный склад, театр, библиотека, конторы, пара магазинчиков и популярный в студенческой среде пивной бар. В 1953 году здесь захотели открыть лучший в мире детский магазин. Приехал архитектор Алексей Душкин, автор станции «Маяковская» и высотки на Красных воротах, посмотрел на пассаж и сказал, что нечего пытаться вместить в старинный пассаж детский магазин, нужно снести его и построить новое здание, может быть оставив фундамент. Сводчатые подвалы старого пассажа действительно стали частью нового «Детского мира», открывшегося 6 июня 1957 года, к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов.

5 июня на открытие пришли Фурцева (первый секретарь Московского комитета КПСС) и председатель исполкома Моссовета. А еще пригласили рабочих, возведших в рекордные 3 года «Детский мир». Им в качестве премии позволили первыми отовариться в магазине, заполненном до краев детскими товарами. Если бы Данте писал о детском рае, он бы написал «Детский мир». На каждом из четырех кругов материализованного детского счастья мамы, папы и их чада получали такое обилие приятных сюрпризов, что казалось: за все труды им наконец воздалось сторицей. Но, как и у любого мира, у детского был свой архитектор. И речь даже не о скорлупке-здании, а о наполнении – о сладкой начинке главного детского магазина 1/7 части суши. Этим тайным, невидимым архитектором был Анастас Микоян – человек удивительной неуемности и веры во что-то светлое и прекрасное даже в самые темные времена. Анастас Микоян любил праздники, полные полки, довольных и счастливых людей. А еще он любил красивые, яркие, звенящие, игривые магазины. Один такой он увидел в Нью-Йорке – Macy’s. Тогда это был, наверное, самый знаменитый универмаг в мире. Девять этажей ритейла, знаменитое нью-йоркское ар-деко, деревянные эскалаторы (они до сих пор сохранились там на верхних этажах!), специальные машинки для взбивания коктейлей, крутящиеся кронштейны для показа платьев. Кажется, призрак этого магазина не давал Микояну покоя. Он воплощал его снова и снова, по разному перерабатывая идеи, улучшая, адаптируя под социализм. В год смерти Сталина он открыл ГУМ.

«Не день сегодня, а феерия, ликует публика московская, Открылся ГУМ, накрылся Берия, и напечатана Чуковская».

А. Б. Раскин

В том же году Микоян поставил свою подпись на проекте нового ГУМа – детского. Интересно, что до наших дней детища Микояна, вдохновленные Macy’s, дошли гораздо более здоровыми и живыми, чем их нью-йоркский прототип – от него остались только рожки да ножки, да деревянные эскалаторы, да парад на Пятой авеню на День благодарения. А что же было в «Детском мире»? Магазины одежды и обуви. Отдельные магазины по интересам и возрастам детей: «Для самых маленьких», «Для юного техника» и так далее. Всюду стояли кони, карусельки, качельки, конструкторы, куклы, конусы с лимонадом и другие предметы на букву «к». Дети в «Детском мире» веселились беспощадно, пока родители покупали им одежду к очередному 1 Сентября (конечно, на вырост), наборы «Юный химик», колготки (а не ненавистные чулки на резиночках), финские комбинезоны и туфельки из Чехословакии. «Ма-а-а-ам, а можно мороженое?»

Можно! Самое лучшее, самое натуральное, самое вкусное в мире мороженое можно было найти в «Детском мире», ГУМе и ЦУМе. Это знали все. На стаканчиках, прямо на шарик мороженого, прикрепляли круглую бумажечку с ценой, наименованием производителя и надписью «ГОСТ 117–41». 41 – 1941 год. По этому ГОСТу делали мороженое как минимум полвека.

Советское мороженое тоже дитя Микояна. Это он в 1936 году поставил задачу «сделать мороженое массовым продуктом, выпуская его по доступным ценам».

Задача была выполнена: советские дети лакомились мороженым летом и зимой, государство оплачивало (!) мороженое детям, перенесшим удаление миндалин, на весь постоперационный период. А как радовались продавщицы! До 1980-х мороженое стоило 19 копеек. Сдача с 20 копеек почти всегда оставлялась на чай продавщице («Ой, да оставьте себе!»).

Микоян пришел уже на второе открытие «Детского мира», на следующий день после первого. Тогда же приехал Хрущев, перерезал ленточку, но ходил угрюмый – слишком шикарный получился магазин, плохо подходил под концепцию борьбы с излишествами. Здесь были те еще излишества и изобилие. Одних полок, полных товарами, было 2 километра. Под гигантским полукруглым прозрачным потолком стояла многоэтажная избушка, в которой, казалось, вполне комфортно мог жить настоящий волшебник-рабочий. Рядом стояла ладья, на которой обитал доктор Айболит под скачущими по мачтам мартышками. Ладья вскоре куда-то уплыла, а терем еще стоял годами. К 1960-м в «Детском мире» появились вендинговые автоматы с карандашами и тетрадками. Шок! Восторг! И лишь одна проблема. Они выдавали один предмет в обмен на одну монетку. То есть если вам нужно 10 карандашей, нужно было 10 раз кинуть монетку. Продавца им было не заменить, но аттракцион роскошный. К 1970-м ассортимент «Детского мира» пополнился импортными товарами из Финляндии и Чехословакии. А к 1990-м, когда часы пробили полночь, все это исчезло, хрустальная сказка рассыпалась на миллионы сверкающих воспоминаний и растворилась, как лед в весенней луже. В приватизированном «Детском мире» открылись магазинчики, банки и автомобильные салоны. Торговый центр ветшал. В стенах появились трещины, крыша норовила обвалиться при большом снегопаде. Магазин закрылся на реконструкцию. За это время он, как хорошо евший кашу ребенок, подрос на три этажа. Часы с кукушкой заменили на вычурные сказочные часы с завода «Ракета». И в обновленный «Детский мир», кажется, наконец-то вернулся дух сказки и предвкушение каких-то невероятных сюрпризов за каждым углом.

Охотный ряд

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Крыса пробегает под столом, пока мужик в двадцатиградусный мороз макает курицу в бочку с водой.

• Студенты дерутся с мясниками в центре Москвы, и это остается в истории как «битва под Дрезденом».

• Читатель узнает, почему американцы узнавали гостиницу «Москва» порой даже лучше, чем Кремль.

Кажется, дореволюционные москвичи могли бы найти Охотный ряд с закрытыми глазами – по запаху. Здесь у каждой мясной лавки (а на Охотном, конечно, торговали мясом) была своя небольшая бойня. На рынок привозили птицу и мелкий скот еще живыми. Доставлять забитых животных так, чтобы мясо не портилось, тогда еще не умели. Живых куриц и телят забивали прямо здесь. Текли лужи крови, они застывали, кровь портилась и источала «восхитительное» амбре. Такие запахи не были в новинку для москвичей. Мертвых животных зачастую выбрасывали просто на улицу, и там они лежали, «ароматизируя» город, никем не убираемые. На Охотном ряду знакомые городу запахи просто достигали своей наивысшей концентрации.

По воспоминаниям, на этом рынке была своя «ароматная» география. С одного конца пахло дохлой рыбой, с другой – испортившимся салом. Всюду роились мухи и, никого не стесняясь, шныряли упитанные крысы. И как будто бы все воспринимали такое положение дел как должное.

Никого не смущал даже мышиный помет в купленной на рынке крупе или тараканы (а порой и какие-нибудь грызуны) в хлебе и булочках. Город это тоже никак не контролировал. Лишь во второй половине XIX века появилась санитарная полиция, которая хоть как-то стала следить за соблюдением санитарных требований. Фасады лавок стали выглядеть чище, но на то, что происходит позади, все равно лучше было не обращать внимания.

Несмотря на все это, Охотный ряд считался первоклассным местом в Москве для покупки мяса. Если вы приходили отобедать в лучший московский ресторан той эпохи, велика вероятность, что поданная вам пожарская котлета была сделана из мяса, купленного именно здесь. Вы как покупатель приходили сюда, в эти ряды, как в маленький городок – лавки здесь почти все были двухэтажные. На первом этаже – торговля, на втором (не забываем про вонь) жили. Торговали тут, кстати, не только «первоклассным» мясом, но и овощами, рыболовными снастями, рыбой, яйцами и, совсем неожиданно, старыми книгами и смешными лубочными картинками. Здесь можно было закупиться клубникой, капустой, огурцами, редькой, палками колбасы сотни видов, фаршированными головами кабанов, трюфельными сосисками и крутыми импортными окороками. У торговцев была своя хитрость. Чтобы залежавшийся товар заимел вид свежего, только-только привезенного, его аккуратненько смазывали растительным маслом. Рыбу продавали живой. К слову, и животных тоже можно было купить живых – просто идите на мычание, кудахтанье и взвизгивание поросят. Хотите – забирайте живыми, а хотите – забьем прямо при вас в телячьей бойне (несмотря на название, там оказывались различные животные). Оцените размер рынка: в лучшие дни здесь, на месте нынешней Манежной площади, можно было насчитать до десяти тысяч связанных в ногах живых телят. Зимой продавали мясо про запас. Делали это восхитительно простым и элегантным способом. Берете вы, например, курицу за хвост и окунаете в ведро с водой. Вода на морозе застывает, и курочка оказывается как бы в ледяном коконе. Прямо так ее и покупали, везли в ле́дник (погреб со льдом, прадедушка современного холодильника), и все – запасы готовы.

Замораживали куриц и рубили головы телят известные на всю Москву своей силушкой и грубым нравом охотнорядские мясники. Они не гнушались участвовать в общественных событиях города. Так, на студенческих протестах они встали на сторону полиции и избили студентов. Мясники были уверены, что те протестуют против отмены крепостного права. Но позже поняли, что совсем против другого, и стали сочувствовать протестующим. Забавно, что в студенческой среде то побоище мясников и студентов стало известно как «битва под Дрезденом» – дело было возле гостиницы «Дрезден».

С приходом советской власти торговля в Охотном ряду прекратилась. А на одноименной улочке появились два невероятных символа сталинской Москвы – здание Совета Труда и Обороны (ныне Государственная дума) и гостиница «Москва». Гостиница «Москва» – одно из самых дорогих зданий столицы, а также одно из самых известных. С ним связана одна из самых популярных архитектурных легенд города. Смотря на фасад, вы заметите, что башенки по краям гостиницы – разные. При всей строгости сталинского ампира здание получилось несимметричным. Как же так вышло? По самой популярной версии, когда Сталину показали два проекта гостиницы на одном листе бумаги, он поставил свою подпись прямо посередине между ними. Архитекторы решили лишний раз вождя не тревожить и сделали два проекта в одном. Но, как оказалось, это лишь популярная легенда. На самом деле гостиница «Москва» – это перестроенный и надстроенный гораздо более маленький дореволюционный «Гранд-отель». При строительстве выяснилось, что тот был выстроен не очень качественно – кирпичные стены были заполнены строительным мусором. Чтобы они не обвалились, пришлось максимально облегчить правую башню и убрать весь декор. Вот и получились два фасада в одном здании. После Кремля и собора Василия Блаженного это было, возможно, самое известное у иностранцев здание советской Москвы. Дело в том, что именно его силуэт – на этикетке водки «Столичная», которую в 1974 году компания «Пепси K°» стала поставлять в США.

Волхонка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Москвичи игнорируют указы императора.

• Ле Корбюзье пытается построить в Москве одно из лучших своих зданий, но у него ничего не получается.

• Жители Зеленограда получают возможность увидеть из окна самую высокую башню мира – но их пронесло.

Волхонка – одна из древнейших улиц Москвы за пределами Кремля и Китай-Города. На ее месте раньше проходила дорога в одну из загородных царских резиденций, а вдоль нее селились крестьяне. Они-то и дали, скорее всего, этой местности ее первое оставшееся в истории название – удивительное Чертолье. Название пошло от протекавшего здесь ручья (или маленькой речушки) Черторыя. Ручей себе прорыл что-то вроде оврага на своем пути от истока на Козьем болоте (ныне пафосных Патриарших) до Москвы-реки. И москвичи смотрели на этот овраг и думали: «Ну, это, видать, черт прорыл», – вот и Черторый. А отсюда и улица – Чертольская. Алексей Михайлович решил прекратить эту чертовщину в двух шагах от Кремля и специальным указом (!) переименовал Чертольскую – в Пречистенскую (по иконе Пречистой Божией Матери Смоленской). Но москвичи не успокаивались. Это тот самый редкий случай, когда официальное, да еще и такое благородное, правильное, название не прижилось. Местность становилась все более престижной. Простые крестьяне и ремесленники вытеснялись знатью. Здесь появлялись дворы аристократии: князя Меньшикова, царевны Екатерины Ивановны, Голицыных и… Волконских. Когда Волконские продали свои старинные палаты, в них разместился казенный питейный дом, а назвали его по фамилии прежних хозяев – Волконкой. Вскоре заплетающийся язык превратил это в Волхонку, а название перекинулось на целую улицу.

Пусть улица и древняя, одно из самых удивительных зданий на ней – советская бензоколонка. Других таких во всей стране не отыскать! Если присмотреться к ее колоннам, заметите перекличку с колоннами соседней станции метро «Кропоткинская», отсылающей к древнеегипетским храмам Луксора и Карнака. Совпадение? Скорее всего – нет. Ибо и «Кропоткинская», и бензоколонка – части грандиозного непостроенного комплекса Дворца Советов. Его возводили на месте бывшего (и нынешнего) храма Христа Спасителя.

По замыслу, внутри почти полукилометрового небоскреба (важно, чтобы он был хотя бы чуточку выше нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг) должны были расположиться различные органы государственной власти, а главное – залы для собраний и съездов. Когда мы смотрим сейчас на проект, невольно приходят в голову мысли об имперском величии: «А не то же ли это самое, что дворцы Российской империи, например?» Люди эпохи Советов тоже понимали, что этот вопрос может возникнуть, – все же гигантская башня не сразу похожа на заботу о пролетарии. И они такой проект с легкостью оправдывали: «Прежде всего, сама громадность размера – это пролетарский стиль… Мы стремимся к грандиозным размерам не потому, почему добивался громадных масштабов какой-нибудь безумный император вроде Нерона или американские капиталисты… У нас одновременно утилитарные задачи (ибо в Москве не можем жить без зала на 20 тыс. человек, потому что негде видеть и слышать вождей), но в то же время самая грандиозность размеров присуща зданиям пролетариата», – говорил Луначарский. Конечно, важно было сделать не только зал на N тысяч человек, важно было сделать символ «грядущего могущества, торжества коммунизма». Первые мысли о дворце публично высказали еще в 1922 году. Но шла Гражданская война, и о финансировании чего-то настолько грандиозного речи идти не могло. К идее всерьез вернулись уже через десятилетие. Страна воспряла из разрухи, и очень хотелось показать всему миру, как величественна выбранная политическая модель. Считается, что решение о строительстве дворца принимал сам вождь, Иосиф Сталин.

Начался закрытый конкурс на проект дворца. Дали несколько критериев. К примеру, внутри должно быть два зала: Большой и Малый (именно так – с большой буквы). В Малом проходили бы всевозможные театральные постановки и выступления в обычные дни. А на особые праздники торжественные процессии шли бы уже через Большой зал. Внешний вид, конечно, должен был выражать торжество социализма. Некоторые критерии были заведомо неосуществимы, но вполне отражали страсть к ударным стройкам и темпам. В мае 1931 года заканчивался конкурс, к январю следующего предстояло уже разобрать храм Христа Спасителя, к концу года нужно было закончить строительство проекта, а в следующем году завершить отделку. Но в целом чего конкретно хотелось советскому руководству, никто не понимал (скорее всего, даже оно само), так что первый конкурс был скорее чем-то вроде брейнсторма – просмотра предварительных, самых смелых и разнообразных идей.

По одному из самых интересных проектов, предстояло снести храм Христа Спасителя, а на его месте построить огроменный стометровый куб. На верхушке куба стоял бы памятник Ленину, а на фасаде куба красовалась бы символика социалистических республик. Причем специально оставленные пустоты олицетворяли нешуточные амбиции нового государства – это были места для символики будущих социалистических республик. Ну, например, Американской, Английской или Немецкой.

От идеи огромного куба вскоре отказались, но что-то от этой мысли осталось и в финальном проекте. Например, скульптура Ленина наверху и место строительства – на месте храма Христа Спасителя. В духе эпохи решили особо не медлить и начали разбирать храм еще до утверждения того, что будут строить. Как выяснилось, разобрать основательно построенный Константином Тоном храм – дело непростое, и его в итоге просто взорвали. Осталось даже видео, которое можно легко найти в интернете.

Вскоре состоялся новый конкурс с более четкими критериями. Было прописано необходимое количество залов, их объем, общая схема организации здания и так далее. Конкурс был открытым, и к нему с нескрываемым энтузиазмом подключились не только союзные архитекторы, но и сочувствующие Стране Советов иностранцы. 11 работ прислали американцы, 3 – французы, 5 – немцы и так далее. Из немецких архитекторов, участвовавших в конкурсе, пожалуй, самым ярким был Вальтер Гропиус, основатель известной на весь мир школы дизайна Баухаус. А проект американца Гамильтона даже вышел в финал конкурса. Своим участием украсил конкурс и франко-швейцарский архитектор, известный под псевдонимом Ле Корбюзье. Его проект был действительно интересным: сочетания различных по форме объемов, объединенные чем-то вроде абстрактной модернистской скульптуры. На удивление гармоничное и человечное здание было красиво, но Корбюзье не считал (или не захотел считывать) сталинский посыл. Здание новой идеологии совсем не отвечало. Многие считают, что это, возможно, лучшая нереализованная работа архитектора. В плюсы проекту засчитывают то, что он служил не столько пропаганде, сколько комфорту людей, был «соразмерен масштабу человека». В сталинской Москве 1930-х эти плюсы, возможно, были главными минусами. И в конкурсе победил проект Бориса Иофана, ставший в некотором смысле манифестом новой эпохи сталинского ампира (кажется, не только архитектурной). Повторный конкурс полугодом позже утвердил победу Иофана. После некоторых корректировок проект получался очень интересным.

Почти вся нижняя треть полукилометрового небоскреба отводилась под полусферу Большого зала. В этом уже видятся отсылки к шару кенотафа Ньютона – бумажному проекту архитектора XVIII века Этьена-Луи Булле. Бумажному – потому что нереализованному, оставшемуся на бумаге, и в этой параллели как будто считывается пророчество уготованной Дворцу Советов судьбы. Утвержденный проект заведомо должен был стать малофункциональным. Здесь главное – символ: архитектура и скульптура в этом здании сливались бы в единое целое. По сути, оно становилось пьедесталом, на верхушке которого – скульптура пролетария. Ах, нет! От этой идеи в итоге отказались в пользу скульптуры, конечно, Ленина, указующего куда-то вперед и вверх. Давайте оценим масштаб. Указующий перст вождя был бы длиной 4 метра. А вес всей скульптуры приближался к весу Эйфелевой башни: 6000 тонн против 7300 тонн. Превращение архитектуры в пьедестал было вполне осознанным. Утверждалось, что «Дворец Советов – памятник вождю человечества, великому Ленину…». Но Ленин был не единственной скульптурой проекта. Ему вторили гораздо более маленькие и близкие к земле Маркс и Энгельс, стоящие снаружи здания. А саму постройку дополняли еще более полутысячи бюстов и скульптур. Все это на фоне 20 тысяч квадратных метров художественной росписи (всегда интересно, когда живопись оценивают в квадратных метрах). Из технических чудес внутри должны были расположиться 200 лифтов, почти сотня эскалаторов, 140 (!) входных групп и 30 тысяч автоматических гардеробных кабин. Логично, ведь постройка рассчитывалась на одновременное нахождение внутри 30 тысяч человек. Продумали особую систему климат-контроля и автоматического освещения, а также внешнюю подсветку – здание должно было быть четко различимо на расстоянии 35 километров. То есть его бы сейчас видели жители Зеленограда. Но Дворец Советов – это не просто невероятное здание-утопия, это реконструкция целого большого района Москвы. Предстояло снести несколько кварталов, проложить магистрали, организовать площади, сделать станцию метро с выходом прямо внутрь небоскреба и в том числе построить заправку – единственный сохранившийся до сегодняшнего дня объект проекта.

К делу подошли серьезно. В Нью-Йорке поселились два постоянных представителя. Они консультировались с американскими архитекторами по вопросам строительства небоскребов. Все же на момент 1930-х годов они были в этом главными мировыми экспертами. У Америки закупали также эскалаторы, лифты и вентиляторы. К 1939 году стали всерьез обсуждать детали внутреннего оформления дворца – кажется, ни у кого не было сомнений, что проект обязательно закончат. За основу оформления фойе взяли два фильма: «Ленин в Октябре» и «Богатая невеста», краеугольные картины советского мифа.

С практической точки зрения наладили производство самой прочной в Советском Союзе стали особой марки ДС – «Дворец Советов». Все шло по плану. Полностью готовая высотка должна была озарить мир в 1942 году. Уже выходили марки, открытки, брошюры и книги, восхваляющие невероятный небоскреб. Но помешала Великая Отечественная война. Запасы сверхпрочной стали пошли на производство противотанковых ежей, строительство и ремонт мостов. А когда кончились запасы, начали разбирать уже возведенные конструкции Дворца. После войны денег на продолжение грандиозной стройки не было. Сначала решили просто уменьшить объем Дворца, а потом и вовсе разменяли одну великую идею на 8 маленьких – 8 сталинских высоток, разбросанных по городу. На месте величайшего проекта эпохи вскоре появился бассейн, а со сменой эр – почти точная реплика храма Христа Спасителя. Но кое-что от небоскреба все-таки осталось – та самая заправка. Бип-бип – мне полный бак 95-го, пожалуйста.

Большая Никитская

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Иван Грозный венчает Симеона Бекбулатовича на царство, и тот становится правителем Руси, но никто об этом не знает.

• Кислошники отвозят патриарху бочку соленых огурчиков.

• Древнеримский пекарь Эврисак оставляет след в истории Библиотеки имени Ленина.

Большая Никитская – одна из самых модных и пафосных ныне улиц Москвы, но при этом – одна из самых древних. Когда-то это была трасса на Новгород, удивительным образом несколько раз становившаяся своеобразной линией разделения внутри Москвы. Когда улица только образовывалась, на ее правом берегу жила новгородская черная сотня.

Черная сотня – это кусочек посада, самоуправляющееся небольшое сообщество ремесленников и торговцев. У них был очень низкий статус: мало привилегий, много обязанностей и порой невыносимо высокие налоги, превышавшие их доход. Помимо денег от них зачастую требовали выполнять общественно полезные работы, например мостить улицы или содержать низших служителей полиции. В общем, быть членом такой черной сотни было делом невеселым.

А вот на rive gauche, левом берегу Никитской, было гораздо престижнее. Там располагался Ямской двор – что-то вроде первого правительства Москвы. Они вершили суд среди жителей тех самых черных сотен и слобод, регистрировали права собственности на дворы, содержали тюрьмы и хоронили неопознанные трупы. Также они следили за пожарной безопасностью и в случае, если что-то все же загоралось, высылали на место происшествия стрельцов, которые зачастую не могли ничего потушить, а могли лишь не дать огню распространиться – для этого они топорами рубили все деревянное вокруг очага возгорания. Ну и последнее по порядку, но не по важности: Ямской двор собирал деньги. Мостовые деньги – для мощения улиц, решетчатые деньги – для содержания городской охраны. Решетчатые деньги так назывались действительно из-за решеток, которые были на улицах: их запирали на ночь, а за их охраной следили специально нанятые сторожа, у каждого из которых был свой квартал, за который такой сторож был ответственен. На содержание всего этого требовались средства. Чуть позже, когда ямские дворы уже переименовали в земские приказы, на площади перед ними всегда можно было найти вполне официально работавших людей, которые за плату помогали составить письменные документы, – что-то вроде современного МФЦ.

При Иване Грозном, когда Москву поделили на опричнину и земщину, Никитская вновь стала границей. Справа – земщина, слева – «Государева светлость Опричнина», личный удел царя, в которой исполняла волю Ивана Грозного его личная гвардия. Интересно, что номинально страна в этот момент как будто бы поделилась на две отдельных. В опричнине царем был Иван Грозный, а в остальной части Руси, земщине, правил земский царь Симеон Бекбулатович. Того, по настоянию Ивана Грозного, целый год даже именовали «великим князем всея Руси». Все было устроено серьезно. Иван Грозный лично посадил Симеона Бекбулатовича царем, венчал его царским венцом. Себя же повелел называть Иваном Московским, переехал из Кремля на Петровку и катался по Москве как простой боярин. К Симеону обращался по всем правилам: «Государю великому князю Семиону Бекбулатовичю всеа Руси Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцем до с Федорцом, челом бьют». Но это была только игра, де-факто Иван Грозный, конечно, никакому Симеону бразды правления добровольно бы не отдал.

Зачем было устроено такое «театральное представление», до сих пор ломают голову историки. Возможно, чтобы совершить какие-то непопулярные политические шаги, например отобрать у церкви земли, а потом заступиться за духовенство, забрать их обратно у «нового царя», правда не все, а оставив государству сколько нужно. Кстати, эта игра потом создавала проблемы. В Смутное время Симеон Бекбулатович был еще жив и некоторые бояре были готовы присягнуть ему. Поэтому придумали специальную формулировку. Когда бояре целовали крест Борису Годунову, каждый должен был в числе прочего сказать: «Царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети…» Симеона в итоге сослали в Тверь, постригли в иноки, сослали на Соловки, но снова перевели в Москву, где он умер. А захоронили его на месте нынешнего Дворца культуры ЗИЛ.

Вот тут, на Никитской, где была граница между владениями «Ивана Московского» и «земского царя» Симеона, со стороны Ивана располагалась Кисловская слобода (рядом остались до сих пор Кисловские переулки). Ее жители, кислошники, поставляли к царскому двору кислую капусту, огурчики, квас и прочие квашеные и засоленные продукты. До изобретения консервирования или холодильников тогда оставалось еще несколько веков, поэтому кислые и засоленные продукты были тем немногим, чем можно было питаться зимой. Здесь же рядом селились специальные патриаршие кислошники. Они поставляли все то же самое, только патриарху. Чуть позже часть этой слободы отдали приказу Царицыной мастерской палаты, и здесь, между квашеной капустой и солеными огурчиками, поселились царицыны швеи, постельницы и кормилицы. Рядом была еще огромная Поварская слобода, где готовили блинчики, пекли хлеба и жили повара царя.

Но это все в прошлом, от тех времен остались только названия улиц да переулков. Сейчас Никитская – улица гедонизма, вечеринок, гастрономических изысков, музыки и прелестной архитектуры. Одна из моих любимых построек – здание подстанции метрополитена, построенное в 1930-е годы на месте Никитского женского монастыря, того самого, в честь которого улица получила свое название. От него сейчас остались разве что корпус да кусочек стены. В здании подстанции уже чувствуется близкая кристаллизация сталинского ампира и превращение его в шаблон и клише. Но пока еще сквозь напускную строгость просачивается смелость и яркость мысли архитектора Фридмана. Чего стоят одни колонны, напоминающие буферы, соединяющие вагоны метро. Интересный прием, ставший на короткое время неожиданно модным, – стена из кружочков. Это отсылка к древнеримской гробнице пекаря Эврисака. В ней кружочки, как считается, имитируют дырочки в амбарах, которые делали для проветривания зерна. А здесь, на здании РГБ со стороны двора и на павильоне метро Чистые пруды, – это чисто декоративный элемент. Вскоре после постройки по Москве поползла байка: мол, один из барельефов, изображающий метростроевцев, на самом деле маскирует в себе будораживший умы и сердца москвичей любовный треугольник Лили Брик, Маяковского и Осипа Брика. Но это хоть и красивая – лишь байка.

В самом конце древней части Никитской, упиравшейся в Никитские ворота Белого города, – здание ТАСС. Впервые о новом московского домике для Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС), пусть и основанного еще в 1904 году в Петербурге, заговорили в 1930-е. Тогда Илья Голосов, автор восхитительного Дома культуры имени Зуева на Белорусской, предложил проект 20-этажного небоскреба. Над идеей подумали и почему-то отвергли. Тридцатью годами позже к идее вернулись. Небоскреб вырос еще на 5–6 этажей и обзавелся лифтами, кондиционерами, столовой для сотрудников и бегущей инфострокой на крыше. Буквы, конечно, должны были быть в рост добротного школьника – полутораметровой высоты. Кто-то посмотрел на небоскреб, на историческую застройку Москвы в районе Никитской и приказал поделить небоскреб на два. Остались 13 этажей. Стали строить и уже во время стройки внезапно поменяли идею – и 13-этажка стала 9-этажкой. А выглядит еще компактнее – огромные двухэтажные «оконные» (телевизионные?) рамы скрывают в два раза больше этажей, чем кажется, – не четыре, а целых восемь. Девятый этаж хитро спрятался между вторым и четвертым. Зато выглядит кубик ТАСС благодаря такому приему как огромная избушка без двускатной крыши и конька наверху. Однако – с бегущей строкой, благоразумно переместившейся с крыши на уровень третьего этажа. Автором стал архитектор восхитившего некогда Хрущева и финского модерниста Алвара Аалто Дворца пионеров на Воробьевых горах – Виктор Егерев. На связь ТАСС со всем миром намекает глобус перед парадным входом. А казалось бы, еще недавно тут для царя капусту квасили.

Тверская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Князь Гагарин развлекается своим аквариумным потолком с рыбками.

• Чехов едет на транспорте, скорость которого равна отрицательной величине.

• Московский трамвай на конной тяге напоминает нью-йоркское метро. Дважды!

Тверская – одна из самых известных и старинных улиц Москвы за пределами Кремля и Китай-города. Считается, что здесь когда-то была древняя дорога на Тверь, позже продленная до Новгорода. Тверчане и новгородцы, приехавшие в Москву, долго не искали, где бы поселиться, и основывали свои слободы прямо здесь, возле дороги, по которой приехали. Москва все росла и росла. А вместе с ней и Тверская. К XVI веку, когда Москва уже совсем окрепла, Тверская выросла одним концом до современного Садового кольца (тогда это был Земляной вал – крайнее укрепление города), а другим концом, проскочив по мостику, перекинутому через речку Неглинку, она упиралась прямиком в Красную площадь. Купив заморский лимон в торговом ряду на Красной площади, можно было, никуда не сворачивая, домчать его до самого Новгорода. Ко времени продления Тверской она уже потихонечку меняет свой статус, окукливается и начинает превращение в главную московскую улицу. На место древних слобод приходят дворы знати, богатые монастыри и церкви. Дольше всех держались новгородцы между Столешниковым и Пушкинской площадью, они все приезжали и приезжали, пока в середине XVII века не достигли красивого количества в 333 двора. Где состоятельные покупатели, там – и торговля. Появились торговые ряды, на которых можно было купить муку, солод и всевозможные хлеба. Здесь же вскоре появились зубные врачи, нотариусы, магазины для приезжих, отели, кондитерские, портные… Тверскую было уже не остановить, она становилась все богаче и престижнее. Это, кажется, было и неизбежно – откуда еще так лихо ворвешься прямиком на Красную площадь. Столетие спустя уже сомнений не осталось: Тверская – главная улица Москвы. Именно по ней въезжали в Кремль российские императоры, примчав из Петербурга в Москву. Улица обросла лучшими в городе магазинами, гостиницами, особняками, доходными домами и дворцами. Самым шикарным из несохранившихся, а потому превратившимся в легенду, был дворец князя Матвея Гагарина. По поводу этого дворца среди москвичей даже ходила песня, в которой князя обзывают нехорошими словами и описывают главную изюминку дворца.

И на эти наши деньги

Ты большой построил дом

Среди улицы Тверской

За Неглинной за рекой.

Со стеклянным потолком,

С москворецкою водой,

По фонтану ведена,

Жива рыба пущена…

То есть во дворце князя Гагарина был стеклянный аквариумный потолок с живыми рыбками. Просто какая-то дубайская мечта, а не Москва XVIII века. Статус Тверской окончательно закрепился тем, что именно на ней устанавливали одни из самых красивых декораций и триумфальных ворот для церемоний коронации императоров. Одной из самых пышных церемоний стала коронация Александра III. Все событие длилось примерно три недели, проходило в разных частях города или даже страны. Московская часть началась с прибытия императора в район нынешнего Белорусского вокзала. Пересев на белого коня (не лошадь), император отправился в сторону Кремля по Тверской-Ямской, незаметно перетекающей в Тверскую. Вся дорога была засыпана толстым слоем песка. Это был, пожалуй, самый логичный и экономичный способ скрыть ямы и рытвины на дорожном полотне главной улицы Москвы. Вся Москва, включая Тверскую, была богато украшена на деньги города, дворян, всевозможных организаций и частных лиц. Проекты разрабатывали лучшие архитекторы эпохи. Каждому выделили свой участок. Первый участок, на который попадал император (от вокзала до Триумфальной площади, возле нынешней станции метро «Маяковская»), украшали очень серьезно – надо было произвести хорошее первое впечатление. Всюду были двуглавые орлы, флаги, позолота, фонари, щиты, бюсты, вензеля, знамена, бахрома, приветственные надписи и целые арки из зелени и флагов, перекинутые через улицу. Возле вокзала Александра III встретил московский генерал-губернатор, и царь поехал от вокзала до Старой Триумфальной площади, а по сторонам стояли мачты с гербами уездов Московской губернии. У Старых Триумфальных ворот как раз начиналась Тверская улица, а вместе с ней и самая интересная часть декораций – ведь чем ближе к Кремлю, тем украшения были богаче, ярче и торжественнее. Прямо у площади стоял невероятно пышный павильон городского управления. По моде эпохи его выстроили в древнерусском стиле: кокошники, орнаменты, коньки. Павильон украшен насыщенной государственной символикой: вензелями царской фамилии, гербом Москвы, флагами, а на верхушке башенки, конечно, – герб Романовых. Царь ехал дальше.

Тверская становилась все эффектнее: мало того, что декораций становилось больше и больше, так еще и улица сужалась – насыщенность впечатлениями стремительно росла. Флаги, стяги, щиты, зелень, транспаранты, гербы, гирлянды и перетяжки над всей шириной Тверской – примерно такие же, как в ранние 2000-е, только не с рекламой, а с флагами Российской империи.

И вот император подъезжал к Страстному монастырю (сейчас на его месте Пушкинская площадь и памятник Пушкину). Здесь располагались специальные трибуны для зрителей и еще один павильон. Здесь император встречался с московской земской управой – что-то вроде московского правительства. На доме московского генерал-губернатора и вовсе сделали удивительную вещь – из газовых труб сделали герб Российской империи, а под ним надпись «Боже, Царя храни», освещаемую этим самым газом. Рядом – вензель императора из (пока еще) живых цветов. На тротуаре – еловые ветви с искусственными розанами. Все ближе был Кремль. На пересечении Тверской и Охотного ряда умудрились даже повесить (прямо на улице!) картину, изображающую въезд Михаила Федоровича (первого царя Романова) в Кремль. Какую параллель здесь хотели провести, было очевидно, думается, всем. Совсем близко ко въезду на Красную площадь, на Воскресенской площади (нынешней площади Революции), устроили павильон для встречи с губернатором. После Иверских ворот император въезжал на Красную площадь, и там уже, казалось, весь мир стал сплошной декорацией: шары, флаги, ткани, огромные гербы, хоругви с изображениями императоров, транспаранты… Вдоль кремлевской стены – трибуна на 15 000 человек. Ах да, все это, начиная от самой Тверской, вечером невероятно осветилось – газовыми рожками и электрическими лампочками. Особенно всех поразило, что сиял весь Кремль – электричеством, свечами и бенгальскими огнями. Писали: «Она [иллюминация] увлекала, очаровывала, доводила до забвения. Сказки тысячи и одной ночи не рассказывают таких чудес. Это уже не иллюминация – это картина, нарисованная звездами на небесном фоне. Более – это знамение небесное. Это Кремль сияющий, Кремль лучезарный. И все это не гаснет в ту же минуту, как появилось, а блестит, светит, горит и пылает целые часы».

Конечно, после такого сомнений в том, что Тверская – главная улица Москвы, остаться уже не могло. Ей уделялось особое внимание. Тут появилась, к примеру, первая в Москве линия конки – это что-то вроде трамвая, только вместо электричества – кони. Можно было доехать от современной Пушкинской площади почти до Охотного ряда. Вы садились бы в простой восьмиметровый вагон с деревянными скамейками внутри. Две скамейки – на первом этаже, и еще две – на крыше. Всего вмещались 40 пассажиров. На втором этаже вы были отданы на волю погоде, да еще и подниматься нужно было по крутой винтовой лестнице. Не все были к такому готовы, поэтому проезд там стоил в два раза дешевле, чем внизу. Правда, женщинам сэкономить было невозможно. Лестница наверх была крутой, а юбки – юбками. Любопытные джентльмены могли раз – и заглянуть под подол, это же ужас! Проблему решили, запретив женщинам подниматься на второй этаж вагона. Интересно, что в холмистой Москве около каждого относительно серьезного подъема дежурили специальные люди с лошадьми. Их дополнительно впрягали в конку, чтобы помочь ей подняться на холм. А потом выпрягали. Коням и кобылам тащить вагон в горку совсем не нравилось, поэтому форейторы (это что-то вроде кучера, но сидящего на самой лошади) их беспощадно лупили по голове и шее, не особо задаваясь вопросами наличия чувств у животных. Особенно тяжелым был подъем возле Трубной площади. Если вы катались по центру Москвы на велосипеде, то наверняка знаете, о каком подъеме идет речь, – он и поныне тут. Конечно, все эти подъемы, спуски, запряжение, распряжение лошадей занимали время. Конка была очень неторопливым транспортом, чья скорость, по выражению Чехова, была «равна отрицательной величине». А вообще – настроению лошадей: иногда им хотелось бежать, и конка неслась как угорелая, а чаще все же им хотелось никуда не идти вообще и чтобы их покормили (кормили лошадей обычно очень плохо). Так что сами москвичи с издевкой кричали стишок: «Конка, конка, догони цыпленка!» Несмотря на это, сеть конки в Москве росла и к 1901 году была уже 21 ветка, в схеме напоминающая Московский метрополитен. Все же это было быстрее, чем пешком, дешево и как минимум весело: можно было начать small talk – маленький, ни к чему не обязывающий разговор с незнакомцами и с кем-нибудь в вагоне познакомиться. Интервалы движения вагонов напоминали интервалы движения поездов современного нью-йоркского метро – 6–14 минут. В надежде уехать побыстрее москвичи и гости первопрестольной напихивались в вагоны беспощадно, но в силу животной природы тянущей силы – чем больше пассажиров, тем медленнее едем. Бывало такое, что кони просто отказывались идти дальше и приходилось высаживаться посередине пути (еще одна параллель с поездами нью-йоркского метро). К счастью, в этом случае бывшие пассажиры оказывались не в опасном Бронксе, а на роскошной Тверской. Ну и пусть, что опоздают, зато – красиво!

Большая Дмитровка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Пушкин проигрывает в карты бешеные деньги.

• Купец Михайлов строит многоэтажный меховой холодильник – затея имеет колоссальный успех.

• Вера Чаплина регулярно выгуливает по Большой Дмитровке настоящую львицу.

Большая Дмитровка – одна из самых насыщенных старинных улиц московского центра. Здесь открывались театры, на этой улице появилась первая электростанция для бытовых потребителей, тут строились красивейшие доходные дома, в одном из которых Пушкин проигрался карточному шулеру так крупно, что не смог выплатить долг до роковой дуэли. Но давайте обо всем по порядку.

Большая Дмитровка, конечно, так названа в честь города Дмитрова. Раньше это была дорога, по которой можно было прямиком доехать туда (по аналогии с соседней Тверской – она шла до Твери). Вокруг дороги на Дмитров в слободе стали селиться ремесленники, тоже в основном приехавшие из Дмитрова. Они делали и ремонтировали седла и телеги. А вместе с ними жили калашники – от слова «калачи» – «калачники», то есть пекари, пекущие калачи.

В XVI веке тех жителей Дмитровской слободы, что попроще, переселили на окраину – за стену Белого города. Так Дмитровская слобода разделилась на две: Малую (новую, за стеной только что построенного Белого города) и Большую (старую, возле нашей улицы, Большой Дмитровки). Чуть позже слободу сдвинули еще дальше, и появилась Новослободская улица. Слобода сдвигалась, и на место ремесленников заселялись все более знатные семьи. Примерно тогда же улицу и стали назвать Большой Дмитровкой. Она еще пару раз изменит свое название.

В начале советской эпохи ее на волне революционных переименований назвали в честь Эжена Потье, французского революционера и поэта. Он в первую очередь прославился тем, что написал слова для «Интернационала». А в 1937 году, когда к веку со дня смерти Пушкина конструировался миф о невероятно исключительной роли Пушкина как «нашего всего», улицу переименовали в честь него. Хотя, пожалуй, единственное, что связывает Пушкина и Большую Дмитровку, это то, что в доходном доме, 7/5, строение 4, Пушкин однажды весной 1830 года серьезно проигрался карточному шулеру Огонь-Догановскому (какая фамилия!). Проигрыш был таким большим, что поэт выплачивал его по частям семь лет, до самой своей смерти, но так и не выплатил – последние суммы возвращали уже его опекуны. Вообще, в этом довольно непримечательном доме, спрятавшемся во дворе, засветились многие великие писатели. Так, в феврале 1866 года здесь снимал шесть комнат Лев Толстой со своей женой, Софьей Андреевной. Она писала в своем дневнике: «Вся жизнь шла хорошо, я все любила в Москве, даже нашу Дмитровку и нашу душную гостино-спальню и кабинет, где Лева лепил свою красную лошадь и где сидели, бывало, вдвоем вечера». Лева лепил красную лошадь, потому что недавно познакомился с художником, сделавшим иллюстрации для «Горя от ума». Эта встреча вдохновила писателя попробовать заняться скульптурой, а также настаивать на том, чтобы его новый роман был проиллюстрирован, конечно этим самым художником. Новый роман – это «Война и мир». Именно здесь Лев Николаевич читал своим друзьям и знакомым его главы. Среди слушателей был Дмитрий Оболенский – его деды участвовали в кампании 1812 года, и Лев Николаевич многое почерпнул о той войне по рассказам Оболенского. В этом же доме жил славянофил, поэт и публицист Аксаков. Тут же находилась редакция журнала «Будильник», в котором издавались Чехов и Гиляровский.

Большая Дмитровка до середины XIX века сохраняла дворянский и в каком-то смысле интеллектуальный оттенок. В одном из домов на улице открылась чуть ли не лучшая в городе типография – Селивановского. Именно в ней впервые напечатали «Слово о полку Игореве». В другой типографии неподалеку была книжная лавка, известная тем, что в ней можно было встретить литераторов, там же частенько проводили досуг студенты. Это были немногие купеческие инициативы на Большой Дмитровке в ту эпоху. Остальные дома в своем большинстве принадлежали дворянам. Это были невысокие, с улицы – двухэтажные, а со двора – трехэтажные постройки с фруктовыми садами, амбарами и конюшнями. К концу XIX века ситуация сильно поменялась: почти всеми домами владели купцы и другие люди с деньгами. Например, домом номер 16 владел инженер Владимир Чаплин. Его внучкой была Вера Чаплина. После революции дом превратился в коммунальное жилье, но семья все равно осталась в нем жить. Вера Чаплина поступила на работу в Московский зоопарк. Однажды в 1935 году она привела к себе из зоопарка в коммуналку… львенка. От него отказалась его мать, и Вера решила выходить его самостоятельно. Поскольку львица своего малыша кинула, его так и назвали – Кинули. Кинули на удивление хорошо со всеми ладил. Играл с домочадцами, прилично ходил на прогулки с Верой по Большой Дмитровке, а домашнюю шотландскую овчарку Пери и вовсе считал кем-то вроде матери. Про эту восхитительную ситуацию писали советские и зарубежные газеты. Подросшую львицу Вера вернула обратно в зоопарк, где помогла ей адаптироваться ко взрослой жизни в новом месте. А после она написала повесть про львенка и назвала ее так же – «Кинули».

До революции помимо купеческих доходных домов, особняков и шляпных магазинов (их тут было сразу несколько) здесь появилась и первая в Москве электростанция, обслуживавшая бытовых потребителей. Если гуляли по Большой Дмитровке, вы точно ее проходили, но, может быть, и не замечали – настолько сильно она архитектурно не похожа на все другие электростанции. Скорее она выглядит как дворец, ярмарочный павильон или какой-нибудь музей. На карте Москвы первая городская электростанция появилась в 1888 году на месте бывшего Георгиевского монастыря. Отсюда и ее название – Георгиевская электростанция. Тогда это было каким-то чудом. В лучшие свои времена электростанция работала с мощностью до 2000 лошадиных сил (как у какого-нибудь современного гиперкара), могла обслужить около 800 абонентов и зажечь 25 000 лампочек накаливания. Звучит неплохо, но когда в 1894 году праздновали восшествие на престол Николая II, мощности единственной городской электростанции не хватило даже для того, чтобы обеспечить праздничную иллюминацию. Электричество пришлось закупать у Веры Фирсановой, владелицы Сандуновских бань, – у нее была своя частная электростанция. Москве такой позор совсем не понравился, и вскоре открыли новую электростанцию – на Раушской набережной, напротив Зарядья. Она работает до сих пор. А Георгиевскую закрыли за ненадобностью и стали использовать как выставочный зал. Здесь, например, показали москвичам чудо – «беспроволочный телеграф» Попова. То есть – радио. Вскоре в узорчатом здании появился один из первых гаражей для автомобилей и салон продажи «Фиата». После революции здесь открылся первый в городе автобусный парк, а чуть позже – таксомоторный парк, тоже первый. Там парковались закупленные Моссоветом «Рено» и те самые «Фиаты». Позже, до самых 1990-х, здесь обслуживали правительственные авто, а через пару лет после распада Союза здесь открылся выставочный зал, что и поныне тут. Хотя, говорят, вскоре он должен смениться театром.

Электростанция была не единственным «первым» на улице. В 1912 году в доме номер 11 открылся первый в мире (!) меховой холодильник. Купец Михайлов, между прочим – поставщик двора Его Императорского Величества, придумал хранить меха в особых условиях, в отдельных камерах, чтобы продлить срок их службы и защитить от моли. Так появился огромный восьмиэтажный «Меховой холодильник купца Михайлова». Стены комнаток, в которых хранились шубы, обили пробковым деревом, привезенным из Индии. Это сделали, чтобы лучше сохранялась прохладная температура. Охлаждались меховые камеры специальными трубками, встроенными в толстенные стены. По ним текла вода из холодной артезианской скважины.

Кстати, в этом же меховом холодильнике появился и один из первых в Москве лифтов. Все же – восемь этажей!

С третьего по восьмой этаж окон не было, чтобы солнце не нагревало помещения. Как ни удивительно, после революции холодильник сохранил свою функцию. Здесь хранили меха, ковры и готовили шкурки и пушнину для экспортной продажи. Сюда приходили сотрудники Дарвиновского музея выбирать мех для музейных чучел. И до сих пор холодильник работает. Если есть шубка, можно отдать на хранение – вход прямо через двери с датой основания над ними – 1912.

Петровка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Чехов сильно хочет барашковую шапку.

• Пьянчужки сливают вино из цистерн с надписью «Молоко».

• Читатель узнает, где можно отведать вкусных монастырских пирожков.

Сейчас мы знаем Петровку как улицу шикарных бутиков, роскошных ресторанов и дорогих баров. В целом это историческое свойство Петровки. Такой она была еще со второй половины XIX века.

«Вся часть Петровки до Петровских линий с Кузнецким и Столешниковым переулком переполнена модной торговлей иностранцев: это как бы московский Париж с прибавкой Вены, Берлина, Варшавы».

П. Д. Бобрыкин

И действительно, здесь что ни дом – магазин, пассаж, доходный дом, театр. Прямо в самом начале – целых два. И оба – главные в Москве: Большой и Малый. А сразу за Малым – ЦУМ. Когда-то, когда его только открыли, он назывался «Мюръ и Мерилизъ» – по имени его основателей, двух шотландских предпринимателей Эндрю Мюра и Арчибальда Мерилиза. Свой бизнес они начали в столице. Когда Мюр передал бизнес Уолтеру Филипу, одному из сыновей своей жены (как ни странно, это был ребенок от ее первого брака, не с Мюром), тот перевел бизнес в Москву. «Мюръ и Мерилизъ» открылся как оптовый магазин шляпок – примерно там, где он стоит сейчас. В придачу Уолтер открыл успешную фабрику мебели, обоев и паркета. Все это выпускалось под уже известным брендом «Мюръ и Мерилизъ». Что здание фабрики, что новый магазин для Уолтера (будущий ЦУМ) строил восхитительный архитектор эпохи рубежа веков Роман Клейн. Магазин получился, конечно, невероятно крутой. Газовые фонари в дамской комнате для примерки нарядов. Лифты. Двери-вертушки. Кофейня (!). Комната ожидания – представляете такое в современных ТЦ? Зеркальные витрины. А если вдруг вы потерялись, запутались, потеряли голову от всех этих чудес, здесь также была справочная – подскажут. Но это только так – дополнение к, кажется, бесконечном ассортименту: вообразите что угодно, кроме еды, – скорее всего, это было у «Мюра и Мерилиза». От дамских шляпок и велосипедов до заводных тюленей, ходящих зигзагом, – это реальный товар из каталога. К слову, необязательно было приходить в магазин ножками. По каталогам можно было заказать доставку на дом. Каталоги обновляли ежеквартально, и это было очень популярным способом шопинга. Ну а что: удобно! Вы – за тридевять земель от Москвы, а новую шапочку ведь хочется! Например, Чехову захотелось шапочку в Ялте – он писал: «Милая Маша, поскорее скажи Мерилизу, чтобы он выслал мне наложенным платежом барашковую шапку, которая у него в осеннем каталоге называется бадейкой (№ 216), каракулевой черной; выбери мягкую, размер 59 сантиметров. Если фуражки-американки (№ 213) теплы, то пусть Мерилиз пришлет еще и фуражку».

Популярнейший магазин несколько раз эффектно горел.

«Пожар разгорался, начался ветер, и со стороны «Мюр и Мерилиза» несло теплом, дымом и гарью. Когда ветер усилился, то в небо взлетели какие-то ярко горящие полотнища, как алые знамена, – это горели целые кипы материи, разворачиваясь от порывов ветра. Некоторые куски падали на землю поблизости от нас, и люди шарахались от них, а какие-то смельчаки бежали навстречу, надеясь, что авось не весь материал обгорел».

В. Ф. Ходасевич о пожаре

После этого конкретного пожара магазин и обзавелся своим знаменитым неоготическим фасадом. С ним он появился и на открытке популярной серии «Москва в XXIII веке», правда, выросшим на дюжину этажей. Но пока «Мюръ и Мерилизъ» до такой высоты не дорос, он только лишь ширился. С приходом советской власти магазин, конечно, национализировали и ввели в систему Мосторга. Владельца Уолтера Филипа низвергли до позиции простого служащего и резко понизили уровень товаров. Еще в районе 1908 года один из современников писал: «В глазах москвичей “Мюръ и Мерилизъ” является выставкой всего того, чем торгует столица применительно ко вкусам как богатых великосветских кругов, так и средних слоев населения». А после революции торговали уже разве что копеечными иголками, авоськами да фитилями для керосинок. К концу советского времени ЦУМ за счет пристроек увеличился примерно в три раза, а на крыше даже хватило места для спортивного зала! После распада Союза к ЦУМу пристроили еще кусочек, и он вырос дополнительно в два раза. Уровень товаров поднялся до небывалых высот, а место почтового каталога «Мюръ и Мерилизъ» занял интернет-магазин ЦУМа.

До того как Петровка превратилась в коммерческий столп Москвы, она была дорогой из Москвы до села Высокого. Кажется, что это где-то далеко-далеко, но нет – прямо здесь, примерно там, где нынешняя Петровка пересекает Бульварное кольцо. Село называлось Высоким, потому что располагалось на высоком берегу Неглинки, которая текла тут же. Вдоль дороги селились пушкари, кузнецы и столешники (ткачи, занимавшиеся преимущественно скатертями). Это благодаря им впадающие в Петровку улочки и переулки называются: Кузнецкий мост, Пушечная, Столешников переулок. А сама Петровка (название, кстати, ни разу не менялось!) – в честь Высоко-Петровского монастыря, что находился возле того самого села Высокого. Села уже нет, а монастырь – до сих пор стоит. В нем работает аутентичная полноценная трапезная, открытая для всех. Высоко-Петровский монастырь долгое время стоял на правой стороне Петровки в гордом одиночестве. Когда с завидной регулярностью разливалась Неглинка, она затопляла именно правую сторону улицы, и, конечно, никто не хотел инвестировать в строительство там чего бы то ни было. До поры до времени. Популярность Петровки все росла, тут строили дорогие усадьбы, доходники и открывались магазины. От одного из таких сохранился интереснейший артефакт – старинная вывеска.

На этой вывеске написано «Тво виноторговли К. Ф. Депре». И то же самое – на французском. Депре был французом. Во время войны с Наполеоном он, капитан французской армии, был ранен на Бородинском поле. Он оказался в госпитале, где влюбился в сестру милосердия Анну Рисс. Ее семья не абы что, а владела особняком на Петровке. В нем-то Депре и открыл свой первый магазин, в котором продавал вина. «У кого же еще покупать вина, как не у француза», – думали москвичи. И правда – что покрепче брали у Смирнова и Шустова, а вот вина – у Депре и Леве. Причем у каждого были свои любимчики.

В «Анне Карениной» Толстой описывает, как гневается Стива Облонский, когда видит, что вина ему привезли от Депре, а не от Леве. Хотя оба виноторговца были достойны друг друга, да и магазины у них были рядом: у Леве – в Столешниковом, а у Депре – тут, на Петровке. Депре упоминает Чехов в «Записках охотника», а у Гоголя в магазине вообще была своя личная кредитная линия. Если у него получилось заплатить сразу – отлично, если нет – Депре готов был ждать. Пусть даже речь идет и о полусотне бутылок на деньрожденческую вечеринку великого писателя. Депре быстро рос благодаря своему ассортименту и качеству вин.

Особенно славился его «Портвейн № 113», о нем отзывались неизменно восхищенно. Конечно, где успех – там и завистники, и мошенники. Гиляровский рассказывал, как однажды в Москве появился еще один Депре – самый настоящий, но не Камилл (наш, настоящий), а Цезарь. Это был просто какой-то мещанин, возжелавший поживиться. Он просек, что может продать право использования своего имени одной загибающейся виноторговой фирме. Так и сделал. Они стали продавать плохое вино – тоже под маркой Депре. Ну и пусть, что вместо гордого коронованного орла (символа поставщика императорского двора) на этикетке красовалась коронованная… ворона. Клиенты на это закрывали глаза, ведь стоила продукция второго Депре сильно меньше. Правда, и была она сильно хуже.

Репутация настоящего Депре падала, он подал в суд и выиграл. Ворона ушла с российского рынка. Но вскоре и Депре пришлось его покинуть – грянула революция, и магазин национализировали. Вспоминали, как теперь вино туда привозили в цистернах с надписью «Молоко», чтобы не привлекать лишнего внимания к тысячам литров алкоголя. Но кому надо – знали. Некоторые развозчики вина приваривали к донышку цистерны небольшие емкости. Когда все сливалось, в них оставались несколько литров вина, которые они и продавали втридешева – учуявшим, что на самом деле скрывается за малоинтересным «молоком».

Неглинная улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Студенты кричат: «Долой самодержавие!» – а их никто не арестовывает.

• Евтушенко пишет стихи об очереди в ресторан.

• Господин Оливье подает гостям «оливье», но это – не салат.

Раньше Неглинная улица была Неглинной… рекой. Замечали, что улочка немного извивается, идет не прямо, а как-то петляет то туда, то сюда. Да ведь это она повторяет русло Неглинной реки. Эту часть русла речки убрали в коллектор лишь после войны с Наполеоном. К тому времени она всем порядком надоела.

Река стремительно плохела. Если в начале московской истории она была красивой, чистой и полноводной – москвичи даже удили в ней рыбу, – то к XIX веку она сильно испортилась: обмелела и превратилась в источник жуткой вони. Москвичи совершенно не стеснялись сбрасывать туда нечистоты: мусор, содержимое ночных горшков, грязь из торговых лавок и старую воду из бань. По идее, за чистотой реки должна была следить полицейская канцелярия, но она уже физически не справлялась со своей задачей. Вонь была сильнее имперской полиции. Чудовищное амбре стояло круглогодично – даже зимой! В придачу вся эта красота каждую весну серьезно разливалась и затапливала близлежащие улицы. Селиться рядом никто не хотел. В сторону разлива Неглинки были лишь пустыри да огороды. Москва, конечно, земле в такой первосортной локации долго простаивать не даст. И в 1817 году начали строить коллектор по проекту инженера Челиева. Как раз пришлась кстати его разработка специального состава цемента, на который не оказывала влияния вода. Но коллектор получился слишком узким. До 1974 года Неглинка регулярно выходила из своего туннеля и подтапливала Москву. Что, впрочем, не помешало москвичам селиться на месте бывшей реки, строить вдоль ее спрятанного русла особняки и доходные дома. После того как Неглинка спряталась в трубу, в 1819 году стали продавать участки, которые раньше никто не хотел. Можно было взять в рассрочку на 5 лет, но с обязательством построить каменное здание высотой не менее 9 метров. По воспоминаниям современников, новая Неглинная улица немножко разделилась по своему статусу. Ее часть от Большого театра до пересечения с Кузнецким мостом была достаточно престижной. А на участке выше (от Кузнецкого до Трубной площади) прогуливались уже не сильные мира сего, а гуси и поросята. Хотя ситуация менялась, и вот уже в крайней точке Неглинной улицы, где она пересекается с Бульварным кольцом, в 1864 году открылся шикарный ресторан «Эрмитаж». Он как бы замкнул собой Неглинную улицу с одного конца и ознаменовал ее окончательную трансформацию из московской клоаки в престижную торговую локацию.

Ресторан «Эрмитаж» считали лучшим в Российской империи. А некоторые говорили, что и в Европе ничего лучше не найти. «Эрмитаж» открылся при гостинице, которая называлась так же. Это вообще была московская традиция. Отдельные рестораны можно было пересчитать по пальцам, в основном они были прикреплены к гостиницам. Несмотря на то, что «Эрмитаж» назывался рестораном, он был какой-то помесью ресторана и трактира. Разница между ними была нижеследующей. В трактирах была русская кухня, а в ресторанах обычно французская. В трактирах обслуживали половые, одетые преимущественно в белые рубахи, к половым можно было обращаться на «ты»; в ресторанах были официанты, зачастую одетые во фраки, к ним было принято – на «вы». Порции в трактирах были огромные, в ресторанах – маленькие. В ресторанах музыка могла быть только живой: цыганский хор, венгерский ансамбль и все в этом духе. В ресторане «Эрмитаж» все смешалось: все было в целом как в ресторане, но вместо официантов – половые. Да и атмосфера, по воспоминаниям, была более расслабленная, и цены не слишком кусачие. Сюда могли себе позволить зайти еще даже не окрепшие писатели, художники и студенты. К студентам здесь было вообще особенное отношение. Каждый год на Татьянин день им по сути отдавали на растерзание весь ресторан. Студенты смиренно выслушивали литургию в университетском храме и стремглав (вместе с профессорами!) неслись в «Эрмитаж». Ресторан был к этому готов. Со столов убирали дорогую посуду, полы устилали соломой, а вместо дорогих блюд готовили изрядный запас водки, пива и закусок. Студенты пили, обнимались с профессорами и орали что душе вздумается. Можно было услышать и опасное «Долой самодержавие!». Но полиция их не трогала, в Татьянин день можно было почти все. В другие дни здесь проходили торжества, встречи, чествования и просто посиделки до утра за восхитительной кухней и напитками.

Москвичи вообще редко торопились, особенно в том, что касалось приемов пищи. Всегда находился повод опоздать или подождать кого-то. Все делалось неторопливо, встречи стабильно начинались не вовремя. А засиживались допоздна. Поэтому работал «Эрмитаж» с одиннадцати утра и до четырех часов ночи. Что же здесь можно было заказать? Ну, например: «Крем Ортанс Рояль», «Суп Ризотто», «Судак Кольбер», «Пирожки», «Стерлядь брезе О Шампань», «Салат Оливье». Так, погодите-ка, салат оливье? Все верно! Владельцем ресторана был Люсьен Оливье. Считается, это именно он придумал, возможно, самый популярный салат страны. Но тогда он был совсем другим. В рецепте были рябчики, раковые шейки, трюфели и провансаль – как-то не по-пролетарски. В советское время рецепт серьезно упростили. А тогда, при Оливье, салат его имени считался чем-то невероятным. Как вспоминал Гиляровский, московские гурманы старались изо всех сил повторить его, но ничего не получалось. А секрет своего рецепта Люсьен Оливье не раскрывал. В дни особенных торжеств, чествований (здесь было принято встречать заезжих знаменитостей вроде Тургенева) и юбилеев общегородского характера накрывались столы в банкетном зале.

Интересно, что гости банкета сами за себя платили – прямо на входе стоял столик, и с приглашенных собирали плату. Виновника торжества привозили на большой пышной карете, встречали аплодисментами, усаживали во главу стола, поставленного буквой «п». Торжество проходило так: сначала тихо ели, потом толкали речи, подходили к виновнику торжества, жали руки, чокались, целовались. Потом обычно следовало небольшое представление, например музыка. И все – конец банкета. Но обычно все оставались еще надолго, отдельно заказывали чаи и вино, сидели, болтали, думали о вечном порой до самого закрытия ресторана в четыре утра.

«Эрмитаж» пользовался такой славой и обладал таким статусом, что после подобных банкетов московские газеты считали своим долгом обязательно рассказать о том, что происходило минувшим вечером в ресторане: кто был, что говорили, какое было меню и так далее. В обычные дни здесь можно было встретить самый цвет московского бомонда: от предпринимателей и антрепренеров до художников и артистов. Здесь бывали Чайковский, Римский-Корсаков, Чехов, Шаляпин… Как-то раз писатель Боборыкин даже сказал, что, мол, в Москве есть три культурных места: Московский университет, Малый театр и ресторан «Эрмитаж». Несмотря на относительно демократичные цены, не все могли себе позволить отобедать в ресторанах уровня «Эрмитажа» за полтора – два с половиной рубля, но, если очень хотелось, был лайфхак. В московских ресторанах было принято подавать закуску к водке бесплатно. А рюмочка водки стоила 10–30 копеек. Хитрые москвичи брали по очереди три рюмочки и каждый раз подходили за закусками – в итоге можно было неплохо поесть меньше чем за рубль, потому что закусками в зависимости от ресторана могло быть что угодно. Тот же салат оливье начинал как закуска: на тарелку выкладывали рядышком раковые шейки, рябчиков, корнишоны, трюфели и фирменный соус Люсьена Оливье – ну, люкс!

Ресторанный ажиотаж на Неглинной не прекратился и с приходом советской власти. Он просто трансформировался. После Второй мировой войны появился тренд (или директива?) на открытие национальных ресторанов в столице. Каждая республика считала своим долгом открыть гастрономическое заведение со своим уклоном в центре столицы. Так появились рестораны «Арагви» (первый грузинский в Москве!), «Армения» и, конечно, знаменитый «Узбекистан» на Неглинной.

После того как Узбекская ССР решила открыть ресторан в центре столицы (а такие решения принимались на уровне республики!), прошло два года. На Неглинной появилось подобие узбекской крепости или дворца. По современным меркам – интересно, по советским – невероятно роскошно. Особенно удивляли интерьеры. Но увидеть их доводилось не всем. Попасть в ресторан могли вроде бы все, но мало кто в итоге попадал. Люди стояли часами на улице в очереди, но так и не оказывались внутри. Зато мимо очереди проходили люди в черных пиджачках и почему-то сразу, без ожидания, попадали внутрь. Очередь, конечно, возмущалась, но что поделаешь – блат. Очередь в «Узбекистан» стала не менее культовой, чем сам ресторан. О ней вспоминали Высоцкий и Гурченко, а Евтушенко и вовсе посвятил ей стихотворные строки. Цены внутри были ресторанные, но в целом подъемные. Можно было заказать плов, лепешки (куда без них), барана на вертеле, всевозможные салаты, люля-кебаб и, неожиданно, осетра или утку. А на десерт – традиционные узбекские сладости или более привычные вкусовым сосочкам москвича конфеты «Мишка на севере» или «Мишка косолапый». Для плова тут установили огромные казаны, для лепешек – тандыр.

Ингредиенты привозили зачастую прямиком из Узбекистана: сухофрукты, овощи, дыни… А плов готовили из андижанского риса. Даже повара и официантки были из Узбекистана. А посуду специально, по мотивам традиционных узбекских орнаментов, изготовили на фарфоровом и керамическом заводе в Дулево. Для тех, кто внутрь не попал, было утешение – кулинария при ресторане. В нее тоже стояла очередь, но не такая безнадежная. Можно было купить плов, кебаб и знаменитый торт «Славянка» с тахинной халвой. Но большинство москвичей познакомились с «Узбекистаном» через легендарные чебуреки. Их можно было взять там же – в кулинарии. Как ни удивительно, ресторан «Узбекистан» пережил распад Советского Союза. С приходом власти капитала ресторан попал в хорошие руки известного ресторатора. Для реставрации росписей, лепнины, дверей и резьбы приглашали мастеров из Узбекистана, которые по древним технологиям, которые в Узбекистане до сих пор хранят, всю эту красоту восстановили по фотографиям, откопанным в архивах. Получилось даже отреставрировать люстры, правда, не все. Недостающие приехали из… столицы Сирии, Дамаска. Новенькие столы и стулья, прелестно вписавшиеся в тему ресторана, приехали из Марокко. Ресторан открылся краше, чем когда-либо, и на короткое время приобрел дурную славу места, где чинно обедали московские криминальные авторитеты. Стреляли, конечно, тоже. Благодаря этому «Узбекистан» засветился в парочке эпизодов «Бригады». Но те времена позади, хотя некоторые сотрудники, работающие здесь десятилетиями, их помнят: мангальщик дядя Боря, пловщик Мурат и чебуречница Зифа, недавно получившая медаль заслуженного работника сферы общественного питания от Сергея Собянина.

Кузнецкий мост

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Коммунальщики находят под улицей мост.

• Читатель узнает разницу между магазином и торговой лавкой.

• Петербуржцы унижают москвичей.

Во-первых, Кузнецкий мост когда-то действительно был мостом. Это был деревянный невзрачный мост через Неглинку. Улочка и сейчас достаточно круто спускается в сторону Неглинной улицы – раньше это был берег реки. А сам холм, с которого спускалась к реке улочка, называли Неглинный верх или, позже, Кузнецкая гора. Не то чтобы это была прямо такая огромная гора, но все же это был последний холм, с которого уходящий куда-нибудь в Вологду или в Кострому москвич мог взглянуть на купола московских церквей.

«Кузнецкий» – наверное, догадались: здесь жили кузнецы. Это было прекрасное место для кузнецкой слободы – водой из реки можно было тушить постоянные пожары и охлаждать раскаленный металл. А вокруг селились главные клиенты: литейщики, колокольщики и пушкари. К последним на Пушечный двор, бывало, даже заглядывали цари, смотрели, как льют пушки. Кузнецы – это, конечно, интересно. Но ведь улица прославилась не ими, а бойкой торговлей, ароматами дорогих духов, атмосферой праздных прогулок со взглядами, то и дело невольно падающими на ярко украшенные витрины, – что в XVIII веке, что сейчас. Эволюция произошла по «древней московской традиции» – через пожар.

В 1737 году сгорела чуть ли не вся Москва. Тогда остатки кузнецких домов стали вымещаться домиками с торговыми лавками. Атмосфера становилась все более аристократической – способствовало и то, что еще парой десятилетий ранее здесь поселился один высокопоставленный министр. Он устроил себе роскошную усадьбу, занявшую оба берега Неглинки. За ним потянулись остальные, целый парад звериных фамилий: Хомяковы, Собакины, Боборыкины и, в придачу, Мясоедовы. После пожара перестроили не только улицу, но и сам мост, правда на ошибках не учась, – мост снова был деревянным. Неглинка зато вскоре потекла от Кузнецкого моста и ниже в приличном канале с красивой чугунной решеткой. А потом мост перестроили еще раз – уже в камне. Новая дорогая каменная версия его встала аккурат там, где сейчас улица Кузнецкий мост пересекает пешеходным переходом Неглинную.

Интересно, что чуть позже речку Неглинку заключили в трубу и засыпали, а ее красивая чугунная решетка превратилась в ограду храма Василия Блаженного. Москвичи тогда шутили: мол, пошел на Кузнецкий мост, а его нет. Но, как ни удивительно, мост – есть! Его тогда не разобрали, а просто подняли уровень улицы в этом месте. Белокаменный мост – до сих пор под вашими ногами каждый раз, когда вы идете по Кузнецкому от Неглинной и пересекаете Петровку. Мост нечаянно нашли при прокладке теплосети в 1986 году. Найденный мост был уже относительно роскошным, с белокаменными арками, и достаточно высоким. Чтобы в старину на него подняться, когда он действительно соединял берега Неглинки, нужно было вскарабкаться на ступенек пятнадцать. А если запыхались – так ничего, прямо здесь, на ступенечках, сидели бабы и торговали старинным стритфудом: квасом, разваренными яблоками, медовыми сосульками и моченым горохом.

Мост получился достаточно дорогим предприятием. Чтобы как-то окупить затраты на его постройку и содержание, архитектор Ухтомский предложил поставить возле него пару каменных лавок – так началась торговая одиссея Кузнецкого. Москва тогда напоминала невероятный ковер в стиле пэтчворк: богатая городская среда с дворцами, каменными домами и старательно уложенными мостовыми соседствовала с деревенского вида деревянными домиками или совсем уж грустно покосившимися лачужками. Всюду торчали колодцы с журавлями для поднятия воды. Дороги если и были чем-то устелены, то в основном деревом, и то – на тяп-ляп. При этом интересно, что в Москве не было четкого деления на богатые и бедные, престижные и непрестижные районы. Все смешивалось, и никого это сильно не смущало. Особняк богатого купца или аристократа мог стоять рядом с неказистым домиком мещанина. Человек с деньгами мог добираться до места службы много дольше, чем лавочник на Охотном ряду. Такая смесь высокого и низкого, а также привычность к долгим перемещениям была в самой сути московского уклада жизни. Возможно, так оно в какой-то мере и осталось. Но все же: Кузнецкий мост стал отчетливо богатой и успешной улицей.

Сюда стали приезжать иностранцы, открывались еврейские и немецкие лавки. Чуть позже, уже после французской революции, подключились французы, которые и сделали славу Кузнецкому. Их стало столько, что москвичи стали говорить: «Поеду во французские лавки». И все сразу понимали – куда. Кстати, возможно, эти французы и спасли улицу от разграбления и разрушения во время Наполеоновского нашествия. Французы нагрянувшие тянулись естественным образом к французам давно осевшим, то есть на Кузнецкий мост. Что же можно было купить на этой торговой улочке в моменты ее наиярчайшего расцвета?

Французы, конечно, держали галантереи и модные магазины. В некоторых продавали готовое платье – prêt-à-porte (тогда это называли «конфекцион»), в других – шили на заказ. Придя на Кузнецкий условно голым, можно было уйти оттуда в кружевном нижнем белье, фраке и жилете, сшитым по мерке, в восхитительной шляпе и помахивая импортной английской тростью. Перчатки делали в специальных мастерских. Рядом с одеждой торговали шелковыми обоями и зеркалами, парфюмерией, часами и ювелирными украшениями. К примеру, тут был магазин у Фаберже со специальными сейфами, в которых хранились его произведения. Здесь же были парикмахеры высшего разряда – куаферы.

Конечно, где французы – там и винные погреба. Тем более что вино предпочитали покупать именно у французов. Немцы торговали в основном оптическими, медицинскими и механическими предметами. Англичане – шотландскими пледами, трубками и тростями. Рядом можно было купить оригинальные картины, гравюры и открытки. К XIX веку Кузнецкий прочно закрепил за собой статус главной московской торговой улицы, а вскоре к нему присоединились и окрестные улочки и переулки: Петровка, Неглинная, Столешников. Прямо как сегодня!

Интересно, что раньше русские купцы не особо переживали об украшении своих торговых площадей и именовали их по старинке, как в торговых рядах, – лавками. А вот иностранцы, торговавшие во многом дорогущими импортными товарами, делали в противовес лавками шикарные «магазеи» – то есть «магазины», на языке простых московских людей. Мало того что товары были зачастую другого уровня, так и сами магазины были на порядок пафоснее. Мраморные лестницы, тяжелые шторы, дорогие светильники. Вас на входе встречали, забирали верхнюю одежду. Поход в магазин был не просто шопингом, это еще и возможность и повод покрасоваться нарядом. Говорили в этих «заморских» магазинах, конечно, на французском – их клиенты, предполагалось, понимают.

Знание французского было чем-то вроде кода, признака принадлежности к определенному слою общества. И дело даже не всегда в достатке, а в статусе. Дворяне на французском обычно изъяснялись свободно, купцы, пусть даже и самые богатые, – не всегда.

А самое главное чудо магазинов – в них не нужно было торговаться. В них были фиксированные цены. В лавках же торговаться было принято, это был своего рода ритуал, обмен времени на деньги: клиент всегда знал, что первоначально названная ему цена заведомо завышена. С чувством, эмоциями, демонстративным «я ухожу» цена сбрасывалась до приемлемого значения. Это настолько глубоко вошло в московский образ жизни, что когда на Кузнецком появился первый русский именно магазин (такого даже в столице не было!) – это было невероятно удивительно. Внутри было все как нужно: мраморная лестница, цветы, отставной офицер в сенях, принимающий верхнюю одежду. Но вот товары были не заморские, а отечественного производства, хотя и самого высшего качества. Здесь можно было купить бумагу для письма, табакерки, шали, платки, парчу, ковры, посуду с лучших фабрик России, зеркала и даже хрусталь из Гусь-Хрустального. За первым магазином потянулись и остальные. Из них особенно интересна современному фланеру будет торговая фирма Михайлова, открывшаяся в начале ХХ века. На доме, где она была расположена (номер 14), до сих пор осталась с тех времен надпись «Меховые изделия» на французском и немецком. Эти магазины удивляли москвичей, но петербуржцы только пожимали плечами. Им, по словам Белинского, казалось: «Уж не попал ли он [петербуржец] – новый Гулливер – в царство лилипутов». С петербуржской точки зрения все эти московские магазины были просто смешными.

Покровка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Колпачник Сверчков на деньги от продажи колпаков строит церковь в стиле барокко.

• Москвичи получают возможность сходить по-маленькому, не нарушая закон.

• Аристократы селятся в комоде и получают соответствующее прозвище.

Покровка появилась как, по сути, продолжение древней улицы Ильинки. Она шла вдоль старинной дороги, ведущей от Кремля до великокняжеских бортей на территории нынешнего Щелкова. Борти – это дупла, в которых разводят пчел, и так добывают мед и воск. До XVI века улицы здесь не было вовсе, а вместо нее – лес. По чуть-чуть стали, медленнее, чем в остальной Москве, появляться слободы. А еще через век тут прошла дорога до царских сел Преображенского и Измайловского. Покровка неожиданно стала престижной, тут стала селиться знать, да и просто люди с деньгами. Несмотря на это, долго сохранялись и слободы. Например, тут жили котельники (делали котлы) и колпачники (делали колпаки). Кажется, что ничего перспективного в том, чтобы заниматься таким трудом, нет, но нам известно по крайней мере об одном жутко успешном колпачнике – Сверчкове. Он на свои собственные средства (!) построил одну из красивейших церквей в стиле нарышкинского барокко в Москве. Баженов сравнивал ее по красоте с собором Василия Блаженного. Но она осталась только на старинных гравюрах и фотографиях – ее снесли «для расширения проезда» в сталинское время. Однако от этого богатейшего колпачника и архитектора церкви, Петра Потапова, остались интересные топонимы в районе Покровки: Сверчков и Потаповский переулки. Далее по Покровке были слободы барашей (они возили за царем походный шатер и при необходимости расставляли его) и садовников. А рядом протекала река Рачка, которая веснами разливалась и создавала непролазную грязь, настолько известную в Москве, что так назвали целый район – Грязи. До сих пор существует церковь, которая так и называется – церковь Троицы в Грязех. К XIX веку улица стала окончательно престижной, красивой, купеческой и торговой.

Тогда появился на ней один из самых красивых и один из первых доходных домов в стиле модерн в Москве – дом Рахманова. Он стоит прямо на площади Покровские ворота – раньше тут была граница Белого города. В двух шагах от прелестного доходника, на Хохловской площади, в общественном пространстве «Яма», как раз можно посмотреть на фрагмент стены Белого города и представить, как она опоясывала белокаменным пояском Москву. Но вернемся к нашему доходному дому. Его построили по проекту знаменитого на всю Москву купца Рахманова. Он был старообрядцем, почетным гражданином Москвы и известным на всю Первопрестольную, а то и Российскую империю, хлебопекарем. Недаром на доходном доме – колоски, символ бизнеса Рахмановых.

Проект доходника заказали Петру Дриттенпрейсу. Странное сочетание имени и фамилии… И правда, родившись в Баварии, Петер-Йозеф перебрался в возрасте 18 лет в Россию и еще через 15 лет стал подданным Российской империи. Но и корни свои Дриттенпрейс не забывал – председательствовал в Московском немецком клубе. Бо́льшую часть жизни он служил на железных дорогах, а также строил и перестраивал дома для именитых заказчиков. Почти все, что он строил до доходного дома Рахманова, – эклектика, никакого модерна. Но Рахмановы хотели именно модерн – модный, яркий, смелый стиль рубежа веков. Здесь все – про природу: плавные изгибы, растения, цветы, женские головки – лорелеи (в честь Лорелеи, речной нимфы из немецкой литературы, что-то вроде речной сирены). Ну и, конечно, коль уж Рахмановы – хлебопеки, здесь появились колосья пшеницы, как будто бы предвещая, что через 30 лет уже почти вся Москва ими покроется. Благодаря колоскам москвичи прозвали доходник – «Дом с колосьями». Сверху, на доме, традиционный для купцов жезл-кадуцей, символ Меркурия, покровителя торговли. На первом этаже была, конечно, хлебная лавка (интересно, что там и сейчас – булочная, с отреставрированной лепниной и открытой плиткой эпохи Рахманова от фирмы Villeroy & Boch). В подвале был склад. А над хлебной лавкой – квартиры.

Причем раньше квартиры на нижних этажах считались престижнее, чем на верхних. Во-первых, не все хотели без лифта подниматься выше одного этажа. А во-вторых, когда в Москве появился водопровод, его напора не хватало, чтобы обслуживать верхние этажи. Поэтому принять ванну можно было только на нижних. Ах да, дополнительную, а может, и главную славу доходному дому Рахманова принесла, как считается, открывшаяся в нем первой в городе общественная ретирада! Ретирада – это от слова «ретироваться», на языке дореволюционного приличного человека – пойти в туалет. Появление общественной ретирады было событием общегородского (если не вселенского) масштаба. До появления ретирад москвичи справляли нужду где приспичит. Например, прямо на дороге. Туда же, на дорогу, домовладельцы долгое время выливали нечистоты. Это доводило ситуацию до абсурдного масштаба.

В 1650-е архидиакон Алеппский написал: «Экипажам и лошадям невозможно было проехать, и мы не могли ходить из дому на рынок, потому грязь и слякоть были глубиною в рост человека». Но ситуация не менялась. Чуть позже организовали выгребные ямы – из них нечистоты выгребали золотари, то есть ассенизаторы. Их называли золотарями, потому что испражнения – прекрасное удобрение, то есть «ночное золото». Все это происходило по ночам. У каждого отряда золотарей был свой участок, который они обслуживали. А под утро все эти телеги с жутким грохотом бесконечной вереницей, будя всех вокруг, отправлялись за город. В итоге концу XIX века у Москвы появилось еще одно «оборонительное» кольцо – из вывезенных золоторями нечистот. Историк первой половины ХХ века Николай Караев вспоминал: «Подъезжая к Москве на лошадях, затыкали носы от зловония… и даже когда уже были железные дороги, в вагонах к этому случаю закрывались окна». Но вскоре в Москве наконец-то появилась (о чудо!) канализация. И началась эпоха общественных уборных, как считается, – с ретирады в доходном доме Рахмановых. Она и сейчас открыта – может быть, до сих пор там работает известная среди живущих в окрестностях москвичей смотрительница, сочиняющая стихи: если попросить – прочитает. Семья Рахманова осталась жить в своем доме после революции еще несколько лет, но вскоре его национализировали. Вместо хлебной лавки въехали кулинария и рыбный магазин с аквариумами в витринах. Под конец советской эпохи напротив дома присел скульптурный Чернышевский. Увидевший и смену эпох, и возвращение булочной на место хлебной лавки Рахмановых.

Если пройти чуть дальше от Рахмановых в сторону Садового кольца, мы встретим еще один знаменитый дом Покровки. Москвичи его прозвали «Дом-комод». Это редкий, красивый, пышный, зефирный дом в стиле елизаветинского барокко. Таких в Москве днем с огнем не сыщешь. Он, конечно, привлекал внимание. Здесь гостили и жили интереснейшие люди, происходили события мирового (с культурной точки зрения) масштаба. Начнем с владельцев.

Заказчиком этого удивительного «комода» стал граф Апраксин. Почему он попросил архитектора построить себе дом в стремительно выходившем из моды, да еще и не вязавшемся с московским контекстом стиле, непонятно. Но архитектор Ухтомский просьбу выполнил. Мы сейчас редко слышим эту фамилию, а ведь в то время он был главным архитектором Москвы, да еще и основателем первой в России архитектурной школы! Дом в устаревшем стиле барокко Апраксины продали Трубецким, при которых Дом-комод и прославился на всю Москву. Трубецкие как раз искали себе новое жилье. Их старый дом возле Кремля выкупило государство для строительства Сената. Именно при Трубецких, когда те построили во внутреннем дворе конюшню, дом стали называть «Дом-комод». А потом неожиданно шутка перекинулась и на самих Трубецких. Их тоже стали называть… «Трубецкие-комод». И вот жизнь в «комоде» закипела.

Сюда ездил маленький Саша Пушкин со своей старшей сестрой на занятия по танцам. Возможно, именно здесь сговорились о свадьбе племянница Трубецкого и граф Николай Толстой – родители великого писателя (и не слишком чуткого мужа). Летом, когда Трубецкие уезжали в свою загородную усадьбу, они очень по-современному сдавали свой московский дом внаем. Среди постояльцев был, совсем уж сюрпризом, Дмитрий Менделеев. На балах и приемах бывали Гоголь и Глинка, заезжал Баратынский. Вскоре Трубецкие продали свой «комод» для размещения в нем 4-й мужской гимназии. На этом связь дома с интереснейшими людьми Москвы не прекратилась. Здесь учились Константин Алексеев (в будущем – Станиславский), создатель науки аэродинамики Николай Жуковский, философ Соловьев, основополагатель исторического изучения русского языка Алексей Шахматов и Николай Астров – основатель Русского заграничного исторического архива в Праге (крупнейшего архива русской эмиграции в Европе), конечно, уже после революции. Во время Гражданской войны, еще надеясь на что-то, сбегая в Екатеринодар (ныне – Краснодар) через Крым, он встретился там с несколькими ярчайшими людьми Москвы и Петербурга. Тогда в одной комнате оказались отец Набокова – Владимир, купец Павел Рябушинский, еще несколько интересных людей и чудесным образом, замыкая круг, – Григорий Трубецкой, один из тех самых Трубецких-комод. Но тогда усадьба уже им не принадлежала. Гимназию в ней тоже закрыли. В здании разместились… коммуналки. Прелестный паркет, двери, мебель – все, что горело, пошло в печь – топить во время Гражданской войны было нечем. Чуть позже в дом въехало студенческое общежитие, потом – Дом пионеров и школьников, а после, в уже отреставрированный вариант, – Институт геофизики. Что вместо него в «комоде» поселится сейчас – неясно, пока любуемся на фасад.

Солянка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Чиновники крадут государственную собственность.

• Автор книги разбирается в деталях в хитроумной схеме Чичикова с мертвыми душами.

• Древние жители Руси чуть не устраивают экологическую катастрофу из-за своей любви к пряникам.

Солянка – конечно, от соли. Здесь, на пересечении нынешних Солянки и Забелина, прямо на месте впечатляющего размерами серого доходника, стоял Соляной рыбный двор. Тогда, в XVI веке, это было одно из самых больших каменных зданий всей Москвы, а может, и страны. На Соляном рыбном дворе хранили соль, рыбу и поташ.

Поташ – это тоже соль, но получали ее, по сути, вымыванием из золы. На Руси ее применяли для приготовления пряников. Чтобы получить поташ, нужна была та самая зола, а для золы – дерево. Поташ у нас добывали в таких огромных количествах (больше всех в мире), что уже тогда под угрозой стали леса, и Петру I пришлось вводить указ: «Нигде никому отнюдь поташа не делать и никому не продавать под страхом ссылки в вечную каторжную работу». У Петра была другая идея – делать поташ не из хорошего леса, а из старых бочек, сучьев «и прочих обрезков». Вот этот самый поташ для пряников, соль для солений и рыбу в Москве хранили и продавали здесь – на Соляном рыбном дворе. Все эти продукты были очень важными и порой дорогими, поэтому на первом этаже Соляного двора не стали делать окна – чтобы воришки не могли незамеченными пробраться внутрь.

Но соль все равно воровали.

Самая крупная кража в истории Российской империи, считается, была именно кражей соли. Поскольку соль была необходимым продуктом, ее наличие, а также цена на нее сильно влияли на настроение населения – возможно, вы помните из истории Соляной бунт, произошедший из-за попытки Алексея Михайловича заменить прямой налог повышением цены на соль. Люди были недовольны также, когда соль внезапно заканчивалась. Все-таки засаливание было главным способом сохранения продуктов на зиму.

Чтобы соль всегда была в наличии, Екатерина II повелела создать сеть соляных запасных магазинов. Они должны были по ее указу «иметь двухгодовой запас соли <…>, чтобы в случае чрезвычайном была запасная соль в наличности». Пожалуй, главный запас соли тогда хранился в Нижнем Новгороде. Оттуда было удобно развозить соль по рекам в другие губернии центра Российской империи. Вот там-то и произошла знаменитая кража. Вообще, соль на нижегородских складах воровали постоянно, и нижегородцы этим даже как будто немножко гордились: рассказывали, как к ним приезжал какой-нибудь новый соляной чиновник, бедненький, потрепанный, а послужил – и уходил в отставку уже с поместьями, домами и неплохим состоянием явно не по жалованью. Как же это происходило?

У нижегородских чиновников был гениальный в своей простоте и элегантности фокус. Амбары для хранения соли они строили поближе к реке (хоть еще и старый екатерининский указ наставлял беречь соль от наводнений). Перед весенним ледоходом соль тихонечко продавалась купцам, а с половодьем амбары затопляло. Чиновники подавали бумагу: мол, случилось ЧП, стихийное бедствие, обстоятельства непреодолимой силы – амбары затопило и соль уплыла, просим списать ее из запасов. Срабатывало каждый раз, как часы! До одного дня.

Все началось 19 февраля 1861 года. В этот день Александр II отменил крепостное право. В результате этого нарушилась экономическая система страны, и казна начала пустеть. Император в своем наивном представлении об огромных запасах соли в стране предложил пополнить казну продажей соли населению (право добычи и торговли солью тогда принадлежало исключительно государству).

Это было логично: соль была вторым главным источником дохода для казны – после водки. По министерским предписаниям, за несколько лет предстояло продать около 2,7 миллионов пудов соли!

Купцы могли подать заявку на покупку и купить соль с беспроцентной рассрочкой на год. Но купец Алексей Губин заплатил сразу и хотел получить свои 200 тысяч пудов соли тоже сразу. Узнав об этом, куда-то неожиданно испарился соляной пристав. При проверке складов выяснилось, что и соль куда-то испарилась. Вместо 1 500 000 (полутора миллионов) пудов на складах обнаружили всего только… 5416 пудов. Как выяснилось, соль похищали в течение многих лет. Когда приезжали проверяющие, они подходили к парадному входу в амбар, заглядывали внутрь, видели кучу мешков и, конечно, ничего не пересчитывали. Но за несколькими слоями мешков была пустота – соль выносили и тайно продавали через задние ворота амбара. Так пропали полтора миллиона пудов (примерно 24 000 тонн) соли – похоже, крупнейшая кража в истории страны. Московская соляная крепость на Солянке, кажется, контролировалась получше – таких громким скандалов с ней не ассоциируется.

Соль тут хранили, как и в Нижнем, в амбарах, но еще и в подвалах. Эти подвалы стали теперь объектом городских легенд. Некоторые считают, что именно эти подвалы сейчас под доходным домом, выросшем на месте соляных складов в 1913 году. Другие утверждают, что это невозможно – старые подвалы обвалились бы под весом гиганта. В любом случае, в лабиринты этих подземелий можно сегодня спуститься, посетив один из баров на улице Забелина. Подобные заведения стали здесь открываться с 1913 года. Именно к этому времени купеческое общество выкупило землю соляных складов и заказало постройку стоящего здесь и поныне доходного дома.

Архитектором стал Владимир Шервуд, автор бесчисленных доходников по всей Москве и сын архитектора… Владимира Шервуда (остерегайтесь путаницы) – тот построил Исторический музей и памятник-часовню героям Плевенской осады у нынешней станции метро «Китай-город». Владимир Шервуд (сын) обустроил новый доходный дом на Солянке как экономическую машину – все должно было приносить прибыль. На первых этажах – магазины и заведения. На этажах со второго и выше – квартиры для сдачи в аренду. А в подвалах (может быть, и вправду оставшихся от соляных запасов) – склады товаров. Чтобы не тратить лишних свечей и электричества для освещения этих бесконечных подвалов, в тротуарах над ними Шервуд устроил окошки-люксферы. Это американское изобретение стало тогда популярно в России.

Люксферы (в переводе «несущие свет») – это такие толстые призмочки из стекла, они пропускают и преломляют свет, чтобы рассеяно и тускло подвалы освещались естественным образом. Иногда их еще подкрашивали зачем-то в разные цвета, особенно популярным был фиолетовый. Это очень прочные конструкции – по ним спокойно можно было ходить, ездить на упряжках, разгружать товары.

Сейчас таких осталось немного, но одно окно-люксфер нашли недавно при ремонте дороги возле нашего дома на Солянке. В его просторных подвалах, освещаемых люксферами, вполне могла проехать нагруженная повозка. Поэтому в советское и постсоветское время там устроили стоянку для авто. А во дворах, сильно напоминающих питерские, снимали сцену погони в «Брате-2», тут Данила Багров отстреливается от врагов из пулемета. В советское время в доме, поделенном, конечно, на коммуналки, жили одна из любимых балерин Сталина Ольга Лепешинская и автор музыки к советскому гимну – Александр Александров. Но вернемся в древность.

В дореволюционное время, чем дальше мы шли бы от Соляного дома по Солянке, тем больше нам бы встречалось бездомных, попрошаек и оборванцев – мы приближались к страшной для многих Хитровке.

Почти на самом ее рубеже стоит строгое классицистическое задние Опекунского совета. Идеальные колонны под Грецию, монументальность, симметрия – всем своем видом оно источает стабильность и незыблемость государства. Опекунский совет был частью одного архитектурного ансамбля с другим интересным домом – Воспитательным. Они вместе должны были воспитывать, опекать и заботиться. В частности, в Воспитательном доме должны были взращивать брошенных детей. Проблема эта на начало XIX века стояла в Москве остро. Еще только в день закладки первого камня Воспитательного дома на его месте нашли 19 подкидышей.

При Воспитательном доме также был родильный приют. Сюда могли прийти женщины, не желавшие оставлять себе детей, они могли их родить и прямо здесь бросить. Здесь же уже подросших младенцев обучали. Например, можно было стать аптекарем, столяром, хирургом, часовщиком или бухгалтером. Вскоре при доме появились Французские классы – в них готовили гувернанток. Юноши же, отучившись на Классических курсах, в Латинских классах и в Повивальном институте, были готовы к тому, чтобы поступить в Московский университет на медицинский факультет. Вскоре к Воспитательному дому архитектор Жиральди, помогавший перестраивать послепожарную Москву, пристроил Опекунский совет. Именно с Опекунским советом Чичиков пытался провернуть свою хитрую схему с мертвыми душами.

Дело в том, что переписи крепостных в Российской империи проходили раз в 15 лет. За это время некоторые крепостные уже успевали умереть, а помещикам все равно нужно было платить за них налог. Чичиков предложил помещикам выкупить их «мертвых крестьян», с тем чтобы переселить на бесплатно раздаваемые земли в недавно присоединенной Херсонской губернии. После этого он планировал заложить эту землю с «крестьянами» в Опекунском совете, возможно, прямо тут – на Солянке. Опекунский совет мог давать ссуду под залог такой земли. А когда Чичиков отказался бы выплатить ссуду обратно, Опекунский совет забрал бы его (бесплатно ему доставшуюся) землю с несуществующими крестьянами, а Чичиков бы оставил деньги себе. Красота!

Позже здание Опекунского совета чуть перестроили, убрали часть лепнины и соединили разные корпуса. Так оно стало чуть ли не самым длинным в Москве. С приходом советской власти в здание въезжали больница, гостиница, Дом охраны младенца. Чуть позже – газета «Гудок», в ней работали Ильф и Петров. Она стала прототипом газеты «Станок», в которой оказался стул номер восемь из двенадцати стульев. А сейчас в здании – Российский научный фонд. Недавно дом отреставрировали, и теперь на нем можно увидеть восстановленную надпись: «Опекунскiй совѣтъ». А над нею – двуглавый орел.

Между Бульварным и Садовым

Два главных кольца Москвы

Между этих двух колец разыгрывались нешуточные страсти. Застройщики, бизнесмены, величайшие архитекторы страны и мира, креативные проекты, какое-то нескончаемое соревнование в шике, тонком стиле и стоимости квадратного метра. Речь не о сегодняшнем дне, это Москва конца XIX – начала ХХ века. Древность с белокаменными палатами и строгостью осталась где-то далеко-далеко. Теперь ничто не удержит купца от санкционированного битья стекол в ресторане или кутежа до журавлей. Выделить сотни тысяч на новый особняк? Пожалуйста! В купеческой Москве, обгоняющей саму себя, все возможно. Но это – история не только про безрассудство в деньгах и нуворишей.

Это – история про предпринимательскую хватку, изощренную маркетинговую смекалку, заботу о рабочих, внутреннюю потребность в благотворительности. Это – истории о промышленности, желании стать лучшими кондитерами, текстильщиками и хлебопеками. Это – истории о желании остаться в истории благородными, выбиться в богатейшие люди страны и мира из самых низов – порой из бывших крепостных, – помочь тем, кому повезло меньше. Это – еще и истории о любви к прекрасному: архитектуре, моде, гастрономии, искусству, музыке и театру. Эта глава – о том, как Москва ворвалась на тройке орловских рысаков в ряды главных, самых живых и ярких городов мира.

Остоженка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Лев Толстой идет изучать вонючие трущобы и не получает особого удовольствия.

• Другой Лев украшает особняк своей жены незабудками, подсолнухами и львом, а потом с ней разводится.

• Московские пьянчужки пьют по графику.

Остоженка когда-то была лугом с холмиками стогов сена. Стога подарили этой местности название Остоженка. Долгое время это было захолустье. Здесь ржанием и стуком подков выдавали себя разве что Конюшенная слобода да Остоженский государев конюшенный двор. А между современными Пречистенкой и Остоженкой пыльной ниткой вилась дорога.

Статус Остоженки сменился при Иване Грозном. Когда он поделил страну на земщину и опричнину, Москва тоже оказалась поделена. Остоженка вошла в состав опричнины, личного владения Ивана Грозного. С тех пор здесь стала осторожненько, потихонечку, пробуя почву под ногами, селиться знать. Вскоре тут появился первый монастырь, и земли вошли в границы города. Тогда сюда прискакали еще две слободы – Стадная и Конюшенная. Здесь пасли царских коней и запасали сено для дворцовых нужд на год вперед. К XVIII веку район уже был полон богатых дворов. Здесь поселились Голицыны, Волконские, Трубецкие.

Хотя Остоженка все еще считалась жуткой окраиной. Тургенев в «Му-му», например, писал об Остоженке как об одной из «отдаленнейших улиц Москвы». Настоящий расцвет района пришелся на конец XIX – начало XX века, время после постройки самого вместительного храма в Российской империи, храма Христа Спасителя. Он тогда привлек новое внимание к этой части города, как сейчас говорят – стал точкой притяжения. Здесь стали появляться постройки, создавшие имидж Остоженки как улицы восхитительных особняков, доходных домов с изощренным декором и очарованием эпохи модерна. Каким-то чудом в двух шагах от этих богатых людей, щеголяющих утонченным вкусом, уживались беднейшие московские обитатели. Их жизнь играла роль контраста к пышной, красивой повседневности, будто застывшей однажды в архитектуре и сейчас украшающей Остоженку. У нас остались подробные и подчас литературные описания темной стороны жизни в окрестностях Остоженки – трущобах. В 1882 году в Российской империи проводили перепись населения. И некоторые именитые персонажи считали своим почетным долгом участвовать в переписи в качестве переписчиков.

Например, Лев Толстой вызвался переписывать жителей Проточного переулка. На нем как раз было одно трущобное место, которое называли Зиминской крепостью. Толстой входил во двор и видел множество деревянных флигелечков. И ощущал отвратительный запах. Хоть во дворике и была ретирада (туалет), жители флигельков считали его чем-то вроде примерного обозначения локации, в которой все договорились испражняться. Жилища и заведения «крепости» были немногим лучше двора. Трактир на первом этаже великий писатель описал лаконично: «Очень темный, вонючий и грязный». В жилых домах пахло кипятящимся в подвале бельем и дешевой махоркой. Внутри все было устроено так: здание делилось на комнатки, каждая – площадью около 15 квадратных метров. В центре такой комнатки ставилась печь, а вокруг нее, по кругу, как лучи от солнца, отходили перегородки, не доходящие до потолка. Получались 4 каморки. Две каморки были изолированы. В каждой из этих двух коробок было по половинке одного и того же окна. Это были «хорошие», «дорогие» две каморки. Две другие были темные, без окон, через них проходили жители «дорогих» каморок. Иногда в каморку ставили двухэтажную кровать и сдавали койко-место за 5 копеек в ночь. В одной каморке могли жить целые семьи с детьми (пара и дети), пара-тройка девиц, а иногда и «богатый» одиночка. Порой комнату не дробили на каморки, а всю заполняли двухэтажными койками. Получалось что-то вроде смешанного хостела. В нем жили люди обоих полов, зачастую – на долгий срок.

Про такие жилища писали: «Внизу, в большом подвальном помещении, ютились в тесноте и грязи самые что ни на есть отбросы, настоящая голь, пьяная, грязная, постоянно почти ссорившаяся, страшная, а наверху сдавались углы, каморки, койки. Здесь было немного почище, но в общем и там и здесь царствовал один и тот же бог – нужда».

Самые престижные комнаты были с окном на улицу, с окном во двор – считались хуже, а самые дешевые комнатки как раз были в подвалах. Но даже обитатели самых престижных каморок были бедными людьми. Самые богатые из них могли себе позволить ежедневно посещать кабак, а самые бедные из бедных могли себе позволить пищу лишь несколько раз в неделю. Про одну подобную «крепость» писали: «Подвалы Падалки кишели какими-то подобиями людей – дряхлых, страшных, больных, искалеченных, почти сплошь голых и нестерпимо вонючих». Не все жители «крепостей» были бездельниками и попрошайками, встречались и ремесленники. Здесь можно было починить сапоги, заказать стол, что-нибудь купить или… снять проститутку. Пили же почти все жители крепости по общепринятому графику: два дня пьем, один день не пьем. Пили, к слову, не только бедняки, но и многие богатые жители Остоженки.

Если начать гулять по Остоженке от храма Христа Спасителя, одним из первых нас встретит прекрасный доходный дом. Москвичи его прозвали «Дом под рюмкой». На углу дома на башенке стоит что-то, напоминающее перевернутую рюмку. Естественно, почти сразу по пьющей Москве пошли легенды. Говорили, например, что купец Филатов, владелец склада электротехнических и водопроводных принадлежностей, а также – этого доходного дома, беспощадно кутил, но когда осознал, что слишком уж тратится на алкоголь и вечеринки, построил доходник с перевернутой рюмкой в качестве знака: он завязал раз и навсегда! Но эта история, пусть и невероятно популярная, плохо вяжется с реальностью. Филатов был старообрядцем. А старообрядцы к алкоголю не притрагивались, за одну чарку Филатова бы отлучили от церкви. Есть и более правдоподобная версия. По ней, это задумка архитектора Дубовского, автора домов с «рыцарями» по всей Москве и этого доходника. Он украсил дом всяческими полуабстрактными морскими чудищами, которые как будто бы выплеснулись из перевернутой рюмки. Самые внимательные и креативные возле рюмки даже находят еще и чайную ложку (почему чайная ложка оказалась с рюмкой?), мол, чтобы помешивать этот морской коктейль. Как бы то ни было – рюмка заставила об этом доме говорить. О нем даже писали в газетах с указанием точного адреса!

«Каждый новый год приносит Москве несколько десятков новых, чудовищно нелепых зданий, которые врезаются в городские улицы с какой-то особенной, только одной Москве свойственной удалью. Ну где еще встретишь что-нибудь подобное новому дому в начале Остоженки!..»

А купцу Филатову только это и нужно было. Тогда, в начале ХХ века, доходные дома строили все, у кого были хоть какие-то деньги. И Филатову нужно было как-то привлечь внимание именно к своей постройке. Получилось, да еще как! У каждого доходника была своя специализация. Одни, с роскошными десятикомнатными (и более) квартирами, ориентировались на богатейших москвичей. А вот в доме Филатова поселилась небогатая интеллигенция: ученые и преподаватели университетов. Строить для таких слоев населения было мудрым ходом: в это время как раз в город приезжало все больше рабочих, инженеров и ученых – им, конечно, всем нужно было где-то жить. После революции дом сохранил свою функцию, только квартиры поделили на коммуналки. Здесь и сегодня жилье, только уже – элитное.

Некоторые люди в Российской империи, поднявшиеся, не желавшие жить в квартирах чужих доходных домов, могли построить себе особняк. Одним из подобных стал архитектор Лев Кекушев, может быть главный архитектор московского модерна наравне с Шехтелем. Здесь, на Остоженке, он построил для своей жены, а получается, что и для себя, особняк со львом на крыше. Лев – символ Льва Кекушева, он так частенько «подписывал» свои постройки. Если приглядеться, особняк напоминает цветущий сад – он весь покрыт всевозможными растениями: каштанами, незабудками, анемонами, чертополохом. Да даже если зайти, тут же на перилах – лунник и подсолнухи. Такой дом-сад Кекушев планировал построить для своего главного заказчика и бизнес-партнера Мамонтова. Он уже спроектировал для него несколько вокзалов, водонапорные башни и казармы. А в этот раз планировал построить особняк. Все было готово, но Мамонтов обанкротился, и проект на некоторое время остался на бумаге. Архитектор решил, что негоже пропадать такой красоте, и построил особняк для себя. Для этого он выкупил участок на Остоженке и в лучших девелоперских традициях разобрал стоявший на нем старинный, еще допожарный особняк в классическом стиле. В духе эпохи модерна основой наружной композиции стало центральное окно с полукруглым завершением на втором этаже. Через него солнечный свет попадал в гостиную и столовую, разделенные стеклянной перегородкой. Здесь же были спальня и гардеробная. На первом этаже располагались кабинеты Льва Кекушева и его жены. Его кабинет смотрел во двор, а ее – на улицу. На третьем этаже, скорее всего, жили дети. Всего в особняке компактно уместились 15 комнат. Жить здесь было комфортно: холодная и горячая вода, отопление и даже специальный лифт для поднятия горячих блюд с кухни в столовую. Но Кекушевы недолго наслаждались этой идиллией. Вскоре семья разошлась, Кекушев переехал на съемную квартиру, а вскоре и вовсе куда-то пропал. Его жена тоже выехала из дома и продала его. После революции особняк, конечно, национализировали и отдали бюро по обслуживанию иностранцев. Дом с тех пор оставался связан с иностранными представителями. В нем в разное время находились: военные атташе Объединенной Арабской Республики и оборонное ведомство посольства Арабской Республики Египет.

На другом конце улицу как бы замыкает необычный Катковский лицей. Это здание, зажатое между спуском одного моста и подъемом другого, редко приходят смотреть специально. Но иногда его видят, переходя или проезжая по Крымскому мосту от Музеона и парка Горького. Несмотря на скромную архитектуру, это было чрезвычайно интересное заведение. Лицей в те времена был не школой, а скорее чем-то вроде университета. Лицей мог по своему статусу и уровню получаемого образования даже превосходить университеты и академии. Главной разницей было, что, в отличие от тех же университетов, лицеи не делили на факультеты. Хотя иногда в лицеях были направления, из которых можно было выбрать. У лицеев были свои уклоны. Например, в Катковском лицее делали упор на древние языки. Дело в том, что Катков, человек, сынициировавший постройку лицея, считал, что образование в Российской империи должно быть классическим. Это означало особое внимание к гуманитарным наукам и, конечно, к древним языкам.

Катков был вообще интереснейшим персонажем. С приходом к власти Александра III он прямо-таки преобразился и дал волю своим консерваторским взглядам. Он яро поддерживал контрреформы нового императора, в том числе используя свою газету «Московские ведомости». Он, по сути, с 1875 года единолично управлял настроением и направлением этой газеты, все более критикующей Александра II и его либеральные, открытые взгляды. К концу царствования императора-освободителя катковские «Московские ведомости», кажется, были повсюду. Салтыков-Щедрин, от души не любивший позицию газеты, даже пошутил в своей сказке о двух генералах, описывая необитаемый остров, на котором под кустом обнаруживается… номер «Московских ведомостей».

Однажды чрезвычайно активный Катков решил организовать лицей, в котором давали бы идеальное, образцовое (по его мнению) образование. Скинувшись со своими друзьями, товарищами и сочувствующими московскими бизнесменами, он смог организовать лицей в доме на Большой Дмитровке. Но вскоре лицей получил статус государственного, официально именуясь «Московский лицей Цесаревича Николая» – в честь умершего в 21 год старшего сына императора. Хотя почти все продолжали звать лицей Катковским. Лицей переехал в перестроенный бывший дворец графа Гаврилова. Он его однажды продал за бесценок императорской семье. Перестройкой занимался архитектор Август Вебер, автор южного крыла Политеха, цирка на Цветном и Театра зверей, известного ныне как «Уголок дедушки Дурова». Помимо того, что Вебер развернул фасад бывшего дворца, он еще и оставил среди коринфских колонн на фасаде немножко абсурдную деталь – скульптуры Кирилла и Мефодия в античных тогах… Внутри появились просторные, светлые классы с высокими потолками. На четвертом этаже – баня, столовая, больница и комнаты для студентов-пансионеров. К лицею примыкал садик, на его месте ныне – бассейн «Чайка». Помимо грызенья гранита науки, студенты играли в лапту, катались на лодках, фехтовали и получали свою долю телесных наказаний – их тут никто не отменял. Лицей выпустил десятки выдающихся людей. Среди них: искусствовед Игорь Грабарь, Патриарх Московский и всея Руси Алексий I, фабрикант Михаил Бардыгин, историк Сергей Бахрушин и так далее. После революции в здание лицея по очереди въехали: Наркомат просвещения РСФСР, Институт красной профессуры, Институт международных отношений, а после, уже с 1985 года, – Дипломатическая академия МИД. Она и сейчас здесь.

Пречистенка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Владельцы доходных домов используют инфлюэнсеров для привлечения клиентов.

• Николай Архаров определяет виновность или невиновность человека по лицу.

Когда-то по дороге, что была на месте Пречистенки, можно было прямиком от Кремля доехать до Новодевичьего монастыря. В монастыре хранилась икона Пречистой Божией Матери Смоленской. По ней и назвали потом улицу. Здесь когда-то была Конюшенная и Стрелецкая слободы. По именам командиров стрелецких полков позже назвали некоторые переулки и бульвары в районе Пречистенки. Например, Зубовский бульвар – в честь командира Зубова, Левшинские переулки – в честь головы стрелецкого приказа Левшина. К концу 1600-х годов в районе Пречистенки стала селиться аристократия и тоже оставила свои имена в окрестной топонимике: Лопухинской, Еропкинский переулки. Так прошло два века, и начался, возможно, самый яркий период в жизни Пречистенки. Она стала купеческой. Здесь поселились Морозовы, Коншины, здесь строили красивейшие доходные дома Рекка и Исакова.

Доходный дом Исакова – один из самых прелестных доходных домов периода московского модерна. Но даже он красив лишь с фасада: все же это – доходный дом, и задача его – приносить доход. Даже стиль модерн был выбран неслучайно – это было особенно модно среди богатых и интеллигентных москвичей. Они хотели чего-то напоминающего самые свежие веяния урагана европейской архитектуры. Кто лучше удовлетворит потребности нуворишей, чем мастер московского арнуво начала ХХ века Лев Кекушев?! Он тогда был председателем Московского торгово-строительного акционерного общества. Общество это всегда в своем бизнесе ориентировалось на качество и нанимало к себе лучших архитекторов. Общество просило стать своим председателем Шехтеля, но он почему-то отказался, у них недолго работал Шервуд. А к моменту постройки – уже Кекушев. Общество было вторым старейшим в Москве домостроительным обществом, его основал Яков Рекк всего лишь через год после знаменитого Северного домостроительного общества Мамонтова. Но главное ведь быть не первым, а лучшим.

Так получилось, что вскоре Мамонтов обанкротился, и его компанию выкупило как раз таки наше домостроительное общество Рекка. Вместе с компанией к ним перешел Лев Кекушев. Миссией компании было: «Москву украсить стильными домами, которые, имея технические удобства западноевропейских городских строений, в то же время не убивали бы национального колорита Москвы». Их главной фишкой была постройка под ключ особняков и доходных домов, с тем чтобы готовыми их продать. Рекк так преуспел в этой затее, что в Москве начала века даже говорили о модерне – рекковский стиль. Обычно для своих построек они выкупали какие-то пустыри в становящихся популярными районах Москвы, а иногда и участки со старыми ветхими старинными усадебками.

Так произошло и с землей для дома Исакова. Здесь стояли старые усадебные дома. Участок выкупило общество Рекка, старые дома снесли и выстроили этот гигантский по меркам времени доходник. Кекушев, прославившийся своими асимметричными смелыми особняками, ловко подстраивался под нужды конкретного проекта. Доходник он сделал более строгим, чем он привык проектировать особняки: строгая симметрия, предсказуемые планировки, ничего слишком шокирующего. Парадная лестница – ровно по центру строения, квартиры, как крылья модернового орла, отходят от нее. В каждую можно было войти с этой лестницы. Сзади, чтобы увеличить приносящую прибыль площадь, достроили еще один этаж. Получилось, что с фасада дом – пятиэтажный, а со двора – шестиэтажный. Весь фасад очень красиво задекорирован: маски мужчин, смотрящих куда-то в бесконечную высь, а на голове у них – романтичные прически; на первом этаже прохожий, оглянувшийся на стену, увидит абстрактную мозаику, набранную из неравных кусков гранита, изящную расстекловку окон, напоминающую то ли крылья стрекозы, то ли прожилки листа какого-то тропического растения, на каждом этаже – разная. Наверху – две скульптуры.

Считается, что одна из них – Знание (или Строительство), а другая – Просвещение. А над ними, на карнизе, – маленькие львы, своеобразная подпись архитектора. Удивительно, но Кекушев даже легонько декорировал брандмауэры, боковые стены, призванные защитить здание от пожара. Обычно их оставляли плоскими и глухими, а чтобы увеличить прибыль с квадратного метра дома, владельцы продавали на них места под рекламу. На таких брандмауэрах можно было увидеть, например, рекламы шоколадок Эйнема (ныне – «Красный Октябрь») или каких-нибудь галош. Шлеп, шлеп – по московской грязи. Такой стене незачем декор. Но Кекушев сделал здесь легкий рельеф, и даже техническая стена стала украшением улицы – тем лучше, что рядом с домом так ничего и не построили. Наполнение соответствовало фасаду. Все-таки владельцы доходника ориентировались на богатую публику. Вообще, в Российской империи были приняты четыре уровня доходных домов.

Самыми престижными были дома «барского» типа. В них было обычно мало квартир, но каждая была огромной – по 15–20 комнат. Таким был дом Исаева. На каждом этаже – только четыре квартиры. Две выходили на улицу, а две – во двор.

Бывало и так, что в доходнике были только две квартиры на этаж – как в «Доме с атлантами», например. На втором месте по престижности были дома, ориентированные на служащих с хорошей зарплатой. Такие, например, могли работать в страховых компаниях, больших банках или были «индивидуальными предпринимателями». На третьем месте были дома для среднего класса, например учителей или чиновников. Таким был «Дом под рюмкой». Это было все еще достойное жилье, просто не очень просторное. Дома для самых бедных могли быть совершенно неприемлемыми для жизни по современным стандартам. Их обитатели ютились в каморках, зачастую жили в подвалах и по много человек в комнате. Разница между самыми богатыми и самыми бедными квартирами могла быть колоссальной. В таком доме, как этот, за хорошую квартиру вполне можно было отдать 150 рублей в месяц. Это при зарплате дворника в 18 рублей и стоимости угла на мансарде в 5 рублей. Койку где-нибудь в подвале можно и вовсе было найти за полтора рубля в месяц. Доходные дома любого типа считались прибыльным бизнесом, при этом не всегда было обязательно обладать невероятным капиталом, чтобы построить такой. Бывали доходные дома, принадлежавшие учителям или инженерам. Также была система, позволявшая скинуться с другими на постройку доходника. Можно было объединиться в товарищества для постройки дома с типовыми квартирами. Делали так: каждый скидывался примерно по 5 тысяч рублей – этого хватало для вступительного взноса на постройку квартиры площадью около 120 квадратных метров, в те времена это было чем-то вроде стандарта. Когда собиралось достаточно таких пайщиков в товариществе, брался кредит, чтобы покрыть оставшуюся сумму на строительство. После готовый дом закладывался в городском кредитном обществе. Кредитное общество давало ссуду до 75 % от оценочной стоимости дома. Ее нужно было выплатить в течение, к примеру, 37 лет, а ставка была – 4,5 % годовых. За счет этого гасились первые кредиты, а квартиры сдавались в аренду. Доход от сдачи в аренду был около 10 % годовых – это покрывало выплаты по кредиту, страховку, обслуживание дома и оставляло неплохую прибыль пайщику, вложившемуся в такое предприятие. В общем, бизнес это был хороший и популярный.

В Петербурге, например, под конец XIX века почти 90 % всех домов были доходными. Да и Москва не отставала. Чтобы привлечь клиентов в свой доходник, использовали изощренные маркетинговые приемы. Привлекали и необычной архитектурой, как в «Доме под рюмкой», и инфлюэнсерами. То есть мотивировали поселиться в доме кого-нибудь известного – и сразу подтянутся арендаторы, желающие жить в одном доме со знаменитостью.

Чтобы увеличить доходность, на первых этажах устраивали магазины, а в подвалах – складские и кладовые. В доме Исакова все было немножко по-другому. Низенький первый этаж здесь тоже предназначался для жильцов – это было что-то вроде их личного сарая. Дом только кажется идеально симметричным; на самом деле, если взглянуть на него с высоты полета московского голубя, мы увидим, что это не так – дом всеми силами пытается максимально эффективно занять свой участок. Так что квартиры получились разными по планировке, но в каждой были кабинет, столовая и гостиная – вокруг прихожей. Далее обычно коридор или проходной зал отделял парадные помещения от жилых: кухонь, спален и ванных комнат. В каждую кухню обязательно был вход с черной лестницы – для прислуги. Все это было сделано качественно, со вкусом, из лучших материалов и с художественным видением. В лучших квартирах камины облицевали керамикой со знаменитого завода Кузнецова. Плафоны украсили лепниной. Некоторые потолки были расписаны. Во входном холле до сих пор остались дубовые панели. На полу – керамическая плитка.

Почти во всех доходных домах долгое время лучшими квартирами считались те, что располагались на третьем этаже. Это одновременно было достаточно высоко, чтобы защитить жителей от грязных, шумных, порой вонючих улиц, но при этом на третий этаж было не так тяжело подниматься пешком.

Хотя в доме Исаева самыми престижными стали квартиры второго этажа, именно там были эти шикарные камины с керамикой. Самые дешевые квартиры обычно были на последних, пятых-шестых, этажах. Состоятельные люди редко хотели подниматься так высоко пешком. С изобретением лифтов ситуация поменялась. Сдавать за хорошие деньги теперь можно было квартиру на любом этаже. А в богатых домах вроде нашего также зачастую были телефоны, мусоросжигательные печи (!) и прачечные. С каждым арендатором заключался специальный договор. Он выглядел как домовая книга. В ней записывали имена арендаторов, количество снимаемых ими комнат и арендную плату. Тут же были прописаны правила жизни в доме. Например, в одних домах было строго-настрого запрещено играть на пианино. А в других – выпускать кошку из квартиры на лестничную площадку.

Вскоре доходник еще на этапе завершения отделки купил Иван Исаков. Это было обычным делом, когда председатели общества выкупали собственные особняки и доходные дома – сдача их в аренду приносила хороший доход. Скоро одну из квартир в доме арендовал архитектор общества Лев Кекушев – он к этому времени как раз разошелся со своей женой и съехал из особняка, который построил для своей семьи на параллельной Остоженке.

Чуть дальше по улице – достойный конкурент, дом Якова Рекка. Это тот самый Рекк, который владел Московским торгово-строительным акционерным обществом. Он построил и дом Исакова, и этот. Этот – для себя. Архитектор проекта немец Густав Гельрих, автор примерно 30 красивейших доходников Москвы, украсил своего шестиэтажного гиганта еще и башенкой. Сейчас ее почти незаметно из-за надстроек. Но попытайтесь мысленно срезать верхние новые этажи, и вы почувствуете, как гордо и задиристо она смотрелась среди окружающей низенькой застройки. Почти все дома в окружении были высотой в два-три этажа. Выглядело внушительно. Стоило – тоже. За квартиру здесь нужно было отдать 100–250 рублей в месяц. Они здесь были роскошными. В них были канализация, водопровод и продуманные планировки. Окна парадных комнат выходили на улицы, а кухни и помещения прислуги смотрели во дворик. В доме было два подъезда. Если войти в тот, что выходил на улицу, там было по две квартиры на этаж. А если войти с переулка – по одной на этаже. В парадном подъезде на самом последнем этаже – сразу в двух квартирах (№ 11 и 12) – проживал Александр Фаберже. Да, вы угадали – родственник. В доме Рекка самые престижные квартиры были уже не на втором, а именно на последнем этаже – пентхаус это теперь не для бедных студентов, а для элиты среди элиты. Такая перемена произошла благодаря появлению заморской новинки – лифта. После революции в шикарной двойной квартире сбежавшего из России Фаберже поселилась группа художников «Бубновый валет» и, конечно, пыталась найти какой-нибудь клад, запрятанный в стену родственником великого ювелира. Но увы – клада до 1980-х никто не увидел (тогда наконец обнаружили тайник с серебром)! Зато к ним порой заходил Михаил Булгаков. Считается, его впечатления от дома потом оказались в «Мастере и Маргарите» и в «Собачьем сердце». Здесь жил, по книге, профессор Преображенский, а кот Бегемот качался на длиннющей люстре, которая в квартире реально свисала на семиметровой (!) цепи.

Чуть далее по Пречистенке прячется во дворике за бирюзовым заборчиком неприметное строение Дома ученых. Интереснейшее место. Для начала, раньше, в начале XVIII века, земля под нынешним Домом ученых и усадьба, стоявшая вместо него, принадлежали Ивану Архарову. Фамилия Архарова вошла не только в историю, но и в толковый словарь: «архаровцы». Так сейчас называют жуликов, беспутных людей, головорезов или каких-нибудь озорников. А в дореволюционной России так говорили о полицейских. Дело в том, что было два брата Архаровых: Иван и Николай. Николай Архаров особенно ярко проявил себя при подавлении Чумного бунта в Москве, он же был распорядителем при казни Пугачева. Вскоре он сильно вырос в своем статусе, стал получать должности, благодарности и награды. А его брат Иван как-то более скромно двигался по проторенной старшим Николаем дорожке. Но высот достигли оба.

Иван Архаров в итоге стал генерал-губернатором Петербурга, а Николай Архаров – сначала обер-полицмейстером, а потом и военным губернатором Москвы. Оба – генералы от инфантерии. В общем, так вышло, что Архаровы стали главными по наведению порядка в обеих столицах. Про методы и эффективность Николая Архарова на полицейском посту ходили легенды. Казалось, он знал в самых тонких подробностях все мало-мальски значимые события Москвы. С невероятной скоростью он отыскивал преступников и пропавшие вещи. При этом виновность или невиновность подозреваемого зачастую определял на глазок – взглянув на него. Несмотря на это, команда Архарова работала действительно эффективно. У них всюду были свои осведомители и тайные агенты, в команде могли работать и бывшие уголовники – кто, как не они, знает, как совершаются преступления и где в Москве могут упрятаться злоумышленники.

Преступления зачастую раскрывались в день их совершения. Москвичи относились к методам архаровцев по-разному: кто-то благодарил за порядок в городе, кто-то был недоволен сомнительными методами архаровской команды.

Вскоре обоих Архаровых повысили. В придачу только взошедший на престол Павел I наградил Николая Архарова двумя тысячами душ (живых), новым генеральским чином и орденом Андрея Первозванного. Причем ленту император снял с себя – высший знак милости нового императора. Поднявшийся Николай Архаров стал очень гостеприимен, закатывал постоянно торжества в своем доме. Вспоминали, что обедали у него каждый день по меньшей мере человек 40, а по воскресеньям давали балы, которые стали так популярны, что экипажи уже не помещались во дворе усадьбы. Но настроения Павла I, поднявшего Архарова до небывалых высот, сменялись порой со скоростью петербургской погоды. Уже через год обоих братьев Архаровых выслали в их имение и запретили появляться в обеих столицах. Правда, многие скучали по братьям Архаровым и относились к ним благосклонно.

Москвичи приходили с ними проститься перед отъездом, а Карамзин и вовсе привез им целый мешок книг, чтобы не скучно было в провинции. Вернулись они обратно только с восшествием на престол Александра I, но так ярко на небосклоне московской элиты они уже не светили. Вскоре выгоревшая после наполеоновского пожара усадьба Архаровых стала принадлежать княгине Нарышкиной. Ее муж, к слову, был дядей Натальи Гончаровой, которая вышла за Пушкина.

Еще позже усадьба переходит к Коншиным, под чьим именем она и осталась в истории. Иван Коншин, купивший это владение, был большим промышленником. Его средства исчислялись миллионами. А род его происходил из Серпухова, где его предки производили парусину и полотно. Усадьба на Пречистенке расцвела после смерти Ивана Коншина. Тогда имущество перешло к его легендарной жене Александре. Она не собиралась заниматься бизнесом мужа, продала его фабрику его же братьям, а на 10 миллионов наследства перестроила усадьбу. Появился двухэтажный зимний сад с отделкой из итальянского мрамора, фонтан, каменная ограда со львами на воротах. Каждый из этажей новой усадьбы получился площадью под 800 квадратных метров. Здесь были все технические новинки московского благоустройства: водопровод, канализация и даже система вытяжных пылесосов! А в ванных комнатах (которые сами по себе были далеко не у всех) установили специальные английские обогреватели, которые должны были подогревать полотенца, чтобы после ванны в них было особенно уютно заворачиваться. Бронзовые украшения и скульптуры везли специально из Парижа.

Коншина во всей этой роскоши жила одна, если не считать, как говорили, бесчисленных кошек да старообрядца Александра Васильевича, управляющего домом. После смерти Коншиной домом завладел промышленник Путилов, но порадоваться не успел – почти сразу же случилась революция, и усадьбу национализировали. Официально по инициативе Горького усадьбу передали Академии наук, и в ней открылся Центральный дом ученых.

Идея была хорошая. Ученым в то время действительно требовалась помощь: многие голодали, негде было жить и работать. Локация усадьбы Коншиной для нового заведения подходила идеально. Рядом клиники, институты, музеи, академии и факультеты Московского университета. Вскоре в Доме ученых закипела жизнь. Уже в 1920-е сложно было отыскать в часы работы свободную комнату. В одной проводили лекцию, в другой заседала какая-нибудь комиссия, в третьей проходил кружок. Здесь же играли в шахматы, теннис, читали, организовались в экспедиции на Алтай и в Тянь-Шаньские горы, катали шары в бильярде, пели в хоре, слушали известных музыкантов и поэтов в концертном зале: Маяковского, Илью Эренбурга, пианиста Гольденвейзера, даже Сережу Есенина. В одном этом здании было 26 секций! Тематика любая: от медицины и биологии до краеведения. Секции здесь существуют до сих пор. Ученые могут приходить сюда поиграть на музыкальных инструментах, поупражняться в пении, почитать стихи или потанцевать. А в бывшем зимнем саду – легендарная столовая. Чтобы в нее попасть, к слову, ученым быть необязательно.

Поварская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Святополк-Четвертинские убеждают императора, что они князья, и он им верит. Хотя они – не князья.

• Арапы зарабатывают больше денег, чем другие слуги.

• Парикмахер Моргулис стрижет великих писателей и приговаривает: «Я вас не стригу, я вас рисую».

Поварская – для многих одна из любимых улиц Москвы. Тихая, красивая, зеленая, усеянная, как куст ягодками смородины, красивыми особняками по проектам лучших архитекторов своей эпохи, а может, и всех времен.

«Нет улицы, которая была бы так пряма и ровна, как сия. На ней нет величественных зданий, но она очень красива».

Из путеводителя по Москве (1831 год)

А ведь это еще до постройки уникальных образчиков московского модерна, особняков, одного из которых было бы достаточно, чтобы сделать любой район достопримечательностью. Тогда, к концу XIX века, когда Поварская становилась такой, какой мы любим ее сегодня, на ней высадили липы. Она стала одной из первых сознательно озелененных улиц Москвы.

На самом деле зелень всегда была важной частью Москвы. Но росла она хаотично: на пустырях, вокруг доходных домов, на любом свободном месте. Не потому, что так запланировали «урбанисты», а просто потому, что никто за этой территорией не ухаживал. Здесь же сознательно высадили липы, чтобы стало красиво. Улица или дом без деревьев считались чем-то «холодным», непривычным, чуждым, недомашним, в конце концов. Своими корнями эти липы уходили в глубь культурных слоев Москвы. Где-то в самой глубине они бы наткнулись на какую-нибудь копеечку, оброненную слугой царя Ивана III. Тогда улицы здесь никакой не было, а была дорога на Великий Новгород, по которой ездили цари и вельможи. Даже когда проложили новую дорогу в районе Большой Никитской или, еще позже, по Тверской, почему-то все равно продолжали ездить здесь – видимо, так нравилось больше. Вокруг никто не жил, тихо, спокойно.

При Иване Грозном сия территория попала в опричнину. Появились первые слободы: Трубничья, Псаренная и Кречетная (!). Ах да, и конечно, Поварская слобода. 477 человек (по данным 1573 года) обслуживали тогда царский стол. Они жили, конечно, все не по линеечке – не только вдоль Поварской улицы, а всюду вокруг. Присмотритесь к карте! Здесь чуть ли не каждый переулок носит отпечаток той эпохи: Хлебный, Столовый, Скатерный, Ножовый. Когда-то еще был Чашников, но он больше не с нами.

При Петре все привычно поменялось. Двор переехал в Петербург, а Поварскую слободу упразднили. Остались лишь рожки да ножки да название улицы. Обитать тут потихоньку становилось все престижнее. К первой половине XIX века здесь успели пожить Лермонтов и гусарский поэт Давыдов. Уверен, вы ждали этого: Пушкин тут тоже бывал – у своих родителей. Здесь же он читал свою «Полтаву». Вскоре улица еще выросла в статусе. К концу XIX века она сильно поменялась, но из радикальных нововведений здесь появились, пожалуй, только липы. Конка, трамвай – этого всего здесь не было. Жителям Поварской это было не нужно, у них были собственные экипажи, лишний шум им был не нужен. Контингент тут был уникально высокостатусный. 16 домов принадлежали графам, князьям и прочим дворянам. 28 – состоятельным купцам. Остальные 10 – церквям и всяческим учреждениям. Прогуливаясь по Поварской, вы могли бы встретить Миндовского, Саарбекова и князя Святополк-Четвертинского. Правда, только не летом. Спасаясь от невыносимой летней московской жары, жители Поварской сбегали в свои загородные имения. Улица становилась еще тише. Пустота. Тем ярче, наверное, было впечатление от, казалось, заброшенных особняков по проектам величайших архитекторов: Кекушева, Клейна, Эриксона, Бойцова и Каминского. А давайте представим, что нас позвали в гости в один из них. Ну, например, в особняк Миндовского – сладкую изюминку по проекту Льва Кекушева.

Лев Кекушев, конечно, как обычно, подписал свое архитектурное произведение искусства львом. Ищете на фасаде? Только вот тут его не найти, лев спрятался внутри – на перилах парадной лестницы. По ней сейчас ходят послы Новой Зеландии и их гости. А когда-то ходил Миндовский. Интересно, что особняк строили не для него – он купил его уже готовым. Это была бизнес-модель известного предпринимателя своих времен Якова Рекка. Мы уже слышали про него в этой книге. Вот и здесь он сработал по своей привычной (но новой для москвича) схеме. Он заказал постройку особняка у одного из лучших архитекторов всей Москвы – Льва Кекушева. А потом готовый проект продавал. Клиента на этот шедевр искали долго. Наконец-то особняк купил купец-старообрядец Иван Миндовский. Денег у него было куры не клюют. Он владел внушительной частью Товарищества на паях Волжской мануфактуры бумажных и льняных изделий. Предприятие его процветало в городке Вичуга Костромской губернии. Как он раскошелился на такой особняк – загадка, так это было не похоже на состоятельного купца. Про него рассказывали такой анекдот. Говорили, он все свои грузы отправлял пароходами общества «Самолет», а взамен выпросил себе бесплатный проезд на их пароходах. При этом, находясь на пароходе, никогда ничего в буфете не покупал, брал только бесплатный кипяток, а всю еду приносил с собой в узелке. Остается только надеяться, что приобретение Миндовского на Поварского радовало купца и он смог оценить старания архитектора Кекушева. А радоваться здесь было чему. За особняком – конюшня со скульптурной головой коня. В самом особняке – овальные эркеры, коробочки мака в чепчике декора, им вторят лорелеи и листочки. Ворота повторяют форму крыльев бабочки, решетка заборчика причудливо выкована. И в интерьерах – оникс, радиаторное отопление, карельская береза, керамическая облицовка и трехметровый витраж с жар-птицей. Комнаты все были устроены в разных стилях. Одна из них – зимний сад, с окнами, украшенными орнаментами в технике кислотного травления. Считается, Кекушев был единственным, кто применил эту технику в Москве на тот момент. И сейчас четыре сохранившихся оригинальных стекла – единственные в городе, сделанные тогда в такой технике. Это было роскошно даже по меркам времени и по меркам Поварской. Экономный купец со склонностью к роскоши прожил в особняке всего несколько лет. Он умер в 1912 году, оставив здание своим детям. Вскоре грянула революция. Особняк через пару лет после изменившего все события отдали посольству Швеции, а еще почти через полвека – Новой Зеландии.

Но купцы – это один уровень, купеческих особняков в Москве много. А вот княжеские – на вес золота (или дворянского титула). Поварская может похвастаться и таким. Чуть ли не соседями Ивана Миндовского были князья Светополк-Четвертинские. Немного ностальгирующий по французским замкам особняк для них построил незаслуженно мало известный архитектор Бойцов. Княжеская жизнь сильно отличалась от купеческой. Даже встретив князя на улице, вы бы сразу поняли, кто перед вами, пусть он и в повозке. Князья ездили на каретах, закрытых со всех сторон. Долгое время недворянам в каретах ездить было просто запрещено. Модным среди князей было, чтобы на карете стоял арап. Их называли али.

Арапы (именно так – через «п») высоко ценились среди придворных слуг. К ним обычно хорошо относились, у них была красиво сшитая богатая одежда. Их ежегодное жалование могло достигать 600–800 рублей, и это при том, что обычный рабочий мог получать около 20–30 рублей. Арапы, если служили при императорском дворе, всегда следовали за двором. Это называлось придворнослужащие «подвижного состава». Во дворцах они обычно дежурили у внутренних дверей дворца и могли провожать гостей к кабинету, где тех ожидал император. Еще одной интересной обязанностью арапов была закупка подарков на Рождество. Это было чем-то вроде символа подношения даров волхвами. В обычной княжеской жизни роли арапов были не так четко регламентированы, но их статус все равно был высоким. Взглянув на особняк князя, вы бы тоже сразу поняли, что это жилище не купеческое – над входом у князей Святополк-Четвертинских был герб с Георгием Победоносцем, поражающим дракона, полумесяцем, пронзенным мечами, и шестиконечная звезда. Герб сбили позже, в советское время.

Чтобы быть князем и иметь право на все это, Святополк-Четвертинским нужно было сначала доказать, что они ведут свой род от Рюриковичей. Спохватились они поздно – при Николае I. Никаких документов, подтверждающих происхождение от Рюриковичей, у них не было. Но каким-то чудом они смогли убедить императора признать их титул на абсолютно несуразных основаниях: мол, когда они жили в Петербурге, Святополк-Четвертинские уже пользовались княжеским титулом, а из-за того, что в Польше, где они жили, при смерти его отца был какой-то бардак, документы они получить не смогли – так что признаем их князьями! К слову, уже в наше время провели анализ ДНК и выяснилось, что никакого отношения к Рюриковичам Святополк-Четвертинские не имеют.

Борис Святополк-Четвертинский, владелец особняка, был интереснейшим персонажем: картежник, отставной генерал, известный коннозаводчик, большой любитель поставить крупную сумму на скачках, охотник. На охоту он ездил в Индию и Африку. Тогда поездки на охоту в Африку были популярны среди английской знати. Возможно, для Святополк-Четвертинского это было что-то вроде нетворкинга. Аристократия тогда охотилась, конечно, не для пропитания, а из спортивного интереса. Это означало, что у них не было цели убить животное, иногда достаточно было просто ранить – а это, возможно, еще хуже. Обозленные раненые тигры потом могли нападать на людей. Возвращаясь из таких приключений, Борис Святополк-Четвертинский, бывало, щеголял в индийской белой каске.

Князь лишился дома и куда-то пропал так же загадочно, как и жил. То ли он проиграл дом в карты, то ли просто продал. То ли умер в Москве, то ли уехал, поддавшись золотой лихорадке, в Йоханнесбург – этого мы точно не знаем. Но дом перешел к графу Олсуфьеву, тоже генералу. В отличие от князя, он коней не разводил, но на них ездил – кавалерист. В момент приобретения особняка он уже был пожилым человеком, верхом его увидеть было большой редкостью. Он увлекся литературой, изучал древнеримских поэтов, написал ценный труд по Марциалу и смешил своим видом очевидцев.

«Графиня походила на маркизу XVIII века, супруг ее был лыс, пухл и глух, как тетерев. Когда надевал он свой гусарский мундир, сабля его, больше, чем он сам, волочилась по земле с адским грохотом. Потому графиня вечно тревожилась за его саблю в церкви».

По воспоминаниям Феликса Юсупова

А что же это за особняк, в котором жили наши герои? Загадочный архитектор Бойцов, о котором мы почти ничего не знаем, и даже фотографий которого не найти, строил его в, пожалуй, свой самый плодотворный период. Впечатлившись увиденными во время своего большого путешествия по Европе итальянскими и французскими замками (он тогда только женился и справлял медовый месяц), что-то подобное Бойцов стал строить и в России.

Французский ренессанс, перенесенный в московский февраль, смотрелся удивительно. Десятки «замков», построенных архитектором-загадкой, смотрятся особенно необычно, с учетом того, что Бойцов никогда не оканчивал архитектурного факультета и не получал разрешения на стройку. Он – выпускник художественно-декорационного факультета. Но каким-то образом он решил эту проблему, и на проектах встречается «проектировал и строил», а рядом – подпись Бойцова.

Художественно-декорационная база дает о себе знать. Постройки Бойцова всегда щедро декорированы и сделаны с тонким вкусом и чувством стиля. Зачастую они обставлены мебелью с фабрики Павла Шмидта, с которым они, вероятно, подружились еще в училище. А после женитьбы Бойцова они стали еще и родственниками. Жена Бойцова приходилась Шмидту сестрой. Таланты и связи Бойцова ярко проявились в этом особняке на Поварской. Снаружи – отделка двумя цветами кирпича и тарусским мрамором. Мрамор, к слову, в Тарусе – скорее известняк, но из Италии везти все же было дороговато. Внутри – всюду панели из резного дуба. Колонны в одном из залов, по легенде, сделаны были из контрабандного сандалового дерева. В нескольких комнатах – камины. Их в княжеские и графские времена использовали для отопления, хотя топить дом камином – это жутко неэффективно. Чтобы как-то это скомпенсировать, в стенах провели специальные трубы, горячий воздух проходил по дому и согревал его более-менее равномерно. Большей частью мебель, конечно, сделали на фабрике Шмидта.

После революции владельцы особняка Олсуфьевы уехали в Италию, а особняк национализировали. Сначала в него въехала Академия вольной духовной культуры Бердяева, их миссия была – продолжать жизнь русской духовной культуры, которая революцией, по мнению Бердяева, была низвергнута. Позже НКВД закрыло академию, Бердяев благоразумно сел не в тюрьму, а на «философский пароход», в особняк въехали сотрудники подотдела детских учреждений при ВЦИК и, наконец, в 1932 году – Центральный дом литераторов. В лучшие годы Дома литераторов здесь можно было встретить за чашечкой кофе Твардовского, Зощенко и Окуджаву. Здесь травили Пастернака. Здесь шутили как можно и (потише) как нельзя. Здесь стриглись – при Доме литераторов была легендарная парикмахерская с цирюльником Моргулисом, который стриг и приговаривал: «Я вас не стригу, я вас рисую!»

Здесь расписывали стены – в одном из более новых залов, примкнувших к старинному особняку, все стены исписаны известными поэтами и прозаиками. Рождественский: «Если тебе надоел ЦДЛ, значит, и ты ему надоел». Кирсанов: «Съев блюдо из 8-ми миног, не мни, что съеден осьминог!» Вознесенский: «Средь индюков и аллигаторов приятно видеть литераторов».

Сейчас ЦДЛ разделился на две половинки: в новой – до сих пор Дом литераторов, а в старой, в особняке, – ресторан с открытым лишь для немногих вторым этажом.

Арбат

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• В «Праге» подают «мемные» блюда по мотивам хитов Гоголя.

• Цой жив! (Но это не точно.)

• В Москве снова разрешают шутить.

УАрбата есть какой-то флер былой интеллигентности. Когда сейчас гуляешь по улице, его уже не чувствуешь, здесь сплошь туристы, сувенирные магазины, картонные лидеры мировых держав и уличные музыканты. Но когда про Арбат читаешь, кажется, что в Москве это был какой-то особенный закуточек: со своими людьми, системами координат и разговорами.

Здесь, в старых переулках за Арбатом, Совсем особый город…

И. А. Бунин

Но, наверное, главным ретранслятором этой атмосферы стал Булат Окуджава, певец Арбата и его житель: «Ах, Арбат, мой Арбат, ты – моя религия…» – пел бард. Арбат, что у Бунина, что у Окуджавы, – это, конечно, не сама улица, это весь район, с его переулочками, ныне закрытыми тайными ходами, и уютными закуточками, оставшимися еще какими-то неполными отголосками. Квинтэссенцией арбатского уютного закуточка стала, пожалуй, картина Поленова «Московский дворик». Москва здесь неузнаваемая: наполовину сельская, наполовину деревянная, зеленая, с курами и конями. Сейчас на месте деревянного домика на картине – школа номер 1231, а церковь, та же самая, – так и стоит. Но началось все не с Бунина, Окуджавы и Поленова.

Началось все вот с такой фразы: «Погорел совсем на Орбате Никифор Басенков». Да, вот так в летописи впервые упомянут Арбат. Почему улица и район так называются, никто толком не знает. Самая распространенная версия – про телеги.

Арба – тюркское слово для телег. А здесь как раз неподалеку был Колымажный двор, где их делали. Ну, ничего, что Колымажный двор появился позже первого упоминания «Орбата». Другие версии подходят еще хуже: то ли это от арабского «рабад» – пригород, то ли от русского «орьба» – пахота. Арбатом тогда называли вообще территорию современной Воздвиженки. А на месте нынешней улицы было незаселенное всполье. Но во времена Ивана Грозного Арбат – уже улица, здесь появляется Стрелецкая слобода. Чуть позже к ним присоединились Конюшенная и Плотничья слободы. А рядышком – маленькие Иконная и Царицына слободки. Арбат пытались переименовывать. Алексей Михайлович издал указ – Арбат становится Смоленской улицей. Официально – да, целый век Арбат был Смоленской улицей. Но москвичи этот указ старательно игнорировали в течение нескольких поколений. Как раз примерно тогда, когда уже новый царь сдался и переименовал Арбат обратно в Арбат, улица выгорела. Ее расширили, и из непрестижной окраины она превратилась в желанную среди аристократии. Здесь поселились Долгорукие, Шереметевы, Трубецкие, Голицыны – crème de la crème. Арбат тогда ощущался все еще хоть и богатой, но спальной окраиной. Небольшие домики и особняки в стиле ампир, сады, практически ни одного магазина. Здесь был свой тихий мирок. После наполеоновского пожара в духе Арбата мало что изменилось. Как писал современник: «Большая часть дворянских фамилий живет на Арбате…» На улице тогда начали бывать или даже селились: Гоголь, Салтыков-Щедрин, Чехов, Пушкин… Арбат к концу золотого века русской литературы становился все более разнообразным. Купцы разбавляли слишком уж однородный Арбат. Они принесли с собой целый обоз всевозможных новинок, встормошивших засыпавший район: рестораны, магазины, доходные дома, гостиницы. Теперь здесь, спустившись на лифте с последнего этажа доходного дома-тучереза, можно было прогуляться до знаменитой булочной Филиппова, заглянуть по пути за конфетами Эйнема (будущий «Красный Октябрь»), а потом, почему бы и нет, – за вином от Шустова. Все это мы попросим отправить позже на дом, а сами пойдем отобедаем в трактире «Прага».

«Прага» или «Брага»? Когда «Праге» было еще далеко до фешенебельного ресторана, она была простым трактиром, в который приходили поесть и выпить извозчики. Они-то и придумали эту шутку – называли трактир «Брагой», так и понятнее, что там внутри, и московскому уху привычнее. А так с чешской столицей ресторан не связывало абсолютно ничего, просто в Москве была такая мода: называть трактиры и рестораны как европейские столицы.

Прогулявшись по городу, можно было за день посетить «Берлин», «Париж», «Вену», «Дрезден», ну и «Прагу» в придачу. Так бы «Прага» и оставалась пристанищем для усталых извозчиков, если бы не досталась однажды купцу Тарарыкину. Почему-то по поводу именно этой смены владельца стала в Москве популярна легенда о том, что Тарарыкин, мол, выиграл трактир в бильярд. Ничего об этой роковой для «Праги» партии мы не знаем, но с Тарарыкиным заведение преобразилось.

Из трактира оно превратилось в ресторан. Половые в рубахах сменились официантами во фраках, кухня из простой, обильной и грубой превратилась в изысканную и дорогую, а донышко тарелочек украсила надпись «Привет от Тарарыкина!». Гурманы воровали тарелочки себе на память, а Тарарыкину только того и надо было – реклама! На Новый год сувениры дарили уже официально. Традиционно здесь закатывали праздненства военные, а каждая посетительница праздника получала, к примеру, веер с видами ресторана, надушенный французскими духами, – таким был сувенир в 1911 году. Устраивали тематические обеды. Например, здесь праздновали открытие памятника Гоголю с блюдами, названными по «мемам» из произведений писателя: окорок «Бурой свиньи, съевшей прошение Ивана Никифоровича», бараний бок «А-ля Собакевич», суп в кастрюле «Прямо из Парижа». Здание тоже трансформировалось, даже дважды. И оба раза под руководством влиятельнейших архитекторов своего времени: сначала Кекушева, а потом Адольфа Эрихсона – автора особняка Леман и Центральной телефонной станции. В ресторане появилось зонирование, необычно для того времени: 6 залов, 18 отдельных кабинетов, 2 буфета, зимний сад и, конечно, 4 бильярдных комнаты. В одни залы отводили пришедших на деловую встречу, в другие – на романтические свидания, чтобы одни другим атмосферу не портили. Здесь можно было оставить приличную сумму на обед: 2–3 рубля – около 10 % от оклада среднестатистического рабочего. Гиляровский вспоминал, что особенно шикарны были расстегаи «пополам» – из стерляди с осетриной, а бильярды были и вовсе чуть ли не лучшими в городе. К Тарарыкину ходил не один летописец московского быта, с ним там видеться могли: Блок, Чехов, Репин, Шаляпин, Лев Толстой. Борис Зайцев называл «Прагу» «сладостным магнитом» – и был прав, сюда тянуло цвет московского бомонда. Толстой вообще здесь организовал публичные чтения своего последнего романа – «Воскресенье». А Репин закатил вечеринку в честь восстановления его картины «Иван Грозный и сын его Иван». Бунин здесь отметил получение Пушкинской премии – престижнейшей дореволюционной награды в сфере литературы. А потом написал: «Весна семнадцатого года. Ресторан “Прага”, музыка, людно, носятся половые. Вино запрещено, но почти все пьяны. Музыка сладко режет внутри». Весна, лето, осень… И тогда, в октябре, мир перевернулся. «Прагу» вскоре национализировали, закрыли, а потом снова открыли – как эталонную столовую Моссельпрома. Того самого, для которого Маяковский придумывал лозунги вроде: «Нигде, кроме как в Моссельпроме». А пару раз и самой «Праге» перепало.

Здоровье – радость, высшее благо, В столовой Моссельпрома – бывшая «Прага». Там весело, чисто, светло и уютно, Обеды вкусны и пиво немутно!

Сюда, в образцовую столовую, водил в «Двенадцати стульях» Киса Воробьянинов Лизу. Уже в нелитературном мире столовую посещали литераторы и прочие люди культуры: Маяковский, Есенин, Горький, Родченко. Здесь подавали комплексные обеды, впервые в Москве доставляли еду на дом или по месту работы по предварительным заявкам. Но столовая продержалась недолго, по Новому Арбату пролегла правительственная трасса, и, возможно, кого-то такое соседство напрягало. Столовая стала закрытой. Теперь в ней трапезничать могли только сотрудники НКВД по предъявлению удостоверения. Из зеркального зала выгнали Всесоюзное общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев – они когда-то боролись против царской власти, за что были во времена империи наказаны. В 1930-е они не понравились и строю, за который они боролись. Их в большинстве своем расстреляли. Соседствовали со столовой НКВД теперь: библиотека, книжный магазин и кинотеатр «Темп». Но «Прага» пережила и это время. Сталин умер, и в 1955 году «Прага» открылась вновь. В одном из залов, «Чешском», подавали чешские и околочешские блюда: кнедлики, суп по-чешски, шпикачки, салат «Прага» и прочие произведения чешского и советского кулинарного искусства, зачастую приготовленные из продуктов, специально привезенных из Чехословакии.

В год второго открытия «Праги» на работу вышел тогда еще 16-летний потомственный кондитер Владимир Гуральник. Это он создал еще одну, третью, «Прагу», возможно переплюнувшую в популярности предыдущие две, – торт! У торта были две причины стать хитом: вкус и базовый набор ингредиентов, позволявший готовить его даже в условиях жестокого дефицита. Чтобы приготовить «Прагу», нужно всего-то: мука, сахар, какао-порошок, сливочное масло, сгущенка да повидло. Поначалу торт сам был дефицитом, готовили его только в кондитерском цехе «Праги». За ночь успевали сочинить лишь полсотни – сто экземпляров. Где-то треть «Праг» были огромными – по 2 килограмма каждая, остальные – поменьше, «всего-то» по килограмму. Вскоре «Прага» перестала справляться с популярностью «Праги», ведь им еще нужно было производить «Птичье молоко» (тоже изобретенное Гуральником) и еще 33 вида тортов. «Прагу» оформили в ГОСТ и отдали на производство кондитерским заводам по всему Союзу. Интересно, кстати, что патенты на кулинарные изделия в СССР в целом не существовали, поэтому «Прагу» могут до сих пор готовить на любом заводе. А ресторан в конце 2010-х закрылся на реконструкцию и ждет нового витка своей судьбы: наполнение «Праги» решается, согласуется, меняется и в целом – в сладком шоколадном тумане.

Дух Арбата в каком-то смысле балансирует между культурой околоаристократического пафоса и неподдельного прямолинейного андеграунда.

Главным проявлением последнего стала самая нестандартная достопримечательность улицы, одна из немногих стен (вместе с собратом – осколком Берлинской), которым дозволено быть покрытыми граффити. Это – стена Цоя. Как Цой превратился в миф о непокорности, внутреннем бунте и дороге к свободе, так и стена, ее рождение, жизнь и будущее – тоже миф. По главной легенде, почти сразу после смерти Цоя на стене здесь появилась надпись: «Сегодня трагически погиб Виктор Цой». Мгновенно прилетел первый комментарий: «Цой жив!» С тех пор стена превратилась в подобие стены в известной соцсети. Бесконечная лента комментариев, перекрывающих друг друга: строки из песен, портреты (хоть любительские, хоть профессиональные – но всегда с душой), высказывания, имеющие и не имеющие отношение к изначально заданной теме: «Цой умер/ Цой жив». Так же, как Цой в этом дискурсе одновременно и жив, и мертв, так и судьба стены находится в пограничном состоянии: как говорят любители пинбола – в тильте. Она зависла на кромочке между нелегальным и легальным, официальным и бунтарским. Ее то хотят закрасить (а иногда и закрашивают), то хотят превратить в памятник регионального значения. Но стена Цоя, похоже, обречена оставаться в редком положении упавшего на ребро кубика. Закрасить ее нельзя под страхом бунта местных жителей, сделать официальным памятником тоже – это заморозит стену, а она в своей сути – живой организм. Стена должна постоянно меняться, отвечая многократно повторяемой в голос у стены и в тексте на стене мантре: «Перемен! Требуют наши сердца». Хотя реальная история рождения стены, может быть, чуть более древняя и берет свое начало из эпохи «до гибели Цоя». Неформалы Москвы оставляли с первобытных времен здесь записи о прибывающих издалека товарищах, информацию о полуподпольных «вписках» и «сейшенах» (концертах). Появление записи о Цое здесь стало как будто логичным продолжением давно заданной темы «треда», правда, несколько сместившим направление течения его русла. Быть может, когда-нибудь реставраторы будущего просветят сотни слоев аэрозольной краски и маркеров и увидят слово – которое было вначале.

Почти невидимым и уж точно несанкционированным хранителем легенды Цоя является другая легенда – рыцарь на соседнем «Доме с рыцарями». По Москве стоят несколько таких рыцарей на домах и охраняют ее от злых чар темных колдунов и прочих катаклизмов. Почти все эти средневековые товарищи – дело рук и плод ума архитектора Дубовского. Он соорудил и этот доходный дом. Заказчиком стал Яков Филатов, а владелицей – его жена Анна. Скромный подарок от мужа жене, этакая сотня роз на широкую купеческую ногу. Дубовский, кстати, не первый раз работал для Филатовых. Как-то раз он уже перевернул для них рюмку с морепродуктами, построив «Дом с рюмкой» на Остоженке. А теперь вот поселил своих любимых рыцарей, стражей арбатской мифологии.

Для проникнувших за их несокрушимые забрала открывался целый многоуровневый аттракцион свежайших технологических «примочек». На высший этаж тут можно было вознестись, присев на кожаный диванчик в лифте. Сбежать вниз – хватаясь за дубовые перила на расфуфыренных балясинах чугунного литья. Свет не проникал в общественные помещения таким, какой он есть, он проходил через фильтр и облагораживался цветными витражами. В доме должна была безраздельно всевластвовать торжественная, пафосная атмосфера богатства и роскошной сверхстабильности. На весь дом – всего два подъезда. В каждом цветком от стебелька роскошной лестницы отходят многокомнатные квартиры с отдельными помещениями для прислуги.

Житель такого роскошного дома не всегда хотел далеко ходить по «опасным» московским улицам – а вдруг его взор, подобно взору принца Сиддхартхи Гаутамы, скользнет по нелицеприятному лубку московской бедности. Для тех, кто не любил далеко ходить, существовать можно было в рамках этого арбатского замка. Прямо в доме был один из лучших в городе детских садов и гимназия с особым, иностранным акцентом – здесь усердно преподавали иностранные языки. Засидевшись на классе французского, ученицы шли практиковать па и плие на уроки танцев, в которых над их неуемной энергией предводительствовала балерина Большого театра. В то время как на фасаде похихикивали рыцари, белочки, драконы и дама с собачкой. Дохихикались. В 1917 году дом национализировали. Но не лишили лифтов со скамейками и назначения. Здесь продолжали жить люди, но теперь – в тесноте, да не в обиде. Их уплотнили. Некогда эталонный контингент разбавился новым эталоном: революционерами, героями Гражданской войны, председателями казенных аббревиатур и партийными вождями. Им в тесноте было немножко более обидно, чем остальным, поэтому их зачастую селили в оригинальные неуплотненные квартиры. Рыцари на фасаде краснели, но ничего поделать не могли. Проблема начала решаться путем неестественного отбора.

В 1930-е начались репрессии, население дома редело, снова пополнялось путем экспорта с внеарбатных территорий, а потом снова редело. В 1975 году, когда репрессионная машина подзаглохла, жильцам пришлось потесниться еще разок – в дом въехало на полных парах Министерство культуры. По иронии судьбы оно с легкой министерской руки несколько перестроило здание, уничтожило львиную долю интерьеров, так что львы остались только на фасаде. В 1992 году неожиданно снова сменилась функция дома, и рыцари приютили у себя погорельцев. У Дома актера сгорело здание, и они переехали сюда, под драконье крылышко, за гордые рыцарские груди.

13 ноября 1921 года в уже атеистической Москве произошло чудо. «Чудо святого Антония» – первый спектакль Студенческой драматической студии МХТ на Арбате под руководством ученика Станиславского, Вахтангова. Вопрос «верю/не верю» в то время остро стоял не только на сцене, но и по отношению к театру, к Вахтангову, к будущему. Но спектакль понравился, театр получил право на существование. Вахтангов в качестве руководителя нового театра проработал буквально один сезон.

Уже в феврале 1922 года режиссер провел свою последнюю репетицию, а через 5 дней, без него, на сцене показали премьеру спектакля, выведшего театр на небосклон московской драмы, – «Турандот». Станиславский был в тот день в зале. Он не продержался и половины, он вышел из зала, взял извозчика и помчал к смертельно больному Вахтангову – поздравлять! Станиславский не продержался долго и в гостях у Вахтангова. Он вернулся досматривать спектакль, начало второго акта которого специально задержали в ожидании возвращения маэстро. «Турандот» навела шороху в столице. Стоя аплодировала студенческая молодежь, ликовали рабочие, в восторге кричали расфуфыренные нэпманы. Дело происходило как раз в разгар новой экономической политики, публика жаждала игривых, веселых, оптимистичных спектаклей – думали, что теперь-то заживем! Ходили на вечеринки и танцевали вальс «Турандот», благоухая промо-парфюмом «Принц Калаф». Вот так, кажется, двумя спектаклями, за один год, Вахтангов покорил Москву. Но это лишь вершина айсберга, в глубине под роковой кромкой 1921 года скрываются десятки других спектаклей. Еще одни – «Чайка», «Праздник мира» и «Росмерсхольм». Все эти постановки, отмечали современники, были не похожи друг на друга: как будто Вахтангов в каждой из них пытался переизобрести театр. И в итоге, кажется, у него получились. Арбатское здание после смерти режиссера получило его имя. Здесь ставили пока еще разрешенного Булгакова, Островского и Мериме.

Неожиданным подспорьем в архитектурной эволюции театра стала постановка пьесы «Виринея» в 1926 году – про стеснительную крестьянку, полюбившую солдата-большевика. Постановка понравилась Сталину, а это означало будущее. Театру выделили средства, и его здание наконец было достроено. Но творческая линия была уже четко задана, спектакли пошли как на подбор: про расслоение деревни во время Гражданской войны, про крейсер «Аврора». Случайно затесавшийся в ряды социального реализма «Гамлет» получил такой шквал критики, что в спешке самоликвидировался. От немецкой бомбы вскоре ликвидировалось и здание театра. В июле сорок первого, во время одной из первых бомбардировок Москвы, в театр попала бомба. После войны его пришлось построить заново. Заново выстраивали и репертуар. По сути, лирика и комедия оказались под запретом, и для театра это было сильным ударом – это была основа репертуара. Ставили «Молодую гвардию», антиамериканский памфлет и спектакль о преступных деяниях американских разжигателей войны. Чуть свободнее смеяться в театре вновь разрешили лишь за год до смерти Сталина, снова позволили ставить сатиру. Репертуар легчал и возвращался в своей идее к первоначальному. Сверкающим манифестом этого стала установленная в 1997 году позолоченная скульптура принцессы Турандот как символа спектакля, принесшего театру славу. «Принцессе» однажды отломали руку, с тем чтобы сдать на цветмет, но хотя виновников и не нашли, рука быстро «отросла» заново – и прекрасная принцесса своей легкой улыбкой радует и провоцирует на веселые выходки праздных арбатских прохожих.

Пятницкая

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Товарищ Землячка наводит страху на Замоскворечье.

• Москвичи заказывают в кабаке мерзавчик.

• Торговцы очень сильно ленятся, и это остается в названии улицы.

Пятницкая улица – в честь церкви Параскевы Пятницы, покровительницы торговли. Когда-то она была точкой притяжения района, а сейчас на ее месте портал в подземный мир – вестибюль станции метро Новокузнецкая, в постройке которого участвовал Гельфрейх, один из авторов Ленинской библиотеки. Когда-то, во времена, когда церковь еще стояла, даже впервые не упоминалась в связи с очередным московским пожаром, район вокруг Пятницкой был низкостатусным. Люди побогаче предпочитали селиться ближе к Кремлю и, главное, там, где не было ежегодных весенних наводнений и чуть более редких набегов кочевников с юга. Единственным плюсом жития здесь была близость главной дороги, ведущей на юг. При Иване Грозном статус Пятницкой поднялся. Царь разместил здесь стрелецкий приказ (что-то вроде современного МВД), и район стал хотя бы немного безопаснее. Чуть позже Москву окружили земляным валом, и тогда здесь стало селиться все больше людей. Среди них: монетчики (от них остались названия шести Монетчиковских переулков), толмачи – то есть переводчики (три Толмачевских переулка). После Стрелецкого бунта Петр I выселил из района Пятницкой стрельцов, здесь стали селиться купцы и иногда дворяне. Пятницкая стала обретать современные черты. Появились магазины, лавки, трактиры, рестораны, особняки. Чем севернее (ближе к центру) – тем больше. Там торговали исторически, еще во времена небезопасной Пятницкой с набегами и паводками. Это было что-то вроде ленивого продолжения торговли в районе Красной площади. Так местный торг и назвали – Ленивый торжок. Это означало, что торговали здесь, ленясь делать лавки, – прямо с возов. В Москве таких рыночков было много, один даже оставил свой отпечаток в топонимике, недалеко от Пушкинского музея есть улочка Ленивка. Также Ленивкой называли и северную часть Пятницкой. С появлением тут купцов улица, конечно, расцвела. Появились невероятные магазины, изящные доходные дома и уютные особняки. Здесь, в тихом Замоскворечье, любили жить адепты традиционного медленного, спокойного уклада жизни. При этом, хотя и желая жить на природе, как в деревне, откуда многие купцы были родом, они нанимали для своих московских жилищ лучших архитекторов.

Вот, например, особняк Коробковой авторства маэстро Кекушева. В основе – еще более старый дом, который Кекушев взял и преобразил до неузнаваемости. Причем дважды. Сначала он взял неинтересный семиоконный особнячок предыдущего владельца купца Тугаринова и достроил его. Фасад получился неожиданно в стиле неогрек. Объемы чуть-чуть расширились, появились башенка и изящная ограда. Причем в основе сохранились еще более старые своды Монье – интереснейшая вещь. Возможно, вы замечали в некоторых старинных московских особняках небольшие арочки, которые, как будто ни на что не опираясь, перекрывают какое-нибудь длинное и широкое пространство: коридор, подвал или проездную арку. При этом Монье не был архитектором, он был садовником и искал способ укрепить… кадки для пальм. Пальмы своими корнями давили на стенки и ломали их. Он решил сделать кадки из бетона и для пущей крепости укрепил железными обручами. Так родился первый железобетонный объект – горшок. Вскоре Монье запатентовал множество сопутствующих изобретений, а другие инженеры улучшили его технологию, чтобы в итоге получить современный железобетон. Своды, названные именем Монье, при этом не всегда сделаны из железобетона, они вполне могут быть и кирпичными, а к Монье они, возможно, не имеют никакого отношения – нет доказательств, что он был первым, применившим эту технологию, но название с его именем будет встречаться нам очень часто. То, как Кекушев перестроил особняк, всем очень понравилось, его хвалили и говорили, что это лучшее его творение.

Но купцу Коробкову этого показалось мало. Он снова нанял Кекушева, чтобы тот еще увеличил особняк и почти полностью переделал его в новом эклектичном стиле. На этот раз Кекушев работал с архитектором Шуцманом, который потом еще не раз будет помогать Кекушеву на его проектах. Кекушев здесь в три раза увеличил объемы особняка, фасад щедро сдобрил лепниной и рустовкой, даже технологические решения красивы. Посмотрите, например, на окна. Они же сами по себе – ритм и музыка. Здесь можно насчитать пять окон различных форм и размеров. Одно, необычное, в форме эллипса, прячется сбоку, а другое, самое большое, на фасаде – это для кабинета хозяйки. Оттуда анфиладой проходили: викторианская гостиная, столовая, буфет, кабинеты, большой зал, будуар, спальни, кухня и зимний сад с пальмами (хочется думать, в железобетонных кадках Монье). Хозяева особняка, Трифон и Ольга Коробковы, были интереснейшими людьми.

Трифон Коробков был маклером Московской биржи, владельцем кирпичного завода и бумажного производства, потомственным почетным гражданином. Коробковы были открытыми, интересующимися искусством и московским обществом людьми. Сын Коробкова занимался живописью, дочь играла в театре Вахтангова. В гостях у них бывал Владимир Гиляровский. А портрет Ольги Коробковой писал художник Герасимов. Тогда он еще любил солнце и красивые тени на лицах своих моделей, но позже прославится своим портретом Сталина и Ворошилова в Кремле, который шутливо называют «Два вождя после дождя». А в дореволюционные годы, представьте себе, он, даже и не мечтав о таком будущем, усаживал дочь Гиляровского в нужном ракурсе в саду загородного владения Коробкова. Трифон Коробков в духе великих меценатов Третьякова и Мамонтова старался поддерживать художников и коллекционировать – тогда это было модно. Ставку он сделал на молодых художников вроде Герасимова. Но мир изменился, Герасимов взлетел до недосягаемых высот, а семья Коробковых пала. Особняк отдали под детский дом № 28. После он оказался в ведении Академии наук, а с 1960-х здесь посольства. Сейчас – Ганы.

Усадьбу фон Рекк москвичи частенько называют «Домом со львами». Ну и правда, две хищные кошки лежат перед тем, что кажется главным объемом особняка. Один лев спит, другой бдит. А между ними – хитрость. Хитрость заключается в смелой идее архитектора Шервуда. Весь визуальный акцент он перенес с длинного главного фасада на выступающий боковой. Такого в Москве еще не видели! Кто же заказчик? А его и не было по сути! Отсюда и взялась такая смелость. Дом построили в рамках проекта Московского торгово-строительного общества – они строили доходные дома и особняки, а потом уже готовыми их продавали. Они нанимали лучших архитекторов, а потом давали им почти полный карт-бланш: строить можно было как угодно, сколь угодно смело и необычно – лишь бы это выделялось, лишь бы это хотели купить. Этот особняк стал одним из первых таких проектов общества. И, конечно, успешным. С такой архитектурой долго ждать покупателя не пришлось. Первое время особняк был записан на супругу владельца этого строительного общества – Вильгельмину Рекк. Записывать недвижимость на супругу – давняя купеческая традиция, и Яков Рекк ей следует. Вскоре особняк выкупил Петр Стахеев, а через несколько лет – коммерсант (а сейчас сказали бы – бизнесмен) Николай Суханов. Он владел домом до самой революции. Тогда за коринфскими колоннами, в мавританских, зеркальных и барочных залах поселился Замоскворецкий райком партии, секретарем которого вскоре стала товарищ Землячка. Землячку, устроительницу красного террора, нервную и вспыльчивую женщину, боялись, кажется, все. Ей даже прозвище дали – Демон. Но даже у демонов есть конец, Землячка ушла. Союз распался. А в подпорченных в 1930-е интерьерах неожиданно оказалась Федеральная служба исполнения наказаний. Рекку такое и не снилось.

В самом начале улицы Пятницкой есть дом номер 1/2. А у дома – крыльцо. На крыльце двуглавые орлы и надпись: «Т. д. П.А. Смирнова». Торговый дом того самого Смирнова, чье имя вы могли и сегодня видеть на этикетках водки. Петр Смирнов за свою жизнь прошел путь от крепостного до поставщика двора Его Императорского Величества и двора короля Швеции. Вот уж действительно – жизнь, достойная сценария для фильма про историю успеха. Всего через три года после того, как он получил вольную и открыл свою первую винную лавку, он расширился до того, что построил здесь, возле Чугунного моста (в него перетекает Пятницкая), свой первый маленький водочный заводик, переоборудовав под него какой-то подвал. На нем работали всего 25 человек. Но Смирнов сразу определил главный принцип своей работы, который и стал, пожалуй, главной причиной его успеха: «Давать лучшее, вырабатывать продукты из первоклассного русского материала и не жалеть средств и затрат на усовершенствование аппаратов производства». Смирнов постоянно расширял свой бизнес.

Вскоре в его владении были уже несколько ренсковых погребов в Москве. Ренсковый погреб – это искаженное на русский манер «рейнский погреб». Так называли лавки и магазины, торговавшие алкогольными напитками навынос. Рейнскими их называли потому, что первоначально они имели право торговать только иностранными винами, а бо́льшая их часть шла из региона Рейна. Но вскоре в таких погребах стали торговать и напитками русского производства: пивом, медом (медовухой) или, например, водкой Смирнова.

Торговля алкоголем в Российской империи была достаточно жестко регламентирована. Тот факт, что частные лица вообще торговали алкоголем, уже был очень либеральной ситуацией по меркам времени.

Торговать иностранными напитками можно было не во всех типах заведений. Например, в винных лавках, корчмах и ведерных лавках этим заниматься было нельзя. Налагались ограничения на объем продаваемой продукции, причем, как ни удивительно, – в меньшую сторону. Например, в ведерной лавке нельзя было продавать спирт или водочные изделия в объеме менее четверти ведра, это где-то три литра. Винные лавки вообще должны были даже построены быть по определенному принципу. В них должны были быть двери и окна, в них могла быть только одна комната, которая не могла быть соединена никаким образом с другими. Мебель могла быть любой, если только это не стойка или полки – их в винной лавке иметь было нельзя. Продавать алкоголь в таких лавках можно было только в запечатанных заранее бутылках объемом не менее 1/40 ведра – это примерно 307 миллилитров. Такая мера измерения называлась «косушка». Были и другие меры измерений. Например, четверть ведра называли «гусь», причем в женском роде, например: одна гусь. А древний стопарик, 1/100 ведра, называли «мерзавчик». Вино, кстати, в то время могло быть во много раз крепче нынешнего – сорокапроцентное! Вино не обязательно было виноградным, могло быть хлебным или хоть картофельным. Именно картофель в России был главным сырьем для производства спирта. 40 градусов, которые до сих пор остались в водке, тоже не случайность. Вопреки легенде, их выдумал не Менделеев. Это был указ российского правительства.

Дело в том, что каким-то чудом водка, имевшая у производителя одну крепость, к покупателю приходила уже с намного меньшей крепостью… По указу крепость была регламентирована – в водке должно было быть 40 градусов. Плюс-минус два градуса закладывали на погрешность тогдашних измерительных приборов. Сами ренские погреба тоже были регламентированы. Например, нельзя было продавать больше трех ведер крепких напитков (это примерно 37 литров), зато можно было неограниченно торговать вином. Но только если ваш погреб не в сельской местности и сейчас не воскресная служба – тогда продавать любой алкоголь запрещалось. Зато у ренских погребов было еще одно очень большое преимущество, которое, уверен, привлекало Петра Смирнова. Они не должны были платить налоги!

Петр Смирнов стал богатеть все больше. Он вскоре выкупил еще один завод на Пятницкой улице, а потом и дом на углу Пятницкой и Обводного канала – тот, на который мы сейчас мысленно смотрим. Он перевез в него свой водочный завод и один ренсковый погреб. И сам он стал тут жить на втором и третьем этажах, чтобы лично контролировать производство – главным для него оставалось качество продукции. Вариантов производимого Смирновым вина была уйма: «Вишневая водка», «Нежинская рябина», «Финь-Шампань» и знаменитое «Столовое вино № 21», производимое Смирновым по особой запатентованной технологии. № 21 оно – исключительно потому, что это был двадцать первый разработанный Смирновым напиток. Но качество продукции, как известно, не равняется высоким продажам. Смирнову нужно было придумать маркетинговые приемчики, которые убедили бы покупать столовые вина именно у него. Одним хитрым приемчиком стали нанимаемые им «агенты» – обычно из студентов, которые были не прочь подзаработать. Они ходили по московским кабакам и требовали «Смирновку». Если им ее не давали, они устраивали дебош, кричали, ругались и говорили, что без «Смирновки» этот кабак ничего не стоит и они сюда больше никогда не вернутся. Чем спорить с оравой громких студентов, владельцам кабака было проще закупить партию столового вина у Смирнова.

Обычно из 400 позиций ассортимента выбирали то самое «Столовое вино № 21», № 20 и «Нежинскую рябину», которую делали из рябины исключительно из села Невежино. Этот сорт не давал горечи. Невежинская рябина превратилась в Нежинскую, отразив нежный вкус смирновской рябиновки, на который делался акцент в его рекламе. В одной газетной врезке Смирнов убеждал, что его рябиновка идеально подойдет тем, кто не любит водку. А у сделавших глоток нежной «Нежинки» разыграется аппетит, и съедят они не один обед, а целых два! Чем не повод закупиться партией «Нежинской рябины» для какого-нибудь трактира. Самые популярные напитки Смирнова ориентировались на небогатое и зачастую необразованное население. Не всех из них можно было в чем-то убедить текстом газетных реклам или самохвальными надписями на этикетках – эти клиенты не умели читать. Поэтому Смирнов поместил на этикетку изображение этого своего дома на Пятницкой – чтобы даже неграмотный человек знал, где покупать «Смирновку».

Бутылки порой делались в форме медведей, башен, кувшинов или карасей – на семи (!) стекольных заводах по всей Российской империи. Не знаете, как называется ваш любимый напиток? Да попросите просто вот того коричневого медведя.

Смирнов становился дико известен. Он получил статус купца первой гильдии. Его признали поставщиком двора Его Императорского Величества. Его продукцию особо отметили на Всемирной выставке в Вене. А Александр III дал ему и его семье звание потомственных почетных граждан. Петр Смирнов платил только акциза в государственную казну пять миллионов рублей в год. Но, видимо, этого было мало, и Российская империя решила ввести государственную монополию на продажу столового вина.

Правительство запатентовало то, что стало с этого момента «русской водкой»: хлебный спирт и вода в пропорции 40/60. Эта казенная водка стоила совсем мало, а любую другую обложили серьезными пошлинами. Алкоголь стал приносить стране около четверти всех ее доходов! В некоторое время это было самой большой статьей доходов страны. В то время как выпуск продукции Смирнова упал в 15 раз. Но он не унывал. К моменту смерти он все еще обладал колоссальным состоянием: то ли 8, то ли 15 миллионов рублей. В завещании он все это распределил между членами своей семьи. Но и о рабочих своих не забыл.

Все работники с зарплатой менее 1000 рублей в год получили по месячному окладу. Щедро, но сотрудники Смирнова, должно быть, уже привыкли к хорошему отношению. Для многих работать у Смирнова было мечтой. Смирнову приписывается принцип «Счастливый рабочий – эффективный рабочий». Но даже если он этого никогда и не говорил, принципу он следовал. У рабочих было хорошее жалование. Для них строили больницы и жилье. При самом большом доме, в котором могли жить 200 семей, были баня, аптека, детский сад, ясли и медпункт. Штрафы за какие-то ошибки на производстве были очень низкими. Немудрено, что когда Российскую империю захлестнула волна забастовок, заводы Смирнова к ней не присоединились. Его рабочим нечего было бастовать – их все устраивало.

Смирнов не забывал и о благотворительности. Он был агентом Комитета о просящих милостыню по Пятницкой части. Финансировал Александро-Мариинское училище. Поддерживал начальное училище ведомства Московской дворцовой конторы и Московскую глазную больницу – одну из старейших глазных клиник в мире! Оплачивал обучение нескольких воспитанниц Елизаветинской женской гимназии и стипендии лучших учеников и учениц. Строил и ремонтировал храмы. При такой продуктивности и энергичности несложно догадаться, что основатель огромной алкогольной империи Петр Смирнов был трезвенником. Максимум он мог пригубить свою продукцию или продукцию конкурента, чтобы убедиться в том, что все технологии соблюдены верно, и проверить, не обошли ли его в чем-нибудь другие производители. После смерти Смирнова бизнес перешел его сыновьям. С началом Первой мировой Николай II ввел сухой закон. Смирновы не сдались и в этот раз, переключились на производство безалкогольных напитков. Правда, уже через четыре года их производство национализировали. А в 1930-е бренд и вовсе продали за рубеж, где он превратился в известное ныне «Смирнов» на латинице и с двумя f на конце. Кстати, интересно, что самый продаваемый их напиток – все тот же № 21.

За кольцом

«Новая Москва»

Это – история о том, как орлы сменились звездами. Москва превращается из просто яркого города в одну из мировых столиц. Меняется полностью уклад жизни. Одни теряют все, другие обретают то, о чем не могли и мечтать. Эксперименты над жизнью, бытом, архитектурой, пространством, человеческими отношениями и идеями.

Все подвергается сомнению, старое отвергается, а потом переосмысливается. Серость становится модной, геометрия превозносится выше ремесленного мастерства,

Греция восстанавливается в правах основы архитектуры, но вырастает до немыслимых древними греками масштабов. Москва покрывается экспериментальными домами-коммунами, фабриками-кухнями, сталинскими высотками с путеводными звездами на шпилях, Москва-река одевается в гранит.

Советский человек подчиняет себе буйство московской природы и берет ее в железобетонные рукавицы. Автомобили, автобусы, электрические поезда трансформируют город, меняют его потребности и масштабы. Москва растет еще быстрее, чем раньше, вбирает в объятия своей непреклонной любви села, деревни, слободы, леса, древние курганы вятичей. Панельное домостроительство сменяет избы и бараки. Лошади перемещаются под капот в виде лошадиных сил. А кольцо кремлевской стены находит свое отражение в кольце МКАДа.

Москва в этой главе совершает историческую мертвую петлю и возвращается на точку начала, где буйная купеческая энергия и власть формируют город вместе, то туда, то сюда перетягивая одеяло. Москва выросла большей, чем мог мечтать Долгорукий, но сохранила свою суть: сочетание несочетаемого. Жесткость и свобода, красота и уродство, древность и передовые идеи, сила и гостеприимство. Москва превратилась в мегаполис мирового масштаба.

Лесная улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Паустовский проверяет билетики в трамвае.

• Илья Голосов думает, что здание – это живой организм.

• Грузин Каландадзе торгует фруктами и сулугуни себе в убыток, но это – нормально.

Лесная улица, лес – конечно, связь есть. В XIX веке тут хранили лес и торговали им. Здесь были склады и рынок. Но в историю Лесная вошла как трамвайная улица. Именно сюда тянулись рельсы первой постоянной конной железной дороги. Здесь, на месте нынешнего Гастроцентра, открылось первое депо для вагончиков, которые тянули кони, – конок. Позже, когда лошадиную силу заменили на электрическую, депо стало первым трамвайным. А по Лесной улице прошла первая трамвайная линия Москвы. Далее история Лесной стала двигаться по трамвайным рельсам. Здесь революционеры переворачивали трамвайные вагоны, устраивая баррикады. Здесь построили в ранние советские годы одно из величайших конструктивистских зданий мира – ДК им. Зуева, названное в честь работника соседнего трамвайного депо, тоже революционера. Здесь останавливали и возрождали трамвайное движение уже в наше время. Трамвайного на Лесной оказалось исторически больше, чем лесного.

Точка отсчета – то самое депо. Представляете: садитесь вы в трамвай, а вам навстречу Паустовский: «Предъявите билетик!» А ведь такое было.

За три года до роковой революции здесь работал кондуктором и вагоновожатым молодой, 22-летний, Константин Паустовский. До начала ХХ века Москва практически полностью полагалась на коней как на свою движущую силу. Но коней заменило электричество, медленные двухэтажные вагоны, впряженные в двойку лошадей, сменились одноэтажными с одним рожком наверху, сверкавшим по повисшим над Лесной проводам. Рельсы, сначала пара, потом две, прошли по улице и умножились сами на себя, превратившись в веер с коробочкой кирпичного депо на конце. Депо строили как трамвайный дворец, как будто трамваи правили какой-то своей маленькой империей.

Это был тренд: строить заводы, фабрики, склады с декором, но из красного кирпича. Обнажали структуру, материал здания – это что-то радикальное. Веком позже этот прием применит Ренцо Пьяно в своем центре Помпиду, выставив коммуникации напоказ, а позже (замкнув круг) – в реконструкции московской ГЭС-2, бывшей некогда электростанцией как раз таки для трамваев. Трамваям уже никто не кричал: «Конка, конка, догони цыпленка», намекая на их поистине цыплячью скорость. Но и стало опаснее: москвичи и медленную, как улитку, конку порой не замечали, а шустрый трамвай – и подавно. Хорошо, он хоть жутко дребезжал, намекая слышащим о своей желанной или нежеланной близости. Ближе всех к трамваю был, конечно, кондуктор – он с трамвая без повода не слезал: и в зной, и в вёдро стоял он на открытой площадке, как впередсмотрящий в вороньем гнезде пиратского корабля. Таким был и Паустовский, поработавший на этой должности.

Кондукторы и вагоновожатые ездили, в числе прочих линий, по «Букашкам» и «Аннушкам». Любили больше вторую, а на первой чувствовали свою огромную важность для пассажиров. Так москвичи называли две линии московского трамвая: «А» и «Б» (сидели на трубе). «А» проходила по Бульварному кольцу, она и сейчас есть. А «Б» – по Садовому, ее потомком стал автобус «Б». По «Б» ездили в основном люди с окраин, они иногда притаскивали с собой какие-то баулы, и для них специально сделали у трамвая прицеп. Те, у кого сумка достойна называться отдельным пассажиром, отправлялись туда. Ремесленные люди, огородники, молочницы – они плохо разбирались в Москве, и у кондуктора появлялась дополнительная ипостась проводника по Москве, в каком-то смысле экскурсовода. Без него эти люди могли бы запутаться в большом городе, как в дремучей чаще. Они боялись показывать свои деньги, поэтому, пусть даже у них и водились серебряные монетки-чешуйки, расплачивались они обычно зеленящими руки медными монетками. За это кондукторы недолюбливали «Букашку», отмывать после нее руки было тем еще удовольствием. «Аннушка» была противоположностью «Букашки». По ней ездили для удовольствия или от одного удовольствия к другому: от ресторана в театр, например. Все – нарядные, красивые, интеллигентные, статные, чинные. У таких медь не водилась, они легко доставали серебро или даже бумажки. Уставший и от тех и от других кондуктор мечтал лишь об одном: чтобы его перевели на линию, идущую от Савеловского вокзала к Петровско-Разумовской.

Трамвайные профессионалы говорили, что это «дачная» линия. Подразумевалось: самая легкая, на ней было мало пассажиров, так что ее долго даже не электрифицировали. Трамвай был на паровой тяге – (почти как гриб) «паровичок». Паустовский вспоминал, что паровая машина напоминала что-то вроде самовара. А он сидел, властитель билетиков пассажиров всех четырех вагонов, освещенных по вечерам свечами (!), и медитативно смотрел в уходящую в бесконечность осень, куда-то туда, где сходятся в одну точку вопреки законам геометрии две параллельные линии рельс. Дзынь-дзынь. Все трамваи перед отправлением с остановок обязательно звенели – и Москва была наполнена этим звоном, смешивающимся порой с боем церковных колоколов. Несмотря на бдительность кондукторов, москвичи обожали ездить так, как нельзя. Вскакивали на ходу на подножку, а то и вовсе катались «на колбасе» – усаживались на смотку кабелей, которыми цепляют вагоны друг к другу, и поджимали ноги. Вся эта колбаса продолжалась где-то до 1920-х. Тогда Москва вместе с трамваями и электричеством встала в, казалось, перманентную пробку. И в точке схода трамвайных рельс зажглась звезда мечты о трамвае под землей – о метро. Через 10 лет москвичи соскочили с «Аннушек», «Букашек» и колбасы и спустились вот уже как на век под землю. Транспортной революции предшествовала политическая. В 1905 году здесь, на Лесной, переворачивали трамваи – и транспорт маршрутов «А» и «Б», прежде связывавший одноименные точки, теперь преграждал к ним путь. Двумя годами позже слесарь Зуев убил своего начальника. По законам Российской империи он был, конечно, преступником, и его казнили. По мнению советской власти он был, конечно, героем, и в честь него назвали соседнее с депо здание, памятник конструктивизма мирового масштаба, ДК имени Зуева.

ДК им. Зуева своей архитектурой чем-то напоминает свое название: сокращения, аббревиатуры, лирический раскат лестницы-спирали. Илья Голосов, великий конструктивист, изучивший в институте работу в разных стилях, в это здание, кажется, смог вместить что-то большее, чем сухой расчет и нагромождение объемов конструктивизма. В основе всего – вертикальный прозрачный стакан, к которому примыкают всевозможные горизонтальные непрозрачные коробочки. Голосов тогда играл в конструктора «архитектурных организмов». Это не здание – это прообраз живого существа. Илья Голосов, в традиции эпохи опережая свое время, будто пронзая своей мыслью-ножом 9000 километров, десятилетия и культурные барьеры, как подтаявшее масло, говорит о японском метаболизме. Но сам того он не знает. В здании ДК он выбирает один вертикальный объем. Он говорил, что это – объем «активный» и «субъективный». Активность вертикального цилиндра можно понять: когда человек стоит, он мышечно более активен, чем когда он лежит. Лежачие, горизонтальные объемы Голосов называл второстепенными, пассивными и объективными. У архитектора была своя теория на этот счет, он называл ее «Теория построения архитектурных организмов». Вот это сочетание вертикалей и горизонталей, Голосов считал, составит архитектурный организм. Как будто это какое-то живое тело: дом – это гриб-чага на теле дерева-города. Вертикальные объемы нужно делать как законченные композиции, а горизонтальные – не нужно. Они словно становятся переходом от живой ткани здания к живой ткани города. Здание вживляется в город, создавая симбиоз: одно питает другое.

Город питает Дом культуры имени Зуева коммуникациями, дает ему воду, электричество, канализацию, протягивает к нему артерии и капилляры дорог и тротуаров. А дом создает повод этим всем воспользоваться, прийти или приехать в точку, где он стоит – насытить своим вниманием ранее не определенную на карте географическую координату. Внутри вертикального объема ДК имени Зуева, как будто намеренным намеком на живой организм – спираль-лестница, ДНК архитектуры. Спираль – архитектурная связь ДК имени Зуева и ренессансных церквей, башен узбекских минаретов и мрачных замков Трансильвании, полных призраков и драконов. Спираль лестницы ДК имени Зуева тоже привлекла призрак – того самого Зуева, слесаря соседнего трамвайного депо. Как-то раз, еще только после первой российской революции 1905 года, он убил своего начальника капиталиста Кребса. Зуева казнили за это преступление, и он мог бы исчезнуть из истории, но на 10-летие Октябрьской революции (а по совпадению – на 20-летие с казни Зуева) начали строить организм этого ДК. В его пустую оболочку, как в «Призраке в доспехах», вселился призрак Зуева и наполнил его революционным духом, зажегши над ним невидимую красную звезду.

Подобно же «Призраку в доспехах» Дом культуры терял части своей оболочки: балкончики, окна, террасу на крыше, красивейшую надпись «ДК имени Зуева» на фасаде, но сохранял свою суть. Как говорил сам Голосов: «Детали можно сшибить, а объем останется». Так и получилось. Объем ДК наполнился творческими кружками, торжественными мероприятиями и праздниками. Внутри Голосов устроил два зала: в большом – почти тысяча мест, в маленьком – 285. Проект был не из простых – участок для строительства предоставили сильно вытянутый, как же на таком расположить большой зрительный зал? На конкурсе на проект разгорелась тихая, невидимая, но мощная борьба. В одном углу ринга – Голосов со своим одним цилиндром и теорией «организма». В другом – Мельников со своим индивидуализмом и аж пятью цилиндрами, врезанными друг в друга. Мельников проиграл, нокдаун в первом раунде. Но, может, оно и к лучшему. Его идея с врезанными друг в друга пятью цилиндрами позже превратилась в два врезанных цилиндра величайшего частного дома эпохи – личного дома Мельникова на Арбате. А Голосов тоже сделал здание, за которое его запомнили, один из величайших клубов, икону конструктивистской эпохи, резко оборвавшейся, выкинувшей Мельникова за борт, а более гибкого Голосова оставившей на корабле, несущемся по воле великого кормчего в известные только ему одному глубины. Но ничего столь же звонкого и дышащего полной грудью он больше уже не построил, такую свободу и яркость мысли он проявил здесь, пожалуй, в последний раз.

И Зуев, и ДК – дети революции. Лесная, как рабочая окраина, была одной из горячих, политически стремительно краснеющих улиц Москвы. Здесь, за трамвайными путями, был маленький магазинчик кавказских фруктов и сыра сулугуни грузина Мириана Каландадзе. Магазин был убыточным. Порой в него приходили покупатели, заказывали фрукты, а продавцам приходилось бежать на ближайшие Сухаревский и Тишинский рынки, закупать там по розничным ценам партию товара и продавать ее, теряя деньги, по оптовым ценам. Магазин работал в убыток, но с задачей своей справлялся на 100 %. В подвале магазина был склад товара. В полу подвала был колодец для стока грунтовых вод. Спустившийся бы туда полицейский, постучав по стенкам колодца, сказал бы: все хорошо, это просто колодец. Это даже происходило. Полицейские спускались, проверяли магазин и уходили, ничего не найдя. Но, пока кто-то торговал в лавке наверху, остальные сотрудники магазина спускались в подвал, кто-то залезал в колодец, толкал стенку, и маленькая невидимая, присыпанная толстым слоем земли стенка падала. Человек пролезал внутрь небольшого узкого туннельчика и попадал в маленькую тайную комнатку. Ранее в эту комнатку с аккуратнейшей конспирацией, по деталям, занесли печатный станок. Детали покупали в разное время, в разных местах, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Здесь, на Лесной, в подвале фруктового магазина Каландадзе, в душной темной комнате печатали революционные газеты, разжигавшие умы и сердца рабочей Москвы. Самая известная газета так и называлась – «Рабочий».

Это было очень опасно, газета была самым дешевым и эффективным способом коммуникации подпольных революционеров со своими будущими приспешниками. Императорская жандармерия бросила огромные силы, чтобы находить и уничтожать такие типографии. Они часто были успешны. Но здесь, в двух шагах от Бутырской тюрьмы, батальона московского конвоя, поста городового, полицейской охраны винного склада и полицейского участка Сущевской части – то есть под самым носом у принюхивающихся к тончайшим запахам типографской краски, прислушивающимся к тишайшим перестукам печатных станков полицейских, – они так и не нашли эту типографию. Она проработала примерно год, выполнила свою революционную задачу, закрылась, и станок увезли на Рождественский бульвар. Революционеры добились своего, и вскоре скрываться пришлось уже не им, а охотившейся на них раньше жандармерии. В 1924 году бывшие работники подпольной типографии вспомнили о ней и организовали в ней музей – один из первых, посвященных Первой русской революции.

Проспект Мира

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Жанна Фриске едет на красной мазде по гостинице «Космос».

• Один архитектор строит последовательно в Нью-Йорке, Москве и Воркуте (угадайте, что случилось).

• Молодежь за 11 дней знакомится, дружится и влюбляется в иностранцев.

Проспект Мира – редкая птица на небосклоне московских улиц, пересекающихся, как двойные белые полоски – следы самолетов. В Москве улицы традиционно проходят круговерть переименований, последняя волна которых пришлась на распад Советского Союза. Но эта волна каким-то чудом минула проспект Мира, вероятно разбившись белой пеной о нерушимые волнорезы: «Рабочего и колхозницу», ВДНХ, гостиницу «Космос» или о собственное название. Проспект Мира. Что это за мир такой?

Летом 1957 года, в июле – августе, в середине хрущевской оттепели, в Москве проводили VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Он был очень всемирным. Приехали 34 000 человек из 131 страны мира. Московская молодежь была в шоке. Как же так: столько иностранцев свободно ходят по городу, общаются с кем хотят и как хотят, с ними тоже можно поболтать и даже подружиться – с целым миром.

«За мир и дружбу» – таким был лозунг. За мир в логотипе отвечал «голубь мира» Пабло Пикассо, за дружбу – земной шар, превратившийся в пятилистную цветную ромашку по мановению волшебной кисти художника Кузгинова.

В трех измерениях символом фестиваля стала скульптура Станислава Савицкого «Миру – мир!». Ее единственный оригинальный вариант сохранился, как ни удивительно, в городе Альметьевске – это была первая подобная скульптура, ее установили еще за два года до фестиваля, как будто в его предвосхищении. Двое мужчин несут земной шар, который оплела ленточка с надписью «Мир» на разных языках, а предводительствует ими женщина со свитком в руках. «Да будет Мир во всем Мире», – написано на нем. Потом по Союзу стали возникать ее копии. В центре ГУЛАГа в Ухте, в Воркуте и, наконец, в Москве. Московская итерация монумента удостоилась по-столичному роскошного материала: вместо бетона – бронза. Правда, в сравнении с оригиналом, в 1990-е московский «Миру – мир!» потерял женщину, никто не указывает путь двум мужчинам, держащим земной шар в Москве. Потерявшая вождя скульптура стоит возле Новодевичьего монастыря – это близко к Лужникам, где проходили основные события фестиваля. А всего в 11 дней празднеств смогли уместить 800 мероприятий! Этим события не ограничились. К фестивалю выпустили первые рафики, достроили гостиницы «Украина» и «Турист», выпустили из Венгрии на улицы Москвы икарусы, а из Нижнего – ГАЗы бизнес-класса М-21 «Волга», преемники «Победы». По телевизору крутили первую в СССР викторину – «Вечер веселых вопросов», давшую нам позже КВН. А улицу 1-ю Мещанскую объединили с Большой Алексеевской, Большой Ростокинской, кусочком Ярославского шоссе, сделали проспектом и назвали Мира.

Космос стал сопутствующей миру темой проспекта. Здесь в одной точке сошлись, как линии на пластине «Вояджера», гостиница, монумент покорителям космоса, Музей космонавтики, Звездный бульвар, кинотеатр «Космос» и дом, в котором жил Королев, король советской космонавтики. И все – напротив гостиницы. «Полстакана». То наполовину пуст, то наполовину полон. В 1980 году полстакана наполнились до краев и даже немножко вылились млечным путем в олимпийскую революцию московской индустрии гостеприимства. Гостиницу закончили за год до Олимпиады. Ожидалось, что в 1980-е Москву захлестнет цунами японцев, американцев и французов, приехавших посмотреть на радости побед и слезы поражений. На факел, зажженный от афинского огня, на самом деле пронесенный через пол-Европы, и на тяжеловеса – зубастого медведя, неожиданно ставшего милым мишкой и взлетевшего под облака. «Космос» должен был явить какой-то космический идеал советского HoReCa.

Первый в самой большой стране мира боулинг в гостинице. Первые в советской гостинице ключ-карты, которыми открывались двери, таящие за собой сокровища здорового сна и идеального климат-контроля. За последний отвечали (головой) специальные датчики на фасаде, они регистрировали температуру воздуха или стен, и система отопления автоматически подстраивалась. Но рядом же хайвей Мира, точнее проспект, хотя полос явно не две, – не будет ли шум машин мешать сладкому сну безмятежного француза? Нет, не будет!

Во-первых, потому что вместо стекол в окна поставили трехслойные стеклопакеты. А во-вторых, потому что французы не приехали, бойкотировали Олимпиаду заодно с американцами и японцами. Ну и пусть! Нам больше достанется. Но мы все равно помним, что французские архитекторы помогали строить гостиницу.

Это была вторая советско-французская, даже вторая советско-капиталистическая архитектурная затея. Первой был Центросоюз на Мясницкой по проекту Корбюзье. Второй – «Космос». Что-то, видимо, было близко советскому руководству во Франции. Может, революционное прошлое, тяга к романтике социализма в фильмах Годара, а может, и любовь к лягушкам – пусть и не в сказках, а в кулинарии. Как бы то ни было, французы с гостиницей подсобили и получили памятник самому известному своему президенту, Шарлю де Голлю, прямо в объятиях полустакана. В придачу на открытии выступил тоже француз, хотя и родившийся в Бруклине, – Джо Дассен. Но Америка его отвергла: в 1940-е американское правительство «охотилось на ведьм», коммунистических или просто «антиамериканских», и как-то решило, что и отцу Дассена не место в Новом свете. Они уехали в добрый Старый. Спустя 30 лет Джо Дассен, уже кумир советской молодежи, выступил здесь – вместе с Аллой Пугачевой. Эмоции зрителей – ни в сказке сказать ни пером описать, но только это мы и можем сделать. Концерт не записывали, так просил Дассен. И расстроенные операторы, понурив камеры, отправились восвояси. Идти далеко не пришлось.

Журналистский пресс-центр был прямо тут, в гостинице. Она должна была быть всегда на виду. Она – идеальный лакомый кусочек, эталонная лакмусовая бумажка Советского Союза. Забойкотированная Олимпиада стала не последним событием «Космоса». Здесь сражались звездные шахматисты (конечно, на доске), здесь пели «песни года», в «Космос», что логично, съезжались космонавты и астронавты. Но Союз, дитем которого была гостиница, просуществовал недолго после ее открытия. И по фасаду незамкнутого стакана помчалась красная мазда Жанны Фриске в «Дневном дозоре» Бекмамбетова.

Если бы Илон Маск делал монумент запуску в космос своей красной теслы, то, хочется думать, он соединил бы этот кадр из «Дневного дозора» и монумент «Покорителям космоса» напротив.

Все просто: нужно было бы лишь вместо символичной ракеты подставить электрокар. Ракета – действительно символ. Педанты приходили и отмечали: это совсем не похоже ни на одну советскую ракету, летавшую в космос, и уж точно не похоже на Р-7, на которой был запущен в космос первый спутник. А Р-7 стала чем-то вроде иконы ракетостроения той эпохи. Она была первой успешно протестированной межконтинентальной баллистической ракетой. На ее же модификации позже полетел в космос Гагарин. А сейчас на ее потомке летают спутники и космонавты. Но никогда – по такой параболической траектории, как у монумента «Покорителям космоса». Ну да ладно: это же не чертеж инженера, а произведение искусства – можно и пофантазировать. Но прямые параллели с космической отраслью все же остались в космическом материале. Это – титан, из которого делают зубные импланты, винты для сращивания костей, а также космические корабли. На использовании этого материала, как считается, настоял Королев. Что-то не клеилось с полупрозрачным дымчатым стеклом изначального проекта. Как известно, инициатива наказуема: идею Королева одобрили, да дефицитного титана было не найти. Великому конструктору пришлось самому ратовать перед руководством, чтобы выдали нужные тонны красивого нержавеющего металла. Огромную конструкцию, самый высокий монумент Советского Союза, собирали на земле. Ракета лежала, скорее даже шлейф лежал, а ракета была лишь вишенкой на нем. Готовый монумент подцепили лебедками и кранами подняли. Монумент, впервые в мире, встал под углом 77 градусов относительно земли. Это первое на планете сооружение, заведомо спроектированное наклоненным. В основании шлейфа ракеты – те, кто «отковали пламенные крылья своей стране и веку своему». Эти слова – из стихотворения на том же постаменте. А люди: инженеры, рабочие, матери и огромный силуэт Ленина, который проступает сквозь года в деяниях и мыслях людей начала 1960-х. С другой стороны: конструкторы и инженеры. Все собрались, кроме самого Королева. Тогда личность главного конструктора была засекречена, и он остался в тени деревьев неподалеку. Там стоит его особняк, подаренный бывшему узнику ГУЛАГа за создание первого спутника Земли.

Стромынка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Иван Таранов придумывает логотип метро.

• Три мужика с лопатами копают косую яму. И это – чрезвычайно важно.

• Москвичи говорят, что по улице вчера носились черти.

Название улицы Стромынка, кажется, редко произносят вслух, говорят просто: «Сокольники». Стромынка даже и не вяжется как-то в единую ткань с другими московскими названиями, как будто бы это древний артефакт из доисторических времен, случайно упавший в коробку с предметами, помнящих еще наших прапрабабушек. Стромынка – от села Стромынь. Раньше улица была частью одной из древнейших дорог центральной Руси – Большой Стромынской. Практически полностью она была грунтовой. Мощение было в лучшем случае в рамках Московской губернии и на въездах/выездах из городов. По этой дороге в Москву приезжали торговцы из Шуи, Юрьева-Польского, Владимира, Суздаля (в нем, кстати, тоже есть улица Стромынка). Их путь лежал через село Стромынь, где был старинный монастырь. В селе иногда останавливались поспать или просто отдохнуть. А что за наименование загадочное – Стромынь, откуда родилось оно – этого никто точно не знает, может, и приснилось уставшему путнику во сне. Загадочность заклинания не помешала ему перекинуться на новую станцию БКЛ – Стромынка. Путники с древнего торгового тракта о таком не могли и в самом смелом сне мечтать. Особенно о том, что с нее будет переход на Сокольники.

Раньше в Сокольниках жили соколы и сокольники. Сокольники в Сокольниках разводили и тренировали соколов для царских охотничьих забав. Но это все было на земле и в небесах, под землей таился другой, невиданный и страшный мир – царство темных сил.

Но 10 декабря 1931 года семеро отважных вошли во двор дома номер 13 на Русаковской улице и начали копать косую яму, проникая глубже дозволенного здравым смыслом. Так началось московское метро. Без полноценных исследований, без исчерпывающей геологической информации, без понимания, как работать с плывунами и подземными реками, если (а точнее – когда) они встретятся. Самое красивое, по мнению многих, метро в мире началось с ямы во дворе. И вместо сокола на специальную жердочку, сложив красные крылышки, приземлилась буква «М». Красную букву мы обычно воспринимаем как должное, как что-то само собой разумеющееся, но у всего есть свой дизайнер. Сокол – дитя эволюции, красная буква «М» Московского метрополитена – дитя Ивана Таранова.

Станция метро «Сокольники», сочетающая в себе и сокола и «М», – тоже его. Он спроектировал ее со своей женой Надеждой Быковой. Тогда молодой, чудом получивший заказ на первую станцию архитектор, возможно, и не предполагал, что стоит у истоков грандиозной транспортной системы, которая разольется далеко за пределы центральных станций красной, синей и зеленой веток. Таранову посчастливилось не только увидеть этот разлив, но и напрямую участвовать в нем своими идеями и проектами. Его идеи пронзают невидимой стрелой Амура подземное сердце Москвы: от лаконичного проекта Сокольников он перешел к ар-деко радиальной Белорусской, оттуда он эволюционировал до помпезного ампира Белорусской-кольцевой и ловко сманеврировал эпохой позже – ВДНХ и Спортивная идеально нейтральны, оставаясь красивыми, вписываясь последним элементом в хрущевский пазл всесоюзной борьбы с излишествами.

Далее Таранов перешел к практически типовым «сороконожкам» «Проспекта Вернадского» и «Щелковской» – простым станциям с многочисленными маленькими колоннами – и вернулся в центр, успешно исполнив мертвую петлю сквозь смены политических воздушных потоков. Переориентировавшись на модернизм с его игрой большими объемами и акцентами на личное самовыражение через абстракцию, он спроектировал «Тургеневскую» и «Китай-город». Но единственным главным парадным входом во весь этот подземный музей архитектурных стилей остается приземистая арка «Сокольников».

С изнанки арки, внутри, кружево рельефа изображает триумфальное шествие победителей. Только в отличие от древнеримских триумфальных арок – это не эпос о войне, это эпос о строительстве метро. Герои – первые метростроевцы. Победа – это подземный город, которой они заложили, живая Атлантида, потусторонняя тень Москвы. Чтобы попасть в этот мир, конечно, нужно было по традиции древнегреческого мифа заплатить монетку. Проезд стоил 50 копеек, в обмен на деньги пассажиру выдавали картонный билетик. На нем вручную вписывали время – он действовал всего 35 минут. Но этого было достаточно, станций было не так много. Если вы ехали в сторону «Парка культуры», билетик был желтый, а если в сторону «Сокольников» – красный. Турникеты были еще только в мечтах, вместо них – живые контролерши и контролеры. Они проверяли ваш билетик и делали в нем дырочку. Конечно, хитрая изворотливость сразу придумывает вариант – как бы покататься на метро туда-сюда и посмотреть все станции по несколько раз? Не получится! Контролеры проходили по вагонам, смотрели, чтобы все ехали в нужную сторону. Но метро менялось, проходя метаморфозы: от достопримечательности – к транспорту – к транспорту-достопримечательности. Важна была эффективность, убрали цвет талонов, контролеров заменили на роботов (турникеты), билетики – на 5-копеечные монетки, потом на жетоны и на карточки. Сейчас пройти можно не показывая ничего, турникеты узнают пассажиров в лицо, а сами вагоны стали чем-то вроде интернет-кафе, в них порой комфортнее и связь ловит лучше, чем когда-то соколы ловили дичь в Сокольниках. Интересно понимать, что вначале была яма. Во дворе дома 13 по улице Русаковской, совсем недалеко от того места, где она переходит в Стромынку. На все эти перемены, перетекания, ямы и порталы в новый мир мог бы смотреть задумавшийся наблюдатель с пожарной каланчи через дорогу.

Это – старейшая пожарная каланча Москвы, на которой до сих пор дежурят пожарные. Но не на верхушке башни. Когда Москва была низенькая и деревянная, над равниной крыш возвышались сталагмитами колокольни да редкие пожарные части. На пиках их башенок дежурили специальные пожарные. Подобно тому как моряки в долгом плавании высматривали землю, пожарные на долгом дежурстве высматривали пожары. Жалкий пожаришка мог за часы превратиться в огненное цунами, поглощающее кварталы, районы и в худших случаях города целиком. Единственным спасением были пожарные.

В селе Сокольники, которое тогда еще не считалось частью Москвы, не было своей пожарной команды. Но сельчанам очень хотелось спокойно спать по ночам. Жители показали образцовый пример инициативы снизу, того, что сейчас называют grass-root-инициативой: они сами сорганизовались, подали заявку в думу, согласовали постройку пожарной части и собрали деньги. На впервые (!) организованном для такого дела тендере выиграл проект Максима Геппенера, автора водонапорных башен, газового завода и многочисленных особняков, которые ему тоже не хотелось, чтобы сгорели. Три года кирпичик за кирпичиком строили нашу каланчу по его эскизам. А когда достроили, наверх залез дозорный. Дежурили посменно, но круглосуточно. Отныне Сокольники были под присмотром. Если вдруг что, дозорный подавал сигнал 40 пожарным. Они жили прямо в части и со своими семьями, все же срок службы тогда был 25 лет! У них на подмоге были бочки, рукава, лестницы и 30 лошадей. Причем лошади у каждой пожарной части были своей масти – несутся, как черти, по улицам, а любому понятно откуда.

Про чертей, кстати, немножко правда. Однажды в Москве ставили «Хижину дяди Тома». Там по сценарию должны были играть афроамериканцев. За неимением таковых в Первопрестольной наняли пожарных и измазали их сажей. Но вот беда! Посередине спектакля все части вызвали по тревоге. И пожарные прямо из театра, все черные, понеслись по Москве. Москвичи вспоминали, что в тот день по Москве с жутким грохотом носились черти. Впереди всех обычно ехал трубач и, напоминая сирену современных пожарных машин, трубил, разгоняя прохожих и повозки. Чуть позже у пожарных в Сокольниках появилась паровая машина для прокачки воды, а в здание провели электричество и даже телефон! Если замечали пожар, на каланче вывешивали специальные знаки, как моряки подают сигналы флагами, пожарные подавали сигналы шарами, фонарями, крестами, флагами и колокольным трезвоном. Комбинация шаров и крестов разных цветов обозначала силу пожара и его локацию. Красный флаг или фонарь был самым устрашающим символом – «пожар угрожающий», по тревоге выдвигались все части.

Горела Москва часто – пожарные выезжали что-нибудь тушить раз 90 в год. А в спокойное межпожарное время с каланчи свисали длиннющие макаронины пожарных рукавов – так их сушили. Сейчас такое зрелище редко увидишь.

С 1930-х годов отпала потребность стоять на высокой башне и, приложив ладонь ко лбу, как козырек, всматриваться вдаль в попытках увидеть поднимающуюся кобру дымка. Каланчи стали падать как срубленные деревья. Остались лишь несколько, эта – самая стойкая, на ней до сих пор дежурят герои.

Чертановская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Чертановцы срубают неплохих денег, торгуя кружовником (через «у»).

• Читатель узнает, откуда взялись дачи.

• Инопланетяне совершают аварийную посадку в экспериментальном советском районе.

В названии Чертановской улицы сидит черт, но он лишь – фонетический. Откуда он взялся в названии улицы, района и бывшей деревни, никто точно не знает. Может, это вообще от фамилии Чертанов: жил ведь, к примеру, в Ярославле такой человек – Иван Федорович Чертанов. Может, и тут свой Чертанов был.

Долгое время такой далекий от Кремля район был отдельной дворцовой деревней. Такие дворцовые земли принадлежали лично царю и управлялись Большим дворцом из Кремля. Большой Дворец занимался по сути менеджментом царского двора и его земель. Для двора они закупали продовольствие и другие необходимые товары, вели бухгалтерский учет. Жители деревень и сел, управляемых Большим дворцом, считались свободными. От них требовалось лишь платить подати в казну.

Технически с приходом Ивана Грозного все земли страны становились личной собственностью правителя, но система в своих общих чертах все равно сохранялась. По своей воле царь мог подарить дворцовые земли, например, помещику – обычно за верную службу. Такой подарок назвался «дача» – его же давали. Дачи тогда были, конечно, посерьезнее, чем сейчас: пара тысяч гектаров, какой-нибудь дворец, хозяйственные постройки…

Только к XIX веку дачи трансформировались во что-то похожее на сегодняшние домики на шести сотках. Но даже тогда редко кто владел собственной дачей, их обычно снимали на лето или на несколько лет. Предприниматели строили целые дачные поселки, в которых обустраивали уютные домики со всей инфраструктурой. Одним из лучших таких дачных поселков считалась Перловка чаеторговца Перлова в нынешнем городе Мытищи. Здесь было 80 дач. В каждой – собственные душ и туалет. На берегу реки Яузы были устроены купели. Дважды в неделю приезжали музыканты, а в летнем театре ставили постановки московские артисты. Это место было настолько популярным, что единственным способом забронировать себе здесь домик было заплатить за три года вперед, и то – если повезет. Прообразом таких дач были дворцовые земли по типу Чертаново.

Долгое время Чертаново называлось не Чертаново, а Новое Заборье. В Новое Заборье переселили как-то жителей старого Заборья. Там на месте курганов вятичей, давно растворившихся в толще истории, дрались в Смутное время.

Несколько десятилетий почти бочок к бочку жили на окраине Москвы Заборье и Новое Заборье. А около Нового текла речка Чертановка. Видимо, с нее название перепрыгнуло на деревню. И вот уже в Чертаново (а не в Новом Заборье) собираются рязанцы, чтобы пойти на Смоленск и выбить оттуда поляков. При деревне существовал волчий двор! Это была нормальная практика для дворцовых/царских деревень и усадеб. Кроме волков там жили лисы и медведи. На них тренировали молодых охотничьих собак царя. Волчий двор был чуть севернее, примерно там, где нынешний парк Зюзино. Информация о таких деревнях собирается, конечно, по крупицам. События пролетали, как дождевые капли мимо маленького листика бумаги, и лишь некоторые оставляли на нем свой след. Вот раз упомянули вскользь, что царь Алексей Михайлович с грузинским царевичем за час до рассвета пошли в Чертаново. А другой раз сообщили о том, что выделили деньги на покупку шуб для солдат, охраняющих волчий двор. Из таких осколочков витража истории составляется мерцающая, неясная картинка старого Чертанова.

Среди этих относительной яркости событий крестьяне дворцового Чертанова выращивали овощи, фрукты и хлеб, ухаживали за садами, растили коров и кур. У чертановцев можно было купить вишни, яблоки, сливы, малинку, клубнику, кружовник (раньше писали через «у»), картошку, овес, рожь и даже деревья для устройства английских садов! Ранней осенью и поздней весной чертановцев можно было увидеть на Цветном бульваре в Москве торгующими саженцами. И вот однажды среди роскошно шелестящей на ветру пшеницы и огурцов поставили триумфальные ворота!

Это Екатерина II окончила Русско-турецкую войну и получила право для российских судов свободного прохода по Босфору и Дарданеллам. По сути, с этого момента начинается ослабление Османской империи и, наоборот, рост влияния России на Балканах и в Крыму. Так удивительно, что символической точкой схода этих лучей исторических событий стали триумфальные ворота в деревне Чертаново. Хочется думать, до них еще доносились волчий вой и глухое гавканье лисиц. В целом, если следовать Чертановской улице, то мы рано или поздно приедем на Кубань и к городу Керчь, отвоеванному у Османской империи. Это объясняет, почему триумфальные ворота появились именно здесь.

Чертановская улица также приведет нас в Серпухов. Раньше через деревню Чертаново как раз проходила оживленная дорога на Серпухов. Когда-то она называлась Ордынка. По ней Дмитрий Донской отправлял дань в Золотую Орду. От этой дороги, соединявшей Кремль и столицу Золотой Орды Сарай, осталась сейчас улица Большая Ордынка в Замоскворечье. Дорога потом шла нелинейно, меняла свое направление, проходила через «непроходимый Чертановский лес» и уходила дальше в Орду. Дорога меняла свои очертания, спрямлялась и превращалась в итоге в нынешнее Варшавское шоссе, которое когда-то было Серпуховским. В Чертанове же была первая почтовая станция на пути из Москвы в Серпухов.

Почтовые станции могли быть и небольшими дворами, и огромными богатыми избами. Здесь останавливались отдыхать и менять лошадей. Почтари передавали друг другу почту. Почтарями в России называли раньше почтальонов. А потом разделили: почтальоны доставляли почту между городами, а внутри города – почтоносцы. На почтовых станциях частенько были гостиницы, а при них – трактиры. Было два варианта, как могли содержаться почтовые станции: по системе нормальных кондиций (то есть за счет почтового ведомства) и по системе вольных почт. Правительство делало серьезную ставку на такие вольные почты. Идея была такой: правительство или земство строило почтовые станции. А потом кто хотел – мог изъявить желание содержать такую станцию. Этот человек должен был в первую очередь всегда держать на станции определенное количество лошадей и экипажей, чтобы не было задержек ни в работе почтовой службы, ни в движении путешественников. Никакого жалования таким людям не платили, но зато им давалось исключительное право обслуживать едущих по этой дороге. Там, где были такие вольные почты, никто иной не имел права транспортировать людей или грузы на переменных лошадях, кроме держателей вольных почт.

Но система работала не очень хорошо. Мотивации было недостаточно, содержать почтовую станцию так, чтобы она приносила доход, все равно было чрезвычайно сложно, и государство пришло к идее доплачивать управляющим станциями так, чтобы покрыть их расходы и обеспечить им заработную плату. Почтовая станция делилась на две половинки: чистую и черную. Чистая предназначалась для пассажиров, а черная – для ямщиков, слуг и почтальонов. Приезжавших встречал станционный смотритель, он же – коллежский регистратор. Это – низший, 14-й, чин в Табели о рангах. Как писал Пушкин, станционный смотритель – это «сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей)». Смотритель был, по сути, управляющим станцией. Это он вас встречал, искал лошадей, показывал, куда идти пассажирам, а куда почтальонам. Он же выслушивал бесконечную брань на плохую погоду, медленных лошадей и грязную дорогу. Он же собирал подорожные и записывал документы в специальную книжечку. Долгое время для поездок по почтовым дорогам требовалась специальная подорожная. Но во второй половине XIX века ее отменили. Интересно, что это было сделано неравномерно.

В европейской части империи требование убрали в 1874 году, а в азиатской и на Кавказе – только 15 лет спустя. Теперь расчет стоимости велся по количеству лошадей на версту. По сути, это были платные дороги, но если сейчас стоимость зависит в основном от длины дороги, то тогда – еще и от количества лошадей в упряжке, поскольку при движении на перекладных лошадей тоже предоставляли почтовые станции. На станциях, которые содержались почтовым ведомством, платили по 3 копейки за лошадь-версту, а на станциях, обслуживаемых по системе вольных почт, – 4 копейки. Чтобы все это можно было точно посчитать, почтовые дороги измерялись и на них устанавливали полосатые столбики с обозначением количества пройденных верст. Почтовые дороги с такими столбами были в относительно хорошем состоянии и считались главными. В Российской империи их называли столбовыми. В Москве есть по крайней мере два верстовых столбика, один – около метро «Площадь Ильича», на нем написано «Отъ Москвы две версты». То есть на этом расстоянии уже в чек путешественника на тройке лошадей, отъехавшего от Москвы, накапало 9–12 копеек. На станции в Чертаново заплатить бы уже пришлось 39–52 копейки. Чертаново считалось на расстоянии 13 верст от Москвы (то есть от почтамта на Мясницкой). А за полную поездку до Серпухова в упряжке, запряженной тремя лошадьми, пришлось бы выложить 9–12 рублей. Это где-то треть месячной зарплаты среднего рабочего, или, если вам удобнее считать деньги в мясе, – примерно центнер говяжьего мяса. Вроде бы дорого, но по-другому добраться от города до города было очень сложно. Поэтому к началу ХХ века в России уже было около 4000 почтовых станций, на которых гнали во все концы империи людей и почту примерно 30 000 лошадей. И вот одна из крупинок этой непреложной системы, связавшей Россию, поселившуюся неизбывной константой в умах живших в стране, была тут, в Чертанове.

Когда во второй половине XIX века отменили крепостное право и Чертаново включили в состав Зюзинской волости, чертановцы стали богатеть. Некоторые себе организовывали пассивный доход – сдавали выкупленные ими земли в аренду. В Чертанове появились училище с библиотекой, три лавки, два трактира. Местное самоуправление, земство, арендовало для училища дом одного из крестьян. Там же поселили единственную учительницу училища. Организовали народные чтения, на которые приходила примерно треть всего населения села – почти все грамотные жители Чертанова. Если вы были местным жителем и окончили курс в этом училище, вам позволялось брать книги в библиотеке под залог. Скоро Чертаново разделилось аж на две слободы! Слободой тогда, к началу ХХ века, уже назвали не узкоспециализированное профессиональное поселение, а село, в котором было больше одной церкви и ярмарка, или промышленное село, в котором крестьяне почти не возделывали землю. По экономическому росту Чертанова немножко ударило открытие Курской железной дороги. Теперь поездом поставляли фрукты с юга, развивалась заморозка, чертановцы не могли с этим конкурировать, но быстро спохватились, распахали землю вдоль реки Чертановки и стали выращивать капусту. Да и чертановскую малину продолжали любить в Москве. Некоторые местные крестьяне становились купцами, крестьянки подрабатывали изготовлением гильз для папирос и намоткой нитей на катушки. К концу XIX века уже почти половина крыш в Чертанове была обита железом – верный признак зажиточности. Даже революция не изменила зажиточного статуса Чертанова. Здесь продолжали делать папиросные гильзы. А чертановские овощи с удовольствием уплетали москвичи. Правда, на место богатых крестьян пришел колхоз «Верный путь», показавший высший пилотаж в выращивании крыжовника: 4 тонны на гектар – это вам не шутки! Пролетели над ягодами истребители Великой Отечественной. В 1960-е Чертаново вошло в состав Москвы. В конце 60-х Чертаново перелистнуло страницу своей истории. Село становилось городом. Деревянные избы уступали место району экспериментальных многоэтажных домов.

Эксперимент не задался. В идее это был настоящий рай победившего коммунизма, на практике рай превратился в район с изюминками. Окунемся в мир идей. В 1970-е под Амстердамом появился район угловатых длинных домов, аккуратно трассирующих кромки прудиков. Их появление создало на поверхности прудов волны, разошедшиеся идеями об идеальных жилых районах для масс по всему миру. Волна докатилась и до Москвы. Здесь ее поймали сачком архитектурного чутья, взяли все мыслимые параметры идеального микрорайона и выкрутили их на максимум. При этом первоначально рамки задали очень широкие: делаем лучший район. Позже сузился бюджет, сузились и рамки. Но пока мы – в мире грез. Раньше обычной практикой в Советском Союзе было выделение одному архитектору пустыря, линейки и задачи спроектировать район. Желательно быстро.

В Чертанове сразу был разорван этот шаблон. К разработке идеи подключили команду архитекторов и команду социологов. Социологи по особенному тогда ценились в стране, их работа не всегда сочеталась с идеей того, что человека можно перековать во что угодно – например, в сталь. Социологи в Чертанове должны были понять, как построить район не только чтобы он красиво выглядел на аэрофотосъемке, но и чтобы в нем было хорошо жить. Это превратило Северное Чертаново в уникальный пример района, построенного с человеком в роли краеугольного камня. Дома не делят пространство на дворы, они лишь создают подобие лабиринта, наполненного приятными сюрпризами. Здания расположены в виде длинных ломаных под небольшим углом лент переменной этажности и звездочек с тремя лучами. Их окончания спускаются к земле каскадами. Фасады их почти полностью покрыты частично остекленными балконами со встроенными в саму структуру бетонными кадками для цветов. Лепесток падает и несется ветром вдоль детских площадок, прогулочных зон, крон зеленых деревьев и «курганчиков» холмов – может быть, отсылок к курганам вятичей, которые до сих пор сохранились в пешей доступности от микрорайона. Наш лепесточек не встречает лишь главный бич современного двора – парковку. Да и дорог не видно. Парковки и дороги спрятаны под землю. Архитекторы проектировали район с расчетом на будущее.

В 1970-е машин в Москве было не так много, они не были еще такой серьезной проблемой. Но между домами и те немногие, что были, – не нужны. Так – красивее и безопаснее. В идеале машины проезжают по подземным туннелями прямо на подземную парковку, оттуда житель поднимается на лифте на свой этаж. Даже пуховик надевать не надо. Достает ключ, открывает входную дверь квартиры. Квартира устроена так, как нравится жильцу. Это, пожалуй, первый раз в советском домостроительстве, когда планировка квартир была свободной. Внутренние перегородки можно было легко разобрать – они не были несущими. Это уже какой-то идеологический бунт. Получается, нет единого стандарта, который подходит всем, – зато есть индивидуальность. Жители этим с удовольствием пользовались.

Самой популярной перепланировкой было объединение кухни с гостиной, а иногда еще и с прихожей в придачу. Бывало, что квартиры выдавали сразу со встроенной мебелью и бытовой техникой. В первых домах еще были роскошные двухуровневые квартиры. А под самой крышей – по две художественные мастерские на дом. Они принадлежали и принадлежат Союзу художников. Художники там не жили, а приезжали поработать. Между личным пространством квартиры и общественным пространством двора было что-то среднее – пространство общее, но только для соседей. Первый этаж – это по сути большая рекреационная зона. А через весь корпус идет коридор, соединяющий разные секции дома и облегчающий неожиданный поход в гости. В домах предполагались прачечные, медпункты, пункты проката, камеры хранения для тех вещей, что вы используете только в один из сезонов (лыжи, санки, велосипеды). А одним из главных фокусов Чертанова стал финский вакуумный мусоропровод. Подходишь к нему и думаешь: да ведь это обычный мусоропровод. А вот и нет! Все 160 мусоропроводов комплекса соединяются в одну систему, и пакетики летят из всех домов на одну сортировочную станцию. Там их, по идее, должны были сортировать, но на самом деле просто вывозили на свалку. Эта система до сих пор функционирует.

Хотели также наладить умную систему обогрева, как потом сделали в гостинице «Космос». Датчики замеряли бы температуру воздуха снаружи и относительно нее автоматически регулировали бы отопление. Но до реализации этой идеи руки не дошли. Считается, из-за экономического кризиса проект потихоньку стали сворачивать. Большинство экспериментальных домов заменили типовыми. Из двух экспериментальных школ построили одну, из трех детских садов – тоже один. Не построили и прадедушку современных ТЦ. В этой постройке разместились бы рестораны, кафе, магазины, закусочные и центр сборки заказов. Заказы бы развозили по домам микрорайона, в которых установили для этого специальные камеры – вроде современных постаматов. Можно было оставить заказ на необходимые товары, а вечером их забрать уже в доме. Несмотря на то, что не все утопические идеи Северного Чертанова удалось воплотить, район все равно выглядит необычно. Недаром в фильме Бондарчука «Притяжение» именно сюда падает корабль с инопланетянами, а не в какой-нибудь Бруклин.

Серпуховский вал

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Москвич катается на велосипеде прямо в своем доме.

• Хрущев на мгновение мирится с американцами.

• Красные побеждают белых с помощью радиобашни.

Серпуховский вал – редкое, особенное дитя двух топонимов, которые встретились, породили его, а сами исчезли с улыбающегося лица Москвы. Камер-Коллежский вал и плоть от плоти его – Серпуховская застава. Камер-коллежский вал учредила Камер-коллегия, по сути – министерство, которое контролировало таможенные сборы и почему-то в придачу заведовало земледелием и скотоводством. Камер-коллегию волновал главный, насущный, центральный, краеугольный вопрос Москвы, а может, и Российской империи.

Вопрос алкоголя и взимания с него пошлин. По-хорошему, те, кто ввозил в Москву алкоголь, должны были заплатить пошлину. Но это правило легко игнорировалось, поскольку въехать можно было сотнями различных путей и все проконтролировать было невозможно. Камер-коллегия решила вопрос ландшафтным дизайном.

Вокруг Москвы было насыпано кольцо земляного вала. От мерещащихся на краю коллективной памяти монголов оно бы не защитило, но с обозом, полным медовухи, через него уже не перемахнешь. По внешней кромке вился ужиком ров, по внутренней неторопливо разъезжали конные патрули. Москвичи и гости старой столицы въезжали через заставы, на которых дежурили взиматели податей и полицейские. Позже, когда отменили таможню внутри Российской империи, остались одни полицейские. Они проверяли паспорта у въезжающих в город. В 1771 году в Москве была страшная эпидемия чумы. Тогда разумно запретили хоронить людей в пределах Камер-Коллежского вала, условной границы города. И по кромке он оброс бубонами кладбищ чумных жертв. К середине XIX века та часть Москвы, что была внутри вала, управлялась городской думой, а та, что за валом, считалась «загородной» и управлялась местным самоуправлением – земством. Земство оказалось более расхлябанным, и за валом развелись целые очаги преступности. Марьина роща, Благуша (недалеко от Измайлово), Хапиловка (как будто даже фонетически намекает – схапают еще что-нибудь тут) – в такие места лучше было не соваться. Камер-коллежский вал вскоре упразднили и срыли – не нужен он был. Его сегменты развивались по-разному: какие-то просто исчезли, какие-то стали безымянными дворовыми проездами, какие-то незаметно стали частями Третьего транспортного кольца, а другие – взрослыми самостоятельными улицами. Как наш Серпуховской вал (исторически писали так – через «о» на конце).

В конце советской эпохи на волне модернизма к нему причалил «Дом-корабль». Невероятно длинный и необычный 400-метровый «Дом атомщиков». Его строило Министерство среднего машиностроения. За этим нейтрально-скучным наименованием скрывалось производство ядерных боезарядов и управление атомной промышленностью.

Поэтому неудивительно, что один из его архитекторов, Владимир Бабур, раньше работал с атомными реакторами. Некоторые особенности их строительства он перенес на этот «лежачий небоскреб». Например, стены поставили специально криво – под углами 87 и 93 градуса. Так они при землетрясении (на Тульской всякое бывает!) не сложатся, как карточки, а будут опираться друг на друга. Проектировка дома для людей специалистом в области домов для атомов привела к атомизации бытовых условий. Потолки получились достаточно низкие для такого элитного ЖК – 265 сантиметров. Комнатки – достаточно крохотные. Даже четырехкомнатные двухэтажные квартиры, как бы это шикарно ни звучало, не достигали в своей площади и 90 квадратных метров. А кухоньки вполне могли быть метров по 9. Зато в доме получились нереально длинные коридоры – по ним, говорят жители, вполне можно гонять на велике. 400 метров длины – это не шутки. Грандиозную постройку строили грандиозно долго: около 14–15 лет. Причем начали с двух концов, а заканчивали в серединке. Пока заканчивали серединку, в краях уже жили люди. Заселяясь с энтузиазмом в инновационный экспериментальный дом, новоселы встречали маленьких демонических монстров – особенности и микронеудобства, не дававшие дому-кораблю достигнуть уровня роскошного океанского лайнера. Инновационная система вентиляции не всегда работала, окна открыть было невозможно. Ну, точнее, возможно, но не хотелось – они выходят на Варшавское шоссе. Сразу же пришлось бы протирать квартиру от пыли. А шум машин совсем не походил на гул морского прибоя. Особенным образом ходил лифт. Он пропускал второй и тринадцатый этажи. На втором – различные учреждения. А на тринадцатом – второй уровень двухэтажных квартир. Такие давали многодетным семьям. Двухэтажных квартир здесь два слоя. В один – вход с двенадцатого этажа, во второй – с четырнадцатого. Жители говорят, что, несмотря на двухэтажность, квартиры все равно очень компактные, с девятиметровыми кухнями и почти отсутствующими прихожими. В доме очень много однокомнатных квартир по 36 квадратных метров. Их получали холостяки. За эту особенность «корабль» также прозвали «домом холостяков». Здесь без двух десятков тысяча кают, ой, в смысле – квартир, которые своим эталонным прямоугольником создают идеальный контраст круглому цветочку Даниловского рынка.

Современный, яркий, чем-то вычурный Даниловский рынок – один из старейших в Москве. Здесь неподалеку – первый московский монастырь, Даниловский. К монастырям, как мотыльки, подлетали и кружили вокруг торговцы. Оседая, они образовывали рынок, названный по монастырю. 1282 год – примерно в это же время появился барселонский брат Даниловского, Бокерия. За 700 лет повзрослел и возмужал Бокерия, осанился и приоделся Даниловский. Решение накрыть старый продовольственный рынок на месте Даниловского прилетело на крыльях модернизма в 1970-е. Чуть раньше, чем стал зарождаться «Дом атомщиков». Так что вначале был цветок. 14 бетонных лепестков толщиной всего в 4–5 сантиметров перекинуты через площадь диаметром 72 метра! По центру этой гигантской перевернутой ромашки – отверстие со стеклянным куполом. Купол на куполе получается. Это одновременно отсылка и к древнеримскому пантеону с его окулосом, и к куполам Бакминстера Фуллера. Вы их все, скорее всего, видели – самую свою распространенную итерацию они получили в виде «паутинок» на детских площадках по всему Советскому Союзу. А тогда москвичи их впервые могли увидеть в Сокольниках в 1959 году, когда там проходила Американская национальная выставка. Там можно было посмотреть на американскую моду, дома, искусство, машины и кухни. Параллельная выставка, выставлявшая советские товары и искусство, проходила в Нью-Йорке. Выставки тогда чуть не помирили две страны, но вскоре уже не на земле, а в небе сбили американский самолет-разведчик, разразился Карибский кризис, и культурный обмен чуть не кончился ядерной войной. Но от той выставки осталось сладкое послевкусие колы и идей, которые смешиваясь, сливаясь и разливаясь, сотворили новое и невиданное. Так, купол Фуллера на бетонном цветке, накрывшем прилавки с мясом и яблоками, обеспечил им свет и возможность дышать полной грудью: через него происходила вентиляция. Сама вафельная скорлупка рынка была покрыта медью, фонтанирующей отблесками и бликами, как бенгальский огонь. Когда бенгальские огни действительно зажигают, на Новый год, форма рынка приходилась кстати. Неприхотливый купол не требует внимания снегоуборщиков. Он очень прочный и выдержит не только слой снега, да хоть слой слоек. Лишнее скатится вниз само: спасибо эстетичной и функциональной форме.

Лепестки купола как будто следуют траектории полета мяча и, отскакивая от земли, образуют треугольные навесы. По замыслу, под ними в летнее время размещались бы прилавки для торговли под открытым воздухом: «Огурчики! Соленые огурчики».

Сейчас эти навесы не работают, пространство под ними остеклили и внесли в общий объем рынка. Если присмотреться изнутри к куполу, увидите два кольца. Одно – под самым окулосом, второе – там, где лепестки стыкуются с треугольными парусами. Есть еще третье кольцо – оно под землей. Все три еще больше упрочняют здание и помогают ему сжиматься – как и любая арка, купол стремится расползтись в стороны, а кольца ему не дают. Даниловский рынок – интереснейшая вещь. То ли архитектура, то ли скульптура. Хочется сделать ее уменьшенную блестящую копию и поставить на полочку. Впрочем, так и делали – модель рынка в масштабе 1:10 по-всячески мучали различными нагрузками и стихиями, чтобы не было промахов в большом здании. А здание-то ведь и на здание не похоже. Как будто была какая-то цилиндрическая башня-стакан, а на ней стоял этот купол. Башню в какой-то момент выдернули, а купол упал на землю – так и остался лежать. У здания рынка по сути нет стен – это положенная на землю крыша. Главный фасад, лицо постройки – крыша. Очень необычно. Вспомните любую постройку эпохи сталинского ампира или доходных домов: у них крыша не имеет почти никакого значения, никто ее не увидит. Исключение – разве что церкви: крыша церкви – это важно. Тут перекличка не случайна. Купол Даниловского рынка должен своим блеском рифмоваться с куполами Даниловского монастыря, напоминая нам об их общем прошлом.

Линию связи между Даниловскими монастырем и рынком разрезает красно-белой молнией авангарда Хавско-Шаболовский жилмассив. Его дома стоят галочками, под углом 45 градусов к окружающим его улицам. Жилмассив как будто не вписывается в сетку улиц, специально выбивается из ее ритма – в лучших традициях авангардного духа. Когда мы вспоминаем авангард, наверное, первыми мы вспоминаем конструктивистов. Иногда даже кажется, что это одно и то же. Но была еще одна авангардная группа, с другим электрическим зарядом, – рационалисты. Их группа называлась АСНОВА (Ассоциация новых архитекторов). Этот жилмассив – их умов и рук дело. Аллея по центру пронзает его и указывает на Даниловский монастырь, константу и доминанту района почти со времен основания Москвы и даже в советское время. А уголочки треугольников, клювики чаек, показывают на Шуховскую башню, первое высотное сооружение советской Москвы. Башня, победившая в Гражданской войне. Может быть, с натяжечкой, но действительно так.

В 1919 году баланс сил в Гражданской войне напоминал упавшую на ребро монетку. Качнешь в одну сторону – победят белые, качнешь в другую – красные. Большевики понимали, что, может, даже больше, чем оружие, повлияет на исход битвы настроение людей, вектор умов масс. На него нужно было как-то влиять, им нужно было руководить. Но даже самый высокий броневик не мог обеспечить слышимость голоса власти на территории всей страны. Поэтому вместо броневика стали строить его символ – самую высокую радиобашню. В проекте она превышала Эйфелеву, но в реальности оказалась в половину ее высоты – 150 метров. Даже личный надзор Ленина и чудом выбитые поставки дефицитного металла не помогли ее росту. Но и в половину своей высоты башня, напоминающая перевернутый рупор, усилила голос Москвы настолько, что его стало слышно за границей. Пролетарий заговорил на весь мир. Попутно, символически опрокинув нерушимое величие царской власти, Шуховская башня легко обогнала по высоте самое высокое сооружение страны, колокольню Ивана Великого.

Во времена нехватки металла его даже на легчайшую ажурную башню не хватало, как и жилплощади для растущего после войны населения Москвы. Здесь, на Шаболовке, было прекрасное поле для экспериментов. Тут уже стояла радиобашня, рядом были производства, а люди жили в бараках и наверняка обрадовались бы любой альтернативе. Группе АСНОВА предстояло построить для них экспериментальный образцовый рабочий квартал. АСНОВА – рационалисты. Хотя они и менее ярко сияют на небосклоне архитектурных группировок, нежели конструктивисты, именно они были первыми. Это – первая группа архитекторов, появившаяся после революции. Вот в чем разница их идей. Конструктивисты отталкивались от функции. Конструкция и форма буквально следовали за назначением здания. У рационалистов и их лидера Николая Ладовского главным была не функция, а человек. Дом – не машина для жилья, а жилье для человека. Для Ладовского очень важно было то, как архитектура преобразует пространство, создавая новые паттерны перемещения и использования места. Поэтому хавско-шаболовский жилмассив так серьезно подходит к моделированию пространства вокруг себя.

По задумке архитекторов, галочки домов, перерезая воображаемые параллели окрестных улиц, создают более динамичную, активную среду. Но это не просто игра. Окна домов расположены так, что жилые комнаты смотрят на солнечную сторону, получая больше света и тепла, чем кухни и санузлы, – они от солнышка отвернулись. Кажется, все дома – одинаковые. Но не совсем. Один из них – особенный. Это – центральный корпус, в который ходили почитать в библиотеке, здесь мылись в бане, оставляли детей в детском саду и яслях, посещали мероприятия клуба и даже женились: здесь был ЗАГС. Всю жизнь почти можно было прожить, не выходя за пределы квартала. Сейчас эти дома выглядят вполне привычно. Потому что они – база, основа АСНОВЫ, породившая наше типовое домостроительство. Но тогда, в 1920-е, это было странно, необычно, радикально, смело, и не все могли это принять. Люди, переселившись из бараков в эти новые красивые, солнечные дома с большими окнами, не понимали, как можно так жить. И превращали свой новый быт в старый – некоторые фрагменты квартала напоминали по укладу жизни какую-то странную пятиэтажную деревню. Вероятно, предполагалось, что другие подобные кварталы могли быть намного больше: не 15 домов, а несколько десятков. Чтобы жители не потерялись, архитекторы АСНОВЫ придумали цветовую навигацию. Ну и пусть, что все дома – одинаковые по форме. Зато они все создают свои комбинации серого, красного и белого. За серый отвечал бетон, за красный – необработанный кирпич, и лишь белый – штукатурка. Недавно, когда квартал реставрировали, его весь покрасили в эти исторические цвета. Очистить кирпич или бетон намного дороже и дольше, чем их просто покрасить. За неимением такой возможности окрас сымитировали краской. Тоже приятно – хотя некоторые жители, конечно, были в шоке, что их привычного бездарно поросячьего оттенка дома внезапно оказались смелыми авангардными шедеврами, рифмующимися с перекрестиями балок Шуховской башни, раструбившей на весь мир о красных, как кирпич этих домов, как зарево над Даниловским монастырем, идеях новой жизни.

Ленинградское шоссе

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Пушкин тратит бешеные деньги на поездку из Москвы в Петербург и приезжает туда полумертвым.

• Трое пассажиров дилижанса ненавидят четвертого, но все – по правилам.

• Черная грязь становится культовой почтовой станцией.

Ленинградское шоссе – это древняя дорога. Главное шоссе, на котором вводились передовые инновации, чтобы потом стать нормой. Здесь экспериментировали с дорожным покрытием, вводили новые типы общественного транспорта, вдоль него прокладывали первую межгородскую железную дорогу. Это – эталон в палате мер и весов российских дорог, квинтэссенция российской дороги как таковой.

Путешествие по ней – это была маленькая жизнь. Оно могло длиться до пары недель. И в процессе можно было десятки раз поменять лошадей, попробовать пожарских котлет и свежих валдайских сельдей, быть ограбленным бандитами и спасенным казаками, познакомиться в дилижансе с тем, кого бы вы никогда в другом месте не встретили, с дюжину раз дать ямщикам на водку и, как писал Пушкин, «полумертвым» приехать в Петербург.

За время путешествия по дороге из Москвы в Петербург можно было увидеть такие глубины жизни, что хватило бы на целую книгу. Как, например, у Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву». Радищев путешествовал по этой дороге, когда она была еще совсем юной и неокрепшей. Она называлась Екатерининским трактом и вбирала в себя древнюю Тверскую дорогу, продленную, по сути, до Петербурга. Тогда дорога напоминала чистилище с различными испытаниями, подстерегающими путника. Одно разнообразие дорожных покрытий поражало воображение. За время одного путешествия можно было потрястись на крупных булыжниках, повязнуть в песке, свалиться с настила из жердей в болото и на пару часов застрять в непролазной грязи.

«Жерди в разжиженном осенними дождями грунте плясали как клавикордные клавиши, а некоторые из них, поломанные и плохо соединенные с соседними, выскакивали из своих мест и поднимались стоймя, забрызгивая… экипаж грязью».

А. А. Дельвиг

Но все равно это была уже хорошо оснащенная, специально распланированная дорога. За ней ухаживали, за безопасностью следили (с переменным успехом) казаки, а на примерно одинаковом расстоянии друг от друга располагались распределенные, как отметки часов на циферблате, 24 почтовые станции. Вот только ехать от станции до станции было далеко не час. Прелести поездки по старому Екатерининскому тракту отразились в названиях встречавшихся на пути населенных пунктов. Только выехали вы из Москвы, а тут нате – Кобылья Лужа (сейчас ее, к счастью, переименовали… в Новую Лужу). Чуть дальше проедете, до первой почтовой станции, а ведь это – легендарная Черная Грязь. Станция Черная Грязь стала мемом своего времени. Она даже засветилась в анекдоте. Мол, декабрист Тургенев в гостях у Карамзина говорил о свободе: «Мы на первой станции на пути к ней!» «Да, – ответил Пушкин, – в Черной Грязи!» Первая почтовая станция Черная Грязь была хороша. На ней одновременно содержались 100–150 лошадей. Обычным делом для других станций было что-то вроде 20–30.

У станции было большое простое каменное здание, построенное итальянским архитектором. Вокруг станции были конюшни, колодцы, амбары, сараи для хранения карет и садик, где солнечным деньком можно было подождать, пока переменят лошадей. Большинство путешественников ездили именно так – с переменой лошадей: на почтовых или на перекладных – это одно и то же. Подъехав к станции, вы подавали ее смотрителю подорожную. На ней стояли штемпели: для частных поездок – один, для казенных – два.

Казенные поездки были в приоритете, поэтому лошадей им для перемены подавали в первую очередь. Если вы ехали по своим делам и в дорожной у вас был один штемпель, лошадей подадут как повезет. Зачастую, чтобы сократить томительное ожидание, приходилось давать смотрителю взятку. Это было не единственным расходом на почтовой станции. Также нужно было дать 6 копеек ямщику на водку. Это была официальная плата, прописанная в «Почтовом дорожнике»! Также зимой взималась отдельная плата «за сугрев» – в той половине почтовой станции, что предназначалась для путников, стояла русская печь. Но самым большим расходником, конечно, были лошадки.

В подорожной помимо маршрута поездки также указывался чин путника. В зависимости от него полагалось различное количество лошадей. Например, служащие могли взять только двух лошадей, а генерал-адъютант – целых 20. Подвох в том, что оплата происходила из расчета «лошадей на версту». То есть за каждую лошадь платили столько, сколько она проедет. Например, в пушкинское время одна лошадь-верста стоила 10 копеек.

Так, Пушкин, имевший чин титулярного советника, взяв свои максимальные три лошади, выложил бы за поездку из столицы в столицу около 200 рублей только на лошадей. На эти деньги можно было пусть и скромно, но прожить месяца два-три. В целом можно было и не показывать смотрителям подорожную (хотя иметь ее было обязательно, без нее полицейские ехать не пускали). Но тогда плата за использование лошадей оставалась на усмотрение смотрителей и ямщиков, а они, естественно, в своих запросах не стеснялись.

Те, кто ехал по долгу службы, то есть по казенной подорожной, на станциях ничего не платили – подразумевалось, что за них уже заплатило государство. Те, кто не мог или не хотел платить такие жуткие деньги за поездку из столицы в столицу, пробовали доехать своим ходом. Пушкин, например, как-то раз попробовал такую затею. Он купил дешевую коляску, взял с собой слугу и попробовал доехать до Петербурга самостоятельно.

«Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая коляска требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и местами деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в Петербург полумертвый».

А. С. Пушкин

Мало кого прельщала перспектива доехать до точки назначения полумертвым, поэтому обычно ездили все же на перекладных. Лошадей можно было впрячь в коробчонку на свой вкус и кошелек. Самым крутым вариантом считались дормезы (от французского dormir – «спать»). Это были огромные кареты, в которых действительно можно было поспать. На крыше были специальные ящики, в которые можно было сложить багаж. А везли их обычно шесть лошадей. На таком ездили сливки общества: богатые помещики, генералы и люди с титулами. Относительно комфортным вариантом побюджетнее была кибитка.

Кибитка была сильно меньше дормеза, могла быть на колесах или на санях (как, впрочем, и любой другой транспорт). Кибитка напоминала что-то вроде капсулы из капсульного отеля, только еще и едет. В ней обычно передвигались лежа. Самым популярным способом доехать от одной столицы до другой было вписаться в почтовую карету. Это было очень неудобно, холодно зимой и душно летом, зато быстро и надежно. Пассажиры заранее бронировали места в такой карете, и их всегда не хватало. В день отправления путешественники приезжали на почтамт и прямо там садились в карету – в путь!

Чуть позже, во времена Пушкина, появились «рейсовые автобусы» своего времени – дилижансы. Первый из них отправился 27 ноября 1820 года (с открытием санного пути) из Петербурга в Москву. В нем ехали семь человек разного звания и пола. Это-то и было главной критикой дилижансов. Как же так: никакого разделения по классу и полу, ужас! Обычно таких разношерстных попутчиков было четыре. Два сидели по направлению движения (билет подороже – около 95 рублей), два места были против движения (билет подешевле – около 55 рублей). А между ними – перегородка. В дилижансе невозможно было прилечь, поэтому русские мужички говорили, сравнивая их с кибитками: «Дилижансы-нележанцы». В нележанец любой мог купить билет самое раннее за две недели до отправления у конторы поспешных дилижансов.

В обмен на деньги выдавали большой лист с правилами поведения в дилижансе. Тех, кто правил не соблюдал и вообще плохо себя вел, могли вполне высадить на ближайшей станции. Для этого в дилижансе ехал кондуктор. В отличие от своих итальянских собратьев русский кондуктор не рассказывал о достопримечательностях, а напевал все время какие-то песенки и, не будучи Паваротти, сильно раздражал этим своих попутчиков. За день до отъезда пассажиры должны были принести в контору свои «пачпорта» и свидетельство из полиции о том, что у человека нет препятствий к выезду. Бесплатно по билету полагалось около 8 килограмм багажа (сравнимо с ручной кладью некоторых авиалиний), а если нужно было взять больше – можно было доплатить. Суммарно багажа можно было взять в любом случае не более примерно 20 килограмм. При этом нельзя было перевозить письма, деньги и прочие посылки, которыми обычно занималась почта, чтобы не отнимать у нее хлеб.

При посадке в дилижанс пассажир почему-то сдавал кондуктору паспорт, который отдавался только по прибытии в пункт назначения или, если вы буянили и вас высадили, посередине пути. В обоих случаях пассажир возвращал обратно билет. Отправлялись обычно в 10 утра. Интересно, что, если вы вдруг опоздали на отправление, вы могли догнать дилижанс на следующей станции за свой счет и сесть в него. Выйти из дилижанса можно было на любой станции и даже по просьбе остановиться в каком-то случайном нужном вам месте, но платили вы все равно за полную дистанцию. На конечную станцию приезжали примерно через три-четыре дня. Точного времени прибытия не было, и оно сильно варьировалась от времени года (зимой быстрее всего, осенью и весной – медленнее всего). Также время в пути зависело от того, останавливались ли на ночлег. Вообще, останавливались в поездке несколько раз в день. Полчаса давали на завтрак, час – на обед и час – на ужин. 10–15 минут можно было отдохнуть, когда меняли лошадей.

А вот чтобы остановиться поспать, нужно было проголосовать. Если все пассажиры согласны – отправляемся спать. Если хоть один торопится и не хочет остановки, дилижанс будет ехать всю ночь, а пассажиры все это время будут сидеть на скамейках и страдать.

Для тех, у кого была возможность останавливаться по своей прихоти в городках на пути маршрута, в начале XIX века появились путеводители. Они рекомендовали гостиницы, ресторации, трактиры. У разных городов были свои гастрономические специалитеты: в Торжке ели пожарские котлеты, в Валдае – сельдь, а в Яжелбицах – уху из форели. Где не было особенных блюд, заказывали по стандарту. Популярно было брать щи из крошева – заквашенных верхних листочков капусты. Вдогонку брали пшеничные или картофельные лепешки-кокорки. Их подавали с солеными огурчиками, грибочками да сметаной. Те, кто в ресторациях обедать был не готов, а в особенности ямщики, брали с собой традиционный русский дорожный перекус – завернутый в капустный лист кусок говядины…

Пусть дилижанс и стоил в два – четыре раза дешевле, чем самостоятельная поездка из Москвы в Петербург, многим это все равно было не по карману. Для таких вскоре появились «сидейки». Это были по сути те же дилижансы, только запряженные лишь одной лошадью. То есть все традиционные мучения, связанные с такой поездкой, увеличивались по времени примерно в два раза. Зато вместо 55–95 рублей за такую поездку нужно было выложить всего 17. За время дилижансов и сидеек москвичи и петербуржцы привыкли находиться в одном транспортном средстве с незнакомыми им людьми. Поэтому, когда вскоре появились поезда, переход из кареты в вагон был не таким болезненным. Дорога на Петербург, в свою очередь, трансформировалась в шоссе. Ее устелили гравием. По ней стали ездить машины. Прямо тут, по гравию, устраивали автогонки. По петербургскому шоссе все чаще шебуршали машины, выбрасывая камушки из-под накачанных колес. К 1930-м гравий стал сменяться асфальтом, а Петербургское шоссе окончательно обернулось Ленинградским.

Большая Грузинская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Львица из главы про Большую Дмитровку переселяется в зоопарк.

• Еноты играют с хомяками, волками, барсуками и козочками – и никто никого не съел.

• Неформалы одеваются в резиновые сапоги, старую чекистскую униформу и грузинскую кепку таксиста, потому что это модно.

Раньше район Большой Грузинской назывался Грузины. Вы не поверите, но здесь действительно жили грузины. Статус района сильно повысился незадолго до этого, когда Федор Алексеевич организовал тут свою летнюю резиденцию. Ее волнующимся по воле ветра сердцем стал один из прудиков, что был на месте жирафов и полярных медведей в нынешнем зоопарке. Продолжая тему со звонкими согласными, здесь вскоре поселился на короткое время грузинский царь Теймураз I, пока вел переговоры с Алексеем Михайловичем. Несмотря на то, что Теймураз постоянно хвалился силами своего войска и надеялся чуть ли не свергнуть турецкого султана, у него мало что получалось и его постоянно держали под давлением соседи, персы. Ему все время приходилось куда-то бежать и спасаться. И вот однажды он так оказался в Москве, недалеко от будущей Большой Грузинской. Это были первые грузины этой земли, зерно традиции поселения здесь других грузинов. При Петре I село Федора Алексеевича стало скромным подарком грузинскому царю Вахтангу VI. Вскоре сюда вложили денег, появился Грузинский дворец, здесь поселились представители семьи Багратионов. Багратионы были князьями и царями Грузии еще с IX века. А перебравшись в Россию, многие заняли высокие должности на госслужбе и в армии. Наверняка вы слышали о генерале Багратионе времен войны с Наполеоном. Во время этой самой войны, когда полыхала вся Москва, район Грузины чудом выстоял перед пламенем, злые языки огня его почти не повредили. Но в результате победы произошла рокировка: Багратионов заменили на Одоевских, потомков Рюриковичей. Грузинская слобода распалась на сверкающие осколки: Грузинские вал, переулок и улицы. Но от Багратионов каким-то странным яблочком, недалеко упавшим от яблоньки Большой Грузинской, осталось строение номер 5 Московского зоопарка. В этом доме, захваченном позже в теплые, но крепкие объятия зоосада, жил дедушка генерала Багратиона – Вахушти. Во времена дедушки Вахушти тиграми тут и не пахло.

XIX век. Из Москвы в Париж поехал архитектор Петр Кампиони. А вернулся с целой охапкой зверей – подарком Парижского акклиматизационного сада. Кампиони приехал в Москву строить московский зоологический сад. И построил. Первыми жителями зоосада стали тигры, дикобразы, леопарды и зебра, подаренная правителем Египта Измаил-пашой. Всего где-то 300 зверей и птиц. Но, как и 300 спартанцев, они не выстояли. Не помог даже подаренный императором Александром II слон Мавлюк. Хоть и хит, он не спас финансового положения дел зоосада. Только открывшись, зоосад сразу стал вянуть и чахнуть. За вход брали 10 копеек в праздники, 20 копеек – в другие дни, и почему-то целых 50 копеек по четвергам! Чем администрации зоосада так невзлюбились четверги и что это был за хитроумный маркетинговый вход, мы так и не поняли. В любом случае, такая входная плата уже тогда считалась сущими копейками. Идея одного из основателей зоосада, Усова, была в том, чтобы сделать его доступным для всех, а главной он считал просветительскую задачу зоосада. В этом ему противостоял второй отец зоосада – Богданов. Богданов считал, что лучше бы сделать зоосад приносящим прибыль. Деньги и чистая благородная наука столкнулись в битве. Наука выиграла битву, но проиграла войну. Усов остался руководить зоосадом. Денег от продажи билетов и пожертвований не хватало даже на то, чтобы поддерживать вольеры и животных в хорошем состоянии. О том, чтобы пополнять коллекцию, даже речи не шло. В отчаянии зоосад продал часть своих животных. Смотреть стало нечего. Посетителей стало еще меньше. Животные стали попросту умирать, в зоосад никто не ходил – буквально.

«За все лето ни одного посетителя. Оправдываются люди тем, что в саду все зверье передохло. Это резонно, но только отчасти. Передохло, но не все».

А. П. Чехов

Ближе к началу ХХ века зоосад чуточку воспрял духом. В основном помогли пожертвования. Зоосад даже смог позволить себе, закрыв глаза на долг в 100 тысяч рублей, построить новенький парадный вход, имитирующий башни какого-нибудь немецкого замка. Замок вскоре подвергся обстрелу. 1905 год, первая русская революция. А ведь это район Пресни – рабочая окраина, точка ожесточенных схваток: свистели пули, пугая лебедей, снаряды взрывались прямо в аквариуме, повергая в ужас мечущихся слонов. В тот страшный год зоосад, только начавший свой рост, сильно пострадал. От этих ранений он до революции уже не оправится. Когда в 1923 году зоосад передали под широкое пушистое крылышко Моссовета, дела пошли в «Турью горку». Именно так назывался один из новых павильонов зоопарка.

О! Заметили? Зоопарк – уже не зоосад. Тогда же территория его увеличилась больше чем вдвое. На новоприсоединенных территориях архитектор Карл Гиппиус, автор «китайского» магазина на Мясницкой и доходных домов по всей Москве, построил обезьянник, «Полярный мир», «Остров зверей» и ту самую «Турью горку». Животных накормили, закупили новых (вместо дебютных 300 видов стало 500!), починили старые постройки. В 1926 году посвежевший зоопарк открыли в новых границах, и москвичи хлынули как цунами. «Вчерашний день был совершенно исключительным в истории Московского зоопарка. Уже с утра трамваи и автобусы, идущие по направлению к Зоопарку, брались с боя. Шесть касс не могли справиться с тысячными толпами, и администрация парка, мобилизовав всех своих сотрудников для продажи билетов, открывала одно за другим новые окна-кассы, спешно прорубаемые дворниками прямо в заборе. До 4 час. дня работало 11 касс, а публика, пользуясь прекрасным осенним днем, продолжала прибывать. Всего за вчерашний день Зоопарк посетило 30 тысяч чел. – цифра еще небывалая за все время существования зоопарка», – писала «Вечерняя Москва» 4 октября 1926 года. На новых территориях животных стали смотреть по последнему слову зоопарковой моды: без сеток или решеток. Появились научные лаборатории, террариум, экскурсионное бюро, инсектариум.

Такое впечатление, что кто-то поставил тогда Московский зоопарк на рельсы, ведущие к званию лучшего в мире. Зоопарк постоянно развивался: появлялись новые павильоны, менялся вход (сохраняя идею башен средневекового замка), рождались специальные территории. Например, в 1933 году Вера Чаплина устроила эксперимент – особую площадку, на которой детеныши различных животных играли вместе. В зоопарках всегда была проблема. Во-первых, чрезвычайно сложно сделать так, чтобы животные спарились в неволе. А во-вторых, даже если это произошло, родители частенько отказываются от своего потомства: загоняют или не кормят. В Москве таких было тоже много: тигренок Сиротка, леопарденок Заботка, росомахи Бимбо и Бомба, львенок Кинули, которого Вера Чаплина какое-то время даже держала в своей коммуналке на Большой Дмитровке. Обидно!

Вера Чаплина решила что-то сделать с этой проблемой. Так появился на свет другой детеныш – необычный эксперимент: площадка молодняка. Здесь у разных животных были свои вольерчики, но общая зона для прогулок и игр. На этой территории установили трапеции для медвежат, кинули большие мячи для львят, повесили качели для козочек (кто бы мог подумать, но им нравится играть с качелями). Вообще, с качельками играли все, так же как и с горками, ванькой-встанькой и мячами. Тут же был бассейн для плескания в жаркие дни. Получился какой-то веселый пятизвездочный курорт для зверят с видом на «Остров зверей» и высотку на Баррикадной. Этот эксперимент всем очень нравился. О нем писали в советских и сингапурских газетах. Где же это видано, чтобы козочка и леопарденок грелись бок о бок на солнышке!

Веселье продолжалось, пока животные не повзрослеют. Тогда, от греха подальше, их разводили по вольерам в зоопарке или продавали. Но даже за детишками нужен был глаз да глаз. Веселое барахтанье в песке могло вмиг перейти в настоящую дикую охоту. За порядком следили юные натуралисты из Кружка юных биологов зоопарка – старейшего действующего кружка юннатов в России. Некоторых животных дарили охотники или летчики-полярники. Один из таких подарков, не принятый зоопарком, пингвин Илюша, жил в Доме на набережной. Зоопарк, наверное, действительно не мог принять всех. Вера Чаплина вспоминала, что в 1936 году на одной только площадке молодняка было 120 животных!

Здесь находилась почти половина от всей дореволюционной коллекции зоопарка. Среди них: верблюжонок Бэби, антилопа гну Жучок, слоненок Володька, девять хомяков, ежата, два лосенка, восемь уссурийских (нет – не тигров) енотов и т. д. Ах да, а еще в этот год на площадке была уже годовалая львица Кинули с овчаркой Пери. Ситуация необычная, годовалая львица на площадке с детишками! Но это было нужно, чтобы она потихонечку привыкла жить без Веры Чаплиной. До этого она воспитывалась в коммуналке у Веры, они ходили на прогулки по Большой Дмитровке, а овчарку Веры она воспринимала как свою маму. Поэтому, чтобы львица плавно привыкала к самостоятельной жизни в зоопарке, ее поселили на первых порах так, чтобы она чаще виделась со своей заботливой воспитательницей. Продажа таких выведенных в неволе животных, хотя и расстраивала поначалу сотрудников зоопарка, приносила немалый доход, который позволял зоопарку существовать. Кстати, интересно, что некоторые животные, которые обычно вместе в природе не уживаются, так привыкали друг к другу, что их, взрослых, потом селили в один вольер – они прекрасно ладили. Так, вместе жили на «Острове зверей» бурый мишка, два волка, шесть лисиц, шесть уссурийских енотов и три барсука. И совсем не ссорились. Но это работало не всегда. Например, один из медвежат так пристрастился… сосать ухо одного из львят, что совсем того выбивал из баланса. И пришлось их расселить. Ужас! Площадка молодняка просуществовала до 1970-х. Тогда решили, что это нарушает естественное развитие детенышей, и ее закрыли. А зоопарк остался, преобразовался и воспрял под предводительством своего талисмана, манула Тимофея.

Редко и странно мяучащие манулы отлично бы влились в атмосферу Тишинки – площади далее по Большой Грузинской улице. Считается, здесь действительно была тишь да гладь – вот и назвали Тишинкой. Может, потому, что здесь издревле торговали сеном и повозки, заваленные сухой травой, шебуршали туда-сюда по ковру из нее же почти бесшумно, как современные электрокары. А может, и нет – это лишь одна из версий. Контрастом к названию были шум и суета, разыгравшиеся тут в 1990-е. Тогда в треугольнике тишины (площадь – именно такой формы) зашебуршало старье и бумажные деньги. Здесь развернулся огромный блошиный рынок. Культовое место для московских субкультур и стиляг. Здесь можно было повстречать весь цвет московской интеллигенции той поры. А по пути – оторвать за бесценок у торговки-бабулечки какой-нибудь никому не нужный китель, роскошное пальто или вообще неведомо как тут оказавшуюся чекистскую форму. В Москве тогда появился особенный феномен – тишинская мода. Комбинировались в стиле Дрис ван Нотена не сочетающиеся по орнаменту и назначению вещи, имеющие между собой общего лишь то, что были произведены в СССР и найдены на Тишинском рынке. Вареные джинсы, рабочие ботинки, выпендрежное пальто и огромная грузинская кепка – как-то так мог одеться позднесоветский панк после шопинга на Тишинке.

Поэты, рокеры, писатели, как тогда говорили, неформалы, – все собирались здесь. Если ваших товарищей нет на самом рынке, они, скорее всего, уже зависают в легендарном кафе «Шкура», где посетителей почему-то называли ангелами и варили им вкуснейший кофе по-турецки.

На Тишинке снимали кино, спорили о философии, строили планы на будущее и собирались на первые вечеринки электронной музыки. И все это – среди валенок, пожелтевших кружев, часов с не выскакивающей кукушкой, допотопных телевизоров, банок майонеза, детских колясок и перегоревших лампочек – чтобы вкрутить на место той, что выкрутите в подъезде. Отражая какое-то невидимое солнце, все эти сверкающие бриллианты утерянной и по несколько раз перепроданной культуры бросали блики на башню.

Нет, на монумент, который в народе зовут то «деревом языка», то «шашлыком». И как бы мы не сомневались в гастрономических прелестях первого и не обожали всем желудком второе, должны признать – это трюк не кулинарный, а лингвистический. «Шампур» (еще одно прозвище монумента) увит, как виноградной лозой, буквами грузинского и русских алфавитов. Такое переплетение языков не может означать ничего иного, как братскую дружбу. Дружбу Грузии и России. Официальное название монумента – «Дружба навеки».

Между прочим – первая в Москве работа Церетели! Она поставлена как точка, но на самом деле – лишь запятая в отношениях России и Грузии. Повод для запятой нашелся – 200 лет подписанию Георгиевского трактата. По этому документу Российская империя вбирала, по сути, в свои дружеские объятия, под крылышко своей опеки и защиты от бесчисленных врагов, постоянно атаковавших находившуюся меж многих огней Грузию. Речь тогда шла не столько о всей Грузии, как мы привыкли ее воспринимать сегодня, а лишь о царстве Карли-Кахети с главным городом – Тифлисом (Тбилиси).

Вскоре после перехода под российский протекторат (формально царь Ираклий II сохранял престол) на царство в очередной раз попытались напасть персы. Сначала у них что-то получилось, даже Тбилиси сожгли. Но вскоре они в ответ получили от России такой нагоняй, что не только убрались восвояси, но и лишились в процессе территории всей остальной современной Грузии, Дагестана, почти всей территории Азербайджана и права держать военный флот на Каспийском море. Гордые персы решили, что это только передышка и они вскоре все отвоюют обратно. Они попробовали, получили еще раз, лишились еще парочки ханств и больше уже амбиций не питали. С тех пор территория современной Грузии полностью влилась в Российскую империю без оговорок о протекторате.

У монумента на Тишинке долгое время был брат – монумент «Узами дружбы». Но в 1991 году первый президент Грузии распорядился его взорвать – самый простой способ работать с культурным наследием, которое не нравится. Ну и пусть, что «Уз» уж нет, – «Дружба навек» осталась, усыпанная ягодами слов «мир, единство, братство, труд» – на грузинском, арамейском и русском языках. На верхушке метафорическая виноградная лоза букв превращается в лозу бронзового винограда, переплетенного с пшеницей. Виноград – как символ Грузии, пшеница – России. А в основании – стихи о дружбе Грузии и России. Здесь строки Пушкина, Есенина, Лермонтова, Акакия Церетели, Симонова, Шота Руставели, Пастернака… Так, погодите, Пастернака? В советские-то годы? А это непокоренный дух Церетели. Скульптор рассказывал, как на этапе согласования проекта строчки запрещенного Пастернака лично вычеркнул Михаил Суслов – идеолог партии, серый кардинал и секретарь ЦК, еще державшийся тогда, в первый год председательства Андропова, на заснеженной (но начавшей подтаивать) вершине своего могущества. Церетели понадеялся, что комиссия, когда будет принимать памятник, пропустит один из 15 бронзовых листов со стихами – тот, на котором строки Пастернака. Скульптор тайно изготовил этот лист и приварил к монументу, только когда комиссия уже выехала из Кремля. Шалость удалась. И Пастернак, пожалуй, впервые в истории Союза, остался в бронзе в центре Москвы.

Беговая улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Темнокожий жокей становится знаменитостью в России.

• Менделеев очень не хочет сжигать сырую нефть.

• Леон Манташев покупает третий роллс-ройс.

Беговая – это от скачек, лошадиных бегов. Вот и мы – сразу с места в карьер, рассказываем про ипподром, первопричину района, запретный плод азарта, породивший Беговые улицу и аллею, усиливший популярность безбашенного ресторана «Яр» и давший миру первый рысистый ипподром.

Да, Центральный московский ипподром – первый, на котором проводились соревнования на резвость в беге рысью среди лошадей – и коней, конечно. В русском языке, когда вы слышите или читаете в книге, что кто-то пошел на бега или лошадь выиграла в беге, – это именно о беге рысью.

Другой вид соревнований – скачки, когда лошадь скачет галопом. Казалось бы, такие тонкости – какая разница, бежит лошадь или скачет? Так думаем мы, доезжающие из Петербурга в Москву на скоростных поездах. А во времена царской России лошадь, везущая спокойно, ровно, без рывков и подскоков, была ускользающей мечтой. Поэтому у нас и сделали первый в мире ипподром для бега – чтобы вывести идеальную породу, которую потом можно было бы впрягать, например, в дилижансы и катить до самого Петербурга с ветерком (в идеале, чтобы ветерок – за окошком). В России на бегах лошадь запрягали русской упряжью и наездник (а он – все равно наездник, даже если не в седле) сидел в санях или в четырехколесных дрожках. Чуть позже уже пришла мода на «американки» – особые двухколесные коляски из Америки, которые у нас еще иногда называют «качалки», они ведь качаются. Долгое время бегали по прямой – по одной лошади, до столбика и обратно, а потом еще раз и еще…

В России соревновались обычно на длинных дистанциях, например, около 5 километров. Так что лошадям приходилось разворачиваться по много раз, это было неудобно, некрасиво и сильно замедляло гонку. Наконец появились такие ипподромы, как в Москве. Стали бегать по кругу и сразу по 5–10 лошадей. Появились четкие правила для рысистых бегов, например, лошадь не должна переходить на другой тип аллюра, кроме рыси, в котором ноги двигаются несинхронно. К примеру, если лошадь побежит вдруг иноходью – это сразу дисквалификация. Если лошадь перейдет на галоп, то объявляется проскачка. На коротких дистанциях после двух проскачек лошадь тоже дисквалифицируют. Соревнуются обычно на дистанции 1600 метров или чуть больше. Но в России не так давно возродили традицию длинных скачек, только для орловских рысаков, – на 4800 метров.

Орловские рысаки занимают не только особое место в истории конных бегов и скачек (им принадлежат множество рекордов), но и в истории Московского ипподрома, скачущей то на Олимп, то в бездну. Считается, орловские рысаки пошли от Сметанки, арабского скакуна, скрещенного с европейским конем. Проблема европейских рысаков была в том, что они бежали очень неровно. Все же в природе лошади скачут, бег – для них дело неестественное. Орлов выводил рысаков, которые могли пробежать легко 60 километров, лишь чуточку вспотев. Оценивалась сила, выносливость, скорость – как везде. Но именно у нас десятым пунктом в селекции была красота. И ничего, что американские рысаки были зачастую быстрее, зато орловские – восхитительно красивы. Первые бега тоже организовал Орлов, они проходили на самой гладкой поверхности холмистой Москвы – на льду Москвы-реки. Во славу Орлова и его рысаков на здании ипподрома появился флюгер с фигуркой орловского рысака. Здание сегодняшнее – это отреставрированная перестройка перестройки нескольких беговых беседок, которые тут были сперва. Отдельно была беседка для просмотра бегов, отдельно – для скачек. Под излет XIX века для просмотра бегов построили основательное здание: с роскошными трибунами, большими залами для мероприятий и личным кабинетом Николая II. Во время Гражданской войны на ипподроме стали обучать военных, на трибунах митинговали рабочие и даже разок выступил Ленин с пламенной речью. А еще тут проводили что-то вроде авиашоу – красиво (и иногда опасно) летали на аэропланах на глазах у ахающей публики и запускали воздушные шары. В 1930-е ипподромы объединили в один, а после войны, когда сгорело здание основной беседки, да и сам ипподром немало пострадал, архитектор Жолтовский, любимец Сталина и мэтр сталинского ампира, построил свой последний большой проект – новое здание ипподрома. С помпезными коринфскими колоннами, торжественными рельефами коней, лошадей и гербами под стать княжеским, но с серпом, молотом и снопами пшеницы. Неожиданно заработал тотализатор – делали ставки на коней, вырученные ипподромом деньги отправлялись на всяческие благородные цели, вроде реставрации Большого, квадрига на парадном портике которого так ловко рифмуется с квадригой на парадном портике ипподрома.

Продолжая конную тему, в двух скачках галопом от ипподрома прячется один из самых красивых секретов Москвы – конюшни Манташева. Когда случайно выныриваешь из поросшего буйными деревьями двора и видишь их перед собой, думаешь: а не телепорт ли это в Вену? Центрально-европейское барокко на кромке старой Москвы как минимум удивляет неровным аллюром своего стиля среди выверенных по воле Советов товарищей-домов вокруг. Кусочек Вены в Москве появился по мановению руки сына нефтепромышленника Александра Манташева.

Александр Манташев входил в тридцатку богатейших людей Российской империи. В Тифлисе (ныне – Тбилиси) он владел невероятными площадями недвижимости. Но старт был низким. Хотя иногда чем ниже старт, тем быстрее бег. Так – у Манташева. Он начал с того, что помогал в небольшом бизнесе отцу – они торговали тканями. Когда отец умер, в наследство ему достались два магазина с тканями и 20 тысяч рублей. Тогда и выстрелил стартовый пистолет. Через два года 20 тысяч превратились в 200. Заработав их, он инвестировал в рискованную покупку тифлисского Центрального банка – крупнейшего в кавказском регионе. Разбогатев, уже когда ему было около 50 лет, он увлекся нефтедобычей. Тогда это было что-то новое.

Мало кто знал, как искать и добывать нефть. А главное – как ее потом использовать. Менделеев говорил: «Сжигать нефть – все равно что топить печку ассигнациями». Он подразумевал, что нефть нужно предварительно переработать – ее продукт даст гораздо больше энергии, чем она же в сыром виде.

Александр Манташев слушал внимательно. В прямом смысле – Менделеев Манташева консультировал лично. Разобравшись в том, как работает нефть и как ее перерабатывать, он рискнул вновь. Со своим другом они сложили средства и купили парочку убыточных нефтяных скважин. Они вдруг превратились в сверхприбыльные. Манташев вложил еще средства в эту затею: построил керосиновый завод, морскую пристань и завод смазочных масел. Сеть поставок, как гигантская паутина, оплела Евразию. Салоники, Шанхай, Бомбей, Лондон, Дамаск, Марсель, Каир… Это лишь несколько точек, где у Манташева открылись представительства, склады или конторы.

В 1907 году он построил первый в мире нефтепровод! 838 километров трубы соединили Баку и Батуми. Просто баловаться баснословными деньгами, которые он заработал, было не в его стиле. Он много отдавал на благотворительность. В Тифлисе он построил дом престарелых, новые здания духовной академии и университета, торговую школу и реальное училище. Он оплачивал учебу в Европе тем, кто не мог это себе позволить. Он построил и отреставрировал несколько храмов в кавказском регионе, профинансировал строительство армянской церкви в Париже. Ну и, конечно, кони! Александр Манташев имел восемь детей и еще больше лошадей. У него был целый конный завод на окраине Тбилиси. Коневодством он страстно увлекался, как и всем, что он делал. Но такого успеха, как в бизнесе, в деле резвости копытных не имел. Ни одной известной лошади с его завода не вышло. Что не помешало конюшням Манташева отметиться в истории Тбилиси как первому месту, куда провели телефонную линию, – от его дома, конечно. Бывает же иногда настроение поговорить с лошадьми…

Вскоре Александр Манташев умер. Его дети канули в илистые глубины истории, остался в полупрозрачной ряби лишь один – Леон Манташев. По сравнению со своим отцом, он был достаточно безалаберным бизнесменом, но из всех детей Манташева – все равно самым успешным. В отличие от истории отца, в его судьбе роль ведущего играло не благородство и идеалы социально ответственного купечества, а расчетливость, жажда наживы и случайные эпизоды удачи. И если его отца любил чуть ли не весь Тифлис, к Леону относились с холодком и смотрели, скосив взгляд, думая о нем, может, как о каком-то хитреньком жулике, которому все время везет. То какой-то случайный скачок биржи принесет ему несколько миллионов, то он выиграет шикарную виллу и роллс-ройс в карты.

Считается, именно в карточной игре с Леоном потерял восхитительную виллу «Черный лебедь» Николай Рябушинский. А роллс-ройсов, тех у Леона было вообще три. Это в три раза больше, чем у… Николая II.

Одно за другим, и Леон, виляя из стороны в сторону, как-то сбоку зашел в увлечение своего отца лошадьми. То ли он выиграл на скачках крупную сумму, то ли просто увлекся – неизвестно, но он занялся разведением скаковых лошадей. Самым мощным коннозаводчиком того времени в России считался, пожалуй, Михаил Лазарев. Его лошади постоянно занимали призовые места, были фаворитами на ставках. Но вот – дерби 1914 года. Одно из главных скаковых событий Российской империи. Все глаза на коня Лазарева. Он – главный претендент на победу. Он стремительно мчит к финишному столбу. До верного выигрыша остаются считаные секунды. И тут его обходит «черная» лошадка Леона Манташева. Кто это вообще такой? Откуда взялся? На него никто не делал ставок, а тут – выигрыш в дерби! Это как выиграть гран-при «Формулы-1». Лошадь-победитель неизвестного провенанса, ее мать Леон продал какому-то казаку в Азербайджане за пару сотен рублей, когда Лазарев вкладывал по 20–30 тысяч рублей в одну матку. Снова удача! В роли пилота, то есть жокея, чернокожий американец Винкфильд. В Америке он выиграл дерби в Кентукки, главное соревнование по скачкам в США, но расовые проблемы в Америке не утихали.

Победителю не давали житья. Его заметил Манташев и пригласил переехать в Россию. Здесь Винкфильд зажил как король. Снимал номер в «Национале» с видом на Кремль и завтракал черной икрой, получая сотни тысяч долларов в год. Он до сих пор остается единственным чернокожим жокеем, выигравшим главное американское дерби! Он же прославил Леона Манташева на скачках. Поголовье его элитных коней росло. В нем вскоре начитывалось уже две сотни эталонных скаковых лошадей. У Леона появился второй конезавод – на Кубани. И если его отцу рукотворные памятники ставили благодарные жители, то Леон воздвиг себе такой памятник сам. Эти московские конюшни, отсылающие нас к венскому барокко, – возможно, самые роскошные конюшни Москвы. Впрочем, строить конюшни как дворцы было тогда в стиле русских богачей. Вспомним хотя бы конюшни Храповицкого в Муромцеве или фон Дервизов под Рязанью. «Венские» конюшни Манташева строились (вот так сюрприз) при участии братьев Весниных.

Пройдет несколько лет, грянет революция, и они прославятся как одни из лучших архитекторов-конструктивистов. Но в 1916 году у Леона Манташева был тогда еще целый год (так много и так мало), чтобы прожить свою лучшую жизнь в Москве под вензелем «Л. М.» на фасаде его конюшен. В конце 1917-го он эмигрировал, лишился своего богатства. Нефтяные заводы отобрала советская власть. Только пару сотен коней, как считается, ему удалось вывезти за границу. Там, во Франции, он основал небольшой конный заводик Haras de Preux. Он существует до сих пор.

С Леоном уехал из России и чернокожий жокей Винкфильд. За его бесчисленные победы на скачках его прозвали Черным Маэстро. И вот там, в эмиграции, во Франции, Леона и Винкфильда ждал их последний великий триумф. Лошадь Манташева Трансвааль под управлением Винкфильда вышла на старт гран-при в Париже. Как и раньше, никто ничего не ожидал от нее. Ставки на ее победу были чуть ли не один к ста. И все же она пришла первой. Манташев выиграл 1 миллион франков. И удача от него отвернулась. Не умея распоряжаться ограниченными средствами, он скоро потратил впустую эту астрономическую сумму. В конце своих лет в Париже он работал таксистом. До 1954 года, прилетев в столицу романтики, вы могли выйти из аэропорта, поймать такси. А за рулем вам бы улыбнулся добродушный армянин, некогда один из богатейших людей Российской империи, Леон Манташев. Его конюшни после революции какое-то время служили по назначению. Но потом лошадей вытеснили лошадиные силы. Конюшни снесли, осталось лишь центральное здание, и вместо коней сюда заехали автомобили. Это был гараж Москоммунхоза. Сейчас судьба конюшен висит на волоске из гривы: что будет дальше с одним из самых необычных задний Москвы – загадка.

А что же Черный Маэстро? Великий жокей был менее расточительным. Под конец жизни он стал тренером, построил себе дом и конюшни под Парижем. Он прожил долгую жизнь: когда он умер, ему было 93. Только в 2004 году заслуги великого жокея, так прославившегося в Российской империи, наконец признали у него на родине, в Америке, – его имя появилось в Национальном скаковом музее.

Набережная Тараса Шевченко

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Читатель узнает, почему бра так называются.

• Чечулин снова отчечуливает Москву.

• Москвичи хотят красивый вокзал, москвичи не хотят некрасивый вокзал.

Набережная Тараса Шевченко появилась лишь ненадолго позже самого поэта – в XIX веке. Тогда она называлась Дорогомиловской. По слободе Дорогомилово. Она, видимо, была кому-то дорога и мила. А может, название пошло и от фамилии одного из бояр – Дорогомилова.

Это одна из старейших московских слобод, появившаяся на свет из огня да полымени монголо-татарского завоевания Москвы. То ли за день, то ли за пять «взяша Москву татарове», молодой, но уже яркий, богатый город. Москва тогда понатерпелась от завоевателей, они «люди избиша от старьца и до сущаго младенца; а град и церкви святыя огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша и много именья вземше». Но Москва уже приобрела тогда свойства феникса: ее рушили, а она возрождалась краше прежнего.

Когда монголы ушли, на противоположном берегу Москвы-реки от нынешней набережной Тараса Шевченко вылупилась из фениксова яйца новая слобода Дорогомилово. Окрепнув, оперившись домами и ремесленными людьми, Дорогомиловская слобода перемахнула через Москву-реку и оказалась на стороне современных Киевского вокзала, высотки гостиницы «Украина» и Бадаевского пивзавода. Здесь она обрела и друга – Бережковскую слободу, подарившую свое имя соседней Бережковской набережной.

Москвичи называли Бережковскую слободу еще Рыбной под Дорогомиловом. Там жили рыболовы, ловившие рыбу для патриарха. Вокруг были просторные луга, как на заставке операционной системы. На них выращивали огурчики, редис, капусту – луга частично превратили в огороды. Времена менялись, слободы упразднялись. В XVIII веке Екатерина II проводила большую секуляризационную реформу – по сути, забирала частично земли и имущество церкви в пользу государства. Монастырские и церковные крестьяне до этого момента составляли примерно треть от всех крестьян империи! Екатерина II забрала их у церквей и монастырей. И у них появился новый статус – экономические крестьяне. В каком-то смысле экономическим крестьянам сильно повезло. Они не были крепостными! То есть имели личную свободу. Они платили оброк не натуральный, а денежный. Совсем другое дело!

Когда веком позже отменят крепостное право, во многом крепостным дадут такие же права, как у этих – экономических крестьян. Такими как раз считались рыбаки Бережковской слободы. Еще до этих всех преобразований в этом же районе в своей слободе поселились ямщики. Ямщики – это были кучера-крестьяне на службе у государства, которые занимались извозом и «почтовой гоньбой».

Обычно, если крестьянин выбирался для исполнения ямской повинности, его вместе с семьей переселяли или в специальную слободу, как здесь, возле Дорогомилова, или к почтовой станции. Чтобы он мог прокормить свою семью, ямщику выделялась земля для ведения хозяйства. Государственная система ямщиков в России была достаточно эффективна; европейцы, приезжавшие в веке XVI к нам в гости, восхищенно отзывались о ямской гоньбе в России. В Европе тогда доставкой почты и извозом занимались индивидуальные предприниматели (ИП), и это было медленно и ненадежно. Никогда не знаешь, доедет ли твоему партнеру по бизнесу важное письмо, а другу – вяленый окорок.

Ямщикам тоже повезло: во время реформ их наделили статусом государственных крестьян – то есть они сохраняли личную свободу, не становились «собственностью» помещиков. Ямщики первоначально получали жалование от государства, но на самом деле многие из них превращались со временем в кого-то вроде микроиндивидуальных предпринимателей и зарабатывали неплохие деньги. Ямщики были одной из ключевых фигур в парадигме российского общества до появления железных дорог. Это они связывали невидимыми ниточками города Российской империи. Ниточки могли быть сотен и тысяч верст длиной, без ямщиков они бы оборвались вмиг. Ямщики фигурировали в литературе у Чехова, Пушкина и Есенина, в живописи, в музыке. Но, как и все в этом мире, ямщики не вечны. С индустриализацией они отстали от новых скоростей и остались в клубах пара локомотива истории – ведь с Киевского вокзала уже отправился первый поезд.

Киевский вокзал когда-то был Брянским. Он стоял рядышком с современным зданием. Железную дорогу до Киева, да и сам вокзал, построила тогда частная компания – Общество Московско-Киевско-Воронежской железной дороги. По железным параллелям понеслись поезда, груженные углем Донецкого бассейна. Цель дороги была – не перевозить пассажиров, а перевозить грузы. Соединить Москву с Донецким регионом. В те годы, в конце XIX века, железные дороги у нас, в Российской империи, строили необычным образом. Сначала частная компания вкладывала свои деньги в постройку дороги. Но это ведь очень дорого – они выпускали акции и облигации, которые мог купить любой человек с деньгами. Так финансировалась укладка: рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, мчится поезд запоздалый. Поезд в случае с этой железной дорогой действительно запоздал. Сейчас расскажу.

Когда предприниматели достраивали железную дорогу, ее выкупало у них государство. Система называлась строительством по концессии. Концессия была, по сути, правом построить для страны что-нибудь, а у страны было обязательство потом это что-нибудь выкупить по определенной заранее цене. Получение концессии было очень выгодным раскладом карт. Вы получали деньги от государства, гасили распроданные населению облигации и отправлялись строить свою усадьбу и шиковать в жутко популярном среди таких бизнесменов ресторане «Яр».

Смотрите, как интересно: Киевский (тогда еще – Брянский) вокзал единственный стоит у реки. Почему? Все просто. Вода – самый дешевый способ перевозки грузов. По железной дороге привозили донецкий уголь, перегружали его на баржи и по воде развозили, куда дотянется водная рука логистики.

Старое здание вокзала всех немножко раздражало. Своим великолепием оно могло сравниться с лодочным сараем. Это было длинное одноэтажное бревенчатое недоразумение на плохо замощенном пустыре с настойчиво прорывающейся между булыжниками травой. И это был далеко не ежиком выбритый английский газон – это была буйная русская травушка-муравушка. Бурчание москвичей наконец достигло критической точки бурления, и Московско-Киевско-Воронежское общество махнуло могущественной рукой рынка на экономическую целесообразность затеи и вложило колоссальные средства в строительство первоклассного (а также второклассного и третьеклассного – но об этом позднее) вокзала, предназначенного для людей, а не для каменного угля.

В 1912 году был дан старт строительству нового здания вокзала. Архитектурой занялся царевич московского зодчества Иван Иванович Рерберг, будущий автор Центрального телеграфа на Тверской. Не путайте этого Рерберга с другими Рербергами – их жутко много. Например, отец Ивана Рерберга…

Иван Рерберг построил Бородинский мост, перемахнувший через Москву-реку аккурат к будущему вокзалу авторства его сына. Но Иван Рерберг – сын хоть и был с усами, не был сам с усами, ему помогали. Его главным партнером был Олтаржевский – будущий автор первой ВДНХ (тогда – ВСХВ), здания муниципальной поликлиники в Нью-Йорке (до сих пор существует) и здания шахтокомбината шахты «Капитальная» в Воркуте (да, его сослали при Сталине). За техническую гениальность отвечал другой партнер – Владимир Шухов, инженер, придумавший, как делать сверхлегкие конструкции для крыш, башен и трубопроводов. Он первый использовал в строительстве стальные сетчатые оболочки, он построил Шуховскую башню, спроектировал одни из первых нефтепроводов Российской империи и выпрямил чуть с концами не упавший минарет древнего медресе Улугбека в Самарканде. Учитывая количество Рербергов, статистически неудивительно, что один из них, брат архитектора, Федор Рерберг, расписывал здесь потолки. Тематика росписей, да и вообще декора вокзала, обусловливалась не функцией, а временем – 1912 год. Поменяешь одну цифру, и получится 1812 – год Бородинской битвы, год победы над Наполеоном, год главного триумфа Российской империи, победившей непобедимого. В придачу к грузо- и пассажироперевозческой функциям вокзал обрел еще одну – символическую.

Этот вокзал – символ победы. Ну и пусть, что в советское время акцент сместился на триумф нового государства и на победу в Великой Отечественной войне. В старый ампир органично вплелись виноградной лозой рельефы, изображающие советских солдат и цитирующие сталинскую конституцию. «Граждане СССР имеют право на материальное обеспечение в старости». «Женщине в СССР предоставляются равные права с мужчиной». Эти базовые права и ценности, константа нашей жизни вот уже не менее века, для многих стран – все еще далекая и неявная мечта. Вокзал неплохо сохранился до наших дней. Ампирные росписи, имитирующие античные листики, поползшие по параллельным линиям минималистичной структуры. Местами росписи завихряются в круг, изящно скрывая вентиляционные отверстия. Позолоченные рельефы-факелы почти дублируют настоящие бра, как руки, вылезающие из стены (les bras по-французски означает «руки»), акцентирующие росписи электрическим светом. С потолков на цепях свисают круглые люстры, намекающие на церковные паникадила. Тогда это было модно. И в сталинское время – тоже.

Люстры под паникадила можно встретить и в сталинских высотках, и на сталинских станциях метро. Все симметрично, симметрия многократно усиливает убедительность заявления. Если одно нарисованное на стене знамя производит эффект на 100 %, два знамени – на 400 %, прикинув на глазок. Но архитекторы и скульпторы с симметрией здесь играют. Иногда – это лишь иллюзия повтора. Посмотрите на вокзал снаружи. Два одинаковых входа. Не совсем. Справа – вход для пассажиров первого и второго классов. Слева – для пассажиров третьего и четвертого классов. Правые были бы встречаемы живым оркестром, что даже отразилось в маленьких миленьких рельефчиках лир на колоннах внутри. Их помещение было меньше, потому что таких пассажиров было меньше, зато комфортнее. Левых никакой оркестр не встречал, и ожидать поезд им было бы намного менее удобно. Но их помещение больше, да и их было больше, – поэтому левые победили. И вокзал, открывшийся через год после революции, в 1918-м, ни дня не проработал с задуманным архитекторами разделением классов. Но архитектурно эта мысль уже закрепилась. Входящих в левую дверь встречают гипертрофированными мускулами, молотом и каким-то буром двое рабочих. Считается, это – шахтер и металлург. Представители тех самых третьего и четвертого классов. Если бы они решили поехать на поезде, то, тряхнув своими классическими кудрями (все же стиль – неоклассицизм), спустились бы с постаментов и вошли бы сюда, далеко идти бы им было не надо. Но пока они застыли в вечном ожидании прибытия императорского поезда. А вместе с ними и двое скульптурных мужчин у правого входа. Там – уже не рабочие, а праздные гедонисты: один – с гроздьями винограда (каждая – размером с ягненка), другой – тоже с какими-то плохо различимыми богатствами. Богатые видят при входе богатство, рабочие – работу. Над каждым из входов – по маленькому очень яркому майоликовому панно, обозначающему две крайние точки железных нитей, соединивших города. Над входом для богатых – Георгий Победоносец, покровитель Москвы, над входом для рабочих – архангел Михаил, покровитель Киева. Но это еще не все.

Киевский вокзал – это скульптурно-архитектурная книжка, которая продолжает нам рассказывать сладкие истории о том, куда мы можем поехать и на чем.

Над святыми-покровителями, над обозначениями классов, над рабочими и гедонистами – персонификации различных видов транспорта и способов путешествия. Здесь и поезд, и корабль, и новинка – самолет, и московская греза, ставшая явью попозже, – метро. Когда греза становилась явью, к зданию вокзала архитектор Чечулин соорудил пристройку. Через нее мы попадаем в метро «Киевская», если входим сбоку вокзала. Чечулин был известен тем, что построил чрезвычайно много ярких зданий, изменивших московский облик: высотку на Котельнической, бассейн «Москва», гостиницу «Россия»…

Москвичи даже приговаривали, что Чечулин «отчечулил Москву». Отчечулил он чуть-чуть и Киевский вокзал, получается. Через чечулинскую пристройку мы входим и на платформу пригородных поездов, отправляющихся с Киевского. Чечулин неожиданно для москвичей сделал павильон электричек и метро похожим на венецианское палаццо, видимо вдохновившись своей затяжной заграничной поездкой. Засмотревшись на декоративную красоту экстерьера и росписи залов ожидания, легко забыть чуть заранее перед отправлением поезда выйти на платформы, чтобы восхищенно прогарцевать взглядом по навесу над дебаркадером, выполненным Шуховым. Ну и пусть, что его в 2003–2004 годах перестроили – дух его остался невесомо парить над перроном. От ультралегкого скелета навеса остались только четыре клепаные арки, 27 заменили сварными протезами. Когда арки конструировали при Шухове, для их сборки даже не понадобились строительные леса. Детали соединяли на земле, части арок поднимали легкими лебедками и финально соединяли наверху. Соединение деталей арок заклепками оставляло им пространство для вальса: когда жарко, детали немножко расходились, зимой – сближались. В покрытии крыши Шухов предусмотрел длинные окошки, через которые пассажиры могут смотреть за бегущими облаками, которые вскоре обгонит их скорый поезд. Через эти же окошки платформы освещаются солнечным светом, частенько отфильтрованным через низкие серые московские облака. На случай солнечного затмения или просто на подмогу звезде скульптор Алешин оставил на входе на платформы две скульптуры мужчин с фонарями. То ли это «гении места», то ли проводники, то ли обходчики путей. А между ними – часы, заменившие уже в наше время маленький памятник Ленину.

Все это время, пока вокзал жил, танцевал, менялся, уходили паровозы, прибывали тепловозы, а им на смену – электрические поезда, на башне Киевского вокзала неизменно тикали часы. Каждые два дня по лесенке в башенке поднимался человек, входил в красную избушку и заводил механизм. Часы до сих пор работают именно в таком режиме. Их заводят вручную. Считается, что это одни из старейших действующих часов Москвы, после Кремлевских. А чтобы время не убежало, над часами, на небольшом балкончике, сидят четыре орла и смотрят в разные стороны, зорко следят, чтобы к вокзалу, да и к Москве в целом, не подобрались злодеи.

Улица Косыгина

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• В ресторане Крынкина официант подает зимой клубнику.

• На Потылихе строят Голливуд.

• Жуки-усачи борются с жуками-рогачами, и это производит фурор.

Улица Косыгина – это такое позднесоветское «Царское село», как шутили тогда москвичи. Почему-то именно здесь, на кромке Воробьевой горы, повырастали элитные ЦК, ой, в смысле – ЖК. Но как раз таки для секретарей и членов ЦК, министров и так далее. Великое переселение из Кремля правящих кругов началось при Хрущеве. С его концепцией коллективизма не вязалось местожительство власть имущих в закрытой ото всех крепости на холме. Тем более что оттуда виды не такие уж и хорошие. С Воробьевых гор – как будто бы лучше. Тогда здесь стали появляться особняки для самых-самых и просто качественные многоквартирные здания для тех, кто попроще. На сегодняшний стандарт они вряд ли бы потянули на бизнес-класс. Но на хороший высокий средний – запросто. Комнат в квартирах было обычно от трех до пяти. Площади могли достигать пары сотен квадратных метров. Потолки – около трех метров. Причем забавно, что чем выше был статус проживавших в доме, тем выше были и потолки, пусть разница и была в 5–10 сантиметров. Как будто бы социальный статус каким-то образом перекидывался на физический рост. В одном из таких домов, больше напоминающих какой-нибудь южный санаторий, жил председатель Совета министров Алексей Косыгин. Это при нем советская экономика пережила серьезный переворот. Она стала менее централизованной, а главным показателем стала, на капиталистический манер, рентабельность. Многие критиковали его идеи: мол, сложно посчитать рентабельность в советской системе, где цены устанавливаются сверху, а не определяются рынком. Но реформы все равно оказались удачными, экономика воспрянула из пепла, а Воробьевское шоссе через год после смерти министра переименовали в улицу Косыгина.

Когда-то, в конце XIX – начале ХХ века, Воробьевское шоссе было местом, куда приезжали отрываться. Здесь, на кромке холма, с роскошным видом на всю Москву, стоял легендарный ресторан Крынкина. В Москве по пальцам одной руки можно было пересчитать рестораны, не прикрепленные к гостиницам. Долгое время такой формат и вовсе не предполагался – на него попросту не выдавали разрешений. Хотите отдельно стоящий ресторан – открывайте трактир. Но и ожидания тогда у посетителей будут другими. Крынкин принялся за дело, когда отдельные рестораны уже разрешили. Он был крестьянином села Воробьево, которое было прямо здесь, на Воробьевых горах. За локацией для своего бизнеса далеко ему ехать было не нужно. Москвичи и так приезжали на Воробьевы горы на выходных, устраивали пикники, смотрели на город, гуляли.

Соседи Крынкина даже умудрялись подрабатывать, сдавая под пикники свои палисады. Но у Крынкина амбиции были выше, быстрее, сильнее. Он построил первый видовой ресторан Москвы – на самом склоне холма Воробьевых гор. В целом один вид на город мог бы обеспечить ему посетителей, но Крынкин пошел дальше и сделал один из лучших ресторанов города. Если бы гид Мишлен успел до революции прийти в Российскую империю, ресторан Крынкина, хочется думать, получил бы две-три звездочки. Кухня была отменная. Летом, хвалился Крынкин, подавали свежайшую огромную клубнику прямо на ветках – она лежала на серебряных подносах, устеленных кленовыми листьями. Да что там летом, клубника у Крынкина была круглый год – он ее сам выращивал в теплицах возле ресторана. У Крынкина, как у лучших современных ресторанов Москвы и мира, были свои сады и огороды – прямо здесь, на Воробьевых горах. Поэтому качество продуктов всегда было отменным. Крынкин выращивал у себя зелень, артишоки, дыни, арбузы и огурчики, которые солили у него особым образом. В бочку клали много-много разных трав и пряностей, но соли добавляли совсем чуть-чуть. Закупоренную бочку с огурцами опускали на дно Москвы-реки!

Говорят, из-за этого они приобретали особый вкус и неповторимый крынкинский хруст. Хотите попробовать? Приезжайте в ресторан Крынкина. Ну или заходите в Елисеевский магазин на Тверской. Это были единственные два места в мире, где их можно было отведать.

Но особенной славой, расползавшейся задом наперед по всей Москве, пользовались огромные раки. Многие воспоминания о ресторане Крынкина особенный акцент делают на этих, по-видимому, незабываемых раках. Помимо членистоногих у Крынкина особой любовью пользовалась тройная ушица (уха) – на тройном бульоне из разных видов рыб. К ней подавали отменные расстегаи. Вспоминали добрым словом рябчиков и цыплят. Все это подавалось по желанию под аккомпанемент лучших вин. Летом гостей размещали прямо на аллеях парка. Над столиками Крынкин натягивал тенты, защищавшие от солнца и птиц. С наступлением сумерек, когда купеческие семьи сменялись прожигателями жизни, это все щедро иллюминировалось. Теплый свет крынкинских ужинов манил с другого конца Москвы. Кто не хотел трапезничать на улице, мог разместиться внутри – Крынкин выстроил себе что-то наподобие гастрономического дворца, кулинарного Версаля, открытого для всякого, у кого есть деньги, – а обед здесь стоил немало.

Самым желанным местом для трапезничания была галдарейка – нависшая над самым обрывом четырехъярусная галерея, с окнами в цветных стеклах, распахнув которые можно было пригубить бокальчик долины Роны с лучшим видом на бесконечную долину Москвы с золотыми цветочками куполов. Прямо на галдарейке стояли лучшие столики ресторана. Тут же – подзорные трубы, чтобы получше разглядеть город с уникального ракурса. Вечером эта галерейка тоже освещалась электричеством от собственной электростанции Крынкина! Развлекали посетителей русский и цыганский хоры, эстрадный оркестр, фокусники. Зимой катались с Воробьевых гор на санях и лыжах, а как снега растают – на специальных тележках на колесиках.

Единственным минусом ресторана, да и вообще Воробьевых гор, была удаленность от города – добраться туда было проблематично, особенно зимой. Но Крынкин и об этом позаботился. Дороги чистились от снега. При ресторане всегда дежурили автомобили, доставлявшие как в ресторан, так и из него. При этом интересно, что до ресторана можно было из любой точки города доехать за фиксированную цену – 3 рубля, а обратный путь уже тарифицировался по 50 копеек за версту. Даже сама стоимость трансфера говорит нам об уровне крынкинского заведения – за 3 рубля можно было купить 2 килограмма хорошего сыра из Швейцарии. То есть просто доехать до ресторана многим было уже не по карману. Еще удобнее стало добираться до Крынкина, когда на Воробьевы горы проложили узкоколейку с паровозиком-«кукушкой». Когда он ехал, то издавал звуки, напоминающие кукушку, – так его москвичи и прозвали. Летом от Болотной площади до собственной лодочной станции ресторана курсировали лодочки, а зимой планировали устроить трансфер на санях, запряженных оленями! Но как-то не удалось. Грянула революция. Ресторан отобрали у поднявшегося с нуля крестьянина и превратили в избу-читальню да керосиновую лавку. Вскоре здание таинственным образом всполыхнуло и сгорело. И олени, несущие февральским вечером купцов, возжелавших раков с клубникой, через всю Москву, так и остались навсегда странным эксцентричным крынкинским сном.

Воробьевы горы продолжали и после революции оставаться желанным местом для прогулок и разглядывания Москвы. Даже сейчас смотровая на Воробьевых – обязательная точка классической автобусной программы для гостей столицы. Поэтому логичным кажется размещение здесь и «Царского села» для элиты советского правительства, и главного университета шестой части суши, и нашего ответа Голливуду – «Мосфильма».

«Мосфильм» появился на свет биологическим путем, через послереволюционное слияние двух дореволюционных киностудий: Ханжонкова и Ермольева. И Ханжонков, и Ермольев были невероятной энергии и продуктивности людьми. Оба организовали известнейшие киностудии буквально за пару лет. Ермольев начинал как младший техник во французской кинофирме «Братья Пате», старейшей кинофирме, существующей до сих пор. В возрасте около 22 лет он уже стал генеральным представителем фирмы в России. В 1915 году он основал свое собственное киноателье и успел выпустить до его закрытия в 1920 году 120 фильмов!

Последние годы ателье Ермольева работало уже без него. Он сам переехал в Ялту вслед за Ханжонковым, а потом и вовсе в Париж, дальше – в Лос-Анджелес. А Ханжонков сам был с усами, как и жуки в его мультфильме «Прекрасная Люканида, или Война усачей с рогачами» – первом в мире мультфильме, снятом в технике объемной анимации. Ханжонков был, возможно, самым успешным кинопроизводителем страны. В 1917 году ему пришлось бежать из Москвы. Он перебрался в Ялту, где построил свою съемочную базу, мечтая создать в солнечном Крыму «русский Голливуд». Ханжонков работал над своей студией до последнего. В одном из помещений его студии снимал свои фильмы Ермольев. Только когда из Крыма эвакуировались последние войска Врангеля, Ханжонков сел на греческий пароход и отправился в Константинополь. Студию Ханжонкова в Ялте национализировали и назвали Ялтинской. Две национализированные московские киностудии, Ханжонкова и Ермольева, объединились и превратились в 1-ю фабрику Госкино. Потом аббревиатуры сменяли друг друга на глазах у смотрящего, словно вагоны поезда: «Госкино» – «Совкино» – «Росфильм» – «Союзфильм» – «Москинокомбинат» – «Мосфильм»! Ну наконец-то. Финальная аббревиатура прибыла на станцию советского кино только в 1935 году. Восемью годами раньше на холме Воробьевых гор начали строить для нее новое гнездышко – вместо слободы Потылихи. Тогда в одной газете написали: «Строим Голливуд на Потылихе». Эйзенштейн как раз съездил в свою американскую командировку и приехал, фонтанируя идеями. В первых зданиях киностудии стали снимать, еще не завершив строительство. Фаина Раневская вспоминала холод и отсутствие полов. Но время шло, и кубики павильонов, меняя стили (конструктивизм, сталинский ампир, модернизм), росли, как кристаллы соли на ниточке Воробьевского шоссе (будущей улицы Косыгина). Солнечная Ялтинская студия подчинилась «Мосфильму». Издалека может показаться, что чуть ли не все союзное кино делалось одиноким рыцарем с киноаппаратом – «Мосфильмом». Это, конечно, не так – были еще «Ленфильм», Киностудия имени Горького. Но почему-то, когда кто-то упоминает советский фильм, в мыслительном зрительном зале на экране неизменно появляется вращающаяся статуэтка, маленькая копия «Рабочего и колхозницы» Мухиной.

Вместо заключения: Проектируемый проезд

В Москве постоянно появляются новые улицы. Когда их проектируют, на картах их обозначают как Проектируемые проезды. Многим из них годами не дают названий, и они так и остаются в наших навигаторах: Проектируемый проезд № **** (речь идет о четырехзначных цифрах). Таких проездов в Москве – сотни. Иногда им дают названия почти сразу, а иногда они ждут и ждут. Подать заявку на новые названия может каждый.

Только помните о незаметной московской традиции. Улицы на севере называют в честь чего-нибудь или кого-нибудь северного: Амундсена (полярника), Полярная, Снежная… А южные улицы связаны с чем-то южным. Восточные – с востоком, западные – с западом.

История московских улиц – это история с открытым концом. Это история Проектируемых проездов, которые только сейчас кажутся бездушными; с годами они наполнятся своей историей жизни, и книги будут писать уже о них – об этих темных лошадках московской топонимики.

P S.

Буду рад вашим историям о московских улицах, креативным идеям названий для Проектируемых проездов, мнениям о книге и комментариям. А можете и просто рассказать, как у вас сегодня дела. Пишите на почту: hi@gorodaludi.ru или в «Телеграм»: t.me/gorodaludi.

До встречи на улицах Москвы!

С любовью и неугасаемым энтузиазмом (как у шоссе),

Никита, сооснователь образовательного проекта «Города & Люди» – @gorodaludi

Content

Никита Здоровенин
История улиц Москвы. От Неглинной до Басманной

Вступление

Китай-город

Китай-город – где это?

Никольская улица

Ильинка

Варварка

Старая и Новая площади

Ветошный переулок

Москворецкая набережная

Между Китай-городом и Бульварным кольцом

Белый город

Лубянка

Охотный ряд

Волхонка

Большая Никитская

Тверская улица

Большая Дмитровка

Петровка

Неглинная улица

Кузнецкий мост

Покровка

Солянка

Между Бульварным и Садовым

Два главных кольца Москвы

Остоженка

Пречистенка

Поварская улица

Арбат

Пятницкая

За кольцом

«Новая Москва»

Лесная улица

Проспект Мира

Стромынка

Чертановская улица

Серпуховский вал

Ленинградское шоссе

Большая Грузинская улица

Беговая улица

Набережная Тараса Шевченко

Улица Косыгина

Вместо заключения: Проектируемый проезд