Олег Николаевич Слоботчиков, Mирлан Наматов, Эльмира Ceйтимoвнa Адильбекова, Нурлан Аманович Наматов

Наследие Рима. Том 2. Крестовые походы

© Слоботчиков О.Н., Наматов M., Адильбекова Э.С., Наматов Н.А., 2024

© АНО ВО «УМЦ», 2024

Введение

Была ли такая вещь, как международные отношения, в Средние века? Ученые международных отношений (IR) обычно не обращали особого внимания на средневековую эпоху, но в своей новой книге «Теоретизация средневековой геополитики: война и мировой порядок в эпоху крестовых походов» Эндрю Лэтэм предлагает переосмысление позднесредневекового европейского государства и война[1].

Автор имел в виду две аудитории, когда писал эту книгу, – средневековые специалисты по международным отношениям и ученые по международным отношениям о средневековье. На самом деле, его главная цель состояла в том, чтобы заставить сообщество международных отношений (IR) выйти за рамки системы и экзотизировать средневековье и признать, что международная система позднего средневековья была, по сути, международной системой и поэтому достойна изучения IR-ученых. Преобладающий здравый смысл (по крайней мере в IR) состоит в том, что это была эпоха нестатистской «феодальной гетерономии», радикально отличавшейся от ранней современной международной системы, которая заменила ее где-то между серединой XVI и серединой XVII веков.

Согласно этой точке зрения, позднесредневековый транслокальный порядок не был международной системой, правильно понятой по той простой причине, что он не включал суверенные государства, взаимодействующие в условиях анархии. Скорее, или так, как принято считать, позднесредневековый мир был населен широким спектром качественно различных типов политических единиц – Церкви, Империи, королевств, городов, городских лиг, феодовассальных сетей и т.д., – взаимодействующих в рамках различных иерархий (феодальной, правовой, космологический) и действующих в соответствии с неисключительной территориальной логикой.

С этой точки зрения суверенитет, ключевое требование для возникновения как государства, так и собственно государственной системы, не появился в истории до самого конца игры, когда он был «изобретен» ранними мыслителями Нового времени, такими как Никколо Макиавелли, Жан Боден или Томас Гоббс[2].

В то время как некоторые ученые – например, Хендрик Спрейт – готовы проследить происхождение суверенного государства до экономического развития в XIII веке[3].

Цель написания этой книги заключалась в том, чтобы продемонстрировать, что это глубоко ошибочная характеристика позднесредневекового миропорядка, которая в современной историографической литературе в значительной степени неоправданна. К середине XIII века конвергенция новых или возрожденных дискурсов суверенитета, территориальности, публичной власти, «короны» и политического сообщества породила новый «глобальный культурный сценарий» суверенной государственности, который был принят в различных масштабах вокруг различных социальных сил и через различные институциональные образования в каждом уголке латинского христианского мира.

По всему региону политические власти – будь то имперские, королевские, княжеские или муниципальные – приняли новые законы, расширили и укрепили свой судебный потенциал, разработали новые и более эффективные способы получения налогов и других доходов, совершенствовали и расширяли механизмы государственного управления и делопроизводства, а также развивали все более обширные сети патронажа и влияния.

Эти события развивались по-разному в разных контекстах, что привело к появлению ряда отличительных типов форм государства: империя отличалась от королевств, таких как Швеция, Франция или Арагон, и они отличались не только друг от друга, но и от княжеств, таких как герцогство Бретань, города-государства, такие как Венеция, папские государства и государства в Прибалтике, управляемые Тевтонским орденом. Но это разнообразие не должно скрывать тот факт, что общий, исторически специфический сценарий государственности был принят в латинском христианском мире.

Выраженные на языке теории IR различные формы государства, которые кристаллизуются в течение этой эры, возможно, были структурно дифференцированы, но они были функционально изоморфны (с точки зрения их общего конститутивного идеала и его практического выражения). В конечном счете все они были позднеесредневековыми государствами, но тем не менее государствами. Попытки зарезервировать этот ярлык исключительно для таких королевств, как Англия и Франция, и охарактеризовать другие формы правления (империя, княжества и городские коммуны) как какие-то категорически разные (то есть как нечто иное, чем государства), означают неправильно понять «состояние государства» в позднем Cредневековье.

Что касается средневекового сообщества, тo цели были несколько менее амбициозными: ввести теоретическую основу (конструктивизм), способную более полно объяснить некоторые основные моменты, о которых Джон Уоттс написал в своей замечательной книге «Создание политики»[4].

Аргумент Уоттса в этой книге заключается в том, что процесс формирования европейского государства можно изучать как политический феномен, не обращаясь к какой-либо «более глубокой» социально-экономической динамике или причинам. Это хорошо, насколько это возможно, но мы думаем, что утверждение о том, что создание политик может быть изучено таким образом, требует разработки политических процессов, посредством которых фактически создаются политики и их производная «международная» система. В своей книге автор адаптировал концептуальные рамки конструктивизма, акцентировал внимание на том, что является ключевым фактором, способствующим возникновению того, что мы согласились ошибочно охарактеризовать как «суверенное государство» (фактически триумф королевства) в начале современной эры: появление конститутивного идеала «корпоративно-суверенное государство», которое стало доминировать в политическом воображении латинского христианского мира к XIII веку.

Kоролевство одержало победу над другими формами политики в XVI веке по той простой причине, что основополагающий дискурс корпоративно-суверенного государства, возникший в XIII веке, дал преимущество этой политической форме перед всеми остальными, что в конечном итоге позволило этим принятием сценария королевства вытеснить или подчинить тех, кто принимает конкурирующие сценарии государственности.

По сути конституционный идеал корпоративно-суверенного государства отличал королевство от других господств и княжеств и наделял его законным требованием юрисдикции над всеми другими временными полномочиями в рамках воображаемых «исторических» границ королевства.

В результате, когда эти различные проекты государственного строительства столкнулись, королевство почти всегда имело существенное нормативное преимущество перед своими конкурентами: будь то в контексте судебного разбирательства, дипломатии, посредничества или войны, претензии королевства почти всегда считались более законными, чем те, кто обладает меньшими полномочиями.

Конечно, это преимущество не всегда приводило к немедленному политическому успеху; материальная способность обеспечивать исполнение или защиту юрисдикционных требований также имела большое значение, равно как и способность мобилизовать экономические и военные ресурсы для выполнения этих требований.

И даже когда королевствам действительно удавалось привести другие государства в свои конституционные рамки, они часто (вначале, по крайней мере) делали это на основе политических сделок, которые оставляли подчиненному государству существенные «свободы» и права на самоуправление. Тем не менее, пересматривая историю «создания политик» между XII и XVI веками, трудно избежать вывода о том, что генотипически превосходящее королевство «суждено» рано или поздно одержать победу над своими конкурентами.

Создание идеала королевства как превосходящего его конкурентов прилагало усилия этих государств, чтобы утвердить юрисдикцию и суверенитет со степенью легитимности, которая сделала их трудными и в конечном счете невозможными противостоять реальности. Со временем именно нелинейная разработка конститутивного идеала корпоративно-суверенного государства привела к триумфу так называемого суверенного государства и рождению связанной с ним международной системы или общества в XVII веке.

Значительная часть этой книги посвящена тому, как применять теорию международных отношений к религиозным войнам, таким как крестовые походы. Почему крестовые походы были «значительной неразрешенной загадкой для теории международных отношений»?

Средневековая геополитика

Выступая за «примат политического» при обсуждении процесса создания политик, мы также приводим аргумент в книге о «примате религиозного», когда речь идет о объяснении действий Церкви. Церковь в эту эпоху не была мотивирована прежде всего властно-политическими соображениями, логикой или отношениями общественной собственности; скорее, она была мотивирована определенным набором религиозных представлений о себе и сопутствующим набором основных ценностей и интересов. В то время как другие мотивы пересекались с этими основными ценностями и интересами и отражали их, они явно носили вторичный характер.

Основным условием возможного возникновения религиозных войн в позднесредневековом латинском христианском мире был религиозно-личностный комплекс религиозного учреждения и структурные антагонизмы, которые этот комплекс порождал с другими действующими лицами внутри и вне латинского христианского миропорядка. Точно так же, в то время как короли, принцы и лорды могли в некоторой степени иметь более приземленные интересы, связанные с погоней за богатством, их основные мотивы «взять крест» носили религиозный характер. Язык религии – в том смысле, который имел в виду Квентин Скиннер, когда он придумал фразу «язык политика», которая использовалась для объяснения и оправдания крестового похода со стороны временных акторов, не была ни дымовой завесой для «более глубоких» мотивов (политических или социально-экономических), ни своего рода ложного сознания[5]. Вместо этого, как скинеровский «дискурс легитимности» ограничивал участников, так и ядро вендской идентичности, которое мотивировало их.

Конечно, Эндрю Лэтэм не первый ученый, который призывает религию привлекать к изучению международных отношений. Как прокомментировали Элизабет Шакман Херд[6 ]и др., область IR слишком долго действовала на основе некоторых очень современных (и в значительной степени неисследованных) светских предположений – предположений, которые в значительной степени ввели в заблуждение по поводу роли религиозных убеждений и идентичности в глобальной политической жизни.

Тем не менее, один из мотивов при написании этой книги заключался в том, чтобы добавить к этой растущей тенденции больше внимания уделить тому, как религиозные убеждения и идентичность являются субъектами на этапе международных отношений. Наш анализ крестовых походов демонстрирует, как отчетливо религиозный «комплекс идентичности-интереса» сделал возможным религиозные войны позднего Средневековья.

Конечно, это очень конкретный исторический случай, и Эндрю Лэтэм постарался представить его как таковой. Но нет никаких оснований полагать, что религиозная идентичность (вместе со всеми вытекающими отсюда последствиями) не мотивирует отдельных и коллективных субъектов на международной арене столь же мощно сегодня, как и тысячелетие назад.

Действительно, как убедительно демонстрируют работы таких ученых, как Оливье Руа[7]и Дэвид Кук[8], историческое и современное исламистское политическое насилие – в качестве одного особенно яркого примера – становится возможным и мотивируется конкретной религиозной идентичностью и связанным с ней политическим проектом. Как и крестовые походы, это насилие не может быть убедительно объяснено обращением к «скрытой логике» способа производства, трансисторической логике самопомощи при анархии или динамике «второго образа», которые объясняют насилие с точки зрения склонных к войне патологий определенных субъектов на международной арене.

Крестовые походы не были результатом феодальных отношений социальной собственности, властно-политических расчетов или присущей воинственности латинских христиан; и современный глобальный джихад также не является результатом экономической отсталости в исламском мире, «исламофобии» и антимусульманских настроений на Западе или воинственности ислама или мусульман.

В обоих этих случаях источник религиозной войны имеет два аспекта: во-первых религиозный комплекс идентичности-интереса, который конструирует «Самость» как божественно вдохновленный инструмент «реформ» и «справедливости» а «Другой» – в некотором роде по своей сути антагонистичен этому «священному» проекту;

во-вторых, суть в том, что в обоих случаях язык религии не был культурныи дискурсом, который конструирует религиозную войну как законный институт, а религиозного воина – как законного участника (по крайней мере, в глазах значительной части соответствующего населения).

Мы не хотели бы слишком углубляться в параллели. Но суть в том, что в обоих случаях язык религии не был дымовой завесой для реальных (социально-экономических) мотивов; это было настоящeй религиозной идентичностью. Плохая новость заключается в том, что мы, специалисты по международному отношению, до сих пор не воспринимали религиозную идентичность как причинно-следственные связи, особенно когда дело касается объяснения организованного насилия; хорошая новость заключается в том, что, поскольку у конструктивистских ученых-исследователей в области IR уже есть инструменты для решения вопросов, связанных с взаимосвязью интересов и интересов, барьеры для «привлечения религии к международным отношениям» являются относительно низкими.

Крестовые походы

«Крестовые походы оказали решающее влияние как на формирование западноевропейского взгляда на исламский мир, так и на выработку мусульманского восприятия Запада. В результате стереотипный образ старого «врага» глубоко укоренился и потому должен быть извлечен на свет и тщательно изучен, чтобы быть понятым и откорректированным. Нет никаких сомнений, что пришло время уравновесить западноевропейский подход мусульманским взглядом на события Крестовых походов[9].

Райли-Смит верно определяет суть проблемы, когда пишет, что история латинского Востока была бы иной, если бы исламоведческим исследованиям было уделено должное внимание: «Удивительно, насколько второстепенными они до сих пор оказывались: сколько историков Крестовых походов побеспокоились о том, чтобы выучить арабский?»

Далее Райли-Смит также критикует и позицию самих ученых-исламоведов, «большинство из которых не придают Крестовым походам и латинским поселениям особого значения». Таким образом, обе стороны должны быть лучше информированы. Несомненно, что многое может быть сделано современными историками мусульманского Средневековья, занимающимися периодом Крестовых походов.

Подобные изыскания могли бы пролить свет на целый ряд исторических проблем в различных областях: военной истории, в истории религиозно-политических систем и эволюции пограничных сообществ. Но прежде всего это вопрос формирования двусторонних социокультурных отношений между Ближним Востоком и Западом, отношений, которые во многом сохранились вплоть до настоящего времени.

Необходимо учитывать ту роль, которую сыграл восточный мусульманский мир в целом, в особенности принимая во внимание военную и идеологическую роль тюрок, незадолго до этого обращенных в ислам, а также наследие империи Сельджуков, сохранившееся в Сирии и Палестине.

Хотя арабы-мусульмане сегодня нисколько не сомневаются в том, что почти все великие воины джихада (муджахидун), которые в конце концов одержали победу над крестоносцами, – Зенги, Hyp ад-дин, Бейбарс, – были тюрками, этот факт не получил должного признания. Bероятно, из-за нескольких веков господства турок-османов в арабском мире, которое началось вскоре после Крестовых походов. Арабы Леванта традиционно с отвращением относятся к этому периоду, и, возможно, здесь и кроется причина их нынешнего пренебрежения тюркскими подвигами в эпоху Средневековья. Стоит отметить, что неарабские ученые исламского мира – турки, курды, персы, пакистанцы и другие – никогда серьезно не занимались проблемой реакции средневековых мусульман на Крестовые походы. Таким образом, из современных мусульман изучением этого вопроса интересуются исключительно арабы».

Задача нашей монографии – сравнительный анализ Крестовых походов с точки зрения как западных, так и российских и турецких востоковедов.

В книге использованы материалы как западных, так и российских и турецких востоковедов: Кэрол Хилленбранд, Хью Кеннеди, Бернард Льюис, Эндрю Лэтэм, Исаак Фильштинский, Пал Фодор, Халиль Иналжик, Фуад Копрюлю, Тасин Джемиль, В.В. Наумкин, Стивен Рансимен и полный литературный перевод авторами книги Рене Груссе – «Эпопея крестовых походов».

1

Период, предшествовавший Крестовым походам

Первое столкновение Европы с исламом было результатом активной завоевательной политики молодого мусульманского государства, основанного после смерти пророка Мухаммада в 632 г.[1 ]Столетие спустя мусульмане пересекли Пиренеи, завершив завоевание земель, простиравшихся от Северной Индии до Южной Франции. В течение последующих 200 лет перевес сил в отношениях между Европой и мусульманским миром целиком и полностью был на стороне мусульман, которые переживали период колоссального экономического подъема и впечатляющего культурного расцвета. Начиная с 750 г. государство Аббасидов формировалось на базе персидско-мусульманской культуры и системы управления, а в военном отношении все больше опиралось на армии тюркских невольников.

Во второй половине XI в. Сирия и Палестина стали ареной ожесточенной борьбы между тюрками-сельджуками, которые господствовали на востоке мусульманского мира, и Фатимидской империей с центром в Египте. Фатимиды, которые были шиитами-исмаилитами («семеричниками»), придерживались идеологии, которая была проклятием для суннитов, в особенности по той причине, что фатимидская идеология – динамичная и экспансионистская по своим целям – угрожала даже уничтожить суннитский халифат Аббасидов в Багдаде. Тюрки-сельджуки, недавно обращенные в ислам, стали сторонниками аббасидских халифов и суннитского ислама и начали длительные военные действия против Фатимидов. В военном отношении сельджукские правители все еще опирались на поддержку своих кочевых сородичей. У тюркских кочевников были сложные отношения с городами Ближнего Востока. Их вожди собирали с этих городов налоги и, вступая таким образом в контакты с оседлой культурой, часто прельщались некоторыми, по крайней мере внешними, атрибутами оседлых правителей. Отношение городского населения к кочевникам было противоречивым: горожане часто нуждались в них для военной защиты, но их чуждые обычаи вызывали раздражение и казались им разрушительными. В целом, недавнее вторжение множества кочевников-тюрок, вероятно, рассматривалось в рамках общемусульманской политики как необходимое зло, оправданное непревзойденным военным искусством пришельцев и их религиозным рвением. Известный мусульманский интеллектуал ал-Газали (ум. в 1111 г.) утверждает: «В этот наш век среди [различных] видов человеческих существ именно тюрки обладают силой… Если случится в любой области земли какой мятеж против этого блистательного государства [Сельджуков], не сыщется среди них [тюрок] ни одного, кто, видя раздор за его границами, не стал бы сражаться на Божьем пути, ведя джихад против неверных».Однако на деле переносить присутствие кочевых тюрок часто бывало непросто, и города и сельские районы Сирии и Палестины, которым вскоре предстояло подвергнуться нападениям крестоносцев, уже немало пострадали от рук туркменов (то есть тюрок-кочевников) и успели также послужить ареной для продолжительных военных конфликтов между армиями Сельджуков и Фатимидов. Политическая ситуация в соседней Анатолии (современная Турция) в этот период также была нестабильной вследствие потери Византией своих буферных территорий на востоке, которые прежде контролировались армянами, а теперь постепенно захватывались тюрками-сельджуками. Престижу Византийской империи был нанесен сокрушительный удар: она в 1071 г. потерпела поражение в битве при Манцикерте (Малазгирд) от тюрок-сельджуков под предводительством султана Алп Арслана. Это знаменитое сражение историки обычно принимают за отправную точку, после которой волны тюрок-кочевников, непрочно связанных с империей Сельджуков либо вовсе независимых от нее, ускорили начавшееся ранее проникновение на армянскую и византийскую территорию и ее оккупацию. Одна из групп тюрок под предводительством Сулаймана б. Кутулмиша, отпрыска правящего сельджукского рода, основала небольшое государство сначала с центром в Никее (Изник), а позднее – в Иконии (Конья), которому было суждено вырасти в сельджукский Румский султанат (Рум – арабское название Византии). Это государственное образование контролировало часть Анатолии до прихода монголов и после них. Другие тюркские группировки, в первую очередь Данишмендиды, соперничали с Сельджуками Рума в Анатолии, поэтому путь по суше из Константинополя в Сирию и к Святой земле, проходивший по их территории, стал опасен. Как подробнее будет показано в следующей главе, последнее десятилетие XI в. стало свидетелем все увеличивающейся политической слабости, нестабильности и разобщенности мусульман. В 1092 г. один за другим ушли из жизни сельджукский главный министр (вазир) Низам ал-мулк и сельджукский султан Малик-шах, затем в 1094 г. Aббасидский халиф ал-Муктади и фатимидский халиф ал-Мустансир, что создало чудовищный политический вакуум. Как на востоке мусульманского мира, так и в Египте разразилась ожесточенная борьба за власть, участники которой не задумывались о средствах. Братоубийственные междоусобицы среди Сельджуков лишили суннитов какого-либо эффективного руководства и привели к дальнейшей децентрализации Сирии и появлению там небольших, часто враждующих между собой городов-государств. Западнее, в Египте, Фатимидской империи уже не суждено было вернуть то превосходство, которым она обладала в первой половине XI в. Увязнув в охвативших ее внутренних распрях, она полностью сосредоточилась на внутренних проблемах.

Таким образом, мусульманский мир был не в состоянии отразить совершенно неожиданное и поистине беспрецедентное нападение со стороны Западной Европы, которое было уже не за горами. Первые призывы о помощи со стороны Византии достигли Западной Европы после битвы при Манцикерте в 1071 г., когда византийский император стал молить о военной поддержке в борьбе против тюрок-сельджуков, чтобы защитить восточные границы империи. В 90-х гг. XI в. византийский император Алексий Комнин вновь обратился за помощью к Европе, которая была тронута рассказами о том, как Сельджуки угнетают ближневосточных христиан. Были у папства и свои причины желать похода против мусульман. 27 ноября 1095 г. в Клермоне папа Урбан II произнес судьбоносную проповедь, призвав христиан выступить в поход, чтобы освободить святой город Иерусалим от мусульманского гнета. К 1097 г. объединенная христианская армия, возглавляемая лидерами из различных областей Западной Европы, достигла Константинополя и выступила в поход по суше через Анатолию к Иерусалиму.

Первый Крестовый поход, невзирая на разношерстное руководство, включавшее в себя столь разных предводителей, как Раймунд Тулузский, Боэмунд Сицилийский и Готфрид Бульонский, достиг значительных военных успехов еще на пути через Анатолию. В июне 1097 г. франки взяли столицу Сельджуков Никею (Изник) и нанесли тяжелое поражение сельджукской армии во главе с султаном Килидж (Кылыч) Арсланом в битве при Дорилее в июле того же года. Достигнув Антиохии в Северной Сирии, войска крестоносцев начали ее осаду в октябре 1097 г. Отделившиеся отряды крестоносцев под предводительством Балдуина Булонского двинулись к христианскому армянскому городу Эдессе и 10 марта 1098 г. захватили его, основав таким образом первое государство крестоносцев на Ближнем Востоке, известное как графство Эдесское. Антиохия пала в июне 1098 г.; в январе следующего года было положено начало княжеству Антиохийскому под управлением норманнского предводителя Боэмунда из Сицилии. Главный приз, Иерусалим, был взят 15 июля 1099 г., и его первым правителем стал Готфрид Бульонский. Последнее крестоносное государство, графство Триполийское, было основано в 1109 г., когда после длительной осады этот город попал в руки франков. Итак, на Ближнем Востоке возникло четыре государства крестоносцев: Иерусалим, Эдесса, Антиохия и Триполи. Характерно, однако, что даже на первой волне успеха крестоносцы не смогли захватить ни один из главных городов региона – ни Алеппо, ни Дамаск.

В начале XII в. мусульмане периодически предпринимали попытки воевать с крестоносцами, но их действия не были согласованы между собой. Несколько экспедиций под командованием правителя Мосула Маудуда и по инициативе сельджукского султана Мухаммада были направлены с востока (в 1108, 1111 и 1113 гг.) Эти экспедиции получили мало поддержки со стороны правителей Алеппо и Дамаска, которые не приветствовали вмешательства Сельджуков. И действительно, очередная экспедиционная армия, направленная Мухаммедом в Сирию в 1115 г., была наголову разбита объединенными войсками крестоносцев и мусульман в битве при Данисе.

2. Аббасидский Халифат: Введение в историю[1]

Период Аббасидов начался с крупной политической революции в исламском мире. Движение аббассидов развилось в Хoрасане, обширной провинции, расположенной на северо-восточной границе исламского Ирана, в первой половине VIII века. Причины восстания против правления Омейядов в далеком Дамаске интенсивно обсуждались историками, и многое остается неясным.

Mы можем быть уверены, что это было движение среди всех мусульман этого региона, как арабских, так и неарабских, и оно было направлено на замену правительства Омейядов, которое считалось авторитарным и безразличным как к религии, так и к местным проблемам Хoрасанa, по правилу члена «Семьи Пророка», который откроет эру мира и справедливости.

Возможно из-за того что они прибыли из пограничной провинции и обладали достаточным военным опытом, xорасане смогли добиться успеха там, где их так много, прежде чем они потерпели неудачу: маршируя на запад через великие равнины центрального Ирана и через перевалы гор Загрос, они взяли Ирак в 132/749 г. и в то время как лидеры оставались в Ираке и Иране для укрепления своей позиции, на запад была отправлена экспедиция, чтобы победить деморализованную армию Омейядов и в конечном итоге убить последнего омейядского халифа, Марвана б. Мухаммед, в Египте, где он укрылся.

Военная победа оставила много политических проблем. Как и многим группам, пришедшим к власти на волне революционного энтузиазма, лидерам движения Аббасидов вскоре пришлось столкнуться с проблемами примирения революционных идеалов с практическими проблемами правительства. Первый вопрос был, конечно, в том, кто должен быть халифом. Революционная пропаганда просто призывала «избранного» из семьи Пророка, призыв, который мог объединить много разных интересов; но похоже, что лидеры движения в течение некоторого времени связывались с потомками дяди Пророка, Алькабаса, и когда победоносные армии приближались к Ираку с востока, семья Аббасидов переехала из южной Палестины, чтобы поселиться в Куфе.

Таким образом, в 132/750 году группа ведущих хорасанцев разыскала их и провозгласила одного Абу Д’Аббаса, известного в истории своим царственным названием аль-Саффа, первым хаббасидским халифом. Не все были удовлетворены этим, и кажется, что было значительное число людей, считавших, что только прямые потомки Пророка через его дочь Фатиму и Аби Талиба следует признать лидерами мусульманской общины.

На этом этапе они были слишком слабы, чтобы принять серьезный политический вызов, но они продолжали представлять идеологическую угрозу, которую Aббассиды никогда не могли полностью преодолеть; Те, кто чувствовал, что революция была предана, или что правительство Аббасидов не смогло создать по-настоящему справедливое и исламское общество, всегда могли рассчитывать на лидерство семьи Клэдов. Первому аббасидскому халифу и его брату и преемнику аль-Мансуру (136–158 / 754– 775) также пришлось столкнуться со второй проблемой – степенью силы халифа.

С одной стороны, были те, кто считал, что режим Омейядов стал слишком авторитарным и что мусульмане различных провинций империи должны эффективно контролировать свои собственные дела, в частности, что налоги, собираемые в провинциях, должны тратиться на стипендии мусульман, обосновавшихся там, идея, – которая восходит к дивану (список тех, кто имеет право на государственную зарплату) второго праведного халифа Кумара б. аль-Хаттаб.

С другой стороны, были те, кто считал, что халиф должен играть роль религиозного лидера, а также светского администратора, принимая решение об истинном толковании Корана и сунны (прецеденты, установленные пропиетами, которые использовались как основы закона) и, как представитель Бога на земле, обладает почти абсолютной властью. Разные представления о том, кто должен быть правителем, и полномочия, которыми он должен был пользоваться, были основными костями политического раздора при халифаx Аббасидов.

Со своей стороны Аль-Саффа и Аль-Мансур были полны решимости придерживаться среднего курса. Они не претендовали на полубожественные полномочия, что привело некоторых их сторонников к насильственному недовольству, но, с другой стороны, они создали сильное государство, в котором халиф был бы эффективным правителем и назначал губернаторов и собирал налоги со всех провинций исламского мира (кроме Испании, которая в это время была заброшена).

Таким образом, когда лидер движения Аббасидов в Хорасане Абу Муслим попытался обеспечить свое независимое правление над провинцией, аль-Мансур без колебаний убил его, несмотря на свои предыдущие заслуги перед династией. Хотя многие из его ведущих деятелей первоначально были выходцами из Хорасана, раннее государство Аббасидов прочно обосновалось в Ираке, и правители получали значительную часть своих доходов от богатой и процветающей сельскохозяйственной экономики Сава-да, «черной земли» или орошаемых земель нижнего Ирака.

Именно в северной части Савада, удобно расположенном рядом с двумя великими реками, Тигром и Евфратом, и дорогами к Хорасану через перевалы гор Загрос, аль-Мансур в 145/762 году основал свою столицу в Багдаде, которая должна была стать самым важным культурным центром в мусульманском мире в течение следующих трех веков.

Эта забота об Ираке и его доходах привела к развитию этой наиболее характерной черты администрации Аббасидов, консолидации высокообразованной элиты административных секретарей (куттаб), ученых раннего исламского мира, чья власть и богатство были основаны на том факте, что они одни могут управлять механизмом сбора доходов, от которого зависит режим.

Во многих случаях это были люди персидского или набати (арамейского) происхождения, чьи семьи были созданы в качестве мелких землевладельцев в Саваде с иранских времен, но которые теперь предоставили свои знания государству. Под руководством семьи Бармакидов[2], самих восточно-иранского происхождения, куттаб стал важной политической силой во время правления третьего хаббасидского халифа, аль-Махди (158–169 / 775–785), и даже после драматического падения Бармакидов в 187 / 803 гг., во время правления Харуна аль-Рашидa (170–193 / 786–809), куттаб сохранял и усиливал свое влияние.

Эти люди были чрезвычайно важны для развития литературной культуры эпохи. Мало того что они сами были грамотными, как того требовала их профессия – а иногда, как Ибн Мукла (ум. 328/940), известные каллиграфы, – они также были важны как покровители поэтов и прозаиков. Язык управления был арабский, и это была арабская литература, которую куттаб составлял и которой покровительствовал; но многие из куттабов, таких как Бармакиды, были персидского происхождения и с некоторой ностальгией оглядывались на великое персидское имперское прошлое, видя в своих достижениях форму ответа на гордость арабов Кораном и ранней арабской культурой.

Таким образом, персидское наследие и, в меньшей степени, арамейский язык были включены в арабско-исламскую культурную традицию, где она оказалась чрезвычайно влиятельной и дала интеллектуальный фон для движения шуубийя в литературе, реакции среди арабов-неарабцев на арабские притязания на превосходство.

Баракидам в течение длительного времени удавалось позаботиться о захоронении и других должностях в администрации, чтобы получить такое богатство и политическую власть, что Аббасидский халиф Харун аль-Рашид видел их в качестве своих соперников и казнил последнего бармакида визира Фадля в 803 году. Последний другой «приемный брат» халифу – Харун аль-Рашид[3].

В течение его семнадцати лет (786–803) в служении аббатствующего халифа Хорфина аль-Рашида бармакиды были движущей силой так называемый «иранизации» администрации, которая остановилась в исламском мире[4]. Конкуренты обвинили бармакидов в том, что они не заинтересованы в религии и демонстрируют националистические настроения. Один из признаков, подтверждающих это утверждение, заключался в том, что после последней вечерни с бармакидами и через некоторое время имя халифа на монетах больше не было отпечатано.

Халиф аль-Махди, под влиянием персидских традиций, ввел этот обычай в исламском мире. Бармакиды стали связующим звеном, связавшим более поздних персидских мудрецов и администраторов с древней персидско-сасанидской традицией. Усилия бармакидов не ограничивались только администрацией и политикой, они также имели культурное значение. Они покровительствовали ученым и поэтам и оставили после себя много построенных зданий. Одно из наиболее важных зданий было возведено отцом викария Яка, а позднее стало резиденцией халифа. Влияние Бармакидов не закончилось их падением, но продолжилось через чиновников, которые были завербованы во время их пребывания у власти[5].

Во времена раннего Аббасидского халифата, когда в исламском мире начали переводить научныe труды с греческого и других языков, вклад Персии в исламскую цивилизацию увеличился. Тот факт, что научные фонды Аббасидов изначально располагались в восточной Персии, также мог иметь большое значение в этом контексте. Какое-то время этот вклад соответствовал националистическим направлениям мышления персидских мусульман. Этот «национализм», должно быть, также сильно повлиял на литературное выживание персидского языка. Это могло произойти в то же время, когда ислам утратил свой религиозный универсализм за счет усиления национального партизанства[6].

Другим важным фактором, способствующим усилению персидского элемента, были многие первоначально персидские мыслители, которые участвовали в работе по развитию учения ислама как мировой религии. Это способствовало восприятию исламской доктрины как личностно-исламского синтеза огромного исламского царства[7].

Доисламская персидская традиция все еще существовала в постисламской Персии. Ислам, введенный Омейядским халифатом в восточной части Персии, носил арабский характер. Омейяды имели тенденцию дискриминировать неарабских мусульман. Но после восстания против Омейядов, которое привело к захвату власти Аббасидами, образ ислама в этой области значительно изменился. Восстание против Омейядов следует рассматривать не только как стремление к политической власти, но также и как требование нового отношения к другим мусульманам, что означает, что все мусульмане будут равны независимо от их этнического происхождения.

Это было основой исламского «Bозрождения» в течение 700-х и 800-х годов и означало, что отношения и контакты между исламом и другими культурами были облегчены. Исламская экспансия продолжалась, и Персия и районы, расположенные далеко в Центральной Азии, стали теперь частью исламской империи. Однако в исламской Персии «иранизация» прошла задолго до «исламизации», и именно эта ирано-исламская традиция была передана в Центральную Азию. Дворцовый язык Сасанидов Дари стал языком общения на мусульманском Востоке[8].

Даже тюркские султаны выбрали персидский язык в качестве придворного и административного языка. Восточная Персия в конечном итоге стала центром обучения, где развивались не только исламские учения, но эта область стала так называемой «персидской колыбелью». Ойкумена ирано-исламской литературы была издана при поддержке «национальных династий»[9]. Другим важным фактором в этом контексте является то, что specula principum были написаны в период, когда «подлинный» ислам утратил свою исключительность. Кроме того, писатели specula principum писали для турецких султанов, которые в результате своего соперничества с арабскими халифами хотели отметить свою независимость от арабской традиции и поэтому выбрали персидскую традици[10].

До сих пор мы изучали мотивы писателей specula principum, когда дело доходит до выбора персидской традиции, но уместно также изучить, было ли какое-либо требование, явное или невысказанное, у турок, которые делали книгу наставлений именно персидской традицией. Мотивов, по которым турки выбирают персидскую традицию, может быть много. Возможно, одним из мотивов было то, что они не хотели придерживаться той же традиции, что и их соперники – Халифат в Багдаде. Другим, возможно, было долгое присутствие персидской традиции в регионе, а также тот факт, что все влияния от исламского мира до Центральной Азии проходили через восточную Персию.

Переход от кочевой жизни к городской жизни

На наш взгляд, еще одна причина, которую следует учитывать, – это поиск в меняющихся социальных условиях. Сельджуки претерпели глубокие изменения, когда они перешли от социальной структуры кочевого общества к городской жизни и новой роли великого правителя королевства. Правила кочевого общества в действительности не вписывались в новое общество, что означало, что нужно искать новые образцы. Хотя основная военная сила сельджуков была основана на кочевых племенах турок и туркмен, правящий класс изменил социальную структуру.

В этом отношении можно сослаться на теории другого исламского мыслителя, который имел дело с подобными условиями в Северной Африке XIII века, а именно на теории философа истории Ибн Халдуна о взлете и падении государств в Северной Африке в XII и XIII веках. Кратко, его теория заключалась в том, что взлет и падение государств были тесно связаны с переходом от кочевой жизни бедуинов к городской жизни. Эти изменения произошли, когда кочевые племена бедуинов с сильной племенной принадлежностью перешли в городскую жизнь.

Сильная племенная принадлежность заставила племя доминировать над другими племенами и в конечном счете свергла городское государство и сформировала новую династию со своим местом в городе. Изменившиеся социальные условия привели к снижению сплоченности племен, и, по мнению Ибн Халдуна, это способствовало коррупции и распущенности между старыми племенными воинами. Это, в свою очередь, привело к тому, что новые правители стали слабыми при правлении завоёванными народами с сильной племенной принадлежностью.

Несмотря на различия во времени и месте, сходства между условиями Персии 1000-x годов и Северной Африки в 1300-х годах поразительно многочисленны. Однако основное сходство заключается в переходе от одной социальной структуры к другой, где старые нормы на самом деле не соответствуют социальным условиям. Как и Северная Африка Ибн Халдуна, кочевые племена с сильными социальными связями захватывают власть в урбанизированных районах восточной Персии и позже расширяют свою империю на большие территории далеко за пределами Центральной Азии.

Этим новым правителям угрожают со всех сторон, частично со стороны конкурирующих кочевых племен, которые хотели бы захватить правящую власть, и частично из-за внутренних противоречий, Халифата в Багдаде и, что не менее важно, исмаилитов. В своей новой роли правителя городских обществ им пришлось помогать как персидской бюрократии, приспособленной к условиям городов, так и религии ислама, которая по своей природе была городской религией. И Аббасидский халифат и ceльджуки оказались под сильным персидским влиянием. Как и персидские цари, халиф был окружен полурелигиозной святыней и возвышался над подданными[11].

Тюркский высший класс, говорящий по-тюркски, выбрал персидский язык в качестве придворного языка, и многие султаны носили имена, происходящие от персидского национального эпоса «Шах намэ» и персидскиx легенд[12]. Сeльджуки, которые сами были необразованными кочевниками, должны были полагаться на свою администрацию и «культурную политику», на персидских чиновников и интеллектуалов, что усиливало влияние персов на них[13].

Таким образом, персы оказали дополнительное влияние на мусульманских правителей, особенно на сeльджуков. Но это не объясняет прославленного образа аль-Газали и других specula principum персидских царей[14]. Вопрос в том, могло ли быть, в случае с Аль-Газали, что его действия фактически были реакцией на преобладающие политические условия? В результате изменившейся политической ситуации он отказался от своих первоначальных политических идеалов халифата и теперь имел дело с султанами, которые мало уважали религиозные идеалы.

Исламские писатели specula principum могут рассматриваться как интеллектуалы, которые преодолели переход от одной социальной структуры к другой. Выбор новой модели пал на доисламскую Персию из-за ее длительного присутствия в Центральной Азии. Однако кредиты доисламской Персии получили исламскую форму, чтобы лучше сочетаться с религиозным духом нового социального климата. Таким образом, specula principum были написаны в идейно-исторической среде, в которой персидская идейная традиция имела ощутимое присутствие. Specula principum не только помогло прославить доисламскую персидскую традицию, но и впитало некоторые ее идеи и организовало их в исламский контекст, чтобы сделать их еще более приемлемыми.

Здесь важно вспомнить точку зрения, высказанную аль-Газали в его книге наставлений specula principum на персидскую эпоху. По его словам, превосходство персов перешло к мусульманам только тогда, когда это определил Бог. Это утверждение можно истолковать как то, что персы не теряют своего превосходства из-за своего пренебрежения к своему царству, а потому, что Бог, пославший «последнюю и полную религию», решил дать своим последователям превосходство на земле. Это, возможно, могло бы объяснить многие исламские истории, которые появляются в specula principum, и в частности в Аль-Газали.

Когда превосходство перешло к мусульманам в ранней исламской истории, условия в исламском обществе должны были быть похожи на доисламскую Персию. Однако судя по specula principum Низама аль-Мулука и аль-Газали, условия изменились, когда правители отошли от идеала. По их словам, ситуация должна была ухудшиться во время захвата власти кочевниками.

Аль-Газали пытается достичь какого-то примирения между персидской и исламской традициями, утверждая, что персидская традиция была жизнеспособной и не в последнюю очередь идеальной традицией – традиция, которую он до недавнего времени осуждал как язычник. Благодаря этому он устраняет любые разрывы между этими традициями и поэтому он может свободно включать старые традиции в новые.

Путь ислама в Центральную Азию через Персию

Западная часть Центральной Азии долгое время находилась под сильным влиянием Сасанидской Персии. Восточная Персия была урбанизированной территорией и считала части западной части Центральной Азии своей областью интересов. Регион также служил одним из ворот для других культур в Центральную Азию. Из восточной Персии материальные и культурные достижения городского общества были перенесены в степи Центральной Азии. Восточная Персия сохранила ту же функцию даже после прихода ислама в Персию. Завоевание Средней Азии арабами-мусульманами началось в конце 600-х годов и продолжалось до середины 700-х годов. В восточной Персии между арабами и персами возник симбиоз, и его культурный синтез был в конечном итоге передан степным кочевникам, которые, в свою очередь, передали персидско-арабскую культуру другим тюркским кочевникам в других частях Центральной Азии[15].

Ислам не был единственной религией в этой области. Этот регион представлял собой мозаику различных религий, таких как зороастризм, христианство (несторианцы), манихеизм, иудаизм и буддизм. Была также смесь местных религий, таких как шаманизм и другие религии, которые вращались вокруг персидской богини плодородия Анахиты и тюркского небесного культа Тенгри[16]. Тюркские кочевники были обращены в исламс помощью персидско-исламских династий Tахиридов, Шафранидов и Cаманидoв.

Последние распространяли ислам в Центральной Азии и совершали набеги в Среднюю Азию, но цель набегов была не только религиозная, но и экономическая, а именно чтобы получить рабов. В эпоху Саманидов работорговля была крупнейшим источником дохода. Рабы обычно продавались в рабство как мамлюки халифата[17].

Другая группа, которая принимала участие в преобразовании кочевников в Центральной Азии, – это большое количество воинов, которые были привлечены в этот район для участия в священной войне, а также в межплеменных войнах.

Однако движущей силой исламского влияния в Центральной Азии стали невоенные средства. Число мусульманских торговцев, которые путешествовали в область, а также мусульманских поселенцев быстро увеличивалось. Через поселенцев в центральноазиатских городах выросло мусульманское население. В нескольких местах в Центральной Азии мечети были построены новыми жителями. Купцы и поселенцы принесли материальные успехи процветающей исламской цивилизации кочевникам в Центральной Азии. Исламская цивилизация была приманкой для тюрок в Центральной Азии. Чтобы пользоваться благами исламского общества принадлежать к исламской религиозной общине.

Социально-экономическая политика сработала значительно лучше, чем военное давление, чтобы нe обратить вспять население Центральной Азии. Но в этой работе участвовала другая группа, а именно исламские мистики, суфии.[18 ]Они путешествовали по тюркcким племенам, агитировали и пропагандировали ислам. Они действовали как динамичные, харизматичные и анонимные личности и имели некоторые сходства с тюркcкими шаманами и таким образом завоевали много новых приверженцев для новой веры. Исламские мистики, cуфии, оказали большую помощь, потому что жители Центральной Азии были в основном знакомы с другими религиями[19].

Другим фактором, имеющим большое значение в этом контексте, является политический мотив перехода в ислам. Это, с большим отрывом, сoчeтается с религиозными мотивами. Массовое обращение в ислам символизировало новую политическую ориентацию, чаще всего создаваемую внутренним племенным или династическим соперничеством[20].

Сeльджукская правящая власть в некоторых отношениях отличалась от прежних тюрко-исламских правящих сил. Бывшие правители, такие как власть Газневидов, были в значительной степени личностный и искусственный субьект, опирающимся на движущуюся армию или военную группу, в сочетании с персидской бюрократией, созданной персидской мусульманской правящей династией Саманидов. Эта правящая власть была установлена на завоеванныx территориях и характеризовалась менталитетом колониального грабителя[21].

Эту систему можно объединить посредством завоеваний, войн и законности, которые они получили от Халифата в Багдаде.

Не было никаких этнических связей, через которые можно было бы ссылаться на общее происхождение, общие традиции или общую историю. Даже в религии различают правителей и подданных[22]. В отличие от Газневидов, другая тюрко-исламскaя группa, Караханиды, в значительной степени придерживались общих тюркcких традиций и понятий передачи власти (translatio imperii.)

Они также опирались на исламские полномочия, но это не всегда было важно, когда речь шла о контакте с тюркcкими племенами[23]. Караханиды оставались конфедерацией разных племен и никогда не создавали единого государства[24].

Сeльджуки пошли своим путем, чем-то отличавшимся от ранних групп. Сeльджуки пытались, между прочим, расширить харизму султаната среди племен в степи Центральной Азии, но ему пришлось все больше полагаться на исламские традиции, чтобы иметь возможность использовать власть кочевой империи лучше, чем ее предшественники. Когда сeльджуки захватили власть в восточной Персии, Хорасане, они вступили в контакт с ирано-исламской монархической традицией.

Они были превращены из вождей в суверенных правителей над оседлыми районами. Однако переход не прошел гладко. Сeльджукские султаны должны были изменить свой образ жизни и взгляд на различные проблемы. В конце концов, это создало ряд проблем. Это было особенно верно в отношении племен и кочевых войск, которые поддерживали правителя и не могли исходить из их древних племенных традиций.

Они жили, несмотря на изменившиеся социальные условия, в соответствии со своими старыми традициями. Ceльджуки были преобразованы в исламских принцев, которые приспособились к городскому обществу и не cмогли соответствовать ожиданиям кочевых племен турок и туркмен. Также духовное наследие доисламских персидских сасанидских царей не впечатлило кочевые племена своим имперским величием, потому что оно было приспособлено к городской общественной жизни. Турецкие и туркменские кочевые войска, которые снаружи были мусульманами, сохранили свое отношение к правящей власти. Это было частично подкреплено наплывом новых племен, которых притягивали на запад заманчивые рейды и новые пастбища[25].

Эти отношения помогли властям в большей степени опираться на модель народа, т.е. концентрацию власти или центрального правительства, использование наемников и рабовладельческой армии вместо турецких и туркменских кочевых войск. Таким образом, очень скоро они стали дистанцироваться от племен, которыми завоевали власть[26].

Проблема с туркменскими и турецкими кочевниками была совершенно уникальной для сeльджуков. До захвата власти в Персии они существовали в ограниченном количестве как войска на службе Халифата или других правителей или как грабители, которые находились за северо-восточным фронтом Заоксании. Некоторые из них также применимы к исламскому царству для других целей. После захвата власти кочевники превратились в лавину нашествий, которая продолжалась вплоть до вторжения монголов в конце XIII век[27].

Эта великая миграция стала играть важную роль в определении политической, экономической и этнологической карты, особенно в постисламской Персии. Центральная роль правосудия в specula principum может быть связана с социальными условиями в сфере визирей. Они правили обществом, в котором население не чувствовало никакой связи с султанатом и поэтому не идентифицировалось с правителями. Вероятно, с учетом этого социальный идеал specula principum отстаивал этику, а не политику.

Возможно, это является объяснением того, что specula principum не воспринимают справедливость с юридической точки зрения, но справедливость, о которой говорится в specula principum, является справедливой точкой зрения, главная цель которой – создать порядок и гармонию в обществе, управляемом «божественно назначенным» правителем, и обеспечить безопасность людей.

В этом контексте интересно отметить, что аль-Газали не требует, чтобы судьи отправляли правосудие или выполняли эту задачу, но именно верховный правитель, как и доисламские персидские цари, лично позаботится об этом. Это полностью соответствует напряженности, существовавшей между тюркскими султанами и арабо-исламской системой, представленной Халифатом.

Постоянные требования принца добиваться справедливости указывают на отсутствие справедливости в обществе. Характерной чертой этого периода является вопиющее отсутствие правовой определенности в исламском обществе. Помимо всех местных правителей, которые могли сделать жизнь людей несчастной, султан мог в любой момент захватить подданных или помешать наследникам завладеть наследством. В дополнение к негативным финансовым последствиям, последовавшим за этими произвольными действиями, в обществе возникло чувство отчуждения. Этим, возможно, можно частично объяснить связь аль-Газали между материальным процветанием и справедливостью.

Относя необразованных султанов к «ушедшему золотому веку», где субъекты могли чувствовать себя в безопасности от произвольного вмешательства правителя в их жизнь, аль-Газали, возможно, хотел использовать эту привлекательность «золотого века», чтобы возможно создать условия за свои политические идеалы!

Возможно, не следует забывать, что идея справедливого общества уже существовала в исламской доктрине. Исламское королевство, где Ислам часто приравнивался к сфере справедливости, есть аль-Ади, что, возможно, означало, что в исламской традиции допускается отложение идей, подкрепляющих эту точку зрения. Возможно, это послужило основой для аль-Газали и многих других исламских мыслителей, которые заимствовали или проводили сравнения с другими культурами. Произошел сдвиг в значении более поздних мусульманских теоретиков в концепции справедливости. С самого начала справедливость носила религиозный характер.

Халиф будет исполнять роль главы религиозныx орденoв. Для этого ему нужно было быть справедливым, потому что его главной задачей было судить людей. И чтобы быть справедливым, он должен знать религию, когда справедливость основана на религиозных законах. Аль-Мауди определил справедливость как моральное состояние лидера и форму религиозного совершенства[28].

У аль-Газали и у других писателей specula principum справедливость утратила свой специфический религиозный характер. В текстах аль-Газали несправедливость не равняется нерелигиозности. Он заявляет, что царство может состоять из зла, но не из несправедливости[29].

Учитывая текущую политическую ситуацию, эта гипотеза может быть обусловлена тем фактом, что попытка аль-Газали сочетать персидскую традицию была, в конце концов, преднамеренной попыткой, направленной на решение социальных проблем, а также попыткой сохранить форму преемственности в эпоху перемен. Было бы слишком легко описать его мышление исключительно как поток мыслей, характерный для его эпохи или литературного жанра. В своих более ранних политических работах аль-Газали стремился к сильной центральной власти. Это может противостоять давлению все более могущественного эмира и атабека, который во времена султана Санджара фактически уничтожил все предыдущие иерархические различия между Маликом / Султаном и низшими позициями. Многие из этих эмиров и атабегов попадали под немилость матери султана, в свое время поднялись на попечение младших султано[30].

Создание теоретических условий для сильной центральной власти имело большое значение для верховенства закона. Распад султанатa на более мелкие части, которыми управляли различные члены семьи, система икта и привилегии тюркских войск были одними из основных причин отсутствия стабильности, требуемой правовой безопасностью в обществе. Сильная центральная власть была одной из предпосылок для создания некоторой формы отношений между населением и тюркскими правителями.

Сельджукский султанат потерял связь со своими вспомогательными войсками в результате изменения социальных условий и его адаптации к стандартам городского общества. Они, в отличие от султаната, не желали отказываться от стандартов кочевого общества. По совету specula principum cултану будет предоставлена новая основа для его власти, т.е. население султанатa. Они могли бы получить поддержку субъектов, создав справедливое общество, в котором правовая определенность распространялась бы на всех граждан общества, независимо от их социальной и этнической принадлежности.

Решение проблемы cултаната дал аль-Газали, которое он передал через различные истории из разных традиций, в которых персидская традиция играла выдающуюся роль. Согласно этим историям, главной причиной, прежде всего, долгого господства персов на земле, которое, по мнению аль-Газали, продолжалось 4000 лет, было их справедливое обращение с людьми. Это способствовало тому, что жители не только оставались в королевстве, но и оказывали поддержку правящей власти. В этом контексте несущественно, являются ли истории, которые появляются в Княжестве, исторически правдивыми или ложными. Критерий истины не работает, поскольку смысл этих историй, похоже, совершенно иной.

Отношение аль-Газали к тюркам

В некоторых своих произведениях аль-Газали проявлял глубокое презрение к тюркам, это относилось как к турецким султанам, их могущественным эмирам, так и к турецким войскам. В книге «Ихья Улем аль-Дине» он запрещает любую торговлю этими войсками, поскольку их имущество, согласно презумпции аль-Газали, было собрано незаконными методами, а именно грабежами, которые тюркские войска предпринимали после военных побед. В этой книге он упоминает несколько других групп людей, которые также были включены в эти войска, среди них тюрки, туркмены, арабы и курды. Согласно аль-Газали, они были ворами, бандитами и угнетателями[31].

В книге «Кемия-и Садaкат» (Алхимия счастья), которая является сокращенной персидской версией «Ихья Кулем аль-Дине» он упоминает только турок под тем же заголовком. Он называет их угнетателями, ворами, продавцами вина, музыкантами, певцами, лжесвидетелями и игроками с битой[32]. В другом месте в «Кемия-и Садaкат» аль-Газали идет дальше и называет тюрок «народом безрассудным и похожим на четвероногих дикарей»[33].

Мародерство было бедствием, которое было связано не только с тюркскими и туркменскими кочевыми войсками, но и с сельджукскими султанами. Особенно это имело место, когда они хотели оказать давление на аббата халифата. Например, молодой султан Баркиярук потребовал в какой-то момент финансовой поддержки от халифа, чтобы финансировать его войну, и чтобы ускорить дело, он позволил своим войскам совершить набег на части Багдада[34].

В книге «Ихья Кулем аль-Дине» аль-Газали посвящает большую главу обсуждению имущества и активов султана, и вопрос об этих активах и богатствах является халяльным (разрешенным в соответствии с исламским законом шариата) или гаремом (запрещенным исламским шариатом). Он вполне решителен в этом вопросе и, имея прямую ссылку на турецких султанов, позволяет себе утверждать, что «большая часть богатства султана в наши дни – это гарем»[35].

В книге «Кемия-и Садaкат» он пишет, что султаны собирали большую часть своего богатства путем незаконной конфискации, взяток или незаконных налогов, которыми они облагали мусульман[36]. В другой книге, которая упоминается среди книг, написанных аль-Газали в конце его жизни, в работе «Айюха аль-Валада», он снова приходит к вопросу о том, как поступать с царями и султанами. Тема поднимается, когда он объясняет, от каких действий следует воздерживаться[37].

В книге Аль-Газали предупреждает своего ученика о получении денег или подарков от султанов, хотя может показаться, что султан приобрел их честным и допустимым образом. Аль-Газали говорит, что он убежден, что получение денег от правительства приведет к религиозной коррупции. «Самое меньшее, что может случиться с вами, когда вы получите дары султанов, это то, что вы полюбите их. Кто бы ни заботился о ком-то, он молится за него, чтобы он прожил долгую жизнь. Воля Всевышнего покарает рабов своих и разрушит мир!»[38].

3

Средиземноморская граница: христианство лицом к лицу с исламом, 600–1050[1]

Ислам столкнулся с христианством с самого начала. Христиане и евреи считались «людьми Книги», потому что у них была открытая монотеистическая религия. Хотя они испортили эту религию и отвернулись от истинного пути, они заслуживали уважения и терпимости, в отличие от язычников, с которыми сосуществование невозможно. Тем не менее новая религия выработала идеологию конфронтации с немусульманами, что почти неизбежно привело к конфликту.

Идея священной войны, или джихада, развита в ряде сур Корана, но, как часто в Коране, сообщение не является простым и однозначным. Священный текст представляет явно противоречивый совет верующим о том, как им следует противостоять врагам новой религии. Существует значительное количество отрывков, в которых говорится о ненасильственных аргументах и проповедях, когда речь идет о «Людях Книги»[2].

В отличие от этого, есть и другие отрывки, в которых мусульманам предлагается идти и сражаться на пути Божьем, а также тем, кто не ручается за невыполнение своих религиозных обязанностей[3].

Они достигают кульминации в 9.5: Когда священные месяцы прошли, убивайте идолопоклонников, где бы вы их ни находили, и захватывайте их, осаждайте их и поджидайте их в каждом месте засады, но если они раскаиваются, регулярно молятся и платят налог на милостыню, то пусть они идут своим путем, потому что Бог прощает, милостив. Традиционно мусульманские ученые примирили кажущееся противоречие, утверждая, что квазипацифистские наставления являются ранним откровением со времен, когда мусульман было немного и им приходилось избегать конфронтации, чтобы выжить, в то время как более воинственные отрывки датируются позже, когда мусульмане были в более сильной позиции и могли открыто бросить вызов своим врагам.

Более поздние, более воинственные отрывки отменяют более ранние и представляют окончательную позицию мусульман. В последнее время утверждается, что пацифизм и воинствующая традиция в раннем исламе сосуществовали в течение нескольких лет, но после смерти Пророка в 632 году военная традиция была восходящей[4].

Само слово «джихад» не обязательно подразумевает войну. Это означает «стремление», и мусульманские писатели – как древние, так и современные – утверждали, что существует форма джихада, которая представляет собой духовную борьбу противостоять искушению и стать лучшим мусульманином. Тем не менее в Коране и других ранних исламских текстах часто используются фразы о борьбе и убийствах во имя ислама, которые ясно указывают на то, что речь идет о реальной войне.

Во время первых мусульманских завоеваний (632–641) стало ясно, что многие из верующих полагали, что было правильно сражаться с неверующими во имя Аллаха, и что те, кто был убит в этом усилии, будут мучениками и будут транспортированы в радости рая. Короче говоря, обязанность джихада в его воинствующем, священном военном смысле не всегда была четко и недвусмысленно возложена на всех мусульман.

Это была скорее скрытая идея, которую могли активировать либо правители, стремящиеся использовать ее для установления своих религиозных полномочий, либо популярные религиозные движения, нетерпеливые в связи с очевидной слабостью и бездействием своих лидеров. Мусульманские завоевания христианских земель Средиземноморья начались в годы, последовавшие сразу после смерти пророка Мухаммадa в 632 году.

Точная хронология самых ранних фаз этого завоевания неясна, но мы можем быть совершенно уверены, что Дамаск и большая часть Сирии и Палестины находились под мусульманским правлением к концу 636 года и что вскоре после падения Иерусалима Кесария, последний крупный город восточного побережья Средиземного моря, попавший в руки мусульманских армий, был взят 641 г.[5]

В том же году последовало завоевание Египта. Мусульманское завоевание Северной Африки последовало спустя несколько поколений. В 693–694 годах мусульманские армии взяли Карфаген и начали основывать провинцию Ифрикия (современный Тунис). В 703 году Танжер был взят, и мусульманские силы достигли Атлантического океана. Завоевание большей части Пиренейского полуострова последовало с 711 по 716 год, и армии продолжали совершать набеги дальше на север, вверх по долине Роны и более широко на юге Франции, до 732 годa.

Заключительная фаза мусульманской экспансии в Средиземном море пришла с завоеванием Крита в 827 году и Сицилии с 827 года. Падение Таормины в 902 году сигнализирует о завершении этого процесса. На обоих концах Средиземного моря, а также между островами и полуостровами границы между христианским и мусульманским миром были установлены к середине IX века. На землях восточного Средиземноморья положение границы во многом определялось географией.

Дальнейшее расширение политического контроля мусульман следовало за 1000-метровой контурной линией через то, что теперь является южной Турцией. Несмотря на неоднократные и очень разрушительные набеги, мусульмане так и не смогли обеспечить постоянное присутствие к северу от гор Тавр, и действительно они делали спорадические попытки сделать это. Христианско-мусульманские пограничные земли на Востоке прошли несколько этапов эволюции[6].

Со времени мусульманского завоевания Сирии и до провала великой экспедиции против Константинополя в 717–720 годах кажется, что сама граница была расплывчатой и в значительной степени не обозначена. Византийцы и арабы были разделены областями, которые были фактически ничейной землей, только малонаселенными и редко укрепленными. Неспособность взять Константинополь, похоже, привела к значительным изменениям в политике.

Oмейядские халифы и их ранние преемники Аббасиды приняли сознательное решение укрепить границу, установить гарнизоны и ключевые пункты в долинах и равнинах к югу от основного хребта Тельца. Hа Киликийской равнине основные базы находились в Тарсе, Адане и Массиссе (Мопсуестия). Все это были города, которые процветали в древности, но есть свидетельства того, что эти места были в основном заброшены в ходе боевых действий в VII веке и что эти поселения были по сути исламскими новыми городами.

Старая церковная организация исчезла вместе с христианским населением. Дальше на восток, где пейзажи более дикие и открытые, лежат Мараш (Цезария Германикея), Хадат и Малатья (Мелитене). Эти пограничные районы (тугур) стали играть важную роль в идеологии и воображении мусульманской общины. Сначала эти пограничные укрепления были гарнизонными членами регулярной армии халифата, в основном сирийцами при Омейядах и Хурасани после 750 года при Аббасидах. С конца VIII века пограничным провинциям был присвоен уникальный налоговый статус, что означало, что доходы, собранные в этом районе, можно было направлять на их защиту, а не в центральную казну в Багдаде. Они также начали привлекать большое количество добровольцев (гази – ветераны джихада), которые приходили служить в армии ислама, иногда всего на год или два, иногда дольше. Они никогда не формировали организованный порядок, подобный тамплиерам или госпитальерам позднего христианского Запада, но они постоянно присутствовали, дополняя регулярные войска мусульманского государства. В Тарсе в IX веке жили люди со всего мусульманского мира, которые хотели посвятить хотя бы часть своей жизни пoследованию джихада.

Эти области на границах мусульманского мира были также областями, где воинственное благочестие было наиболее полно развито и где была разработана идеология джихада[7]. Византийцы были и всегда оставались врагами. Они были единственными внешними врагами, против которых правящие халифы лично взялись за оружие. Такие халифы, как Харун аль-Рашид (786– 809), сознательно использовали командование джихадом как способ установления своей легитимности и престижа среди своих мусульманских подданных. Наряду с руководством хаджа, ежегодного паломничества в Мекку, командование мусульманских армий против древнего врага было одним из способов наиболее ярко продемонстрировать халифское правление. Набеги на византийскую территорию были почти ежегодными.

Они, безусловно, наносили ущерб пограничным землям. Христианские жители этих районов, должно быть, жили в страхе, собираясь в укрепленных замковых местах или даже вырубая подземные города, в которых можно было найти убежище. В то же время мусульмане приложили мало усилий для завоевания новых территорий, а мусульманские войска редко зимовали к северу от горных перевалов.

На протяжении многих лет приход мусульманских армий был своего рода военной отгонкой скота, при которой армейские командиры вели своих людей и животных наслаждаться летними пастбищами на более прохладных горных возвышенностях.

Если христианские императоры и мусульманские халифы видели своих противников врагами, с которыми никогда не было прочного мира, они также видели в них достойных врагов, с которыми можно бороться почти на основе равенства.

Византийские императоры играли важную роль в ранней мусульманской традиции; Mуxaммад широко (но почти наверняка ошибочно), как полагают, написал императору Ираклию, и император изображен в ранней мусульманской традиции с некоторым уважением и восхищением[8].

Омейядский халиф аль-Валид I (705–715), стремясь украсить свою великую новую мечеть в Дамаске, обратился к византийским мозаикам для создания подходящих имперских украшений[9]. К IX веку византийские императоры, такие как Феофил, были готовы признать, что они могут извлечь уроки из развитой и сложной придворной культуры Аббасидов.

На Востоке к середине IX века, если не раньше, христиано-мусульманская граница достигла своего рода застоя: враждебность в сочетании с неким взаимным уважением обеспечивала своего рода стабильность. На Пиренейском полуострове противостояние между христианскими и исламскими силами показало параллели с Востоком, но во многом отличалось[10].

Здесь также начался период первоначального завоевания 711–716 годов, когда во Франции продолжались набеги мусульман до 732 года. Это был период «джихадистского» государства, когда доходы и награды правящей элиты во многом зависели от добычи их завоеваний. Период консолидации границы может быть установлен в царствование Абд аль-Рахманa II (822–852), когда пограничные земли были разделены на ат-тугур aль-aвашим. Аль-Авасим был арабским термином, используемым для обозначения мусульманской стороны пограничной зоны между Византийской империей и халифатами Омейядов и Аббасидов в Киликии, северной Сирии и Верхней Месопотамии.

Было три из этих районов, основанных на Сарагосе, Толедо и Мериде. Термин thaghr был основан на восточной административной практике, и вполне вероятно, что районы в Аль-Андалусе имели меру финансовой независимости, сопоставимую с thughur в Сирии и Аль-Джазира.

Однако в отличие от Востока, где управление aль-Авасим оставалось в руках чиновников, назначенных халифами, контроль в Аль-Андалусе в некоторых случаях переходил в руки семей, которые можно было бы назвать «лордами-маршерами», особенно туджибис из Сарагосы, который фактически основал династию, которая просуществовала до XI века. В географическом плане сухопутная граница распалась на две отдельные зоны. На востоке, в долине Эбро и в предгорьях Пиренеев, правило 1000 метров, уже соблюдаемое на Востоке, в основном сохраняется в Испании. Мусульмане занимали равнины, а христиане – горы, и их взаимодействие было таким же взаимодействием жителей равнин и горцев, как и христиан и мусульман.

Христианские и мусульманские поселения были разделены короткими расстояниями, и ежедневное общение должно было быть тесным. Дальше на запад постоянное мусульманское поселение фактически остановилось в предгорьях Центральной Кордильеры. К северу от этих гор, по-видимому, была область ничейной земли, несколько похожая на Киликийскую равнину, в бассейне реки Дуэро, или, по крайней мере, область без крупных постоянных поселений[11].

Как и на Востоке, эта «ничейная земля» была в конечном счете заполнена продвигающимся урегулированием, но в случае Испании и Португалии это урегулирование было достигнуто не мусульманами, проходящими через Центральную Кордильеру, но христианами, выдвигающимися на юг от баз, таких как Леон и Бургос. Пограничная война, рейды и местные споры были естественным следствием такого разделения территории, хотя отнюдь не ясно, что христианско-мусульманский конфликт был более распространенным или непрерывным, чем конфликты между различными христианскими или мусульманскими политиками.

Похоже, только в X веке спонсируемый государством джихад пытался объединить мусульман на основе их религии, чтобы противостоять общему врагу. Абд аль-Рахман III (912–961) провозгласил себя халифом в 929 году с титулом ан-Насир, победитель.

Неудивительно, что он искал на востоке образец халифского поведения и, хотя он не мог привести хадж в Мекку, как это сделали Аббасиды, он мог вести мусульман в священной войне до своего поражения в битве при Альхандеге / Симанкасе в 937 г.

Абд аль-Рахман провел ряд кампаний, в которых он руководил армией Кордовы и военными последователями различных лордов тугуров против христиан севера. Как и на Востоке, похоже, было мало или вообще не было попыток завоевать новую территорию, и при этом материальная добыча, предлагаемая небольшими и простыми поселениями христианского севера, не была главной движущей силой для суверена, который имел богатство мусульманскoгo югa в своем распоряжении.

Это было скорее публичное проявление его роли лидера – роли, которая позволила ему командовать пограничными лордами, которые иначе ревниво сохраняли бы свою независимость. После поражения 937 года, вызванного, по крайней мере частично, дезертирством туджиби, ведущих пограничных лордов, аль-Насир больше никогда не вступал в борьбу с христианами, и его мирная традиция поддерживалась его сыном и преемником Аль-Хакамa II (961–976).

Только когда власть была принята (или узурпирована) военным диктатором Ибн Аби Амиром, называемым аль-Мансур (Победоносец), мусульмане вновь принесли джихад в сердце христианской территории. В этом контексте интересно сравнить использование джихада со стороны халифа Аббасидов Мутасимa (833–842) и Ибн Аби Амира. Мутасим вступил на престол в результате государственного переворота и смог навязать свою власть благодаря силе его новой тюркской армии. Однако для многих мусульман легитимность как армии, так и самого халифа была сомнительной. Одним из важных способов, которыми халиф стремился установить свое политическое доверие, было руководство его новой армией лично против византийцев. Он также выбрал высококлассную цель или, по крайней мере, одну, которую он мог изобразить как таковую.

Сам Константинополь был теперь вне досягаемости мусульманских армий, но в 838 году он начал атаку на город Аморион, где родился византийский император Феофил. Город был должным образом захвачен, и хотя не было предпринято никаких усилий для удержания или заселения этого места, его можно представить как знаменитую победу. Был написан подробный отчет о достижениях халифатического оружия, и сочинены стихи в честь этого события.

Военную важность завоевания можно обсудить, но это был, безусловно, триумф по связям с общественностью. Сразу же после разграбления Амориона, халиф воспользовался своей укрепленной позицией, чтобы начать яростную чистку своих политических противников. Ибн Абих Амир, начиная с 976 года, находился в схожем положении.

Хотя он не узурпировал титул халифа (в отличие от Мутасимa oн не был членом правящей семьи), он взял контроль над молодым халифом Хишамом II (976–1009) и представил новый корпус элитных войск, в данном случае берберов из Северной Африки. В 999 году он начал серию разрушительных набегов на королевства христианского севера, кульминацией которых стало разграбление крупной цели – города и собора Сантьяго-де-Компостелла. И снова не было предпринято никаких попыток сохранить контроль или наступление мусульманского поселения в этом районе.

Отчеты о его триумфах были зачитаны в мечети в Кордове, и обилие новых рабов, должно быть, помогло населению принять его правление. В обоих этих случаях мы можем видеть, как джихад стал политическим средством, используемым для узаконивания правителя, а не выражением народного воинственного благочестия. Как и на Востоке, между христианами и мусульманами существовали культурные и дипломатические контакты[12].

Часто они включали отправку в Кордову эмиссаров из христианских королевств и графств, а иногда и христиан, искавших убежища от своих соперников-мусульман.

Отличительной чертой границы отношений в Испании был смешанный брак между правителями Омейядов и принцессами из христианских правящих семей, особенно королей Памплоны (Наварра).

На Востоке нет параллели с этим: многие из аббасидских халифов фактически были сыновьями греческих рабских наложниц, и не было традиции брачных союзов между правящими семьями. Излишне говорить, что эти отношения во всех случаях были браком христианских девушек с мусульманскими мужчинами; нет никаких свидетельств того, что мусульманские женщины с высоким статусом имели отношения с христианами до возможного брака Заиды с Альфонсо VI (1072–1109) в последней четверти XI века. Неясно, обратились ли эти принцессы христианского происхождения в ислам или содержали женские христианские семьи при дворе в Кордове.

На обоих концах Средиземного моря первоначальные мусульманские завоевания сопровождались периодом, когда граница с христианами была расплывчатой и изменчивой, экспансионистский джихад все еще был реалистичным предложением, а доходы новой элиты были получены из добычи войны. К концу VIII века границы стабилизировались, укрепленные опорные пункты были установлены с обеих сторон и джихад периодически осуществлялся по причинам престижа и для легитимации новых суверенов или режимов.

На Востоке соотношение сил и инициативы начало меняться в пользу христиан во второй половине X века. Основной причиной этого стал распад Аббасидского халифата с 860-х годов. Это привело к тому, что власть в приграничных провинциях была захвачена местными лордами. Они больше не могли полагаться на финансовую и военную поддержку правителей мусульманского мира, и их собственные ничтожные ресурсы были совершенно недостаточны для противодействия возрождающейся власти византийских армий при македонской династии.

Первым важным шагом в византийском наступлении было завоевание Малатии в 934 году. Это не только уничтожило основную мусульманскую базу в стратегической долине Верхнего Евфрата, но и продемонстрировало, вне всякого сомнения, неспособность ослабленного правительства в Багдаде защищать границы мусульманского мира. Поколение спустя, византийские армии снова продвинулись, и правитель Хамданидов Алеппо, Сайф аль-Давла (945–967), прославленный великим поэтом аль-Мутанабби как герой ислама, был совершенно неспособен защитить города Киликийской равнины. Потеря Тарса в 965 году означала, что Киликия (мусульмане и арабоязычные с VIII века) перешли в византийские руки. С тех пор там никогда не говорили по-арабски.

Византийский захват Антиохии в 969 году открыл ворота для захвата большинства горных районов северо-востока Сирии в течение следующих десятилетий и создания византийской администрации. Это были районы, которые мусульмане завоевали в 630-х годах во время первой волны экспансионистской войны, и это был первый случай, когда любая из этих областей была потеряна для ислама. Завоевания не привели к большому мусульманскому населению под христианским правлением.

Новые районы были очищены от своих мусульманских жителей – своего рода религиозная чистка, и когда византийский император поставил своих лошадей в древнюю мечеть в Тарсе, это был явный сигнал о радикальном характере произошедших перемен. Вновь отвоеванные районы вокруг городов Мелитене (Малатья), Цезария Германикея (Мараш) и Самосата (Самсат) были заселены христианами[13].

Это, по-видимому, было прагматическим ответом византийских властей на проблемы укрепления границы. Не было выраженной идеологии или риторики христианской солидарности. Несмотря на это, тот факт, что эти иммигранты поощрялись из-за их религиозных убеждений, а не, скажем, их военных или сельскохозяйственных навыков, свидетельствует о том, что религиозная солидарность считалась важной. Многие из этих иммигрантов были взяты из областей, находящихся под мусульманским владычеством (Египет и Сирия), и византийские власти привлекли их к тому, чтобы поселиться в районах вблизи арабской границы, где греки боялись жить. Было подсчитано, что между 936 и 1072 годами в этом районе впервые упоминается около 30 епископских престолов[14].

За тот же период 56 из 156 монастырей, которые, как известно, существовали в этом районе, зарегистрированы впервые. Большинство из них не были грекоязычными и, что более важно, принадлежали к сирийской церкви миафизитов, которую власти Константинополя обычно считали еретической. Византийские власти на этом этапе четко осознавали, что христиан, даже еретиков, предпочитают мусульманам в качестве подданных, но они ограничены пограничными районами, далеко от центра греческого христианства и византийского правительства в Антиохии. Это принятие должно было быть напряженным в следующем столетии. К 1030-м годам появились явные признаки того, что многие мифизиты считали византийское правительство репрессивным, в то время как власти рассматривали их как потенциальных предателей[15].

Мусульманские правительства были неэффективны в борьбе с византийским наступлением по крайней мере до тех пор, пока Фатимиды не начали утверждать свои власть в Сирии после 969 года, но в мусульманском мире было значительное возмущение по поводу потери этих территорий. В 966 году большая группа добровольцев из Хорасана попыталась пройти к византийской границе, но была остановлена и разогнана правителем буйидов Райя, который опасался, что они могут угрожать его правлению[16].

В 972 году в Багдаде произошли демонстрации и беспорядки, когда мусульманское население потребовало, чтобы халиф и его покровитель Буйид повели их против неверных[17]. Энтузиазм благочестивых не был воплощен в действие, и нет никаких признаков того, что кто-либо из этих добровольцев достиг фронта или участвовал в походах против византийцев. Народный энтузиазм по поводу джихада, без государственной поддержки, не мог добиться значимого успеха.

На Пиренейском полуострове мусульмане дольше сохраняли инициативу. На протяжении всего X века мусульмане могли поддерживать свои пограничные посты и совершать набеги на христианскую территорию. Как и на Востоке, именно мусульманское разобщение позволило изменить баланс сил. Распад Халифата Кордовы после 1012 года позволил христианам воспользоваться соперничеством мусульман. Сначала они появились как ценные наемники и союзники в спорах за контроль над столицей. Вскоре они начали предъявлять финансовые требования.

Вместо того чтобы оккупировать новую территорию, христиане стремились воспользоваться слабостью мусульман, вынуждая царей Таифы[18 ]платить парию (регулярные денежные выплаты данью).

Короли Таифы были правителями небольших владений, иногда не превышающих один город, на которые Аль-Андалус был разделен после распада Кордовского халифата в начале XI века. После 1086 года тайфа потеряли свою независимость и были включены в состав Империи Альморавидов.

Продвижение христианской границы на Пиренейском полуострове было скорее историей, а не завоеванием. Христианские короли и графы заселили такие древние места, как Леон и Бургос, в IX веке. Как и на Востоке, в X веке развитие пограничного монашества стало основной силой христианизации земли.

Другое сходство с Востоком заключалось в том, что некоторые из этих общин были иммигрантами из районов, находящихся под мусульманским владычеством, на юг, которых короли Леона призывали поселиться на их территории.

Доказательства этого движения все еще можно увидеть в таких церквях, как Сан-Мигель-де-Эскалада, к югу от Леона, основанной в 913 году, где сохранившаяся церковь показывает, как монастырская община Мозараб принесла с собой отличительные архитектурные формы аль-Андалуса, в дополнение к литургии Мозараба, и отчетливо арабизированные личные имена[19].

Важность монастырей в заселении и христианизации приграничных районов часто связана с цистерцианцами и другими новыми орденами XII века, но фактически мы можем ясно видеть его предшественников в юго-восточной Анатолии и северной части Испании двумя веками раньше.

В то время как мусульманские халифаты на Востоке и в Иберии развивались как завоевательныe обществa, где рейды и добыча были наградой военных классов, в оседлые государства, где они жили за счет доходов от регулярного налогообложения, были и другие районы, где рейдовые отряды продолжались много дольше и в которых правительственные структуры фактически отсутствовали. Вероятно, именно мусульманские авантюристы из аль-Андалуса создали базу для пиратства и рейдов во Фраксинете (Фрежюс) на побережье Прованса в 891 году.

Как и их почти современники на Гарильяно на юге Италии, эти мародеры не признавали авторитет любого мусульманского правителя и, конечно, не пытались создать мусульманское государство в районах, в которых они действовали. Из их прибрежной крепости они смогли совершить набег далеко во внутренние районы. Несмотря на неоднократные попытки местных правителей и вмешательство византийского флота в 944–945 годах, мусульмане были в состоянии противостоять всем попыткам сместить их до 973 года[20].

История христианско-мусульманского противостояния на юге Италии и Сицилии следует вл многом той же тенденции как на Востоке, так и на Пиренейском полуострове, но положение осложняется многочисленными противоречиями и соперничеством как по христианской, так и по мусульманской сторонам религиозного разделения.

Мусульманское завоевание Сицилии заняло три четверти века с момента прибытия Асада ибн аль-Фурата в 827 году до окончательного падения Таормины в 902 году. Медлительность мусульманского наступления по сравнению с другими областями, взятыми во время великих завоеваний VII и начала VIII веков были отчасти следствием небольшого размера мусульманских армий и силы сопротивления в таких крепостях на вершине холма, как Энна (Castrogiovanni).

Другим важным фактором была постоянная борьба между мусульманами, поселившимися на Сицилии, и аглабидскими амирами Кайравана, чьи попытки навязать мусульманам на островах политический контроль и налогообложение вызвали энергичное сопротивление. Мусульманская Сицилия оставалась государством джихада с очень неразвитой администрацией вплоть до X века.

Мусульмане также противостояли христианам на материке южной Италии. Здесь им помогало соперничество византийцев, папства и ломбардских династий. Мусульманская военно-морская власть часто способствовала возникновению споров между христианскими державами. Уже в 835–837 годах мы обнаруживаем, что арабские союзники, поддерживающие герцогов Неаполя в их борьбе, остаются независимыми от ломбардских герцогов Беневенто. Взамен герцог Эндрю помог мусульманам в завоевании Мессины у византийцев в 842–843 годах.

Несмотря на осуждение папства, неаполитанцы несколько раз возвращались к политике союза с мусульманами. В 902 году положение значительно изменилось. Как уже упоминалось, Таормина пала перед мусульманами, и в том же году аглабидский амир Ибрагим, который ушел в отставку, чтобы посвятить себя джихаду, был убит в неудачной попытке захватить Козенцу в Калабрии. Это поражение ознаменовало конец любой серьезной попытки мусульман завоевать южную Италию.

Однако это не ознаменовало конец рейдов или христианско-мусульманского противостояния в этом районе. Самым известным центром конфликта была мусульманская база, основанная примерно в 881 году в устье реки Гарильяно. Здесь, как и во Фрежюсе, община гази (ветераны джихада) поддержала себя, совершив рейд вглубь страны, и смогла разграбить монастырь в Монте-Кассино в 881–883 гг.

Попытки объединить христианские силы этого района против мародеров были подорваны политикой Гаэты и Амальфи. Оба города были полны решимости сохранить свою независимость от ломбардских герцогов Беневенто, и амалифтанцы также были в равной степени заинтересованы в сохранении торговли с мусульманским Тунисом. Лишь в 915 году, когда папство смогло собрать союз ломбардских и византийских сил и обеспечить нейтралитет Гаэты и Амальфи, мусульманская база была окончательно уничтожена.

После этого время от времени происходили набеги мусульман на юг Италии, например, разграбление Таранто в 928 году, но давление мусульман становилось спорадическим. Политическое положение на Сицилии снова изменилось после 969 года, когда Фатимиды покинули Северную Африку, чтобы установить свою власть в Египте.

Они позволили видной местной семье, происходящей из арабского племени калб, стать, по сути, наследственными правителями острова. Калбы, в свою очередь, стремились укрепить свои позиции, возобновив джихад на юге Италии под эгидой государства. Как и их современный андалузский эмир ибн Аби аль-Мансур, правители Калби пытались использовать джихад как способ подтвердить свою легитимность и свою власть над своими мусульманскими подданными. Эмир Абуль-Кaсим (970– 982) начал этот процесс, возглавив неоднократные нападения на Козенцу, Таранто и Отранто и извлекая из них дань.

В 982 году мусульманская армия разгромила войска императора Отто II при Капо Контроне, но эмир погиб как мученик в конфликте. Смерть Абуль-Кaсимa не означала окончания мусульманских набегов, но никто из его преемников не преследовал джихад с той же силой. При Джафаре ибн Юсуфе (998–1019 гг.) усилились волнения, кульминацией которых стал военный мятеж в 1015 г. и восстание против чрезмерного налогообложения в 1019 г., когда эмир был вынужден покинуть страну.

Его преемник Ахмад (1019–1036) попытался защитить свою позицию, заключив союз с византийскими императорами, и, подобно современным мусульманским правителям в Алеппо и в других местах на Востоке, он получил византийский почетный титул magistros в 1035 году. Этот христианский союз спровоцировал значительную народную враждебность и позволил его противникам на Сицилии восстать и убить его.

Это просто привело к дальнейшим междоусобицам и расколам в Калбидском амирате. Как и в мусульманской Испании, в то же время разногласия и споры между мусульманами открыли свои земли для проникновения и возможного завоевания со стороны христианских агрессоров. Еще одна государственная организация была создана на Крите, которая была завоевана у византийцев в 827 году группой мусульманских преступников, которые были изгнаны из Андалуса, а затем из Александрии, где они нашли убежище. Мусульманский эмират Крит никогда не развивался в полноценное государство, но оставался пиратской базой, постоянно угрожая морским путям Эгейского моря[21].

Не все контакты между христианами и мусульманами происходили на уровне политического конфликта, а также расширения и сокращения территорий. В течение всего этого периода существовали мирные контакты между отдельными христианскими путешественниками и торговцами, хотя их число было значительно меньше, чем тех, кто путешествовал по Средиземному морю в позднюю античность. Недавние исследования определили около 105 западноевропейцев, которые посетили Иерусалим (тогда, конечно, под мусульманским правлением) между c. 700 и с. 900, и семь человек отправились в Багдад[22].

Практически все они отправились по религиозным соображениям или в качестве послов. Число западных торговцев, зарегистрированных как активные в землях халифата в тот же период, действительно очень мало – конечно, не более десяти – и это указывает на то, что наиболее полное из представленных нами данных о западной коммерческой деятельности исходит из повествования о краже тела святого Марка из Александрии венецианскими купцами в 828 году. Паломничество, дипломатия и торговля были мотивами, побуждающими христиан посещать земли ислама. Из людей, отвечающих на эти мотивы, паломники были почти наверняка самой многочисленной группой и, безусловно, наиболее известной. Самым документально подтвержденным из паломников, посетивших Палестину, был святой Виллибальд[23].

Виллибальд был англосаксом, который вместе с несколькими спутниками покинул свой дом в Хэмпшире весной 721 года. Они путешествовали по суше в Италию, оставаясь в монастыре в Риме в течение полутора лет, а затем отправились в южно-итальянский порт Гаэта, где нашли корабль из Египта. Это привело их вокруг Пелопоннеса к Малой Азии, и они провели еще одну зиму в Патаре на ликийском побережье. Весной они снова отправились в путь и в конце концов достигли сирийского побережья в Тартусе. Отсюда они пошли в Хомс, где их арестовали как шпионов.

К счастью для них, их допрашивал испанец, чей брат был евнухом в окружении халифа: предположительно, оба брата были взяты в плен во время мусульманского завоевания, всего тридцать лет назад. В результате этого вмешательства халиф, оказавшийся в то время в Хомсе, дал им разрешение продолжить путешествие и даже освободил их от уплаты налога. Они отправились на юг через Дамаск для посещения святых мест.

В течение следующих двух лет Виллибальд совершил всеобъемлющую поездку по Палестине на юг, в Газу и Ливан, и обратно в Хомс, где он получил письменное разрешение отправиться на корабле из Тира в Константинополь. Возможно, он также финансировал свои путешествия с небольшим количеством торговли на стороне. Он с радостью рассказал, как ему удалось вывезти из страны очень ценный бальзам, который он купил в Иерусалиме.

Остальные его путешествия в Константинополь, Рим и Германию (где он закончил долгую и выдающуюся карьеру в качестве епископа Эйхштата) нас здесь не касаются. Из его рассказа становится ясно, что между христианским миром и мусульманским миром осуществлялись пассажирские перевозки, и частные граждане, которые фактически были тем, кем он был, могли воспользоваться этим. Прибыв и уезжая, он должен был приобрести необходимые документы, но пока он был там, он, похоже, мог свободно циркулировать, и нет никаких предположений о народной враждебности к этим блуждающим странникам.

Основными опасностями были болезни, в том числе бубонная чума и нехватка пищи, – обе проблемы затронули как местных жителей, так и посетителей. Мы не можем знать, насколько далеко опыт Виллибальда был передан другим, но он дает нам некоторое представление о возможностях путешествий. Хотя точные данные трудно получить, представляется очевидным, что темпы паломничества в Палестину значительно увеличились в XI веке. До этого паломники были похожи на Виллибальда и его спутников: небольшие группы, которые договаривались о своем проезде и пропитании с местным населением. С 1000 года западные жители стали приходить в гораздо большем количестве. Родульфус Глабер говорит о «неисчислимом множестве людей со всего мира, больше, чем мог бы ожидать любой мужчина», который начал путешествовать в Иерусалим и продолжает отмечать новое явление: «многочисленные женщины, благородные и бедные, предприняли это путешествие[24].

Мы также находим очень выдающихся деятелей, совершающих паломничество: епископ Конрад Констанцский (ум. 975) совершил его трижды, как и Фулк Нерра, граф Анжу, а великое немецкое паломничество 1064 года, как говорят, насчитывало 7 000 или даже 12 000 человек. Все эти паломники, конечно, прошли бы через исламские земли и вступили в контакт с мусульманским обществом. Даже если допустить преувеличение и чрезмерный энтузиазм со стороны наших источников, ясно, что в XI веке взаимодействие между христианами из Западной Европы и мусульманским мирома было более значительным, чем в раннее средневековье.

Причины этого роста не совсем понятны. Вполне возможно, что расширение коммерческих контактов сделало Восток более знакомым и доступным. Может также случиться так, что все больше внимания уделялось посещению земель, где Христос жил, умер и воскрес из мертвых, в отличие от посещения мощей мучеников. Святая Земля могла бы предложить очень мало реликвий, но она могла бы предложить единственное существенное место воскресения Христа из мертвых, даже если бы все, что вы могли видеть, было пустой гробницей. Дипломатические контакты между византийцами и мусульманами начались после первоначальных завоеваний Сирии и Египта[25].

Хотя официального мирного соглашения не было, оно устраивало как христианских, так и мусульманских правителей время от времени заключать перемирие, особенно когда они были озабочены врагами ближе к дому. Похоже, что это началось в 650–651 годах, когда Констант II заключил соглашение с губернатором Сирии Муавией ибн Абу Суфьяном о предотвращении нападений арабских военно-морских сил, когда он был озабочен проблемами на Балканах. В IX веке фокус дипломатии изменился. В этот период сравнительной стабильности и паритета цель дипломатических миссий обычно заключалась в организации обмена заключенными: нам сообщили о 12 официальных встречах между 805 и 946 годами, на которых было обменено от 2 000 до 6 000 заключенных, обычно на pекe Ламис в Киликии.

Для организации этих встреч мусульманские послы были отправлены в Константинополь, а христианские – в Багдад. В 917 году два христианских посланника получили чрезвычайно щедрый и тщательно продуманный прием от халифа аль-Муктадира (908–932) чтобы продемонстрировать своим подданным, как ослабленный и обедневший халифат все еще может вызывать уважение представителей другой великой державы[26].

После краха Xалифата и византийских достижений в северной Сирии с середины Х века, центр византийской дипломатии сместился на установление отношений с местными мусульманскими державами. Мусульманские правители Алеппо получили византийские административные титулы, такие как magistros и patrikios. Константин IX в середине XI века выделил средства на реконструкцию храма Гроба Господня в Иерусалиме, возможно отстаивая какое-то право защищать христианские общины под властью мусульман.

Неудивительно, что дипломатические связи между западным христианским миром и халифатом развивались медленнее и носили эпизодический характер. Самым известным эпизодом было посольство Карла Великого в Харун-аль-Рашид в 797 году. Речь шла о желании императора основать монастырь и хоспис в Иерусалиме. Доказательств этих контактов в арабских источниках нет, но кажется, что ответ был благоприятным, что разрешение было дано и что халиф послал несколько подарков, включая знаменитого слона, который произвел большое впечатление на императорском дворе. Монастырь и хоспис, несомненно, процветали, и когда в 867 году Бернард Монах (Bernardus Sapiens) посетил Иерусалим, он смог остаться «в общежитии самого славного императора Карла»[27].

В 802 году император отправил еще одно посольство, и делегация из Багдада, принесшая подарки, возвратила благосклонность в 806 году, но эта имперская дипломатия не проложила путь для постоянных контактов. В 906 году маркграф Берта из Тосканы направила миссию халифу аль-Муктафи в Багдаде с подарками, в которые входили рабы мужчин и женщин из славянских земель и мечи. Понятно, что между религиозной пропастью были коммерческие контакты, но оценить масштабы их сложно. С тех пор, как Анри Пиренн утверждал, что приход мусульман вызвал почти полный разрыв торговых связей через Средиземное море, вопрос о торговле или ее отсутствии стал предметом более общих споров о происхождении средневековой западной экономики. Мы можем, однако, сделать некоторые обобщения с некоторой уверенностью.

По сравнению с коммерческими связями, которые должны были вырасти с XI столетия, контакты в раннем средневековье были очень спорадическими. Между христианскими и мусульманскими державами не сохранилось никаких коммерческих договоров, а также нет никаких постоянных торговых колоний. Похоже, что это не было результатом какого-либо отвращения среди мусульман к ведению торговли с христианами, а более просто потому, что христианский мир произвел очень мало того, чего хотели мусульмане.

Бедный Запад едва ли был рынком для тонкого текстиля и специй, которые были товаром для торговли на большие расстояния. Только спрос на североевропейских рабов был последовательным и плавучим, и они были приобретены насилием и захватом так же, как коммерческими отношениями. После низкой точки около 700 года спрос на товары (произведенные в мусульманском мире или транспортируемые через него) восстановился. Шелк был желанным предметом роскоши, и некоторые изделия из него сохранились до наших дней в церковных сокровищницах[28].

Папы в конце VIII и начале IX веков были особенно щедрыми дарителями шелка в качестве наград и дипломатических подарков. В то время как некоторые из этих шелков были, без сомнения, византийского происхождения, другие, конечно, пришли из мусульманских стран. На произведении, сохранившемся в Хюе в Бельгии, имеется согдийская надпись о том, что оно было изготовлено недалеко от Бухары в VIII или IX веках. Специи, такие как перец и корица, высоко ценились не только для придания вкуса пище, но и в качестве ингредиентов в лекарствах и зельях, а некоторые рецепты этих зелий сами были мусульманского происхождения[29].

Благовония были очень важны в ритуалах как Каролингской, так и Византийской церквей, и очевидно, что их употребляли в больших количествах[30]. Однако настоящий ладан исходит из очень ограниченного географического района на юге Аравии и Африканского Рога. Его могли привезти только в Средиземное море, а затем в христианские земли мусульманские купцы, однако этот процесс практически не виден в исторических записях. Использование благовоний в таком большом масштабе должно было подразумевать непрерывные и гармоничные отношения на границах христианского мира, но кто их провел и где, это отнюдь не ясно.

Этот обширный импорт, похоже, не привел к кризису торгового баланса. Присутствие очень значительного числа мусульманских дирхамов и динаров в Западной Европе и почти полное отсутствие христианских монет на Ближнем Востоке позволяют предположить, что Европа, возможно, на самом деле имела избыток. Христианский мир, конечно, экспортировал пушнину и древесину в исламский мир, но наиболее важные и наиболее опасные взаимодействия были связаны с работорговлей. С середины VIII столетия в странах исламского мира был явно неисчерпаемый спрос на европейских рабов.

Торговля, возможно, получила толчок от сокращения населения, вызванного последним спазмом чумы раннего средневековья, которая поразила Ближний Восток после 747 года, но работорговля продолжала развиваться после того, как демографическая чрезвычайная ситуация изменилась. С первых дней мусульманского завоевания византийские военнопленные были важным источником рабов в мусульманском мире.

По крайней мере, некоторые из них были освобождены и стали вольноотпущенниками, а некоторые стали играть важную роль в политике и управлении.

Они были важными сторонниками семьи Омейядов, и именно мавали, сами бывшие рабы или сыновья бывших рабов, сформировали основную опору первого из правителей Омейядов в Кордове Абд аль-Рахман I в 756 году, когда он впервые вошел в аль-Андалус. Византийские рабыни высоко ценились в гаремах аббасидских халифов IX и начала X веков. По крайней мере, один из них, аль-Мутадид (892–902), говорил по-гречески так же, как и по-арабски, поскольку это был буквально его родной язык.

С конца VIII века рабов покупали издалека. Рабы из Западной и Северной Европы стоили дорого в Византии и еще выше в странах ислама. Христианские и мусульманские купцы могли бы получать огромную прибыль, покупая рабов на северных берегах Средиземного моря и продавая на юге. Основным торговым центром была Венеция, куда мусульманские купцы приходили закупать рабов из Восточной Европы, но была также более неформальная торговля в других итальянских портах, таких как Неаполь, и просто на лиманах, куда людей, захваченных в ходе местных набегов, привозили на продажу.

Когда в 867 году Бернард Монах (Bernardus Sapiens) из Шампани и два его товарища отправились в паломничество в Святую Землю, они отправились в Бари, тогда находившийся в руках мусульман, чтобы найти корабль, который отвезет их в Александрию. Они получили гарантии безопасности от арабского эмира Саудана и были отправлены в Таранто, чтобы сесть на корабль.

Здесь они нашли 9000 несчастных пленников-христиан, недавно захваченных во время мусульманских набегов на Венафро и Монте-Кассино, которые находились на борту шести кораблей, готовых отправиться на невольничьи рынки Туниса и Египта.

Удивительно, но Бернард и его спутники были взяты в качестве платных пассажиров и, защищенные документами, которые Содан предоставил им, отправились в прямую поездку в Александрию в течение месяца, по-видимому на том же судне что и их жалкие единоверцы. Когда они покинули судно, моряки потребовали по два золотых с каждого из них в качестве платы за проезд, и они продолжили свое паломничество без всяких забот[31].

Больше ничего не слышно о судьбе заключенных. Рабы, которых видел Бернард, были итальянскими горожанами и сельскими жителями, но многие из рабов, которые проходили через Венецию, были славянами из Восточной Европы, захваченными или купленными там, а затем проданными в Венеции. В течение всего периода Каролингов церковь неоднократно предпринимала, без сомнения, искренние попытки предотвратить продажу христиан в руки мусульман.

Многие из славян были язычниками, поэтому их можно было купить и продать с чистой совестью. Однако спрос был настолько высок, а потенциальная прибыль настолько соблазнительна, что венецианцы и другие итальянские купцы постоянно нарушали эти церковные запреты. Как и в случае паломничества, в XI веке произошло качественное и количественное расширение торговли с мусульманским миром. К 1000 году в Александрии и Фуста-те (Старый Каир) были итальянские купцы. В XI веке документы в Генизе полны ссылок на «франков», их значение для рынка специй и древесины, а также их готовность принимать товары более низкого качества[32]. Города Египта были не единственными точками соприкосновения: когда Насир-и-Хусрав путешествовал из Ирана в Египет в середине XI века, он обнаружил, что Триполи в Ливане часто посещали западноевропейские корабли[33].

Между тем флоты Генуи и Пизы все активнее действовали в Тунисе и вдоль мусульманских побережий Испании. В раннем средневековье отношения между христианами и мусульманами были прерывистыми. На Востоке и в Испании были области, в которых локализованные незарегистрированные контакты были обычным явлением.

Наиболее зафиксированные контакты были военными. На самом раннем этапе мусульманское государство джихада основывалось на политике непрерывных набегов и экспансии, в ходе которой трофеи, как товары, так и рабы, обеспечивали доход и вознаграждение военной элиты. Эта фаза завершилась на востоке к 720 году, на Пиренейском полуострове к 750 году, а на Сицилии и на юге Италии к 900 году, хотя она сохранилась на аванпостах, таких как Фрежюс и река Гарильяно, вплоть до X века.

На смену государствам джихада пришли государства, в которых профессиональная армия получала зарплату за счет налогов, взимаемых как с мусульманского, так и с христианского населения.

Джихад стал институционализирован и использовался правителями для утверждения своего престижа и легитимности.

Третий этап – постепенная христианская экспансия за счет мусульман, начиная с середины X века на востоке и до середины XI века в Испании и Португалии. Паломники, торговцы и послы также наладили связи. Что касается торговцев и паломников, то их число было небольшим, и, похоже, не было организованных учреждений, за исключением общежития Карла Великого в Иерусалиме.

В XI веке картина изменилась с растущей быстротой по мере увеличения масштаба и частоты контактов. Корабли из западноевропейских портов находились в постоянно увеличивающемся количестве в портах Леванта и Египта. На Пиренейском полуострове христиане севера добивались военных успехов за счет разделенных королевств Тайфы, и норманны начали освобождение Сицилии от ее мусульманских правителей. Не может быть никаких сомнений в том, что границы христианского мира значительно расширились за полвека до Первого крестового похода.

4

Средневековая геополитика: истоки джихада и исламские завоевания

В своей досовременной концепции джихад был разработан для расширения и защиты исламского государства, сделав социальным долгом мусульман активно «сражаться на пути Аллаха» и тем самым доказывать подлинность своей веры. Этот социальный долг был воплощением на протяжении всей жизни усилий Пророка Мухаммеда, который не только возглавил раннее исламское движение, но и возвестил политическую революцию, которая спровоцировала преобразования, необходимые для того, чтобы исламские завоевания установили контроль над тремя пятыми христианского мира[1].

Исламские завоевания произошли во время правления Мухаммеда, с 622 г. до его смерти в 632 г. За это долгое десятилетие в политической динамике Аравийского полуострова произошли три основных преобразования, которые создали условия, необходимые для завоеваний.

Рассмотрим исторический контекст завоеваний и три основных преобразования, которые сделали их возможными.

Во-первых, арабские племена объединились вокруг новых идеологических и институциональных структур ислама, что привело к возникновению революционного исламского государства, способного решать логистические задачи завоевания. Во-вторых, обращенные в ислам приняли идентичность как члены мусульманского сообщества, или уммы, что поставило их в антагонистические отношения с немусульманами. В-третьих, Мохаммед и другие религиозные элиты сформулировали концепцию джихада, которая быстро стала фундаментальной социальной обязанностью исламского общества. Без этих преобразований исламские завоевания были бы исторически невозможны.

Истоки исламских завоеваний уходят корнями в политические и религиозные революции, возглавляемые пророком Мухаммедом и его последователями. Раннее исламское движение тяготело к дискурсу радикального монотеизма во главе с Мухаммедом, который отчасти был духовной реакцией на материалистические элементы в языческом мекканском обществе. Как религиозные реформаторы, Мохаммед и его последователи стремились заставить всех мекканцев принять его заявление о том, что он является исключительным апостолом Бога, и исламские ценности религиозной преданности, нравственной чистоты и дисциплины. К началу 630 г., после многих лет сопротивления со стороны более могущественных мекканцев, мусульмане захватили Мекку и основали новый центр моральной и политической власти в Аравии. Спустя годы некогда раздробленная племенами Аравия превратилась в единое государство.

Структурные реформы, связанные с объединением Аравии, глубоко трансформировали конфликт в раннем средневековом ближневосточном мировом порядке. Мусульманская Аравия превратилась в полностью автономный религиозно-политический институт, который превратился в мощную военную силу. И в отличие от других властей в регионе и своих противников, он развил способность мобилизовать рассредоточенные арабские племена благодаря своей монополии на власть в духовных владениях Аравийского полуострова. Существовал не только один универсальный и неделимый Бог, чей моральный авторитет существовал в одном месте земной власти (пророк Мухаммед), но также существовала исключительная единая исламская община.

Мусульмане назвали эту общину «уммой». Хотя сама концепция уммы не объединяла Аравию, ее обещание награды в загробной жизни в обмен на набожную преданность усиливало привлекательность послания. Построение уммы как основной групповой идентичности для всех, кто присоединился к религии Мухаммеда, заменило чувство лояльности и идентичности, которое арабы давали своим племенам. Последовавший за этим союз племен под властью уммы возвел ислам не просто в религию, а в политический институт, способный продвигать и защищать свои интересы за рубежом.

Умма дискурс неизбежно влечет за собой социальный порядок, дифференцированный между мусульманами (привилегированное положение как людей, обладающих моральным авторитетом) и немусульманами, которые были восприняты как морально несостоятельные. Все мусульмане были призваны объединиться против немусульман, или «неверующих».

С этой позицией мусульманские религиозные деятели в конечном итоге провели различие между теми, кто населяет Дар аль-Ислам, или территория Ислама, и Дар аль-Харб, или территория войны. Это поместило верующих в Дар аль-Ислам, состоящий из территории, управляемой мусульманами, которая символизировала мир, вместо идеала уммы. И наоборот, Дар аль-Харб был составлен на территории, контролируемой немусульманами, кощунственной общиной, которая, как считается, отвергла ислам и тем самым утверждала состояние конфликта с мусульманами. Это было далее разделено, чтобы различать враждебных и пассивных немусульман. Исламские лидеры поручили своим армиям встретить силой только враждебных немусульман, тогда как пассивных немусульман нужно было сначала пригласить принять ислам и жить в Дар-аль-Ислам. Это сделало цели и интересы мусульман и немусульман по своей сути противоречивыми и обреченными на конфликт.

Чтобы эти структурные антагонизмы переросли в беспрецедентную форму насилия, должно было кристаллизоваться одно последнее условие: эволюция института джихада. Несмотря на противоречивость в качестве предмета (западных) академических исследований, мусульманские ученые, а также его первые последователи рассматривали джихад как разновидность войны, имеющую духовное значение. Созданный для расширения и защиты исламского государства, джихад сделал борьбу общественным долгом и фактически сакрализовал борьбу в исламской структуре войны. Это дало мусульманам военную идентичность, которая позволила им стереть свои грехи, взяв в руки меч. Грешники могли засвидетельствовать чистоту своей веры, умирая в битве мученической смертью, которая гарантировала переход в Рай.

Таким образом, индивидуальная борьба была связана с борьбой государства. Таким образом, джихад определил моральную цель войны в исламском обществе, а на более глубоком уровне – способ выражения человеком значения своей человечности как продолжения воли Бога. Как концепция и действие, санкционированные Богом, джихад создал войну как законный ответ на политическую жизнь в исламском обществе. Джихад родился из чувства преследования Мохаммеда и его последователей со стороны языческой элиты Мекки в первые годы ислама. Ранние коранические откровения давали мусульманам разрешение нападать на арабов-язычников, но позже это было истолковано как включающее всех враждебных немусульман. Как сказано в Суре 2: 190: «Сражайтесь на пути Бога, те, кто сражаются с вами; Но не выходите за рамки. Бог не одобряет агрессоров!» Таким образом, законный джихад был ответом только против тех, кто стремился подорвать мирное распространение ислама посредством обращения, а не вооруженной силы.

Именно эта особенность исламского института войны позволила превратить основной структурный антагонизм ислама (верующие против неверующих) в насильственные конфликты при определенных религиозно предписанных обстоятельствах. Новое социальное построение справедливости войны в сочетании с вышеупомянутыми онтологическими измерениями джихада определили природу и условности, а также транслокальные нормативные и идеальные структуры, которые определили легитимность и моральную цель того, что стало известно как исламские завоевания.

5

Краткая хронология Крестовых походов

По определению главного редактора исторического сайта «Путешествия во времени» Павела Чайки: крестовые походы – вооруженное движение народов христианского Запада на мусульманский Восток, выразившееся в целом ряде походов в продолжение двух столетий (с конца XI до конца XIII в.) c целью завоевания Палестины и освобождения Гроба Господня из рук неверных; оно является могущественной реакцией христианства против усилившейся в то время власти ислама (при халифах) и грандиозной попыткой не только завладеть некогда христианскими областями, но и вообще широко раздвинуть пределы господства креста, этого символа христианской идеи. Участники этих походов, крестоносцы, носили на правом плече красное изображение креста с изречением из Святого Писания (Лук. 14,27), благодаря чему и походы получили название «крестовых».

Причины крестовых походов

Причины крестовых походов лежали в западноевропейских политических и экономических условиях того времени: борьба феодализма с возрастающей властью королей выдвинула, с одной стороны, ищущих независимых владений феодалов, со другой – стремление королей избавить страну от этого беспокойного элемента; горожане видели в движении в далекие страны возможность расширения рынка, а также приобретения льгот от своих ленных сеньоров, крестьяне спешили участием в крестовых походах освободиться от крепостной зависимости; папы и вообще духовенство нашли в руководящей роли, которую им предстояло играть в религиозном движении, возможность осуществления своих властолюбивых замыслов. Наконец, во Франции, разоренной 48-ю голодными годами в короткий промежуток времени с 970 по 1040 годы, сопровождаемыми моровой язвой, к вышеуказанным причинам присоединилась надежда населения найти в Палестине, этой стране, еще по ветхозаветным преданиям «текущей млеком и медом», лучшие экономические условия.

Другой причиной крестовых походов была перемена положения на Востоке. Уже со времен Константина Великого, воздвигшего у Святого Гроба великолепную церковь, на Западе вошло в обычай путешествовать в Палестину, к святым местам, и халифы покровительствовали этим путешествиям, доставлявшим стране деньги и товары, позволив пилигримам построить церкви и больницу. Но когда Палестина к концу X столетия подпала под власть радикальной династии Фатимидов, начались жестокие притеснения христианских пилигримов, еще более усилившиеся после завоевания Сирии и Палестины сельджуками в 1076 году.

Тревожные известия о поругании святых мест и о дурном обращении с богомольцами вызвали в Западной Европе мысль о военном походе в Азию для освобождения Святого Гроба, вскоре приведенную в осуществление благодаря энергической деятельности папы Урбана II, созвавшего духовные соборы в Пьяченце и Клермоне (1095), на которых вопрос о походе против неверных был решен утвердительно, и тысячеголосый возглас народа, присутствовавшего на Клермонском соборе: «Deus lo vult» («Такова воля Божия») сделался лозунгом крестоносцев. Настроение в пользу движения было подготовлено во Франции красноречивыми рассказами о бедствиях христиан в Святой Земле одного из пилигримов, Петра Пустынника, присутствовавшего также и на Клермонском соборе и воодушевившего собравшихся яркой картиной виденного на Востоке угнетения христиан.

Первый крестовый поход

Выступление в Первый крестовый поход было назначено на 15 августа 1096 года. Но раньше чем приготовления к нему были окончены, толпы простого народа, под предводительством Петра Пустынника и французского рыцаря Вальтера Голяка, отправились в поход через Германию и Венгрию без денег и запасов. Предаваясь по пути грабежу и всякого рода бесчинствам, они были отчасти истреблены венграми и болгарами, отчасти достигли греческой империи. Византийский император Алексей Комнин поспешил переправить их через Босфор в Азию, где они окончательно были перебиты турками в битве при Никее (октябрь 1096 г.). За первой беспорядочной толпой последовали другие: так, 15 000 немцев и лотарингцев, под предводительством священника Готшалька, отправились через Венгрию и, занявшись в прирейнских и придунайских городах избиением евреев, подверглись истреблению со стороны венгров.

Настоящее ополчение выступило в Первый крестовый поход только осенью 1096 г., в виде 300 000 хорошо вооруженных и превосходно дисциплинированных воинов, под предводительством самых доблестных и знатных рыцарей того времени: рядом с Готфридом Бульонским, герцогом Лотарингским, главным предводителем, и его братьями Балдуином и Евстафием (Эсташем), блистали: граф Гуго Вермандуа, брат французского короля Филиппа I, герцог Роберт Нормандский (брат английского короля), граф Роберт Фландрский, Раймунд Тулузский и Стефан Шартрский, Боэмунд, князь Тарентский, Танкред Апулийский и другие. В качестве папского наместника и легата войско сопровождал епископ Адемар Монтейльский.

Участники Первого крестового похода прибыли различными путями в Константинополь, где греческий император Алексей вынудил у них ленную присягу и обещание признать его феодальным сеньором будущих завоеваний. В начале июня 1097 г. войско крестоносцев появилось пред Никеей, столицей сельджукского султана, и после взятия последней подвергалось чрезвычайным трудностям и лишениям. Тем не менее, им были взяты Антиохия, Эдесса (1098) и, наконец, 15 июня 1099 г., Иеру-салим, бывший в то время в руках египетского султана, безуспешно пытавшегося восстановить свое могущество и разбитого наголову при Аскалоне.

Взятие Иерусалима крестоносцами

По окончании Первого крестового похода Готфрид Бульонский был провозглашен первым иерусалимским королем, но отказался от этого звания, называя себя лишь «защитником Гроба Господня»; в следующем году он умер, и ему наследовал брат его Балдуин I (1100–1118), завоевавший Акку, Берит (Бейрут) и Сидон. Балдуину I наследовал Балдуин II (1118–1131), а последнему Фульк (1131–1143), при котором королевство достигло наибольшего расширения своих пределов.

Под влиянием известия о завоевании Палестины в 1101 г. двинулось в Малую Азию новое войско крестоносцев под предводительством герцога Вельфа Баварского из Германии и два других, из Италии и Франции, составившие в общей сложности армию в 260 000 человек и истребленные сельджуками.

Второй крестовый поход

В 1144 году Эдесса была отнята турками, после чего папа Евгений III объявил Второй крестовый поход (1147–1149), освобождая всех крестоносцев не только от их грехов, но вместе с тем и от обязанностей относительно их ленных господ. Мечтательный проповедник Бернард Клервоский сумел, благодаря своему неотразимому красноречию, привлечь ко Второму крестовому походу короля французского Людовика VII и императора Конрада III Гогенштауфена. Два войска, составлявшие в общей сложности, по уверениям западных хронистов, около 140 000 латных всадников и миллион пехотинцев, выступили в 1147 г. и направились через Венгрию и Константинополь и Малую Азию. Вследствие недостатка продовольствия, болезней в войсках и после нескольких крупных поражений план отвоевания Эдессы был оставлен, а попытка нападения на Дамаск не удалась. Оба государя возвратились в свои владения, и Второй крестовый поход окончился полным неуспехом.

Государства крестоносцев на Востоке. Третий крестовый поход

Поводом к Третьему крестовому походу (1189–1192) послужило завоевание Иерусалима 2 октября 1187 г. могущественным египетским султаном Саладином. В этом походе участвовали три европейских государя: император Фридрих I Барбаросса, французский король Филипп II Август и английский Ричард Львиное Сердце. Первым выступил в Третий крестовый поход Фридрих, войско которого по пути возросло до 100 000 человек; он избрал путь вдоль Дуная, по дороге должен был преодолевать происки недоверчивого греческого императора Исаака Ангела, которого только взятие Адрианополя побудило дать свободный проход крестоносцам и помочь им переправиться в Малую Азию. Здесь Фридрих разбил в двух сражениях турецкие войска, но вскоре после этого утонул при переправе через реку Каликадн (Салеф). Сын его, Фридрих, повел войско далее через Антиохию к Акке, где нашел других крестоносцев, но вскоре умер. Город Акка в 1191 г. сдался французскому и английскому королям, но открывшиеся между ними раздоры принудили французского короля вернуться на родину. Ричард остался продолжать Третий крестовый поход, но, отчаявшись завоевать Иерусалим, в 1192 г. заключил с Саладином перемирие на три года и три месяца, по которому Иерусалим остался во владении султана, а христиане получили прибрежную полосу от Тира до Яффы, а также право свободного посещения Святого Гроба.

Четвертый крестовый поход

Четвертый крестовый поход (1202–1204) имел первоначально целью Египет, но участники его согласились оказать помощь изгнанному императору Исааку Ангелу в его стремлении снова взойти на византийский трон, что увенчалось успехом. Исаак вскоре умер, а крестоносцы, отклонившись от своей цели, продолжали войну и взяли Константинополь, после чего предводитель Четвертого крестового похода, граф Балдуин Фландрский, был избран императором новой Латинской империи, просуществовавшей, однако, только 57 лет (1204–1261).

Осада Константинополя крестоносцами. Пятый крестовый поход

Не принимая во внимание странного Крестового похода детей в 1212 году, вызванного желанием испытать действительность воли Божьей, Пятым крестовым походом можно назвать поход короля Андрея II Венгерского и герцога Леопольда VI Австрийского в Сирию (1217–1221). Вначале он шел вяло, но после прибытия с Запада новых подкреплений крестоносцы двинулись в Египет и взяли ключ для доступа в эту страну с моря – город Дамиетту. Однако попытка захватить крупный египетский центр Мансуру успеха не имела. Рыцари ушли из Египта, и Пятый крестовый поход окончился восстановлением прежних границ.

Шестой крестовый поход

Шестой крестовый поход (1228–1229) совершил германский император Фридрих II Гогенштауфен. За долгие отсрочки начала похода папа отлучил Фридриха от церкви (1227). На следующий год император все же отправился на Восток. Пользуясь раздорами тамошних мусульманских владетелей, Фридрих завел с египетским султаном аль-Камилем переговоры о мирном возвращении христианам Иерусалима. Чтобы поддержать свои требования угрозой, император и палестинские рыцари осадили и взяли Яффу. Угрожаемый еще и султаном дамаскским, аль-Камиль подписал с Фридрихом десятилетнее перемирие, вернув христианам Иерусалим и почти все земли, некогда отнятые у них Саладином. По окончании Шестого крестового похода Фридрих II короновался в Святой Земле иерусалимской короной.

Нарушение перемирия некоторыми пилигримами повело через несколько лет к возобновлению борьбы за Иерусалим и к окончательной его потере христианами в 1244 г. Иерусалим отняло у крестоносцев тюркское племя хорезмийцев, вытесненное из прикаспийских областей монголами во время движения последних на Европу.

Седьмой крестовый поход

Падение Иерусалима вызвало Седьмой крестовый поход (1248–1254) Людовика IX Французского, давшего во время тяжкой болезни обет сражаться за Гроб Господень. В августе 1248 г. французские крестоносцы отплыли на Восток и провели зиму на Кипре. Весной 1249 г. армия Людовика Святого высадилась в дельте Нила. Вследствие нерешительности египетского полководца Фахреддина она почти без труда взяла Дамиетту. Задержавшись там на несколько месяцев в ожидании подкреплений, крестоносцы в конце года двинулись на Каир. Но у города Ман-суры путь им преградила сарацинская армия. После тяжких усилий участники Седьмого крестового похода смогли переправиться через рукав Нила и даже на время ворваться в Мансуру, но мусульмане, воспользовавшись разделением христианских отрядов, нанесли им большой урон.

Крестоносцам следовало отступать к Дамиетте, однако вследствие ложных понятий о рыцарской чести они не поспешили сделать это. Вскоре их окружили крупные сарацинские силы. Потеряв множество солдат от болезней и голода, участники Седьмого крестового похода (почти 20 тысяч человек) были вынуждены сдаться в плен. Еще 30 тысяч их товарищей погибло. Христианские пленники (в том числе и сам король) были освобождены лишь за огромный выкуп. Дамиетту пришлось вернуть египтянам. Уплыв из Египта в Палестину, Людовик Святой еще около 4 лет провел в Акке, где занимался обеспечением христианских владений в Палестине, пока смерть его матери Бланки (регентши Франции) не отозвала его на родину.

Крестовый поход Людовика Святого. Восьмой крестовый поход

Вследствие полной безрезультатности Седьмого крестового похода и постоянных нападений на христиан Палестины нового египетского (мамлюкского) султана Бейбарса тот же король Франции Людовик IX Святой предпринял в 1270 году Восьмой (и последний) крестовый поход. Крестоносцы поначалу вновь думали высадиться в Египте, но брат Людовика, король Неаполя и Сицилии Карл Анжуйский склонил их плыть в Тунис, который был важным торговым конкурентом Южной Италии. Выйдя на берег в Тунисе, французские участники Восьмого крестового похода стали ждать прибытия войска Карла. В их тесном лагере началась чума, от которой умер сам Людовик Святой. Мор причинил армии крестоносцев такие потери, что приехавший вскоре после смерти брата Карл Анжу предпочел прекратить поход на условиях выплаты правителем Туниса контрибуции и освобождения им христианских пленников.

Конец Крестовых походов

В 1286 г. отошла к Турции Антиохия, в 1289 г. – ливанский Триполи, а в 1291 г. – Акка, последнее крупное владение христиан в Палестине, после чего они вынуждены были отказаться и от остальных владений, и вся Святая Земля соединилась опять в руках магометан. Так окончились Крестовые походы, стоившие христианам стольких потерь и не достигшие первоначально намеченной цели.

6

Средневековая геополитика: крестовые походы на Святую Землю

Крестовые походы на Святую Землю были «освободительными войнами», первоначально начатыми Церковью, чтобы вернуть Иерусалим христианскому правлению. После Первого крестового похода и установления княжеств крестоносцев (графство Эдесса, Антиохийское княжество, графство Триполи и Иерусалимское королевство – все вместе известны как Outremer), эти экспедиции проводились главным образом для защиты святых мест или, после его потери в 1187 году и снова в 1244 году, вернуть Иерусалим для латинского христианского мира[1].

Хотя эти войны были санкционированы и велись от имени Церкви, эти войны велись князьями, дворянами и рыцарями со всех концов латинского христианского мира, а также так называемыми «крестоносцами» (milites ad terminum) и военными орденами, такие как тамплиеры и госпитальеры. Они сражались главным образом против ряда мусульманских держав, хотя Четвертый крестовый поход в конечном итоге велся против Византийской империи, другого христианского государства. Хотя идея запуска дополнительных экспедиций по освобождению Иерусалима продолжалась в течение значительного времени, крестовые походы на Святую Землю фактически закончились падением последнего христианского оплота в Палестине – Аккa – в 1291 году.

Как утверждает Джонатан Райли-Смит в своей книге «Крестовые походы: история»[2], после «рождения» крестового движения и Первого крестового похода, история крестовых походов на Святую Землю может быть описана в несколько отдельных этапов.

Первый из них – 1102–1187 гг. – он описывает как «крестовый поход в подростковом возрасте». На этом этапе церковь и княжества крестоносцев были вынуждены решительно перейти к обороне из-за все более единого исламского государства, стремившегося отвоевать Иерусалим и искоренить христианское присутствие в Сирии и Палестине. Успех Первого крестового похода во многом был обусловлен разобщенностью и междоусобными конфликтами в исламском мире. Это также относится и к периоду создания государств крестоносцев: разобщенность между соседними мусульманскими государствами (Рум, Алеппо и Мосул, Дамаск, Египет, Сейхар, Хама, Хомс) означала, что христианские принцы могли противостоять друг другу с большим стратегическим эффектом.

Однако почти сразу после освобождения Иерусалима мусульманская оппозиция начала объединяться: например, египетские силы пытались захватить Иерусалим уже в 1099 году, как и силы султаната Ирака, начиная с 1110 года. Зловещее с точки зрения Церкви все более объединенное мусульманское государство с центром в Мосуле и Алеппо начало объединяться в 1120-х годах. Когда в 1128 году был назначен новый губернатор, Имад ас-Дин Зенги, он возглавил этот новый объединенный эмират в серии кампаний, направленных на дальнейшее расширение того, что стало его личным достоянием, за счет его христианских и мусульманских соседей. Когда в 1144 году граф Эдесса вступил в оборонительный союз с одним из мусульманских противников Зенги, Зенги почувствовал возможность и напал на графство Эдесса.

Почти сразу после того, как они захватили Иерусалим в 1099 году, руководство крестоносцев осознало, что для обеспечения безопасности Святой Земли необходимо создать своего рода оборонительный буфер вокруг Иерусалима. В дополнение к «внутреннему кольцу», сформированному княжествами, основанными во время Первого крестового похода, для этого также потребуется «внешнее кольцо», включающее ключевые стратегические города Аскалон, Алеппо, Дамаск и средиземноморские порты, которые все могли бы обеспечить плацдарм для любого будущего мусульманского контрнаступления против Иерусалимского королевства.

С падением Эдессы эта стратегия была серьезно скомпрометирована. 1 декабря 1145 года папа Евгений III отреагировал на это нежелательное событие, выпустив общее письмо под названием Quantum praedecessores, в котором содержался призыв ко Второму крестовому походу для борьбы в защиту Святой Земли. После плохого первоначального ответа энциклика была переиздана 1 марта 1146 года, и аббату Бернару из Клерво было поручено проповедовать крестовый поход во Франции и Германии. Quantum praedecessores был дополнен второй энцикликой, выпущенной в октябре того же года, Divini dispensatione – специально для итальянского духовенства.

В дополнение к призыву вооруженных мирян взять крест и прийти на помощь осажденным братьям в Аутремере, оба эти письма предлагали тем, кто принял крест, прощение грехов, защиту собственности и другие привилегии. Mотивы этого призыва к крестовому походу: с одной стороны, необходимость исправить несправедливость, допущенную мусульманами (незаконный захват одного из старейших из всех христианских городов; разграбление местной церкви и ее реликвий и убийство местного архиепископа и его духовенства); и, с другой стороны, необходимость справиться с угрозой для Церкви и всего христианского мира, вызванной потерей города. Папа распространил крестовый поход на Иберию и балтийскую границу, фактически разрешив кампанию с тремя фронтами по защите и расширению латинского христианского мира.

Ответом на призыв стала необычайная мобилизация вооруженных мирян латинского мира. В 1147 году две массивные армии – одна под руководством французского короля Людовика VII, другая под руководством Конрада III из Германии – вступили в быстрой последовательности по сухопутному маршруту через византийскую Грецию и Анатолию в Сирию. Однако, несмотря на огромный энтузиазм, порожденный этим предприятием, печальная реальность (с точки зрения Церкви) заключалась в том, что эти армии крестоносцев просто не справлялись с борьбой против мусульман, угрожающих Аутремеру. На фоне политического маневрирования французских, немецких и византийских лидеров турки-сельджуки нанесли сокрушительные поражения армии Конрада в Дорилее и армии Луи в Лаодикии, как в Малой Азии.

Несмотря на явную опасность, которую представляет объединение Египта и Сирии под руководством Саладина в 1174 году, последовавшая за этим деморализация и разочарование выдвинули на первый план возможность крупного крестового похода на Восток для большей части поколения.

Второй этап с 1187 год.

Прежде всего, этот этап, который начался с падения Иерусалима и победой Саладинa в 1187 году и завершился его восстановлением в латинском христианстве в 1229 году, характеризовался глубоким изменением геополитической цели: в течение этого периода крестовые походы проводились уже не с целью защиты защита Иерусалима, а с целью его восстановления.

После провала Второго крестового похода, джихада против христианских княжеств предоставлена общая цель и объединяющий религиозный центр для мусульманских государств в регионе. Опираясь на это, сын и преемник Зенги, Нур ад-Дин, сначала создали единый сирийский эмират, а затем заключил союз с Египтом с целью оказания давления на христиан.

После его смерти визирь Египта Саладин вторгся в Сирию и основал султанат Айюбид, создав впервые действительно объединенную мусульманскую политику, окружающую Аутремер. Как только он укрепил свою власть над этой «империей», Саладин возобновил джихад против княжеств крестоносцев.

После сложного периода, отмеченного несколькими заметными победами и несколькими серьезными поражениями, а также в момент, когда «христиане были исключительно слабыми и разделенными», армия Саладина атаковала Тверию. Когда христианская армия двигалась, чтобы освободить осажденную цитадель, Саладин поймал их в крайне неблагоприятном положении и нанес им сокрушительное поражение в битве при Хат-тине.

Большинство массивного христианского воинства было убито или захвачено, включая Короля Иерусалима, Мастера Храма и многих других важных лидеров. Кусок Истинного Креста, который, по-видимому, был найден во время Первого крестового похода и, как правило, переносился в битву королем Иерусалима, был захвачен победителями-мусульманами и перевернулся вверх ногами по улицам Дамаска. С княжествами, лишенными своих лучших воинов, Аутремер был сокращен до немногим больше, чем прибрежные анклавы Триполи, Антиохии и Тира.

29 октября 1187 года папа Григорий VIII отреагировал на эти катастрофические события выпуском энциклики – Audita tremendi, в которой призвал князей, дворян и рыцарей латинского христианского мира начать экспедицию, чтобы еще раз освободить Иерусалим от мусульман. Энциклика началась с характеристики катастрофического падения Иерусалима как наказания за коллективную греховность всего христианского мира; папа утверждал, что город был потерян из-за грехов христиан повсюду. В таком случае, продолжала энциклика, искупление и освобождение Святых Мест обязательно требовало покаянных жертв со стороны христиан повсюду.

По сути, папа призвал латинский христианский мир искупить себя через акты покаяния, благочестия и очищения, включая участие в экспедиции по освобождению Иерусалима. В практическом плане энциклика также стремилась облегчить такую экспедицию, навязывая семилетнее перемирие по всему латинскому христианству и мобилизуя князей и знать латинского христианского мира, предлагая им теперь обычные послабления, привилегии и защиту в обмен на их покаяние, участие в вооруженном паломничестве в Иерусалим.

Ответ на призыв Григория был, возможно, крупнейшим военным предприятием в средние века. Ричард I (Львиное Сердце) из Англии, Филипп II (Август) из Франции и Фридрих I (Барбаросса) из Священной Римской империи вели огромные армии на Святую Землю.

Ричард Львиное Сердце и Третий крестовый поход

Продолжая концентрироваться на крестовых походах, мы подошли к кампании на Святой Земле – Третьему крестовому походу (1189–1192), который возглавлял английский король Ричард Львиное Сердце. Mы попытаемся объяснить один из самых важных вопросов войны: почему король Ричард решил отказаться от своей попытки освободить Иерусалим в 1192 году?

Однако в очередной раз кампания оказалась неудачной. Фредерик случайно утонул в пути, оставив крупную армию под командованием герцога Леопольда IV Австрийского, чтобы продвинуться в Палестину. Разногласия между тремя лидерами временного крестового похода впоследствии привели к отъезду Леопольда и Филиппа из Святой Земли в 1191 году. Это оставило только Ричарду продолжение кампании, что он сделал умело и с некоторыми заметными военными успехами против Саладина. Когда он начал свою кампанию, Латинское королевство состояло всего лишь из нескольких прибрежных городов и нескольких изолированных внутренних крепостей[3].

Под руководством короля Ричарда (король Франции Филипп II покинул Святую Землю вскоре после падения Акры), они затем двинулись на юг вдоль побережья, снова обогнав Саладина в битве при Арсуфе (7 сентября) и захватив Яффу (10 сентября) – порт, который был лучшим плацдармом для наступления на Иерусалим. Оттуда крестоносцы начали осторожно двигаться вглубь страны, захватив Казаль-де-Плейнс и Казаль-Мойен (31 октября), ближайшее из укреплений, построенных для защиты дороги в Иерусалим. Так как они были уничтожены Саладином то крестоносцы были вынуждены потратить следующие две недели на их восстановление.

Как только эти укрепления были восстановлены, Ричард снова продвинулся, на этот раз взяв Рамлу (17 ноября) и вынудив Саладина уйти в Латрун. Затем наступила непогода, и Ричард остановил наступление в надежде, что Саладин будет вынужден расформировать свою полевую армию (как требовали эмиры султана, учитывая трудности поддержания сил и проведения кампаний в зимнее время). Саладин смог сохранить свою полевую армию до 12 декабря, но затем был вынужден разогнать большую часть своего войска и уйти с сильно уменьшенными силами в Иерусалим. После Рождества Ричард возобновил наступление, захватив Бейт-Нубу, всего в 12 милях от Священного города, 3 января 1192 года.

Теперь казалось, что сцена подготовлена для решительного наступления на Иерусалим. Большая и хорошо обеспеченная армия крестоносцев, имеющая опыт в осадном искусстве, продвинулась в пределах досягаемости от Священного города. Полевая армия Саладина, которая была источником большого беспокойства для Ричарда на марше внутри страны, разбросана по четырем углам его империи. Несмотря на погоду и ужасные условия, у крестоносцев был высокий моральный дух. Казалось, все указывает в сторону неизбежной – и неизбежно успешной – атаки на Иеру-салим за некоторое время до возобновления сезона агитации весной.

И затем, 8 января, Ричард приказал отступить к Рамле, первый этап в более общем уходе вплоть до побережья. Как мы можем объяснить этот потрясающий поворот? Как мы можем объяснить роковое отступление, когда главная цель и цель крестового похода оказались в руках Ричарда?

Общепринято мнение, что решение короля Ричарда отказаться от наступления на Иерусалим в январе 1192 года было более или менее рациональным стратегическим ответом на объективные военные обстоятельства. Погода была ужасная – сильный ветер; очень низкие температуры; дождь, град, мокрый снег и снег – и все хуже. Броня и мечи ржавели, еда разлагалась, одежда гнила. И истощение из-за болезней, дезертирства ускорилось.

6 января состоялась встреча руководства крестового похода для обсуждения дальнейших шагов. На этой встрече были выдвинуты два аргумента. С одной стороны, те крестоносцы из Европы, которые «взяли крест» (обет совершить паломничество к святым местам), решительно выступали за нападение. Они стремились выполнить свои клятвы и верили, что находятся на пороге этого. Они утверждали, что, учитывая судьбу гарнизона Акpa (который был убит после длительной осады), гарнизон Иерусалима, вероятно, сдастся при первых признаках нападения.

С другой стороны, те, кто имел более глубокие корни в Святой Земле, особенно тамплиеры и госпитальеры, выступали против нападения на Иерусалим. Их логика была проста: если крестоносцы осадили Святой город, в конечном итоге они окажутся в ловушке между гарнизоном и освобождающей армией, которая неизбежно прибудет после возобновления сезона кампании. В дополнение к этому, утверждали они, существовала постоянная угроза со стороны остаточных, но мощных сил айюбидов, которые преследовали линии снабжения христианских хозяев. Наконец, они утверждали, что, даже если Иерусалим был взят, его нельзя было удержать. Ибо подавляющее большинство паломников, исполнившие свои клятвы, отправятся на Святую Землю навсегда, а остальной силы недостаточно для защиты Священного города.

В нынешней общепринятой версии, Ричард тщательно взвешивает эти аргументы, пытаясь определить дальнейший ход крестового похода на основе военно-оперативных соображений. В какой-то момент в обсуждениях он, как говорят, попросил кого-то с местными знаниями нарисовать карту Иерусалима. Как только он увидел степень городских укреплений, он сразу понял, что его силы не могут ни охватить город на достаточной глубине, ни помешать его гарнизону успешно атаковать.

Говорят, что это осознание нарушило равновесие в пользу тех, кто выступал за отказ от наступления на Иерусалим.

Что мы должны сделать из этого объяснения? Действительно ли мы согласны с тем, что самый острый военный ум и самый опытный крестоносец христианского мира не попросил бы карту защиты Иерусалима, пока он не всего в нескольких милях? Должны ли мы верить в то, что, если бы он серьезно относился к нападению на Иерусалим, Ричард привел бы войско крестоносцев в пределах досягаемости от Священного города, а затем отказался бы атаковать его из-за плохой погоды или шансов на то, что освободившаяся армия Айюбидов прибудет несколько месяцев спустя в будущем?

Учитывая то, что мы знаем о характере Ричарда, это кажется маловероятным.

Альтернативное объяснение, ключ к разгадке этой загадки просто не найти в узкой логике оперативных военных расчетов. Скорее, это должно быть обнаружено в более широкой логике стратегической мысли Ричарда. Что я имею в виду под этим? Проще говоря, я имею в виду, что Ричард не решил отказаться от похода на Иерусалим, потому что на встрече 6 января его убедили, что погода, ухудшение морального состояния, угроза освобождения сарацинской армии, протяженность городских укреплений или любые другие строго военные соображения продиктовали смену политики. Скорее он отказался от наступления, потому что он никогда не намеревался напасть на Иерусалим.

Немного расширяя рамки, я привожу здесь аргумент, что Ричард никогда не предполагал использовать грубую военную силу для захвата Иерусалима и восстановления княжеств крестоносцев.

Другими словами, он никогда не представлял себе прямую завоевательную войну, в которой айюбиды были изгнаны из Святой Земли одной лишь силой оружия. Вместо этого Ричард рассматривал использование военной силы как средство давления на Саладина путем переговоров, которое позволило бы ему реализовать свои основные стратегические цели (жизнеспособное христианское присутствие на Святой Земле; христианский доступ к святым местам) в кратчайшие возможные сроки (Ричард прекрасно понимал, что и король Филипп, и его брат принц Джон хорошо использовали его отсутствие, чтобы подорвать его положение во Франции и Англии).

Какие доказательства можно привести в поддержку этого аргумента? Что ж, если мы внимательно посмотрим на запись Ричарда на Святой Земле через этот объектив, две (тесно связанные) модели станут видимыми. Во-первых, мы видим последовательность попыток прийти к урегулированию на основе переговоров с Саладином. С октября 1191 года Ричард поддерживал регулярные контакты с братом султана аль-Адилем, стремясь достичь урегулирования на основе переговоров, которое позволило бы достичь основной стратегической цели Ричарда, в то же время освободив его для возвращения домой, чтобы иметь дело с Филиппом и Джоном. Некоторые из предложений Ричарда – такие как предложение жениться на его сестре Джоан в Аль-Адиль в рамках проекта кондоминиума – могли быть немного надуманными.

Во-вторых, мы видим последовательную структуру военных операций, которая не имеет большого смысла, если бы стратегия Ричарда была завоевательной, но имеет большой смысл, если его стратегия заключалась в максимизации переговорного рычага. Еще в августе 1191 года Ричард, похоже, решил, что прямое нападение на Иерусалим – стратегия военного завоевания – нецелесообразно: так как тамплиеры и госпитальеры будут бесконечно консультировать его, марш внутри страны подвергнет его возможности кровавой расправы в Хаттине; город будет чрезвычайно трудно взять без жесткой и длительной осады; и даже если бы Иерусалим действительно пал перед крестоносцам, его было бы очень трудно удержать. На мой взгляд, именно на этом самом раннем этапе крестового похода Ричард выбрал косвенный дипломатический подход.

После падения Акры первоначальный план Львиного Сердца состоял в том, чтобы пройти вдоль побережья к Аскалону, который доминировал на пути между Сирией и Египтом (последний являлся источником богатства Саладина). Аргументация Ричарда состояла в том, что, когда он контролирует Аскалон, он может угрожать Египту, гораздо более важному для Саладина, чем Иеру-салим, и, таким образом, создать благоприятный контекст для переговоров (которые он начал почти сразу после прибытия в Святую Землю). Однако, подчиняясь давлению руководства крестового похода, в сентябре Ричард неохотно согласился с требованием большинства о том, что он возглавит нападение на Иерусалим.

К октябрю, однако, даже когда крестоносцы начали наступление на Священный город, Ричард начал готовиться к полномасштабному вторжению в Египет – хотя, опять же, похоже, его целью было скорее убедить Саладина в его серьезности, чем фактически приведено в движение крупное наступление.

И, конечно же, после решения отказаться от наступления на Иерусалим в январе 1192 года, когда Ричард мог повести крестоносцев против любой цели, он немедленно повел войско на Аскалон.

В самом деле, запись указывает, что каждый раз, когда Ричард смог добиться своего, он вел крестоносцев к тому, что можно считать только его главной стратегической целью: Аскалону, опоре в империи Саладина и козырю столь огромной ценности, что Саладин сам однажды разрушил там укрепления, чтобы они не попали в руки Ричарда.

С этой точки зрения решение «отказаться» от наступления на Иерусалим в январе 1192 года вполне объяснимо. Для Ричарда захват Иерусалима силой оружия никогда не был главной стратегической целью. Конечно, он согласился возглавить наступление под давлением и, вероятно, надеялся, что такое продвижение поможет Саладину договориться об урегулировании, выгодном для крестоносцев. Но он никогда серьезно не намеревался осадить Святой Город. Когда ему удалось отменить аванс, он воспользовался этой возможностью, возобновив как переговоры, так и свою косвенную стратегию давления на Саладина путем взятия, укрепления и удержания Аскалона.

O двух вопросах «что если», которые естественным образом возникают при любом обсуждении этого рокового стратегического решения: что если христианское войско не отказалось от наступления на Иерусалим, а вместо этого осадило его? И что если эта осада была успешной и Иерусалим был бы возвращен в руки христиан?

Средневековая геополитика: мог ли король Ричард захватить Иерусалим во время третьего крестового похода?

Эндрю Лэтэм обсуждаeт стратегическое обоснование решения короля Ричарда отказаться от движения по Иерусалиму в январе 1192 года. Oн утверждаeт, что общепринятым объяснением было то, что сочетание тактических / оперативных факторов в конце декабря / начале января сошлось, чтобы убедить Львиное Сердце, что он просто не мог продвинуться дальше к Святому Городу.

Aльтернативное объяснение Эндрю Лэтэм состояло в том, что Ричард еще в сентябре 1191 года решил, что Иерусалим не может быть взят силой, и согласился продвигаться по городу осенью 1191 года в результате политического давления, оказанного на него изнутри крестового похода – его предпочтение было косвенной стратегией, которая включала бы угрозу Египту и затем ведение переговоров по Иерусалиму с позиции силы.

Хотя эти два объяснения различаются во всех отношениях, они разделяют одно чрезвычайно важное предположение: что, учитывая его местоположение, погоду и ограничения христианского воинства, Иерусалим просто не может быть взят силой оружия. Но допустимо ли это предположение? Что, если Ричард продолжил атаку в декабре 1191 года? Разве город пал бы от крестоносцев? Или христианское войско разбилось бы об стены Священного города? Хотя мы никогда не можем знать наверняка, Эндрю Лэтэм утверждаeт, что если бы Ричард настаивал на своем нападении, Иерусалим вполне мог бы оказаться перед ним в январе 1192 года. Он пишет о более широких стратегических последствиях такого развития событий.

Иерусалим: «Мост слишком далеко»

Почему Ричард верил, что Иерусалим нельзя взять силой оружия? Можно выделить два типа аргументов. Во-первых, на стратегическом уровне есть аргумент, что, хотя Ричард был фактически непобедим, пока он действовал недалеко от побережья, если бы он рискнул удалиться слишком далеко вглубь страны, он рискнул бы подобным Хаттину поражением от рук численно превосходящих сил Саладина (некоторые оценки дают султану преимущество примерно 2 : 1). Конечно, одно из больших преимуществ, которым пользовались крестоносцы, заключалось в том, что после падения Акры они имели полное морское господство в восточном Средиземноморье (относительно небольшой флот Саладина был практически уничтожен в ходе этой осады). Это не только предоставило им стратегическую мобильность, но и гарантировало, что независимо от того, насколько эффективна стратегия выжженной земли Саладина (и она была очень эффективной), крестоносцы всегда будут иметь доступ к бортовым запасам продовольствия, воды, рабочей силы и оборудования. Эти силы также защищали морской фланг крестоносцев, эффективно предотвращая использование Саладином такой тактики охвата, которую он использовал для столь великого эффекта в битве при Хаттине.

С этой точки зрения стратегическая проблема, с которой столкнулся Ричард, заключалась в том, что Иерусалим находился не на побережье, а, скорее, на Иудейских холмах, чуть более чем в 50 километрах (30 милях) от Яффы (ближайшего порта).

Если бы Ричард осаждал Священный город, eму пришлось бы вывести свои войска из Яффы вглубь страны по очень сложной местности (когда он покинул прибрежную равнину). Его линии снабжения будут уязвимы для нападения, и, действительно, войско уязвимo для окружения и уничтожения. Его главное стратегическое преимущество, военно-морское превосходство, было бы аннулировано, а главное преимущество Саладина – стратегическая глубина – усилилось. Итог: в стратегическом плане Иерусалим был просто «слишком длинным мостом» (если использовать анахронизм) для Ричарда и христианской армии. Нападать на это всегда было стратегической глупостью.

В дополнение к этой стратегической ситуации существовали также тактические и оперативные факторы, которые делали шансы на успешное нападение на Иерусалим чрезвычайно малыми (по крайней мере, в глазах некоторых людей). Сначала были оборонительные сооружения города. Они были настолько обширны, что Ричард сомневался, что у него достаточно сил, чтобы правильно их осадить. Кроме того, Саладин сумел укрепить их во время медленного продвижения Ричарда с побережья, используя 2 000 христианских рабов для укрепления стен и углубления заграждения. Таким образом, к декабрю 1191 года степень и состояние обороноспособности города предполагают, что любая осада должна была быть длительной. Поскольку такую осаду было бы трудно выдержать с точки зрения материально-технического обеспечения (нехватки поставок), политически многим лидерам крестовых походов не хватало стратегического терпения и / или требовалось заниматься бизнесом дома.

Во-вторых, погода. К концу декабря 1191 года войско крестоносцев подверглось сильным дождям, снегу, граду и сильным ветрам. Броня и оружие ржавеют; гниение одежды и пищи; гибель лошадей (от болезней и даже от утопления в грязи); и люди умирают, дезертируют или уходят. Многие, включая Саладина, считали, что напасть на Иерусалим в этих условиях было просто невозможно. В-третьих, были материально-технические трудности: было трудно вывезти достаточное количество еды и других материалов из Яффы – ситуация усугублялась частыми набегами на караваны снабжения крестоносцев со стороны конницы Саладина. Наконец-то появилась топография. Иерусалим не был Акром, и успешная осада первого была значительно затруднена долиной, которая окружала город со всех сторон, за исключением небольшого участка на севере. Взятые вместе, эти стратегические, оперативные и тактические факторы в совокупности позволяют предположить, что Ричард был прав в своем суждении о том, что Иерусалим неприступен и поэтому не должен подвергаться нападению. Но что если его суждение было неверным?

Иерусалим: «карточный домик»

Дело о том, что Иерусалим был далеко не неприступным, основывается на двух аргументах. Первое связано с военной ситуацией. Проще говоря, к январю 1192 года стратегическая позиция Саладина действительно обострилась.

Как и войско Ричарда, войско Саладина состояло из двух элементов: с одной стороны, его домашние войска и прямые вассалы; с другой – те, над кем он осуществлял небольшую прямую власть и кого он мог только убедить (а не приказывать). К концу 1191 года многие из последней группы требовали освобождения от службы Саладину, чтобы вернуться домой. Причины этого, конечно, различны, но по большей части это нежелание продолжать агитацию можно объяснить истощением (они и их люди постоянно воевали), политикой (им нужно было заниматься делами дома).

Какова бы ни была причина, 12 декабря Саладин согласился освободить своих союзников и отступил с относительно небольшой силой в Иерусалим (оставив еще одну небольшую, но опасную ударную силу за стенами, чтобы преследовать линии снабжения крестоносцев). Несмотря на то что некоторые подкрепления прибыли из Египта в конце декабря, возникает вопрос о том, было ли это значительно уменьшенное количество численно достаточным для гарнизона Иерусалима, даже учитывая его улучшенную оборону. И, с качественной точки зрения, существуют реальные вопросы о том, готов ли гарнизон противостоять нападению крестоносцев. Гарнизон Акры (элитные вой-ска) хорошо сражался при гораздо более благоприятных обстоятельствах, но в конечном итоге потерпел поражение (несмотря на то что Саладин бросил все, что у него было, в невероятно безуспешную попытку освободить его).

Кроме того, ситуация с поставками была также нестабильной для Саладина. В дополнение к общей нехватке продовольствия, стратегия истощения Ричарда дала желаемый эффект – ужасная погода повлияла на мусульманские силы, убив многих лошадей и других животных иерусалимского гарнизона. Вместо неприступной крепости, Иерусалим был фактически неадекватным гарнизоном, плохо снабженным и слабо укрепленным городом, у которого было мало реальных шансов противостоять даже умеренно серьезной атаке.

Второй аргумент против тезиса о непримиримости связан с моральным духом, то есть с готовностью гарнизона встать и сражаться. Здесь у нас нет прямых свидетельств состояния боевого духа защитников, но в более общем плане мы знаем из мусульманских летописцев, что пораженчество было широко распространено в армии Саладина после падения Акры. Возможно, более показательно, что у нас также есть современные отчеты о моральном духе солдат Саладина во время второго марша Ричарда по Иерусалиму летом 1192 года.

Эти отчеты дают представление о настроениях, которые, как можно разумно предположить, преобладали среди гарнизона Иерусалима в конце 1191 года / начало 1192 года. Каковы были эти настроения? Говоря прямо, страх и пораженчество. По словам мусульманского летописца Ибн Шаддада, гарнизон летом 1192 года (как, разумеется, зимой 1191/1192) был обеспокоен тем, что их ждет судьба гарнизона Акры, если они не смогут сдать город без боя: поражение и бойня.

Они не хотели воевать (в воздухе витал дух мятежа), и их не особенно волновали попытки Саладина вызвать джихад. И, согласно Ибн Шаддаду, ведущие эмиры Саладина не проявляли гораздо большего боевого духа, чем удрученные рядовые. Снова возвращаясь к Акре, они испугались и были готовы бежать.

В этом случае, конечно, им не пришлось этого делать, поскольку Ричард решил повернуть назад. Но не может быть никаких сомнений в том, что моральный дух в иерусалимском гарнизоне был ужасно низким в обоих случаях, когда Ричард наступал на город. Как известно любому, кто изучал военную историю, моральный дух часто является решающим фактором в любом сражении. При всех равных условиях (которых в данном случае не было) моральный дух или боевой дух обычно являются решающим фактором (хотя удача также играет роль). Зимой 1191/1192 г. боевой дух Иерусалимского гарнизона Саладина, вероятно, достиг своего минимума. С другой стороны, несмотря на погоду и все остальное, чем ближе христианский воин становился к Иерусалиму, тем сильнее улучшался его боевой дух. Отсутствие божественного вмешательства (или слепой удачи / судьбы).

В целом, картина Иерусалима зимой 1191/1192 года не относится к «неприступной крепости». Скорее, это один из «карточных домиков», просто ожидающих, когда кто-нибудь придет и снесет его. Кажется, что Ричард, несмотря на все его стремление и способности, просто не был тем, кто это делал.

Средневековая геополитика: контрфактическая история Третьего крестового похода

Эндрю Лэтэм утверждает, что к январю 1192 года «соотношение сил» на Святой Земле было таким, что если бы он продолжил наступление на Иерусалим, Ричард Львиное Сердце наверняка забрал бы город у Саладина. Очевидная встречная претензия к этому аргументу заключается в том, что «Ричард мог бы захватить Святой Город, но он определенно не мог удерживать его очень долго». Эндрю Лэтэм рассматривает этот встречный aргумент, задавая следующий вопрос: что бы произошло, если бы Ричард победил Саладина и захватил Иерусалим в начале 1192 года?

Аргумент, который Эндрю Лэтэм приводит в ответ на этот вопрос, состоит в том, что если бы крестоносцы под руководством Ричарда захватили Иерусалим в 1192 году, они бы начали развал империи Айюбидов Саладина, создав таким образом стратегические условия, необходимые для обеспечения безопасности королевств крестоносцев (включая город Иерусалим). в течение очень долгого времени.

Аргумент:

Паломники, завершив свое паломничество,

покинут Святую Землю

Большая часть литературы, посвященной Третьему крестовому походу, предполагает или утверждает, что даже если бы Ричард захватил Иерусалим, он не мог бы удерживать его долго. Действительно, сам Ричард, похоже, поверил в это, как, очевидно, и гроссмейстеры военных орденов. Но что именно является основанием для такого взгляда? И, с учетом ретроспективного взгляда, все еще кажется таким же убедительным, как в конце XII века?

Крестовый поход Ричарда состоял из трех основных типов воинов. Во-первых, это были коренные жители королевств крестоносцев. Иногда насмешливо именуемые пулинами, они были потомками коренных христианских жителей Святой Земли или тех европейцев, которые пустили корни на латинском востоке после первого крестового похода. Во-вторых, были члены военных орденов (тамплиеры, госпитальеры и т.д.). Эти люди были завербованы по всему латинскому христианскому миру, но долго служили (иногда всю свою карьеру) на Святой Земле. Наконец, были «паломники» – те европейцы, которые дали клятвы совершить паломничество к святым местам либо в качестве навязанного акта покаяния, либо навязанного акта преданности и благочестия.

Аргумент о том, что Иерусалим, даже если он будет взят Ричардом, не может удерживаться им, в значительной степени основывается на предположении, что после совершения соответствующих актов покаяния паломники (большая часть войска Ричарда) просто покинут Святую Землю и вернуться на свои земли во Францию или Англию или куда угодно.

Это, по крайней мере, так утверждается, фактически лишило бы королевства крестоносцев воинственных людей, оставив только остатки сил (пулины и военные ордена), совершенно неспособные удержать Святую Землю (и, возможно, особенно уязвимый город Иерусалим) против неизбежной контратаки Айюбидов.

Hасчет исторического прецедента Первого крестового похода на первый взгляд, это кажется достаточно правдоподобным. Паломники, завершив свои паломничества, вернутся домой в Европу, чтобы возобновить свою жизнь. Саладин восстановит свои позиции, призовет резервы со всей своей империи и, возможно, более широкого мусульманского мира, захватит Иерусалим и, возможно, даже продолжит полностью уничтожать христианские княжества раз и навсегда. В конечном счете, однако, аргумент не удается поддержать (по крайней мере мне) по одной простой причине: он противоречит фактическому историческому опыту.

Те же аргументы можно было легко привести (и, вероятно, были) во время Первого крестового похода (который проводился исключительно паломниками, пулинами– населениeм Иерусалимского королевства во время крестовых походов). И все же после этого первого «вооруженного паломничества» были созданы четыре огромных христианских княжества, три из которых выжили, даже процветали, в течение почти столетия. Конечно, бойцов всегда было мало. Но сочетание боевой эффективности, умелого руководства, ловкой дипломатии и периодических притоков новой крови из Европы оказалось достаточным для того, чтобы поддерживать Латинский Восток против всего, что Саладин и его предшественники могли бросить в них, вплоть до катастрофической битвы при Хаттине. Поражение было результатом непредвиденных обстоятельств – оно не было неизбежным. Представьте, что по ходу истории король Гай не приказал своей армии идти против Саладина в Тверии.

В конечном счете, Эндрю Лэтэм хотел сказать, что тем или иным крестоносцам удалось найти достаточно рабочей силы как для создания жизнеспособных политико-экономических единиц, так и для защиты их от всех желающих. Если бы это было возможно в 1099 году, а не в 1192-м?

Нам не нужно представлять себе, какая энергия высвободилась бы в христианском мире, если бы Ричард захватил Святой город в XII веке.

Нам осталось только взглянуть на исторический прецедент в конце XI, чтобы увидеть, что произошло бы: огромные волны поселенцев и воинов стекались бы в регион, обеспечивая боевую рабочую силу, необходимую для обеспечения безопасности на Латинском Востоке. Если предположить, что Саладину удалось бы продержаться хотя бы одну военную кампанию, то был бы удержан не только город Иерусалим, но и королевство. Учитывая что к 1193 году Саладин был мертв, а его империя распалась. Все, что нужно было, – это удерживать город до зимы 1192 года.

Второй контраргумент: если бы Саладин потерял Иерусалим, его империя – и, следовательно, угроза Иерусалиму – исчезла бы, что в среднесрочной и долгосрочной перспективе (успешное нападение на Иерусалим) вызвало бы (небеспрецедентную) социальную динамику в Европе, что поставило бы королевства крестоносцев на прочную стратегическую основу и тем самым обеспечило бы сохранение Иерусалима в христианских руках.

Проблема, по мнению тех, кто утверждает, что Иерусалим невозможно удержать, заключалась в том, что это спорный вопрос, поскольку Саладин вернул бы город в краткосрочной перспективе, тем самым разрушив любую долгосрочную динамику.

С этой точки зрения, как только весной 1192 года начнется следующий сезон кампании, Саладин заново соберет свою армию, маневрирует ею сначала, чтобы осадить Иерусалим (перерезав линию жизни города, ведущую к Яффe), затем осадить его, а затем, наконец, снова взять город – и все это до того, как из Европы могла прибыть волна поселенцев и солдат, чтобы укрепить христианские позиции.

Более того, при захвате Священного города Саладин восстановил бы стратегическую инициативу, предоставив ему сильную позицию для решительного разгрома крестоносцев раз и навсегда. Опять же правдоподобный аргумент – по крайней мере, на поверхности. Но эта линия рассуждений в конечном счете основана на неверном понимании влияния Саладина на власть и неправдоподобных объяснениях возможных последствий его потери Иерусалима. Если начнем с основ и характера власти и влияния Саладина в мусульманском мире. то ко времени Третьего крестового похода султан сумел объединить Египет и Сирию в единую империю Айюбидов. Тем не менее, важно отметить, что эта империя (и сеть альянсов, исходящих из нее) всегда была ненадежной. Саладин должен был посвятить много времени и энергии управлению своими вассалами и союзниками, используя силу, щедрость или какую-то комбинацию этих двух факторов, чтобы удержать всю ветхую систему вместе.

Это, однако, было только частично успешным: многие мусульманские лидеры, как в пределах империи, так и за ее пределами, не были убеждены, что Саладин был мотивирован благочестием, поскольку они знали из личного опыта, что все, что он делал, руководствовалось прежде всего личными и династическими амбициями. Гораздо более успешной в укреплении его сюзеренитета над империей была его личная репутация лидера, который мог решительно победить христиан на поле битвы (Хат-тин, 1187), и как лидера, который освободил почти всю Палестину – и особенно святой город Иерусалим – от неверных. Ничто не может сравниться с успехом, и Саладин действительно оказался очень успешным генералом.

К тому времени, когда Ричард начал свое первое наступление на Иерусалим в 1191 году, военная репутация Саладина уже начала разрушаться. Во-первых, он не смог захватить город Тир после своей победы в Хаттине. Затем он показал неспособность освободить осажденный город Акра (и предотвратить бойню его гарнизона, в которой многие обвиняли султана). Наконец, в сентябре 1191 года произошел катастрофический разгром войск Ричарда под Арсуфом. Учитывая все это, каково будет наиболее вероятное последствие падения Иерусалима в 1192 году перед Ричардом?

По мнению Эндрю Лэтэма, результат не должен был бы привести к тому, что Саладин благоразумно уйдет в Дамаск, чтобы зализать свои раны и восстановить свою армию. Это не повлекло бы за собой его возвращение с восстановленной армией весной, чтобы осадить и вновь захватить Иерусалим. Скорее, более вероятным исходом был бы личный позор Саладина (он стал бы рассматриваться не только как некомпетентный генерал, но и как человек, потерявший Иерусалим). Союзники покинули бы его; вассалы порвали бы с ним; соперники (даже в пределах его собственной семьи) убрали бы его.

Проще говоря, с падением Иерусалима идеологический клей, удерживающий империю Саладина, был бы разрушен. Почти наверняка это серьезно ослабило бы, возможно даже разрушило, империю, поскольку межмусульманские конфликты и соперничество, которые создали такие благоприятные условия для христиан до, во время и после Первого крестового похода, вновь возникли бы всерьез. Суть в том, что весной 1192 года за воротами Священного города не появилось ни одной массивной армии айюби-дов. Действительно, маловероятно, что какая-либо серьезная угроза городу будет создаваться в течение нескольких лет. Тем временем волны европейских поселенцев и солдат наводнили бы Святую Землю (как они это сделали после захвата Иеру-салима в 1099 году), поставив Латинский Восток и его столицу Иерусалим в безопасное стратегическое положение на десятилетия вперед.

Однако, хотя Ричард фактически полностью изменил большинство завоеваний Саладина после битвы при Хаттине, он не смог ни разбить армию султана, ни заставить его покинуть Иерусалим. Лучшее, что он мог сделать, – это согласованное урегулирование, которое гарантировало безоружным христианским паломникам доступ к святым местам, но оставило Святой Город в руках Айюбида. Достигнув этого – и создав геополитические условия, необходимые для выживания Королевства Иеру-салим в течение еще одного столетия, – Ричард навсегда покинул Святую Землю в 1192 году.

Хотя кампания Ричарда против Саладина была в некотором смысле удивительно успешной, с точки зрения Церкви она явно не смогла достичь целей, сформулированных в Audita Tremendi, чтобы быть уверенным, что княжества крестоносцев были восстановлены, и их стратегическое положение значительно улучшилось. Но, как говорит Мэдден, «целью этих государств была защита святых мест; они не были самоцелью». Для папства и многих временных лидеров латинского христианства неспособность Ричарда освободить Иерусалим из-под власти Саладина была сокрушительной неудачей, которую нужно было обратить вспять при первой же возможности.

Неспособность реализовать эту важнейшую цель, таким образом, подготовила почву для еще трех крупных крестовых походов, все из которых были призваны вернуть святые места латинскому христианскому миру. В 1198 году папа Иннокентий III (1198–1216) издал «Энциклику поста несчастного», запустив Четвертый крестовый поход (1202–1204). Общепризнанной целью этой кампании было «освобождение Иерусалима путем нападения на Египет». Однако вскоре он был направлен на византийскую столицу, главным образом в результате стратегического расчета, что «Константинополь в надежных западных руках может считаться таким же активом для освобождения Иерусалима, как и завоевание Александрии».

В то время как ему удалось установить Латинское Королевство Константинополь, этот крестовый поход слишком явно не смог реализовать заявленную цель освобождения Иерусалима.

Пятый крестовый поход (1217–1221), также начатый Иннокентием III, также был призван использовать «полную экономическую, военную и духовную мощь» латинского христианского мира для задачи освобождения Иерусалима, на этот раз под еще более жестким руководством Церкви. Ближайшей целью крестового похода снова был Египет – Нильский порт Дамиетта должен был быть захвачен и использован в качестве базы для нападения на Каир, который в свою очередь должен был использоваться в качестве базы для освобождения Иерусалима. После обширных приготовлений Дамиетта подверглась нападению и была захвачена в 1219 году. Однако в августе 1221 года армия крестоносцев оказалась в окружении сил Айюбидов близ Эль-Мансуры и была вынуждена уйти из Египта.

Шестой крестовый поход (1228–1229) должен был оказаться значительно более успешным, хотя и в большей степени благодаря искусной дипломатии, чем удачному браку. Под давлением сначала папы Гонория III, а затем Григория IX император Священной Римской империи и король Иерусалима Фридрих II, наконец, начал свой долгожданный крестовый поход в 1228 году. Однако он начал свою экспедицию без одобрения папы, потому что, терпя неудачу так долго, чтобы выполнить свою клятву крестоносца, он находился под санкцией отлучения. Хотя его статус отлученного от церкви вызывал у него значительные политические трудности – ему не предоставлялась защита и привилегии крестоносцев; ему противостояли военные приказы, – Фридрих все же смог заставить султана Египта аль-Камиля сесть за стол переговоров.

Хотя сам договор больше не действует, его условия широко освещались в современных отчетах. С одной стороны, взамен столь необходимого десятилетнего перемирия аль-Камиль согласился с тем, что Королевство Иерусалим будет простираться от Бейрута до Яффы и будет включать в себя Вифлеем, Назарет, Бельфор и Монфор и город Иерусалим (который будет демилитаризованным). С другой стороны, Фридрих согласился с тем, что мусульманские жители сохранят контроль над своими святыми местами (Куполом Скалы и Храмом Соломона), останутся во владении своей собственностью и будут управлять собственной системой правосудия. Он также согласился с тем, что Иерусалимское королевство будет оставаться нейтральным в любом будущем конфликте между султанатом и христианскими княжествами Триполи и Антиохии, в то время как многие осуждали его за «унизительный» характер этого исхода.

Средневековая геополитика: крестовые походы на Святую Землю, фаза третья

Третий этап крестовых походов на Святой Земле – период его «зрелости» – начался с истечением перемирия Фридриха в 1239 году и закончился падением последнего остатка Аутремера, города Акры, в 1291 году.

Его вступительный акт включал оккупацию беззащитного города Иерусалима силами айюбидского эмира Керака в 1239 году. На фоне междоусобного конфликта в мусульманском мире в течение следующих двух лет второстепенные армии крестоносцев могли играть на мусульманских группировках друг против друга, тем самым обеспечив возвращение города Иеру-салима и значительно расширив границы Иерусалимского королевства. Но региональный баланс сил вскоре снова изменился, и мусульмане вновь захватили беззащитный город в 1244 году, впоследствии уничтожив его христианских жителей, и подожгли Храм Гроба Господня. Это подготовило почву для последних трех актов этой фазы крестовых походов на Восток.

Седьмой крестовый поход (1248–1254) во главе с королем Франции Людовиком IX был прямым ответом на потерю Священного города. Луи привел огромную армию в Египет, оккупировав Дамиетту почти без сопротивления, а затем наступая на Каир. Однако усиление сопротивления мусульман и вспышка дизентерии в армии крестоносцев изменили ход событий, и Луи был вынужден отступить к своей оперативной базе в Дамиетте. Дополнительные мусульманские успехи вскоре сделали положение армии крестоносцев несостоятельным, и первая попытка Луи освободить Иерусалим закончилась его сдачей султану Египта 6 апреля 1250 года.

Восьмой крестовый поход (1270) был второй попыткой короля Людовика освободить святые места. На этот раз он принял трехступенчатую стратегию: во-первых, атаковать Тунис; во-вторых, продвинуться вдоль северного африканского побережья и взять Египет; и, в-третьих, освободить Иерусалим. Сначала экспедиция пошла хорошо: Карфаген пал в июле 1270 года, и сицилийский флот во главе с Карлом Анжуйским приближался к порту с подкреплением, которое позволило бы королю использовать эту первоначальную победу. 25 августа, однако, Луи умер от дизентерии; крестовый поход был заброшен вскоре после этого.

Наконец, сразу после неудачного Восьмого крестового похода английский принц Эдвард возглавил экспедицию на Святую Землю, чтобы помочь защитить Триполи и оставшееся королевство Иерусалима. Это был Девятый крестовый поход (1271– 1272), условно считающийся последним крупным крестовым походом на Святую Землю. Это закончилось, когда был подписан договор между Египтом и Иерусалимским королевством. После смерти своего отца, короля Генриха III, Эдвард вернулся домой, чтобы занять английский престол как Эдвард I.

Как ясно показывает этот схематический набросок, крестовые походы на Святую Землю были продуктом взаимодействия нескольких факторов: они отражали отличительные военные возможности Церкви (армия крестоносцев и военные религиозные ордена); они выражали интересы папства (освобождение и защита Иерусалима); и они стали возможными благодаря институту крестового похода (представляя Церковь как законную воинственную единицу, а «крестоносца» – как узнаваемую форму auctore с определенным портфелем религиозных интересов).

Конечно, крестовый поход был не единственной формой вой-ны, проводимой христианскими силами на Святой Земле. Динамика общественной или политической войны явно прослеживалась на протяжении двух веков латинского политического присутствия в Сирии и Палестине.

Тем не менее, любой серьезный учет средневековой геополитики должен признавать и принимать во внимание отличительные черты этих церковных войн. Хотя крестовые походы часто переплетались с другими формами насильственных конфликтов, они не сводились к ним; и при этом они не были мотивированы тем же самым основополагающим созвездием военных подразделений, структурных антагонизмов и институтов, которые породили эти другие формы войны. Скорее, они были отличительной формой организованного насилия, которое, как мы увидим, нашло свое выражение и в других частях латинского христианского мира.

Средневековая геополитика: институт крестового похода

Мы хотим расширить эту дискуссию, сосредоточив внимание на институте «крестового похода» как типе войны, наиболее тесно связанном с этой военной мощью. Какова природа этого учреждения? Каковы были его корни? И чем крестовый поход отличался от публичных войн средневековой геополитики ?

Институт крестового похода был построен, по крайней мере частично из сырья, предоставленного культурным повествованием христианской «священной войны» (bellum sacrum). Как впервые заявил Карл Эрдманн в своей монографии 1935 года «Происхождение идеи крестового похода»[4], крестовые походы были фактически кульминацией исторического развития христианского института «священной войны», который он определил как «любую войну, которая рассматривается как религиозный акт или каким-то образом устанавливается в прямом отношении к религии». По словам Эрдманна, этот институт развивался в три исторических этапа.

Во-первых, в V веке Августин (ум. 430) заложил основы, представив идею о том, что сохранение единства христианской церкви является справедливым поводом для войны. Столкнувшись с угрозой доктринального и институционального единства Церкви со стороны донатского движения, а также осознав доктринальный запрет на принудительное обращение, Августин в конечном итоге пришел к выводу, что (военная) сила может быть использована для восстановления истинной веры этих людей, которые впали в доктринальную ошибку (то есть еретики, раскольники и отступники). В сущности, разрозненные и рудиментарные труды Августина на тему организованного насилия привносят в средневековый институт войны два взаимосвязанных, но отчетливых дискурсивных течения: «справедливую вой-ну» или войну, ведущуюся с временной властью для борьбы с несправедливостью. Bellum Deo auctore, в котором одна сторона борется за свет, другая за тьму; одна сторона Христа, другая дьяволa.

Во-вторых, при папе Григории I (ум. 604 г.) моральные цели таких войн были расширены, чтобы включить насильственное покорение язычников. По сути, Григорий ввел доктрину того, что Эрдманн назвал «косвенной миссионерской войной», то есть войной, сражающейся за покорение язычников, не как средство насильственного обращения, а как «основу для последующей миссионерской деятельности, которая будет защищаться и поощряться государственная власть».

Наконец, ранние папы-реформаторы – Лев IX, Александр II и Григорий VII, – столкнувшись со значительными военными угрозами, исходящими от исламского мира, внесли мысль о том, что на законных основаниях можно вести войну в защиту Церкви и христианского мира. Они также инициировали практику возмездия за грехи в качестве награды за военную службу против врагов Церкви. Исходя из этого, заключил Эрдманн, это был всего лишь короткий эволюционный скачок от священной войны к крестовому походу за освобождение Святой Земли, начатому в 1095 году.

Излишне говорить, что с тех пор как впервые было выдвинут более семи десятилетий назад, «тезис Эрдманна» подвергался тщательному анализу и активным дебатам. Но хотя в существующей историографической литературе, может быть, мало единого мнения о том, в какой степени крестовые походы были священными войнами, для целей этого исследования три вывода кажутся оправданными.

Во-первых, кажется неопровержимым, что богатый и сильно резонирующий дискурс о священной войне был частью геополитического воображения латинского христианского мира. Во-вторых, можно сказать, что этот дискурс влечет за собой следующие определяющие элементы: священные войны велись от власти Бога; они были объявлены и направлены духовенством; они были средством защиты Церкви от ее внутренних и внешних врагов; и они были связаны с духовными наградами. Наконец, не может быть никаких сомнений в том, что на архитекторов Первого крестового похода большое влияние оказали практики и дискурсы священной войны, когда они представляли кампанию по освобождению Святой Земли. В этом отношении не нужно принимать утверждение Эрдманна о том, что крестовые походы были не более чем священные войны. Кажется, трудно избежать заключения, что институт крестового похода был собран, по крайней мере частично, из культурных материалов, предоставленных дискурсом Bellum Sacrum, и что поэтому он обязательно имел многие характеристики христианской «священной войны».

Но если правда, что институт «крестового похода» увековечил наследие более старого института священной войны, то верно и то, что он поделился не только небольшим генетическим материалом с ранее существовавшим дискурсом Bellum iustum или «справедливая война». Действительно, институт «крестового похода» включает в себя так много элементов этого старого дискурса, что некоторые утверждают, что, по сути, он представляет собой нечто большее, чем «справедливая война Церкви». Что же тогда являлось ключевыми военными элементами дискурса крестового похода?

С риском исключения важных различий внутри и между школами канонической юриспруденции, ответ на этот вопрос можно резюмировать в следующих терминах. Что касается вопроса о справедливом деле, канонисты считали, что Церковь может объявить и направить «справедливую войну» в ответ на некоторые несправедливости, совершенные неверными. Эти несправедливости включали в себя посягательства на христианское содружество, посягательства на законные права христиан и / или незаконный захват товаров или имущества, «законно и законно удерживаемых христианами в соответствии с божественным законом и ius gentium». Единственная реальная дискуссия, по-видимому, состояла в том, требовала ли «несправедливости» (насильственного) действия «квалификация как таковая» или является ли простое отрицание христианской веры, как определено латинским духовенством, ущербом для божественного закона и / или Церкви, достаточным для оправдания войны.

В любом случае сторонники обоих взглядов утверждали, что война для восстановления земель, потерянных для мусульман (особенно Святой Земли), для наказания и принуждения еретиков или для защиты Церкви и христианского мира от врагов веры (inimici ecclesiae) однозначно соответствует нормам справедливого дела, установленным в каноническом праве. Что касается вопроса о «законной власти», канонисты также определили очаг воинской власти в рамках справедливой войны, утверждая, что, хотя Церковь, очевидно, была наделена властью объявлять и направлять крестовый поход, в конечном счете папа (будучи викарием Христа и, таким образом, обладая уникальной «полнотой власти»), служил чиновником, «наиболее подходящим для осуществления этой власти». Таким образом, как утверждал Фредерик Х. Рассел[5], несколько неопределенная концепция «священной войны» была конкретизирована в крестовом походе как справедливая война Латинской Церкви.

Наконец, просто невозможно полностью понять основополагающий идеал «крестового похода», не проследив его связи с устоявшимся религиозным дискурсом «покаяния». Как убедительно демонстрирует Маркус Булл, благочестие резко усилилось во всем латинском христианском мире после феодальной революции, что в конечном итоге стало ключевым элементом конститутивного повествования о дворянстве[6]. Этот новый сценарий «набожного христианина», однако, с самого начала находился в напряжении как со старым сценарием «благородного воина», так и с фактическими повседневными практиками благородного дворянства (которые, учитывая христианское онтологическое повествование, могли быть сформулированы только как «греховные»).

То, что эта напряженность вызвала значительную духовную тревогу, хорошо подтверждается в литературе, как и желание, которое оно побудило у многих искупить свои грехи, совершая акты покаяния. Латинская христианская пенитенциарная система, конечно, долгое время предлагала благородным (и другим) грешникам механизмы для получения прощения своих грехов: раскаяние, исповедание, покаяние (пост, паломничество на Святую Землю, благочестивое исполнение заслуги и т.д.) и отпущение грехов – все это является частью сложной системы для удовлетворения Бога за преступления против Его закона. Таким образом, Церковь предлагалa отдельным дворянам способ смягчить беспокойство, возникающее из-за одновременного принятия двух основополагающих сценариев, которые в конечном итоге были противоречивыми.

Но эта система покаяния не обошлась без ограничений. До конца XI века Церковь, как правило, требовала, чтобы благородные кающиеся принимали наказания (такие, как отказ от военных действий), что равносильно отрицанию ключевых аспектов их основной идентичности как воинов – требование, которое вызывало сильную напряженность и собственные страхи.

Однако в течение десятилетий, непосредственно предшествовавших Первому крестовому походу, возникла новая форма покаяния, которая давала представителям знати возможность искупить свои грехи, не отрицая своей воинской идентичности: освященное насилие, направленное против неверных, отступников и других врагов Церкви. Начиная с понтификата Григория VII, Церковь начала учить, что «участие в войне определенного рода может быть актом милосердия, к которому прилагается заслуга, и утверждать, что такое действие действительно может быть покаянным». С этим революционным нововведением «акт сражения был поставлен на один и тот же уровень заслуг, что и молитва, дела милосердия и поста».

Как эти разрозненные интеллектуальные и институциональные элементы были объединены в радикально новый институт крестового похода? Проще говоря, можно сказать, что этот синтез является результатом расширенного процесса экспериментов и бриколажа, начатого церковными чиновниками в XI веке.

Усиливающееся военное давление, испытываемое христианским миром в этот период, в сочетании с растущим ощущением, что оккупация бывших христианских земель мусульманами по своей сути несправедлива, дало этим чиновникам мощный стимул начать поиск путей мобилизации военного потенциала христианского мира в первую очередь для защиты respublica Christiana против дальнейших вторжений, затем для освобождения тех территорий, которые уже были потеряны для ислама. Результатом стала серия так называемых précroisades – случаи покаянных войн, которые предопределили собственно крестовые походы – они включали войны немцев против славян, бои норманнов на юге Италии и Сицилии, ранние кампании испанской Реконкисты и морские рейды, проводимые итальянском Stato da Mar.

Тем не менее, ключевым каталитическим событием в развитии собственно крестового похода, по-видимому, было посольство, отправленное византийским императором Алексием I Комниным в совет латинских епископов в Пьяченце в марте 1095 года. Через это посольство византийцы, подвергшиеся жесткому давлению со стороны турок, продвигаясь через Малую Азию к Константинополю, попросили папу призвать западных христиан оказать военную помощь своим восточным единоверцам, чтобы остановить мусульманскую экспансию.

Папа Урбан II, давно обеспокоенный угрозой мусульманства для восточной границы христианского мира и надеющийся восстановить единство respublica Christiana, откликнулся на этот призыв. Папа проповедовал «освободительную войну» (тщательно созданную, чтобы соответствовать критериям справедливого дела и основной концепции реформаторов libertas ecclesiae) в которой и христиане, и христианские святые места должны были быть освобождены от господства мусульман.

В качестве стимула принять участие в этой войне Урбан предложил прощение грехов тем, кто совершил свое покаянное (вооруженное) «паломничество» в Иерусалим. Результат: массивная военная экспедиция на Восток, которая не только освободила Иерусалим (1099 г.), но и создала серию латинских королевств в Сирии и Палестине, которые должны были сохраняться в течение почти 200 лет. Хотя успех этой экспедиции был в значительной степени следствием раздробленности и междоусобных конфликтов в исламском мире, в христианском мире он рассматривался как «чудесный пример божественного вмешательства и доказательства того, что крестовый поход действительно был тем, чего хотел Бог». Таким образом, это оказалось критическим моментом в развитии института крестового похода.

К концу XI века институты священной войны, справедливой войны и покаяния соединились, составив то, что Мишель Вилли назвал «новым синтезом»: институтом «крестового похода»[7]. Это учреждение создало базовое культурное понимание или конститутивный идеал того, что юрист XIII века Генрих Сегузио (ум. 1271 г.) назвал «римской войной» (bellum Romanum), то есть он представлял крестовый поход значимой категорией мышления и действий средневекового латинского христианского мира[8]. Для целей данного исследования, три элемента этого нового института имеют центральное значение.

Во-первых, новый дискурс представлял крестовый поход как военный инструмент для исправления несправедливости и борьбы со злом в мире. В частности, он определил крестовые походы как форму справедливой войны, моральные цели которой заключались в освобождении христиан, возмещении нанесенного им юридического вреда, восстановлении истинной веры еретиков и защите христианского мира и Церкви от нападок.

Во-вторых, крестовый поход представлял собой инструмент церковного государственного управления. В то время как светские полномочия могли быть (и обычно были) мобилизованы для осуществления любого данного крестового похода, власть для запуска Bellum Romanum была сохранена исключительно за папством.

Наконец, крестовые походы были созданы в средневековом воображении как акт благочестия, покаяния и христианской любви (Caritas). Церковные лидеры и будущие крестоносцы одинаково понимали крестовые походы как инструмент для построения более справедливого мирового порядка и как механизм для прощения отдельных грехов. Безусловно, институт крестового похода значительно эволюционировал в течение столетий после Первого крестового похода (крестовые походы за пределы Святой Земли; дальнейшее совершенствование канонического права; развитие богословия греха и покаяния; создание военных орденов и т.д.).

Однако на протяжении всей позднесредневековой эпохи институт «крестового похода» сохранял свой основной характер в виде покаянного военного паломничества, санкционированного папой и направленного против врагов Христа и Его Церкви.

7

Политические последствия крестовых походов

Российский востоковед: В.В. Наумкин[1]: «В течение многих лет востоковеды всего мира с восхищением произносили имя историка-арабиста и исламоведа Бернарда Льюиса, и среди западных специалистов по истории арабо-мусульманской цивилизации долгое время не было человека более авторитетного. Его книги издавались миллионными тиражами, ими зачитывались, оценки Льюиса формировали представление о предмете у огромной массы читателей.

Эрудиция, владение историческим материалом, полет мысли автора находили почитателей не только на Западе, но и в исламском мире. Увы, труды Льюиса последних лет все в большей степени отмечены печатью идеологизации, политической ангажированности, агрессивной тенденциозности, а выводы все дальше уходят от академической объективности. В лекции «Последнее наступление ислама?» Льюис окидывает взглядом историю взаимоотношений христианско-иудейской западной цивилизации и арабо-мусульманского мира через призму введенной им в прошлом в оборот идеи «столкновения цивилизаций». Впоследствии она получила детальное развитие в нелепой концепции Самьюэла Хантингтона. В рамках данной статьи нет необходимости доказывать, что все культуры и цивилизации подверглись столь сильному смешению и взаимовлиянию, что говорить об их непримиримой обособленности – очевидная фикция.

Эдвард Саид, известный американский (палестинского происхождения) профессор английской литературы (он скончался в 2003 году) обвинял Бернарда Льюиса в том, что тот, «используя ложные аналогии, искажает истину и косвенно – методы исследования, создавая при этом видимость всезнающего ученого авторитета». Эта беспощадная оценка содержалась в послесловии к новому изданию (1995) книги Саида «Ориентализм», впервые выпущенной в свет в 1978-м. В ней автор резко критиковал Льюиса, увлеченного, как он считал, «своим проектом разоблачить, развенчать, дискредитировать арабов и ислам» и задачей показать, «что ислам – это антисемитская идеология, а не просто религия». Книга Саида, в свою очередь, подверглась критике в работе Льюиса «Ислам и Запад».

Эдвард Саид пишет: «Я не хотел бы, чтобы эти заметки рассматривались как «наш ответ» Льюису в духе антиориентализма a` la Эдвард Саид или, тем более, модного нынче антиамериканизма. Это лишь размышления, на которые наводит выступление знаменитого профессора Принстонского университета. Выдвигаемый в лекции тезис о том, что Крестовые походы Запада были квазиджихадистским ответом на джихадистскую экспансию арабо-мусульманского Востока, вызывает образ фехтовального поединка. В различные исторические периоды стороны меняются местами, нанося друг другу уколы и всегда держа шпагу наготове. В VII столетии молодое арабо-мусульманское государство, созданное пророком Мухаммедом, действительно осуществило серию успешных завоеваний, подчинив себе и часть Европы – Испанию. Впоследствии Испания, отвоевавшая в результате Реконкисты захваченные арабами территории, вновь стала христианской. Арабо-мусульманский мир начал ужиматься, а обычные для любой империи междоусобицы привели к делению на обособившиеся сегменты. Азиатская часть оказалась в XI веке под контролем тюрков-сельджуков, которые отобрали у багдадского халифа из династии Аббасидов светскую власть и сохранили за ним лишь роль верховного религиозного правителя мусульман.

Христиане и иудеи по-прежнему мирно сосуществовали с мусульманами в аббасидском Халифате. Более того, евреи, подвергавшиеся преследованиям в христианской Испании, находили убежище у мусульман-арабов. Рядом с Халифатом продолжала существовать Византия, и к моменту начала в том же XI столетии Крестовых походов (которые, кстати, тогда так не назывались) византиец чувствовал себя гораздо комфортнее в Дамаске, Багдаде или Каире, нежели в Париже либо Риме».

Как пишет известный западный исследователь Стивен Рансимэн, «за исключением редких периодов кризиса и репрессалий, власти в Византийской империи и в Халифате соблюдали договоренность не принуждать друг друга к обращению в другую религию и позволять свободу вероисповедания… Западный христианин не разделял византийскую терпимость и чувство безопасности. Он гордился тем, что был христианином и, как он полагал, наследником Рима; в то же время он остро чувствовал, что во многих аспектах мусульманская цивилизация была выше, чем его».

Как бы то ни было, импульсом для Крестовых походов было не только объясняемое религиозно-геополитическими мотивами стремление западнохристианского мира вернуть себе господство над Иерусалимом. Имелись соображения экономического и политического свойства – пограбить богатый Восток, консолидировать власть в своих странах, прежде всего во Франции, сыгравшей главную роль в кампаниях. Однако всерьез спорить о том, было ли вторжение крестоносцев агрессией или ответом на арабо-исламскую угрозу, не только академически некорректно и бесперспективно, но и смешно.

Слава богу, профессор признает, что поведение крестоносцев на Востоке было «чудовищным и варварским», но делает он это лишь затем, чтобы высказать мысль о «непропорциональности» извинения папы за Крестовые походы. Сказал бы прямо, что Алжиру, к примеру, надо извиниться за своих пиратов, досаждавших европейцам в период Средневековья. Но надо признать, что в Крестовых походах было и благо. В течение двух веков господства епископов и рыцарей-крестоносцев над частью Арабского Востока его цивилизация оказывала огромное влияние на многие стороны материальной и духовной культуры европейцев.

Благодаря контактам с мусульманами, европейские рыцари стали не только чаще мыться, но даже использовать при этом горячую воду, устраивая неизвестные им прежде горячие бани, относительно часто менять белье и верхнее платье, чего раньше не делали вовсе, носить бороду похожего на восточный, фасона, и тюрбан. Познакомившись в Сирии с ветряными мельницами, они заимствовали это техническое новшество, равно как и водяное колесо. Они узнали о существовании почтовых голубей, научились выращивать немалое число новых сельскохозяйственных культур, впервые получили представление о сахарном тростнике. Европейские рыцари полюбили мягкие и красивые восточные одеяния, сменившие их грубые одежды, ковры, которыми украсили свои жилища, переняли производство многих изящных тканей, которые до сих пор называются по-арабски. На Запад попали восточные геральдические знаки, арабские музыкальные инструменты и другие атрибуты ближневосточной культуры. Эти заимствования дополнили то мощное цивилизационное влияние, которое еще до Крестовых походов оказали на средневековую Европу исследования арабских философов, теологов, математиков, медиков, астрономов и др.

Через эти труды до европейской науки дошли величайшие достижения как греков, давно и хорошо освоенные арабами, так и самих арабов. Духовное обогащение шло, впрочем, через Испанию и Византию, а крестоносцы не проявляли никакого интереса к данной сфере. Тем не менее средневековый опыт столкновения Европы с мусульманским Востоком подтверждает, что взаимовлияние цивилизаций происходит всегда и, как правило, продолжается во время столкновений и завоеваний. Так было в Средние века, так было во времена «классического» западного колониализма, то же самое происходит и сегодня.

Правда, средневековые европейцы не восприняли у арабов-мусульман достаточно высокой для того времени степени свободы, какой отличалась интеллектуальная жизнь Халифата. В публичных диспутах и на страницах своих книг арабские философы-перипатетики и теологи-мутакаллимы[2 ]спорили, к примеру, о том, является ли наш мир извечным или сотворенным (в Европе инквизиция быстро сожгла бы спорщиков на костре). А известные арабские поэты позволяли себе такие высказывания о религии, из-за которых в нынешнем мусульманском мире им бы наверняка не поздоровилось. Почему в этом соперничестве за то, кто более развит и более свободен, стороны поменялись местами – предмет особого разговора. Однако совершенно очевидно, что некорректно, как это делает Льюис, приписывать Западу монополию на знание и свободу: ход истории переменчив. А рассуждения профессора о рабстве у мусульман и вовсе непонятны (не будем вспоминать позорные страницы истории западной работорговли).

Сегодня Запад является и источником технологических достижений, заимствуемых Востоком, и отторгаемых мусульманским миром норм, которые расцениваются как проявление моральной распущенности, разложения и деградации. Но именно так же смотрели на Ближний Восток и европейские борцы за Иерусалим эпохи Крестовых походов, и европейские путешественники XIX века. В жизни ближневосточного общества они находили вседозволенность, аморальность, сексуальную распущенность. Так, по выражению Эдварда Саида, «каждому европейцу, путешествующему по Востоку либо постоянно там проживающему, приходилось защищаться от его тревожащего влияния.

В большинстве случаев казалось, что Восток оскорбляет нормы сексуального приличия». Знаменитый английский исследователь Египта XIX столетия Эдвард Уильям Лэйн говорил об избыточной «свободе половых сношений» в этой стране. Иначе говоря, и здесь стороны поменялись местами. А ведь различие в морально-этических установках играет немалую роль в существующих сегодня острых противоречиях между Западом и мусульманским миром. Когда глубже познакомишься с подходом Льюиса к истории исламского Востока, уже не удивляешься, что в Европе ему столь не нравится «так называемое уважительное отношение к разным культурам». Особо острое неприятие вызвало у профессора высказывание премьер-министра Франции, в котором тот упомянул о блестящей победе египетского султана Салах ад-Дина, основателя династии Айюбидов, над крестоносцами и освобождении Иерусалима. Но к началу Крестовых походов арабы действительно жили в Иерусалиме уже несколько веков. Конечно, когда-то они пришли туда, как пришли на те или иные территории подавляющее большинство народов (например, европейские переселенцы в Америку). Иерусалимские святыни, бесспорно, принадлежат всем трем монотеистическим религиям, но политизировать историю в духе концепции «единой и неделимой столицы Израиля», по меньшей мере, неакадемично. Безусловно, арабский мир стал отставать от Запада задолго до начала колониальных завоеваний. Но европейский колониализм Нового времени и продолжающаяся до сих пор экспансия Запада, откровенное стремление к доминированию, навязывание своих ценностей и прямое вооруженное вмешательство – главные факторы фрустрации мусульманских народов Ближнего Востока и радикализации ислама. Религия становится важнейшим инструментом сохранения культурной идентичности мусульманского Востока.

Любое цивилизационное вмешательство – война, завоевания, установление колониального доминирования либо более изощренные современные формы – всегда имеет две стороны. С одной стороны, оно способствует обмену культурными нормами и ценностями (за исключением тех случаев, когда вмешательство приводило к уничтожению народов и поглощению культур). С другой – бумерангом возвращается к новым поколениям, вызывая очередные витки противостояния народов. Увы, в дискурсе Льюиса отчетливо слышится нотка превосходства и пренебрежительности: страны исламского мира долго подчинялись внешним силам (символическим началом этой эпохи была экспедиция Наполеона в Египет), теперь Ближний Восток больше ими не управляется, а «приспособиться к ситуации, требующей от них отвечать за свои действия и их последствия, мусульманским государствам трудно».

Последствием Крестовых походов можно считать усиление власти и значения пап, как главных их зачинщиков, далее – возвышение королевской власти вследствие гибели многих феодалов, возникновение независимости городских общин, получивших, благодаря обнищанию дворянства, возможность покупать льготы у своих ленных владетелей; введение в Европе позаимствованных у восточных народов ремесел и искусств. Итогами Крестовых походов было увеличение на Западе класса свободных земледельцев, благодаря освобождению от крепостной зависимости участвовавших в походах крестьян. Крестовые походы содействовали успехам торговли, открыв ей новые пути на Восток; благоприятствовали развитию географических знаний; расширив сферу умственных и нравственных интересов, они обогатили поэзию новыми сюжетами. Еще одним важным итогом Крестовых походов было выдвижение на историческую сцену светского рыцарского сословия, составившего облагораживающий элемент средневековой жизни; следствием их было также возникновение духовно-рыцарских орденов (иоаннитов, тамплиеров и тевтонов), игравших немаловажную роль в истории.

Если бы не было Крестовых походов…

Тут надо помнить одну вещь. Турки-сельджуки захватили Иерусалим в 1076 году. А Первый крестовый поход, крестьянский, произошел лишь двадцать лет спустя – в 1096-м. И дело вовсе не в том, что весть из Святой Земли в Европу шла так долго, а в том, что существовали серьезные проблемы с поиском желающих. Потому что первый призыв к христианам отправиться на Восток с оружием в руках прозвучал в 1071 году. Тогда речь шла о помощи Византии, которая столкнулась с нашествием сельджуков и не могла противостоять ему. Но на тот призыв мало кто откликнулся.

Когда же сельджуки добрались до Иерусалима, то у Ватикана появился не только железный повод для объявления войны, но и еще и очень хороший стимул подтянуть к этой войне побольше добровольцев. Дело в том, что Храм Гроба Господня был местом паломничества, куда ежегодно отправлялись тысячи европейцев. Слово «Иерусалим», говорило католикам куда больше, чем слово «Византия». Наконец, за святой город они готовы были проливать кровь, чего не скажешь о совершенно чуждой им Империи. Призыв к походу распространяли еще предшественники Урбана II – Григорий VII и Виктор III. В первом случае Папе удалось собрать войско из нескольких десятков тысяч человек, но в Святую Землю оно так и не отправилось из-за обострения в отношениях Ватикана с германскими императорами. На призыв Виктора откликнулись несколько итальянских городов, которые соорудили небольшой военный флот и атаковали корабли сарацин у северного берега Африки. Обращение Понтифика они восприняли как законный повод развязать оборонительную войну за сохранность своих портов, которые сильно страдали от набегов мусульманских пиратов.

Вот только к 1095 году ситуация в Европе несколько успокоилась. Вот уже пару лет, как Запад жил без больших войн, а у многих крупных феодалов имелся политический резон для похода на Иерусалим. Это достаточно убедительно показывает список тех, кто возглавил Первый крестовый поход. Боэмунду Тарентскому нужны были земли, Раймунду Тулузскому – хорошие отношения с Римом. Графа Роберта Фландрского буквально вынудил отправиться в поход король Франции Филипп I. Немалую роль в популяризации похода сыграли и еще два фактора: папские посулы и рьяные проповедники.

Урбан II обещал, например, полное и пожизненное отпущение грехов всем, кто отправится освобождать Иерусалим. То есть потенциальный крестоносец получал не только немедленную индульгенцию, но еще и право свободно грешить до конца своих дней. Эту идею по Европе активно разносили проповедники, самым известным из которых был Петр Амьенский, известный также как Петр Пустынник. Его пламенные проповеди способствовали тому, что под знамена Христова Воинства встали тысячи истово верующих католиков.

Споры о том, был ли Пустынник послан Папой или действовал по собственному почину, однозначного ответа на этот вопрос не дают. Его деятельность, однако, привела к тому, что на Иеру-салим двинулась несметная рать крестьян, нищих и прочей черни. Эти люди не знали, где находится Иерусалим, но были уверены, что сам Господь приведет их под его стены. Этот поход закончился трагически, чего не сказать о походе феодалов. К слову, один из его лидеров, Готфрид Бульонский, отправился воевать, вдохновившись речами Петра Амьенского.

Политические последствия

Крестовых походов было достаточно много. Личные номера имеют восемь из них, но список этим не ограничивается. В это число не входят, например, Арьергардный крестовый поход, Поход бедноты, Поход детей и целый ряд мелких акций европейских феодалов. За названием «Крестовые походы» скрывается два века непрерывных войн на Ближнем Востоке. В эти войны были вовлечены все государства того региона, плюс несколько европейских держав. Так что в этой главе мы можем рассмотреть лишь отдельные политические аспекты похода. Итак:

1. Новая последовательность английских королей

Как известно, одним из предводителей Первого крестового похода был Роберт Нормандский – старший сын Вильгельма Завоевателя, который, по воле отца, не унаследовал английский престол. Ему досталась лишь Нормандия, в то время как Англия отошла его младшему брату Вильгельму. Роберт смирился с этим, но только, что называется, разово.

Он уступил трон Англии одному брату, но не собирался уступать второму – Генриху Боклерку. А так как Вильгельм II умер бездетным, передав трон младшему брату, то Роберт заявил свои права на престол. Окажись он в то время в Нормандии и наверняка выиграл бы ту войну. Но он был в момент гибели брата на Сицилии, где отдыхал после похода. Пока Роберт собирался воевать, Генрих успел укрепить свою оборону. В итоге Роберт не только проиграл борьбу за трон, но и угодил в тюрьму, где провел остаток своих дней.

2. Алиенора Аквитанская не развелась бы с Людовиком VII

Алиенору и ее мужа – Людовика VII Молодого рассорил именно Крестовый поход. Король Франции, отправившийся освобождать Эдессу, зачем-то взял с собою жену. Алиеноре в походе было скучно, тем более что армия ее мужа отправилась в Святую Землю не по морю, а по суше, через всю Европу. Людовик потерпел в походе полное фиаско, а Алиенора изменила ему с князем Антиохийским, что ускорило развод. Речь тут, кстати, идет не только о целостности брака. Алиенора стала затем супругой короля Англии Генриха II, к которому отошли и все ее французские владения. Таким образом, Генрих стал правителем не только Англии, но и половины Франции, что заметно осложнило отношения двух стран, став основой для длительного конфликта.

3. Столетняя война на двести лет раньше

Ричард Львиное Сердце, с учетом изложенных выше обстоятельств, мог бы вообще не родиться. Однако если бы на свет появился человек с его характером и способностями, то избежать англо-французской войны было бы невозможно. Слишком велика была ценность Аквитании, Анжу, Нормандии и других областей, которые находились во Франции, вассально зависели от Парижа, но являлись частью английских владений. Ричард, умчавшийся в Иерусалим, французские дела пустил на самотек.

В итоге он и его брат Иоанн попросту потеряли все эти земли, бывшие наследием нескольких поколений их предков. Ричард, правда, пытался исправить ситуацию. Вернувшись в Англию после похода и плена, он отправился воевать во Францию, где позже погиб. Останься он в Европе, и судьба его французских владений сложилась бы по-другому.

4. Византия пережила бы нашествие османов

В борьбе с сельджуками и другими угрозами с Востока Византии приходилось туго. Но ни одна война не имела для Империи таких тяжелых последствий, как Четвертый крестовый поход. Да, Византия медленно загнивала, раздираемая внутренними конфликтами и склоками. Запас прочности, однако, был у нее достаточно высок. Империя теряла территории, но процесс этот мог растянуться на сотни лет.

А вот Четвертый крестовый поход разом уничтожил ее опоры и основы. Крестоносцы захватили, разграбили и сожгли Константинополь, посадили на престол своего ставленника, а затем и вовсе упразднили Восточную Римскую Империю. На руинах Византии возникла Латинская Империя, просуществовавшая 60 лет. Другие регионы образовали собственные державы, самым сильным из которых была так называемая «Никейская Империя», остатки былого величия с центром в Никее. Именно никейцы в 1264-м восстановили Византию, только не в прежних границах. Это было уже жалкое подобие былого величия. Такое государство не имело шансов противостоять серьезным внешним угрозам.

5. Полное подчинение Пап германским ммператорам

В XIII веке у Святого Престола не было более опасного врага, чем Фридрих II Гогенштауфен – Император Германии. Конфликт с ним Ватикану удалось решить лишь в 1225 году, когда Фридриха насильно отправили в поход. Там Император провел два с половиной года, договорился с Египтом о возвращении Иерусалима под контроль христиан и, не пролив ни капли крови, успешно завершил свою экспедицию. Стратегическая инициатива в делах Европы была им, однако, потеряна. Услав Фридриха в Святую Землю, Рим не добился победы над ним, но спас свою независимость.

6. Тамплиеры, госпитальеры, тевтонцы

Эти ордена возникли и сформировались из-за войны в Святой Земле. Не будь ее, и всякая необходимость в подобного рода организациях отпала бы сама собой.

Культурные последствия. Тамплиеры

Откатившись на тысячу лет назад, мы увидим довольно необычную картину. Довольно дикий и отсталый Запад пошел войной на цивилизованный Восток. Антиохия, Дамаск, Эдесса и другие города, бывшие первоочередными целями крестоносцев, являлись культурными центрами всей Азии. Захваченный позже Триполи – представлял собой оплот торговли Средиземноморья. Не говоря уже о том, что мусульмане Святой Земли имели представление о таких вещах, какие и не снились европейцам. Здесь, например, мыли руки перед едой, что средневековому феодалу показалось бы дикостью. Здесь были развиты математика, астрономия, музыка и, особенно, медицина.

До нас дошли воспоминания персидского врача, который оказался в Иерусалиме в 1099 году. Именно тогда город захватили крестоносцы. Медика пригласили лечить раненых «франков» (так тогда называли на Востоке всех европейцев). Помочь страдающим он, однако, не смог. Его вытолкал взашей капеллан, утверждавший, что врачевать раненых нужно исключительно словом божьим.

Нет ничего удивительного в том, что мусульмане Святой Земли воспринимали крестовые походы как нашествие варваров. Впрочем, крестовые походы сильно подстегнули Европу в культурном плане. Феодалам-завоевателям приглянулись богатства Египта и Сирии, торговцы увидели в них почву для обогащения. Так плоды культуры Востока стали проникать на Запад, став неотъемлемой частью жизни Европы.

«Священная война» и «Дом мира». Мнение турецких и татарских исследователей[3]

Общеизвестно, что европейскиe княжества попали под сюзеренитет Османской империи после того, как согласились заплатить харач. Институт харачa старше ислама. Он принял свою классическую форму согласно мусульманскому праву до того, как был принят в османской политической и судебной системе.

С самого начала необходимость создания экономической основы для политики исламистской экспансии и усиления привела к созданию института под названием фай (или пай), который управлял государственными доходами исламского сообщества, получаемыми от немусульманских жителей, из которых харач и джизия были наиболее важными[4]. Обозначая причины институционализации харача халифом Омаром, Абу Юсуф (731– 798) – главный судья и ученик знаменитого Абу Ханифы, заметил, что это просто способствует интересам ислама, потому что, как он заметил, если побежденных немусульман не поощрять обрабатывать свои земли, «крепости не смогут защитить себя, а армия не сможет продолжать джихад» (священная война ислама)[5].

Другими словами, немусульмане должны были удовлетворять потребности мусульман, рассматриваемых как военная сила на операционном театре. Чтобы предотвратить ослабление нового института и сокращение доходов исламского государства, законодатель (халиф Омар) указал, что земли, находящиеся под режимом харача, не должны менять свой правовой статус, даже если законные землевладельцы перешли в ислам[6].

В системе исламского права харач представлял собой земельный налог, взимаемый с немусульман, которые в силу прав мусульманского завоевателя утратили свои земельные титулы, но сохранили владение своими землями в качестве данников в его пользу. Однако исламское право предоставило халифу полную свободу определять правовой режим территорий, завоеванных у немусульман. Они могут применяться либо в режиме харача, либо в режиме ар; в последнем случае владельцы, не являющиеся мусульманами, не должны были платить харач[7]. Если территории подчинялись мирно, законодатель указывал, что они становились землями харача, и владельцам предоставлялся статус зимми, то есть немусульман находящиеся под покровительством исламского сообщества (государствa)[8].

Положения о хараче очень похожи на положения о джизии, еще одном налоге, уплачиваемом немусульманами. Как и харач, джизия была не исламским изобретением, а древним институтом Ближнего Востока, адаптированным к экономическим и политическим интересам ислама. По словам Мухаммеда, джизия должна была поддерживать экспансионистскую политику ислама и в то же время приносить доход мусульманскому сообществу. Следовательно, аят Корана [Коран] призывает мусульман сражаться с теми, кто не верит в ислам, «пока они не заплатят джизию с добровольной покорностью и не почувствуют себя подчиненными»[9]. Джизия была индивидуальным подоходным налогом, аналогичным западному capitatio. Немусульмане, перешедшие в ислам, обычно освобождались от этого обязательства, поскольку это была плата за защиту, предлагаемую исламским сообществом (позднее государство)[10].

Однако мы считаем, что харач (первоначально смешанный с джизией) в своем доисламском смысле не обязательно подразумевал отношение подчинения. Глава XVIII, параграфы 83–98 (94) Корана, где азиатская община предлагает заплатить харач Зу’лу Карнайну[11 ]и таким образом заручиться его поддержкой против своих врагов, отражает, по нашему мнению,примитивную арабскую концепцию: харач как плата за защиту. Ислам приспособил это учреждение к своим интересам, сделал превосходство защитника более заметным и дал ему право управлять протеже-немусульманами. При всем этом нет четкой связи между превосходством исламского государства и его фактическим господством над немусульманскими общинами, которые согласились заплатить харач или джизию (которые в какой-то момент снова смешались).

На определенном уровне наложение запрета на византийцев на заре ислама, а затем и на такие суверенные европейские государства, как Венеция и Габсбургская империя, является свидетельством желания османов навязать свое превосходство и, что немаловажно, господство исламского государства. На другом уровне они использовали его для разграничения территорий, находящихся под их властью. Другими словами, это было прагматическое применение судебных принципов, сформулированных мусульманскими юристами в отношении взаимоотношений исламского сообщества с немусульманами[12].

Для тех немусульманских государств, которые были «слишком сильны для мусульман, чтобы их подчинить», был установлен modus vivendi[13]. Решение было найдено во временных мирных договорах, посредством которых эти государства были обязаны платить регулярную дань в обмен на мир. Эта договоренность, которую юристы назвали ахл-и фидья («выкуп»), была призвана пощадить гордость исламского сообщества и избежать рисков длительных кровопролитных войн с неопределенным исходом. Самые ранние румыно-османские договоры подпадали под эту категорию, но предлагали лишь временное решение, продиктованное обстоятельствами.

Между различными школами исламского права были споры по поводу политического статуса земли. Некоторые из них (например, Ханафитская школа) признали существование только двух категорий: Дар уль-ислам («Дом ислама», или земли, находящиеся в собственности мусульман) и Дар уль-харб («Дом вой-ны», или вражеские земли; территории, которые должны были быть взяты под исламский контроль и превращены в дар-уль-ислам через джихад).

Принимая во внимание историческую реальность и политическую необходимость, другие школы (аль-Маварди, аш-Шафи’и, Яхья ибн Адам) выделили промежуточную категорию, называемую «дар уль-ахд» или «дар ас-сулх» (земля свидетельства, или «Дом мира»), где харач или джизия выплачивались в обмен на исламский мир и защиту (ахд ва аман). Дар уль-ахд был заветом между имамом (исламским вождем) и лидером немусульманской общины: если неверные соглашались платить харач, война против них не велась[14].

Однако в исламской концепции, которая рассматривала «священную войну» (джихад или газу) и завоевание как единственно возможное отношение к немусульманам, режим дар уль-ахд был особой привилегией, предоставленной через благожелательность имама[15 ]только хранителям признанных исламом книг откровений (евреям и христианам). Акт, посредством которого территории был присвоен статус дар уль-ахд, назывался «ахд-наме»[16].

Учитывая временный режим «дар уль-ахд», «аxд-наме» было предоставлено только на ограниченный период времени, и, если не было сделано специального упоминания, оно считалось действительным на протяжении всей жизни лица, выдавшего его. Несмотря на разнообразие форм и содержания, статус ахднаме, для немусульман по существу обусловливал «мир и защиту» (ахд ва аман) после уплаты харача как материального признания исламского сюзеренитета. Неспособность его уплатить аннулировала регистрацию аxд-наме.

Это обязательно означало, что соответствующая территория перешла под режим дар-уль-харб, вследствие чего она была поглощена дар-уль-исламом. Axд-наме (в его османском контексте) по существу гарантировало следующим странам или сообществам, которым оно было предоставлено: индивидуальность и неприкосновенность территории, непрерывность правления для местных лидеров (которым также было разрешено держать свои вооруженные силы), защита от иностранных агрессоров (включая исламских), свобода вероисповедания, невмешательство во внутренние дела, самоуправление на основе местных законов и традиций, коммерческие привилегии на исламских территориях и т.д.

В обмен на все это и в дополнение к харах, статус дар-уль-ахд предполагал оккупацию мусульманами определенных стратегически и экономически важных зон внутри страны. Он также гарантировал безопасность и защиту жизни и имущества мусульманских купцов и подданных во время их путешествий по стране. В своей внешней политике государство, получавшее выгоду от ахд-наме, должно было соблюдать требования и интересы исламской власти, которая в одностороннем порядке предоставила ему эту привилегию[17].

Эти принципы исламского права, регулирующие отношения между исламскими и немусульманскими государствами и общинами, были приняты османами, которые применяли их в соответствии со своими интересами, принимая во внимание до-османские традиции и влияние византийских и местных институтов[18]. Почти все доосманские турецкие государства заключили двусторонние договоры о союзе и акты подчинения, письменные или нет. Тюрки-каганы, кочевники доисламского периода, были убеждены, что они спустились с вечного неба, чтобы править миром.

Универсализм, пропагандируемый исламом, привитый к этому фундаментальному политическому принципу древних турок, стал движущей силой среди османов в создании того, что стало известно как Pax Ottomanica. Эта османская экспансионистская политика стремилась к мировому господству при идеологической поддержке турецко-монгольского универсализма и арабо-исламского мессианизма; таким образом, он допускал соперничество других держав только в краткосрочной перспективе, тем более что они были немусульманскими.

Другими словами, теоретически внешние отношения османов были чисто косвенными. Отношения, установленные с другими государствами, понимались как оказанная им услуга, а ни в коем случае не признание равенства. Эта концепция возобладала после основания Османской империи во второй половине XV века. До этого Османское государство было небольшим эмиратом, расположенным на границе турецкого и исламского мира[20]. Возникнув как «синтез» многочисленных турецких государств, предшествовавших ему[21], Османское государство было связано больше с азиатскими традициями, чем с принципами ислама, потому что религиозное превосходство арабских халифов, очевидно, мешало первым османским султанам реализовать свои собственные политические амбиции.

Они следовали исламскому идеалу Газы не во имя религии, а как средство расширения и консолидации своей власти; таким образом, они применяли принципы ислама с относительной терпимостью и либерализмом[22]. Только после 1517 года, когда Османский султан занял положение верховного халифа и стал абсолютным религиозным лидером, исламские принципы получили преобладание в государственной политике[23]. К концу XVI века Османская империя стал политическим пленником норм ислама нечувствительным к новым событиям. Древняя религиозная терпимость турок[24], проистекающая из исторических традиций Центральной Азии и столь эффективно практикуемая до тех пор, постепенно уступила место дискриминационной практике в отношении немусульман как во внутренних, так и во внешних отношениях[25].

Перефразируем венгерского востоковеда Иствана Васари: «Во-вторых, тюрки-кочевники также играли особую роль в военной истории в XII–XIV веках. Их повсеместное присутствие в войнах и сражениях было хорошо известно их современникам, которые прекрасно понимали, что без их военной помощи ни одна воюющая сторона не может претендовать на победу над своими противниками. Их решающую роль в войнах можно объяснить главным образом использованием ими легкой кавалерии кочевников, которая была практически непобедима в те века».

8

Папа Урбан II – защитник Европы

Когда в последние дни июня 1095 г. папа Урбан II перешел из Италии во Францию, чтобы проповедовать там Первый крестовый поход, кажется, никто еще не подозревал цель его поездки[1]. Прежде чем обнародовать проект, который должен был встряхнуть мир, этот Шампенуа хотел воссоединиться со своей родной провинцией и медитировать под сводами монастыря Клюни, о котором мечтал с юности.

Точно так же голоса, доносившиеся с этой земли, были в высшей степени призваны подтвердить его решение, если даже не они вдохновили его на первую идею. Разве не из Клюни с началом великого паломнического движения XI века ушли первые экспедиции по освобождению испанского христианского мира от мусульманского ига? Когда Урбану, которого все еще звали Эуд де Шатийон, было всего двадцать лет, разве он не видел в 1064 году, как его соотечественник Эбль де Руси вместе с французскими рыцарями на востоке проложил путь к Пиренеям, чтобы изгнать арабов из арагона?

Сохраняя верность этим воспоминаниям и примеру своего предшественника Григория VII, Урбан, став папой, в 1089 году сам отправил по дорогам Испании еще одну французскую экспедицию, состоящую в основном из рыцарей. Однако испанская реконкиста в тот день уже была похожа на великие маневры крестового похода. Как Урбан II решил распространить на Восток освободительную войну, начатую на далеком Западе? Чтобы ответить на этот вопрос, нам пришлось бы проследить за великим Папой в его уединенных медитациях, когда из Латеранского дворца, из его ссылки в Салерно или из окон Клюни в эти годы ХI века он смотрел на мир.

Ислам возник 400 лет назад из песков Аравии, ныне покрытых от Сирии до Испании почти половиной древнеримской территории, и колыбель христианства все еще находились в его власти. В какой-то момент – столетие назад – казалось, что Святая Земля будет освобождена.

Это было тогда, когда Византийская империя, благодаря неожиданному восстановлению и великой мести арабам, возродила их вплоть до Сирии.Таким образом, в 969 году город Антиохия был возвращен христианству. В 975 году император Иоанн Цимисхий, один из самых славных правителей в истории Византии, завоевал всю Сирию и держал свой двор под стенами Дамаска.

Оттуда он вошел в священную землю Галилею. Мы видели, как он во главе «римских» легионов приходил помолиться на берега Тивериадского озера, чтобы щадить жителей Назарета в память о Богородице, совершал паломничество на гору Преображения, в Фавор.

Он был близок к тому, чтобы продвинуться, как он намеревался, в Иерусалим; но обязанность идти и сражаться с арабскими гарнизонами, которые оставались хозяевами ливанских портов, остановила его в его походе, и, почувствовав себя так близко к цели, он вернулся, чтобы умереть в Константинополе не достигнув святого города.

Гонения, которые вскоре после этого, в 1005 году, совершил каирский халиф против Гроба Господня, сделали более заметным в глазах христианского мира отсутствие оружия и Византийскую церковь. Византия определенно упустила славу присоединения своего имени к крестовому походу… Ситуация затем ухудшилась с появлением турок. Арабы и персы, древние мастера восточного ислама, давно утратили под влиянием утонченной цивилизации свою изначальную воинственность.

Напротив, турки, по преимуществу воинственный народ, закаленный столетиями кочевничества и нищеты в суровом уеди-нении Внутренней Азии, должны были дать новую силу мусульманскому миру. День, когда в 1055 году – знаменательная дата в истории Азии – предводитель одной из их орд из киргизской степи, сельджук Тогрул-бег, вошел в Багдад и навязал себя арабскому халифу в качестве временного викария и султана, создав коалицию турецкой и aрабской империй, когда вместе с ним турки стали имперским сословием мусульманского мира, все изменилось.

Мусульманское завоевание, остановленное на два столетия, возобновило свой ход. Будущий Урбан II, все еще монах Клюни, должно быть, слышал от паломников, как турки-сельджуки после ужасных разорений только что отняли у Византийской империи старую христианскую землю – Армению. Вскоре его настигли более ужасные вести о бедствии в Малазгерде. Последний энергичный воин, римский император Диоген, только что взошел на трон Византии.

Весной 1071 года с сотней тысяч человек, среди которых было много нормандских наемников, он хотел освободить Армению от турок. Ему навстречу приехал предводитель турок Алп Арслан, «крепкий лев», второй султан династии Сельджуков. Бой произошел около Малазгерда, к северу от озера Ван, 19 августа 1071 года. В этот решающий день Роман IV Диоген был предан своими помощниками.

Оставшись наедине с горсткой верующих, он защищался как герой, пока не был ранен, его лошадь убита под ним, он был взят в плен и доставлен к Алп-Арслану, который к тому же с честью отнесся к нему. Это византийцы, когда он был освобожден, заставили его из политической ненависти выколоть ему глаза.

Поражение Малазгерда, о котором слишком мало упоминается в наших учебниках, было одним из самых страшных бедствий в истории Европы. Эта битва, произошедшая в самом сердце Армении, привела к завоеванию турками трех четвертей Малой Азии в течение десяти лет. Верно, что прогрессу турок способствовало невероятное отсутствие «христианского патриотизма» у византийских генералов, которые боролись за престол.

Это был один из тех претендентов, которые в 1078 году – вопиющее преступление против Европы – сам назвал турок союзниками и поставил их таковыми в Никее, недалеко от Мраморного моря, напротив Константинополя.

Три года спустя более молодой член семьи сельджуков изгнал византийцев и основал со столицей в Никее особое турецкое королевство в Малой Азии, ядре нашей исторической Турции. Тем временем в Сирии другие турецкие лидеры захватили Иерусалим у арабов Египта (1071 г.) и Антиохию у византийцев (1085 г.).

При третьем сельджукском султане Мелик-шахe (1072–1092) Турецкая империя простиралась от Бухары до Антиохии. Меликшах, внук кочевников из глубин Средней Азии, явился в 1087 г. любопытным символическим жестом, чтобы окунуть свой меч в воды Средиземного моря. Эти события, первое из которых произошло при понтификате Урбана II (1088–1099), оказали глубокое влияние на латинском Западе. Крах Византийской империи после Малазгерда, отсутствие ее реакции на захват Малой Азии турками и исламизмом навязали Западу убеждение, что перед лицом такой неудачи для непосредственного спасения Европы западным странам пришлось вмешаться. Наши старые летописцы не ошибаются.

Вильгельм Тирский увидит в катастрофе Малазгерда окончательное вытеснение греков как главных героев христианского мира, историческое оправдание выхода на сцену франков, чтобы заменить этих партнеров. Из Никеи, где утвердился ислам, он мог захватить Константинополь в любой момент. Катастрофа 1453 года могла произойти еще в последних годах XI века.

Как должен был объявить Урбан II, это была одна из причин, побудивших его через четырнадцать лет после захвата Никеи предпринять проповедь о Первом крестовом походе. Чтобы объяснить такое решение, нет необходимости воображать прямое обращение византийского императора Алексия Комнина. Представлений Урбаном своих обязанностей в качестве проводника и защитника христианского мира достаточно, чтобы определять его политику.

Политик с широким кругозором, если когда-либо существовал такой, который с вершины папского трона, воздвигнутого в Клермон-Ферране, охватывал как Иерусалим, где войны между египтянами и сельджуками привели к новым массовым убийствам христиан, так и вопрос о Проливы, «рука Святого Георгия», как тогда говорили, всегда находились под угрозой турецкого захвата.27 ноября 1095 года, на десятый день Клермонского собора, Урбан II призвал весь христианский мир к оружию. Это был призыв понтифика к защите веры, которой угрожает новое мусульманское вторжение, призыв истинного наследника римских императоров к защитe Запада, от высшей европейской власти до защиты Европы от азиатских завоевателей, преемников Аттилы и предшественников Магомета II.

Крик «Бог этого хочет!» со всех сторон откликнулся на его воззвание, крик, подхваченный самим Урбаном, который сделал его всеобщим объединяющим кличем и попросил будущих воинов Христа пометить себя крестным знамением. Так родился «крестовый поход» – идея, которая отправила князей и толпы в глубины Востока. Идею крестового похода Клермонского собора можно сравнить только в этом отношении с панэллинской идеей Коринфского конгресса в 336 г. до н.э., который побудил Александра Великого и всю Грецию покорить Азию.

Призыв Урбана II, европейский приказ о мобилизации 1095 года, был своевременным. Если бы он был начат несколькими годами ранее, если бы армии крестового похода высадились в Азии, нев 1097 году, а за семь или восемь лет до этого, когда великая унитарная турецкая империя сельджуков еще существовала, несомненно, успех был бы гораздо меньшим. Но в то время, когда Урбан настраивал Европу против Азии, сельджукский султан Меликшаx только что умер (15 ноября 1092 г.), и его империя, как и империя Карла Великого не так давно, была разделена в изнурительной семейной борьбе между его сыновьями, племянниками и кузенами.

Сыновья великого султана сохранили только Персию, с провинциями которой им все еще приходилось сражаться в течение нескольких лет. Его племянники – тоже два брата-врага – стали королями Сирии, первый в Алеппо, второй в Дамаске. Наконец, Малая Азия, от Никеи до Коньи, под руководством младшего сына султана сельджуков образовала четвертое турецкое царство. Все эти князья, несмотря на родство, были слишком разделены между собой, чтобы объединиться против внешней опасности. Когда наступит крестовый поход, они встретятся с ним изолированно и вместо того, чтобы вовремя помогать друг другу, будут побеждены один за другим.

Несомненно, Урбан II не знал подробностей всех этих ссор, но он не мог, будучи осведомленным паломниками, игнорировать главную из них. В любом случае нужно признать, что для реализации его великого проекта время было исключительно удачным.

Крестовый поход, происходящий в разгар распада исламской империи, имел бы те же преимущества, что и на Западе – норманнские вторжения, происходящие в разгар каролингского упадка.

На какую поддержку мог сразу рассчитывать Урбан II? Не имея возможности покинуть Рим и возглавить крестовый поход, он подумал, что руководить им будет прелат, который, совершив паломничество в Святую Землю, хорошо разбирался в восточном вопросе, епископ Пюи-Адемар де Монтей, превосходный выбор, великая мудрость Адемара, как мы увидим, позволила сохранить необходимую сплоченность между столь многими буйными феодалами. Помимо советов Адемара, опыт Папы в Клюни заставил его обратить внимание на тех французских баронов юга, которые уже возглавили священную войну в Испании.

Среди них был граф Тулузы Раймунд IV, который в 1087 году участвовал в походе против Туделы. Благочестие Раймунда и его почтение к церковным властям заставили его горячо откликнуться на призыв понтифика. После собрания Клермона Урбан оставался с ним в графстве Тулуза с мая по июль 1096 года, и последний совет, состоявшийся тогда в Ниме, завершил работу, начатую в Клермоне.

Таким образом, как мы объявили ранее, крестовый поход был напрямую связан с реконкистой. В то же время, как и южные бароны, уже привыкшие в Испании сражаться против мавров, Урбан II мог рассчитывать на норманнов обеих Сицилий, своих давних друзей, поскольку именно с ними он прежде в Салерно нашел убежище во время борьбы с Германской империей.

История поселения этих удивительных авантюристов на юге Италии на протяжении более столетия во многих отношениях была не чем иным, как крестовым походом avant la letter, крестовым походом, полным прибыли и героизма, потому что именно арабы и византийцы завоевали страну.

События относительно недавние: только в 1072 году вождю норманнов Роберту Гвискару удалось изгнать последних арабов из Палермо.

Таким образом, норманны здесь представляли форпост католичества как против неверных, так и против греческих еретиков. Они уже пересекли канал Отранто, чтобы преследовать византийцев на Балканах, прежде чем вновь прогнать мусульман в Азию.

С 1081 по 1085 год Роберт Гвискар и его сын Боэмунд пронесли войну в самое сердце Византии, завоевали части Эпира и Македонии, перебросили оружие из Дураццо во внутренние районы Салоник. Смерть Роберта привела к их отставке, но Урбану II пришлось найти в них помощников, готовых уйти. Для Боэмундa, наследника восточной мечты своего отца Роберта Гвискара, крестовый поход, к которому он с радостью присоединится, на самом деле будет лишь возобновлением, под благочестивым предлогом, неудавшейся экспедиции 1081 года.

Урбан II нашел поддержку в итальянских городах Пиза и Генуя. На протяжении двух столетий жизнь этих двух морских сообществ была ежедневной борьбой против арабского флота. Пиза дважды подвергалась разграблению, в 1004 и 1011 годах, арабскими корсарами. При поддержке генуэзцев пизанцы бурно отомстили. К 1015 году они изгнали арабов с Сардинии. В 1087 году по сигналу Папы Виктора III, предшественника Урбана II, их отряды, объединившись с отрядами Генуи, пошли атаковать Тунис. Затем пизанцы и генуэзцы захватили столицу Туниса Мехдию, куда они доставили множество христианских пленников.

Мы увидим решительную поддержку, которую пизанский, генуэзский и венецианский флоты окажут крестовому походу с помощью которого они будут снабжать армии на сирийском побережье и который поможет завоевать порты. Урбана II, который должен был понимать важность этого фактора, сопровождал на Клермонский собор архиепископ Пизы Даймберт, тот самый, который через четыре года возглавит флот в Сирии и станет первым патриархом Иерусалима. Это были факторы, о которых Урбану II немедленно пришлось задуматься для осуществления крестового похода.

Согласно его первоначальным расчетам, должна была быть приведена в движение единая армия, состоящая в основном из рыцарей юга Франции под предводительством Адемара де Монтейла и Раймунда де Сен-Жиля.

Но шок, вызванный проповедью крестового похода, oтдавался шаг за шагом, особенно на севере Франции, где мы видели графа Вермандуа Гуга Великого, брата французского короля Филиппа I, герцога Нормандии Роберта Куртгёз, сынa Вильгельма Завоевателя, графa Фландрии Робертa II.

В будущих Нидерландах на земле Империи пересеклись также пути герцогa Нижней Лотарингии, то есть Брабантa, Годфруа де Буйон, а также его братa, который оставался под французским влиянием, Балдуинa де Булонь.

Вскоре число крестоносцев стало настолько большим, что им пришлось позволить объединиться в четыре отдельные армии региональными группами. С другой стороны, энтузиазм толпы должен был вызвать в них беспорядочный импульс и, задолго до того, как были готовы регулярные войска, начать по дороге в Константинополь народный крестовый поход, которому по-прежнему было присвоено имя Петра Отшельника.

Это последнее движение вряд ли отвечало взглядам Урбана II, вся деятельность которого раскрывает тщательно продуманный план, глубокий политический гений и, не менее сильную мысль, врожденное чувство организованности; но мы не возвышаем Европу, мы не огорчаем лицо мира, не вызывая при этом переполоха… Что остается заслугой Урбана, так это, с одной стороны, идея крестового похода, с одной стороны, с другой стороны, ее успех.

К 1090 году турецкий ислам, почти полностью изгнавший византийцев из Азии, готовился перейти в Европу. Десять лет спустя не только Константинополь будет освобожден, не только половина Малой Азии будет возвращена эллинизму, но и приморская Сирия и Палестина станут франкскими колониями. Катастрофа 1453 года (падение Константинополя), которая вот-вот должна была произойти в 1090 году, будет отложена на три с половиной столетия. И все это будет целенаправленной и сознательной работой Урбана II. По жесту великого папы, преграждающего спуск реки, ход судьбы остановится и внезапно потечет вспять.

9

Народный крестовый поход. Петр Отшельник

Среди проповедников, распространявших в массах идею крестового похода, несомненно, самый известный Петр Отшельник. Как описывали нам летописцы, с его невысоким ростом, худощавостью, смуглым лицом, одетым во вретище и едущим на осле из города в город, из деревни в деревню, чтобы умолять население взять крест.

Его пылкое и резкое красноречие будоражило толпу, и его жизнь уже была искажена легендами. Разве не было сказано, что он однажды совершил паломничество к Гробу Господнему, где во сне Христос приказал ему пойти к Папе с целью освобождения Иерусалима? Таким образом, фигура скромного отшельника, который в своем рвении и энтузиазме посвятил себя реализации папского проекта, в некоторой степени заняла место фигуры самого Урбана. Опасность заключалась в том, что его действие также заменит действие Папы.

Мы видели, как тщательно обдумывались решения Урбaна, как во всем его поведении проявлялся глубокий политический смысл. Теперь, голосом Петра Отшельника, народные массы, мужчины, женщины и дети, без предварительного устранения некомбатантов, не дожидаясь, пока Урбан II успеет организовать их и руководить ими, не дожидаясь армии баронов, двинулись в сторону Константинополя.

Из Берри, где Петр Отшельник начал свою проповедь, из Орлеана, Шампани и Лотарингии, где он продолжал, движение достигло Рейна. 12 апреля 1096 г. с ним в Кельн прибыло около 15 тысяч паломников, бедняков, которые при каждом взгляде на город на горизонте наивно спрашивали, не Иерусалим ли это. Их стремление увидеть святой город было таково, что некоторые из них ушли в авангарде под предводительством простого рыцаря по прозвищу Вальтер Голяк в Константинополь, где они ждали прибытия своих товарищей. Петр Отшельник с основной частью Народного крестового похода, в свою очередь, прошел через Германию, Венгрию и Византийскую империю, но в ходе этого долгого марша он не мог насадить дисциплину среди народа.

С большим милосердием, чем благоразумием, он принял в свой отряд многих бродяг, даже людей без исповедания, даже бывших преступников, которые, взяв крест, стремились получить прощение своих проступков. Эти плохо обращенные грешники быстро вспомнили свои дурные инстинкты.

Они оказались мародерами. Так, они разграбили Семлин на территории Венгрии и Ниш на территории Византии. Вскоре они вызвали суровую реакцию византийских властей, которые убили несколько тысяч из них и остальных заключили в тюрьму в Константинополe. Петр Отшельник прибыл в Константинополь 1 августа 1096 года. Византийский император Алексий Комнин, который принял его на аудиенции, посоветовал ему с большой мудростью не переходить Босфор для борьбы с турками до прибытия дворянского крестового похода.

Он устроил товарищей Петра станом под стенами великого города, снабдив их необходимыми припасами. Но и здесь сомнительные элементы, допущенные самоуверенным Отшельником, не могли не грабить. Столкнувшись с их бесчинствами, Алексий Комнин, опасаясь за безопасность своей столицы, отправил всех паломников в Азию, где он назначил для их пребывания в ожидании прибытия баронов, цитадель Киботоса на южном берегу залива Никомедия, недалеко от греко-турецкой границы.

Когда они оказались там, к сожалению, у них было сильное искушение немедленно начать священную войну. Петр Отшельник и Вальтер Голяк, от которых соприкосновение с реальностью многому научило, стремились предотвратить это безумие. Но они оба были совершенно потрясены. 21 октября 1096 года паломники, воспользовавшись отсутствием Петра, отправились в Константинополь и двинулись на Никею, столицу Турции.

Марш выступил в величайшем беспорядке и имел эпилог, который только можно вообразить.

В трех километрах от Херека несчастные паломники были застигнуты врасплох турками. Вальтер Голяк остался среди мертвых. Из 25 тысяч человек только 3 тысячи смогли вернуться на византийскую территорию. Несмотря на плачевный конец своего снаряжения, Петр Отшельник своим рвением и верой заслужил оставаться одной из популярных фигур в истории крестовых походов.

Чего нельзя сказать о немецких эмуляторах Volkmar, Gottschalk и Emich de Leisingen. Последний был всего лишь рыцарем-разбойником, и у всех троих был уникальный способ подготовки к священной войне. Перед отъездом Эмих приступил к резне евреев в Рейнской области. Рейнские епископы взяли этих несчастных людей под свою защиту, банды Эмиха в Майнце и Вормсе взяли штурмом епископства.

Эти отвратительные действия получили заслуженное наказание. Так называемые «паломники» продолжали грабить Венгрию, король Венгрии казнил большое количество людей, а остальных разогнали. Давайте проигнорируем подонков, поднятых таким образом волной крестовых походов, и теперь проследим за самим крестовым походом, единственным, заслуживающим этого названия, – Годфруа де Бульона и его последователей.

10

Первый крестовый поход. Готфруа Бульонский, Раймунд IV граф Тулузский и Боэмунд I

В то время как народный крестовый поход, сбитый с толку неспособными или недостойными лидерами, закончился этой прискорбной неудачей, крестовый поход баронов, организованных в большие регулярные армии, двинулся к Иерусалиму.

Лидером первой группы был герцог Нижней Лотарингии, то есть Брабант, Годфруа де Бульон. В то время, когда историческая физиономия Франции и будущей Бельгии только начинала формироваться, Годфруа представляется нам первым воплощением франко-бельгийской дружбы. Разве его мать не была наследницей герцогов Брабантских, в то время как его отец был графом Булонь-сюрмер во Французском королевстве? По физическому типу он действительно северный рыцарь.

Очень высокий, с широкой грудью и сильными конечностями, но стройный и высокий, у него прекрасные черты лица, светлые волосы и борода. Доблестный воин, если он когда-либо существовал, именно он в битве при Дорилее восстановил скомпрометированную ситуацию, стремительно наступив с пятьюдесятью рыцарями на до сих пор победивших турок.

Великий охотник, как и его кузены в Арденнах, в Киликии, он будет скучать, когда его убьет огромный медведь, с которым он столкнулся рука об руку.

Его сила поразительна. Однажды в Сирии арабские шейхи, конечно, бросят ему вызов, чтобы обезглавить взрослого верблюда одним ударом сабли, и тотчас же голова животного покатится к их ногам. Его лояльность известна. Несмотря на то, что его повелитель, император Германии Генрих IV, долгое время огорчал его, он оставался верным ему в борьбе против антицезаря, вызванной папством.

Это послушание, должно быть, дорого стоило Годфруа, потому что его набожность достойна подражания. Разве окружающие его клирики не жалуются на его бесконечные молитвы, из-за которых они находят обед холодным? Во время крестового похода он будет благочестивым паломником, исполненным благодати, кротости, милосердия и христианского смирения. Традиция, как мы увидим, заставит его отказаться носить царский венец в этом Иерусалиме, где Христос носил только терновый венец.

Несомненно, как мы также увидим, что из уважения к правам Церкви на святой город он будет скромно довольствоваться тогда титулом исповедника Гроба Господня. Этот некоронованный царь Иерусалима прославится легендарной простотой жизни. Арабские шейхи, которые придут встретить его, будут поражены, обнаружив, что он сидит в своей палатке на земле, без ковров и шелковых простыней, опираясь на плохой соломенный мешок. Несомненно, этот великий светловолосый рыцарь, который, кажется, живет только ради долга, не представляет в глазах века могущественную личность своего брата Балдуинa или Боэмундa I.

Не менее верно и то, что его высокие моральные качества среди стольких баронов с более заметным характером позволили ему сыграть роль примирителя и арбитра, и именно эта роль в час окончательной победы заставит его коллеги выбрать для него высшее достоинство в освобожденном Иерусалиме. Mудрость Годфруа де Буйона почувствовалась, как только он пересек Венгрию. Венгры все еще возмущались разграблением от Народного крестового похода.

Годфруа связался со своим королем, и марш армии прошел без происшествий. С византийцами, к которым мы тогда присоединились, отношения станут более тонкими, и не только из-за деноминационного разделения между Греческой и Римской церковью. Несомненно, византийский император Алексий Комнин, один из самых искусных политиков своего времени, любезно принял на границе армию Годфруа, которую он снабжал во время перехода по своей империи.

Даже когда определенные отряды, ускользнув от контроля своего вождя, разграбили Селимбрию на Мраморном море к западу от Константинополя, император, не разгневавшись, пригласил Годфруа прийти и разбить лагерь под стенами столицы, которой тот достиг 23 декабря 1096 г. Но Алексий Комнин так хорошо принял крестоносцев потому, что он видел в них добровольных помощников, которые пришли помочь ему вернуть от турок его потерянные провинции, от Никеи до Антиохии.

Древние христианские земли, которые они таким образом собирались передать в Малой Азии, в Сирии и в Палестине, не были ли они в прошлом, иногда далеком, как Иерусалим, иногда совсем недавно, как Антиохия и Эдесса, частью Византийской империи? Вся политика Алексия Комнина, с ее чередованием лести и принуждения по отношению к крестоносцам, поэтому не имела другой цели, кроме как привлечь крестовый поход к себе на службу.

В этом духе он немедленно потребовал присяги Годфруа де Бульона. Годфруа долго отказывался. Князь Священной Империи, ушедший подчиняться Папе, сможет ли он поставить себя на службу византийскому правительству, почти греческому расколу? Затем Алексий отрезал крестоносцам снабжение, и их лагерь атаковали превосходящие силы. Годфруа, который пришел не воевать с христианами, решил сдаться. Чего бы это ни стоило ему, он пожертвовал собой ради крестового похода.

Он торжественно проследовал во Влахернский дворец, и там, в большом зале аудиенций, перед тем, как Император восседал на троне Величия, он преклонил колени и принял требуемую присягу. Он заранее согласился передать византийцам все территории, которые когда-то принадлежали им, которые он мог бы вернуть от ислама. Затем Алексий поклонился ему, поцеловал и заявил, что усыновит его. Великолепные подарки, подаренные «отцом» «сыну», – роскошная парадная одежда, драгоценные ткани, кассеты с золотыми безантами, призовые кони – скрепили это примирение.

Тем временем в Эпире высадилась вторая армия крестоносцев, армия норманнов из южной Италии, во главе с Боэмундом из Таранто. Алексий Комнин знал их слишком хорошо, поскольку уму приходилось поддерживать ужасную войну против них с 1081 по 1085 год. Это был тот самый Боэмунд, который пятнадцатью годами ранее вместе со своим отцом Робертом Гвискаром вторгся в Византию.

Империя, завоевавшая часть Македонии, напрямую угрожала Константинополю. Когда стало известно, что под предлогом крестового похода эти наследственные враги снова появляются в этом городе, в этом городе возникло большое волнение.

Именно тот маршрут, которым они следовали сегодня как крестоносцы, от порта Авлона до Верхней Македонии, был не чем иным, как тем путeм, который они прошли ранее в качестве захватчиков. Обеспокоенность византийцев понятна, особенно если вспомнить о личности Боэмунда.

Преданный сын римской церкви, но с безграничными амбициями и совершенно лишенный угрызений совести, не вызывает сомнений (событие достаточно доказывает это), что в крестовом походе норманнский принц увидел лишь неожиданную возможность осуществить восточную мечту своих предков. Потому что Боэмунд действительно принадлежит к расе тех викингов, которые спустились в конце IX века с фьордов Норвегии, чтобы поселиться в Нормандии, и которые оттуда, когда-то крестившись и получив франкистию, снова отправились в приключение, чтобы завоевать благословенные берегa Неаполя и Сицилии. Здесь, вместе с ним, приключение, еще более чудесное, вернется к берегам Азии.

И какое богатство темперамента, какой проницательный ум служат этим амбициям! Эпический солдат, до сих пор кипящий пылом морских королей и, как и они, невероятно смелый, Боэмунд с первых же сражений покажет себя капитаном, полным идей, даже лучшим военным стратегом. К тому же этот великий норманн уже полон сицилийской хитрости. Обладая двойной итальянской и норманнской хитростью, он будет чувствовать себя так же непринужденно с византийскими дипломатами, как и со своим непобедимым мечом против турок.

Византийцы, увидев его прибытие в Константинополь, опасались, что он планирует серьезный удар по городу. Конечно, его далекие амбиции оставались безграничными, но он был слишком проницателен, чтобы скомпрометировать их, а вместе с ними и шансы, которые предлагал ему крестовый поход, с самого начала предаваясь безрассудной жестокости. Чего хотели византийцы? Протокол удовлетворения, заверения на пергаменте, клятвы верности? Он даст им много!

И как только он прибыл в Константинополь, ко всеобщему удивлению, в то время как верный Годфруа де Бульон так сильно сопротивлялся выплате дани, было замечено, что Боэмунд действовал без колебаний, немедленно соглашаясь на все формальности, обещания и требуемые обязательства, то сразу стал более византийцем, чем византийцы.

Что это была за клятва, при условии, что за эту цену, как теоретический вассал базилевса, он сможет отделить себе какое-то обширное княжество в Азии – например, в Антиохии?

В этой неожиданной роли византийцы, поначалу подозрительные и недоверчивые, увидели, как он справляется на их службе с другими крестоносцами, требуя для Алексия Комнина почтения вновь прибывших, в частности графа Тулузы Раймунда де Сен-Жиля, который только что, через северную Италию, Сербию и Македонию, присоединился в апреле 1097 г. к ставке крестоносцев перед Константинополем.

Раймунд де Сен-Жиль – довольно сложная личность. Уже во время крестового похода у него были верные поклонники и безжалостные недоброжелатели. Также этот страстный южанин с беспокойным, неровным характером, полным нервозности, с чередованием энтузиазма и уныния, романтических амбиций и внезапных отказов, перепадов настроения и окончательного упорства, он бросает вызов готовым определениям. Как о солдате, о нем будут судить по-разному, так как его поведение будет сильно отличаться от битвы к битве.

После того, как он очень хорошо себя вел во время Первого крестового похода, его сердце подведет его во время анатолийской кампании в 1101 году, и он побежит ночью, бросив свою армию, чего, конечно же, не сделали бы ни Годфруа де Бульон, ни Боэмунд. С другой стороны, после этой неудачи он будет вести себя достойно в Ливане, «самостоятельно осаждая Триполи». В чем нельзя сомневаться, так это в пылкости его веры и его преданности крестовому походу. Возможно, никто не приносил такой жертвы. Боэмунд и Годфруа собирались завоевать какое-то королевство. Уезжая, он рисковал потерять одно, это прекрасное королевство на юге Франции, находившееся в то время в полном развитии и которое он оставил на произвол судьбы своих соперников, графов Пуатье.

Эта преданность христианской идее переживет в Раймунде все разочарование и негодование. Когда Иерусалим будет освобожден и другой вместо него будет провозглашен его лидером, когда по крайней мере он сам сможет, если его желание будет хорошо выполнено, мирно вернуться в свой Лангедок, он откажется со стоицизмом и, разочаровавшись в плодах своего труда, он останется в Сирии, желая, как он скажет, оставаться крестоносцем до своей смерти «по примеру Христа, отказавшегося сойти с креста».

Верно, что в начале крестового похода его религиозный энтузиазм, возможно, сочетался с огромными временными надеждами.

Разве он не был первым бароном, с которым Урбан II поделился своими планами? Не мог ли он поэтому рассчитывать на какое-то превосходство среди других лордов? Но знаток людей, которым был Урбан II, oценив его рвение, несомненно, опасался, что первенство светского лидера затмит других баронов. Поэтому Раймунд не получил общего командования, к которому он стремился, а задача согласования взглядов различных армейских командиров была возложена Папой на духовного сановника, мудрого архиепископа Адемара де Монтейла.

Более того, у Раймунда хватило духа веры, чтобы не проявлять горечи. Напротив, католическая идея не имела более ревностного защитника. Когда по прибытии в Константинополь его, в свою очередь, пригласили отдать дань уважения и отказаться от своих возможных завоеваний перед Алексием Комнином, он категорически отказался. Его римская вера взбунтовалась, как и его гордость как французского барона: Святая Земля, однажды освобожденная по инициативе Урбана II, должна принадлежать папству, а не раскольничному суверену.

Единственная клятва, которую можно было получить от Рай-мунда, – это обещание уважать жизнь и имущество императора. Другие группы крестоносцев прибыли в Константинополь, особенно франкоязычные французы. Граф Юго де Вермандуа, брат короля Франции Филиппа I – великий владыка, ценивший великолепие императорского гостеприимства, с пользой вмешался в дела своих товарищей в пользу франко-византийского соглашения.

Но после того, как он очень хорошо себя вел при Антиохии, он утомился от походa и вернулся во Францию до взятия Иерусалима.

Граф Этьен де Блуа устанет от войны еще быстрее, но вскоре он исправит эту неудачу, вернувшись в Святую Землю, чтобы найти там гибель. Напротив, граф Нормандии Роберт Куртгёз, сын Вильгельма Завоевателя, и граф Фландрии Роберт II будут сопровождать экспедицию до конца, демонстрируя непрестанно сильнейшие военные качества.

Как мы видим, армия Крестового похода, состоящая из контингентов северной и южной Франции, фламандской Бельгии и валлонской Бельгии, Священной Империи и Нормандского королевства обеих Сицилий, была международной армией. В качестве общего имени крестоносцы приняли имя франки, придав этому слову значение, которое оно имело во времена единства Каролингов, когда Галлия, Германия и Италия сформировали единую империю под эгидой Римской церкви.

Пройдя через Малую Азию, крестоносцы в соответствии с договором, заключенным с императором Алексием Комнином, начали священную войну, осадив в мае 1097 г. вместе с византийцами город Никею. Четко обозначенная цель: Никея, которая шестнадцатью годами ранее была отнята турками у Византийской империи, с тех пор оставалась столицей сельджукского султаната Анатолии, власть которого простиралась оттуда до Тельца и которую пришлось пересечь прямо, чтобы достичь Сирии.

Сочетание «франкской ярости» и византийских осадных машин, а также появление византийской флотилии в водах озера Асканиос, чтобы взять город с тыла, вынудили защитников Никеи сдаться. В тот самый час, когда франкская армия готовилась к последнему штурму, турецкие лидеры уступили место византийцам (26 июня 1097 г.).

Внезапно увидев развевающиеся на стенах византийские штандарты, несколько крестоносцев, такие как Раймунд де Сен-Жиль, выразили глубокое разочарование: они были разочарованы своей победой! Однако следует признать, что сдача Никеи византийцам соответствовала положениям Константинопольского соглашения. После падения Никеи крестоносцы намеревались пересечь Малую Азию по диагонали, идущей с северо-запада на юго-восток, по кратчайшему сухопутному маршруту из Проливов в Сирию (это маршрут, по которому «Восточный Экспресс» следует и сегодня).

Болезненный переход. Анатолийское плато представляет собой область сухих степей, оканчивающихся посередине соленой пустыней, где вопрос снабжения всегда был трудным. Чтобы справиться с этим, армия разделилась на два эшелона: первый продвигался с Боэмундом, его племянником Танкредом и Робертом Куртгёзом, второй – с Годфруа де Бульоном и Раймундом де Сен-Жилем.

Турки Малой Азии, сосредоточившие все свои силы под командованием своего султана, сельджука Кылыч-Арсланa, стремились воспользоваться этим разделением. Утром 1 июля до Дорили, нынешнего Эски-Шехира, они массово напали на армейский корпус Боэмунда. Внезапность атаки была такова, что Боэмунд, застигнутый врасплох на марше, успел только поспешно перегруппировать свои войска, чтобы противостоять атакам турецкой кавалерии, которая уже окружала его со всех сторон. В соответствии с тактикой своих кочевых предков, турецкие эскадрoны подошли издалека, опустошили свои колчаны, затем развернулись, уступая место другим бандам конных лучников. Напрасно франки, истребленные градом стрел, бросились в атаку, чтобы зацепить противника. Последний, избегая контакта, каждый раз уклонялся.

По его зову вожди бросились ему на помощь. Годфруа де Бульон прибыл первым только с пятьюдесятью рыцарями, остальные брабансонцы последовали за ним галопом. Почти одновременно на поле боя появились Гуго де Вермандуа, затем легат Адемар де Монтей и Раймунд де Сен-Жиль. В два часа дня все они вступили в бой. Прибытие этих франкских масс уже с тактической точки зрения изменило исход дня; но вдобавок Адемар де Монтей, уклоняющийся от линии высот, появился слева на турецком фланге.

Движение на правом фланге имитировали Годфруа де Бульон, граф Фландрии и Юго де Вермандуа, который, с этой стороны, тоже начал обходить турецкую армию с фланга. Под угрозой окружения, сокрушенные яростной атакой тяжелого христианского рыцарства, турки бежали, даже не успев укрыть богатства своего шатра. «Они бежали через перевалы, горы и равнины, а мы взяли их палатки с большой добычей, золотом и серебром, скотом и верблюдами». Битва при Дориле решила вопрос о силе на Ближнем Востоке более чем век.

Со времен Малазгерда и захвата византийского императора турецким султаном в 1071 году турецкая власть господствовала на Востоке. День 1 июля 1097 года объявил миру, что возникла новая сила, франкская сила, которая отныне будет преобладать. В этом отношении день Дорили, стирающий день Малазгерда, имеет в истории Азии такое же важное значение, как дни Граника или Арбелеса. За этим последовали два столетия европейской гегемонии в Леванте, два столетия, в течение которых турецкое наступление отступило не только до франкского завоевания Сирии и Палестины, но и до византийского завоевания в Малой Азии. Интересно, что франки и турки, военная раса Запада и военная раса Азии, научились уважать друг друга во время этой первой встречи.

Летописец Gesta Francorum дает нам реальные впечатления по этому поводу: «Мы должны признать военные качества и отвагу турок. Они думали, что пугают нас градом стрел, как они пугают арабов, армян, сирийцев и греков. Но по милости Божьей они не одолеют нас! По правде говоря, они со своей стороны признают, что никто, кроме франков и их самих, не имеет права называть себя рыцарем». После победы над людьми оставалось одержать победу над землей этой анатолийской степи, отрезанной скалистыми горами и где вода почти не появляется, кроме как в виде болот. Была середина июля, средняя жара – 26 градусов.

Перед франкской армией турки оставили выжженную пустыню. Их главной столицей после падения Никеи был город Иконий, ныне Конья. Франки планировали сделать это снова: они обнаружили, что он эвакуирован без каких-либо запасов. По крайней мере, миновав Ерегли, франки вошли в менее пустынную местность, приближаясь к могучим лесным массивам Тавра и Антитавра.

Верно, что переход ущелий посреди этих «дьявольских гор» представлял для армии трудности иного порядка. На этом этапе ее маршрута (это была середина сентября), чтобы было удобнее, она разделилась. Танкред, племянник Боэмунда, и Балдуин де Бульон, брат Годфруа де Бульона, спустились с отрядом на равнину Киликии, в то время как основная часть крестового похода обошла Антитавра на северо-востоке через горный регион Кайсарье, древняя Каппадокия. На этих двух направлениях франки нашли неожиданных союзников – армян.

К моменту завоевания Великой Армении турками в третьей четверти XI века часть армянского населения, спасаясь от мусульманского господства, отступила в сторону Каппадокии, Киликии, до области Эдессы, в Джезире, северо-восточная Сирия. Если на Киликийской равнине и в Каппадокии эта армянская иммиграция не смогла помешать стране, в свою очередь, подвергнуться турецкому господству, то энергичные армянские лидеры прочно обосновались в орлиных гнездах Tавра, а также в Мелитене, Малатья, и до Эдессы, нынешней Орфы, где чудом мастерства и доблести они сохранили, в то же время, что и христианская вера, свою политическую независимостьь.

Прибытие крестоносцев принесло этому героическому христианскому миру неожиданное облегчение. Напротив, крестовый поход должен был найти неоценимую помощь со стороны армян не только потому, что они составляли для него естественных союзников против турок – союзников, знакомых с этой страной, способных предоставить франкам первоклассные разведданные, но и потому, что все восточные христиане – армянские горцы представляли сильнейшую военную стихию.

Танкред и Балдуин по прибытии в Киликию первыми воспользовались этой помощью. Армянское население Тарса сформировало с ними разведку против турецкого гарнизона, который в панике покинул это место. Также армяне приветствовали Танкреда в Адане и открыли ему двери Мамистры, нынешней Мисси (сентябрь 1097 г.). К сожалению, он и Балдуин поссорились из-за владения Киликией, и их разногласия помешали эффективной оккупации провинции. Тем временем остальные крестоносцы обошли массив Антитавра на северо-востоке до Кайсамье, где они спустились на Марах, везде встреченные с трогательным энтузиазмом армянским элементом. 16 октября они покинули Марах, чтобы войти в Сирию. 21-го «Боэмунд», вышедший в авангарде, прибыл в Антиохию.

Антиохия по прибытии крестоносцев принадлежала турецкому эмиру Яги Сияну, который был вассалом сельджукского царя Алеппо Ридвана. Если бы последний решительно пришел на помощь своему вассалу, если бы он сам был немедленно поддержан другими сельджукскими князьями, его родителями, правившими в Дамаске и Персии, задача захватчиков, несомненно, была бы очень трудной.

Средневековая Антиохия с ее четырьмя сотнями башен или бастионов и огромной оградой, защищенная с запада течением Оронта, с востока массивом Сильпиос, с севера серией болот, была одним из самых сильных мест в мире Востока. Степень этого ограждения была такова, что крестоносцы отказались от эффективной блокады. Сначала они ограничились наблюдением за северо-западным сектором, перед которым они разбили свой лагерь.

Таким образом, гарнизон на горной стороне мог свободно общаться с мусульманской Сирией и, таким образом, снабжать город, в то время как христианский лагерь начал страдать от голода. К счастью для осаждающих, ссоры парализовали турок. Эмир Антиохии Яги Сиян оставался в плохих отношениях со своим соседом и повелителем, королем Алеппо Ридваном; более того, последний был в разладе со своим собственным братом, царем Дамаска Дукаком.

В результате естественные защитники осажденного города не могли согласиться на его спасение. Дамаскины были первыми, кто двинулся, но они столкнулись с сильным христианским патрулем, который контролировал сельскую местность по приказу Боэмунда и графа Фландрии, и были отброшены. Через месяц алеппинцы, в свою очередь, попытались освободить Антиохию. Боэмунд отправился ждать их между течением Оронта и озера Антиохия, позиция была выбрана очень умно, чтобы не дать турецким конным лучникам развернуться и вступить в cвою обычную стихию.

Вынужденные принять рукопашный бой на ограниченном пространстве, турки были раздавлены тяжестью франкского рыцарства. Несмотря на эти успехи, голод в христианском лагере усилился, деморализовав войска. Дезертирство и болезни уменьшили войско. Именно тогда Боэмунд зарекомендовал себя как сильный человек, единственный, кто способен вернуть армию в свои руки. Нацелившись на Антиохию, он больше, чем кто-либо, хотел взять город. Но прежде, чем приложил все усилия, он хотел вырвать у других баронов формальное обещание относительно их будущего завоевания.

В худшие дни осады, когда все привыкли видеть в нем душу армии, проницательный норманнский лидер внезапно объявил о своем намерении вернуться в Европу. Он сказал, что видел, как умирают его люди и его лошади, и что он не был достаточно богат, чтобы нести расходы на долгую кампанию. Эта замаскированная угроза произвела желаемый эффект.

Позволить такому человеку, как Боэмунд, уйти в критическом состоянии армии, было для баронов обречением крестового похода на провал. Чтобы сохранить его, большинство, несмотря на сопротивление Раймунда Сен-Жиля, дали ему понять, что как только Антиохия будет взята, они передадут владение ее ему. Он только ждал этих слов. Он остался, теперь принося в Антиохию личный пыл, который должен был победить все препятствия.

Однако для него оставалась темная сторона: превосходство в правах Византийской империи. По условиям Константинопольского пакта, разве франки не взяли на себя обязательство передать Антиохию императору, как только они изгонят из нее турок? Присутствие в осаждающей армии имперской дивизии было постоянным напоминанием об этом обещании. В очередной раз Боэмунд прибег к уловке. Объявив себя лучшим другом византийских офицеров, он прибыл, чтобы предупредить их в великой тайне о предполагаемом заговоре, задуманном против них среди франков.

Византийский полководец испугался и, поблагодарив Боэмунда за его усердие, поспешил со своим войском. Как только он исчез, Боэмунд поднял армию франков против этого «отступничества»: византийцы «опозорили себя», «предали христианский мир», и крестоносцы оказались освобожденными от клятв перед империей.

Таким образом, имперская дань с Антиохии была отменена для большей выгоды энергичного норманнского лидера. Более того, этот человек предстает перед нами исключительно остроумным. Некоторые из его военных хитростей кажутся огромными, хотя и несколько грубыми шутками.

Мусульманские шпионы, замаскированные под армян, наводнили франкскую армию. Франки не не знали, как от этого избавиться. Об этом позаботился Боэмунд. Однажды вечером, во время обеда, он умолял своих поваров «приготовить жаркое» из турецких заключенных к его столу. «Мы их зарезали, – сказал летописец, – мы разделали и тушим на костре». Тем, кто спрашивал его об этих странных приготовлениях, Боэмунд, как ни странно, отвечал, что распорядок дня генерального штаба улучшился, поставив шпионов в недоумение.

На всякий случай прибежал весь лагерь. Ничего более точного: турки, должным образом приготовленные, «готовились» на сильном огне. На следующий день все шпионы в ужасе исчезли, не попросив отдыха. Помимо этих игр с несколько свирепым юмором, крестоносцы провозгласили очень проницательную и гибкую мусульманскую политику.

Ситуация поддалась этому. Затем ислам был разделен на две религиозные группы, на два враждебных «папства»: Аббасидский халифат Багдада и Фатимидский халифат Каира. Первый был признан турками, хозяевами, как мы видели, Передней Азии, второй – в Арабском царстве Египта. Таким образом, этот религиозный «великий раскол» усугублялся молчаливым противодействием рас: арабов против турок, мусульманской Африки против мусульманской Азии.

Одним из основных пунктов спора между двумя противниками была Палестина. Египетское правительство не простило туркам отнятие у него этой провинции. Когда он увидел, что они борются с франкским вторжением на Антиохийский фронт, он нашел благоприятный момент, чтобы взять их сзади на стороне Суэцкого перешейка и отвоевать заветную территорию. Очевидно, это было предательством ислама, но пост великого визиря в Каире занимал обращенный армянин, чье мусульманское рвение, по понятным причинам, было довольно прохладным.

Этот ренегат был не лучше осведомлен о религиозном энтузиазме, который толкал крестоносцев в Иерусалим. Он послал посольство к франкам перед Антиохией, чтобы предложить им молчаливый союз с разделом турецких владений в Сирии и Палестине: франкам, Антиохии и Сирии; египтянам, Иерусалиму и Палестине. Крестоносцы воздержались от отклонения этого предложения.

Хотя Иерусалим, конечно, оставался их главной целью, они приветствовали послов и поощряли их в их стремлении. Главное было способствовать расколу в исламе и, пока Антиохия не была взята, деморализовать турок своевременным египетским отступлением из Иудеи. Лидеры крестоносцев галантно преподнесли египетскому посольству триста голов турок, убитых у озера Антиохия: небольшие подарки для укрепления союза. Так что египтяне больше не сомневались.

Так что египтяне больше не сомневались. Они напали на турок с палестинской стороны и в августе того же года (26 августа 1098 г.) захватили у них Иерусалим. Однако, чтобы положить конец Антиохии, крестоносцам пришлось превратить эту осаду в эффективную блокаду.

Генуэзская эскадра, которая, наконец, привезла осадные материалы, только что стала на якорь в устье Оронта. Боэмунд и Раймунд де Сен-Жиль пошли установить с ней связь, но антиохийский гарнизон воспользовался своим расстоянием, чтобы попытаться совершить убийственный выход из лагеря. Среди защитников лагеря распространилась паника: сообщается, что товарищи Боэмунда и Сен-Жиля убиты.

Годфруа де Бульон был восхитителен: «Господи, если эти слухи верны, если эти нелояльные собаки убили наших товарищей, мы должны только умереть, как они, как хорошие христиане и как люди чести. Или, если Христос хочет, чтобы мы снова служили Ему, давайте отомстим за смерть этих храбрых людей!» В соотвтстсвии со своиму словами, он напал на турок и бросил их в реку. Именно тогда Боэмунд лично и в большой секретности получил предложения от жителя Антиохии, ренегата-армянина по имени Фируз, который, возмущенный турками, предложил свое посредничество франкaм.

Туловище упало на землю, а таз и ноги висели на скачущей лошади. Прибытие осадных материалов позволило построить вокруг Антиохии ряд укреплений, благодаря которым блокада стала эффективной. Именно тогда Боэмунд лично и в большой секретности получил предложения от жителя Антиохии, ренегата-армянина по имени Фируз, который, возмущенный турками, предложил свое посредничество франкaм.

Веселый Боэмунд не забыл своих личных амбиций. Он созвал других баронов и холодно объявил им, что у него есть средства передать им Антиохию, при условии, что все они однажды торжественно откажутся от него, прежде чем они потеряют свои права на город: «Если вы откажетесь от этого условия, найдите другой способ захватить Антиохию: я с радостью уступлю свою долю тому, кто добьется успеха!» Эта речь, полная саркастической иронии, была тем более едкой, когда мы узнавали о приближении огромной турецкой армии. Если он прибыл до падения города, крестоносцы были потеряны.

Предложение Боэмунда представляло для них последний шанс на спасение. Самые упорные соглашались. Боэмунд, соглашаясь с таинственным Фирузом, уладил все детали помощи. Вечером 2 июня осажденные были обмануты притворным маневром на берегу реки, после чего армия ночью перегруппировалась перед башней горы Сильпий, где Фируз ждал Боэмунда. Незадолго до четырех утра начался подъем на башню.

Все соседние башни тоже были обысканы в полумраке, предшествующем рассвету. Как только наступил день, франки, спускаясь со склонов горы Сильпий, массово ринулись через город, приветствуемые как освободители армянскими, греческими и сирийскими элементами населения, которые присоединились к ним в истреблении турок. Что касается эмира Яги Сияна, когда он увидел пурпурное знамя Боэмунда, висевшего на стене, он потерял храбрость и убежал через сельскую местность, где он упал с лошади, сломав ногу. Прикончил его армянин.

Антиохия была взята, что было как раз вовремя. На следующий день великая турецкая армия, посланная сельджуками из Персии, которой командовал эмир Мосула Курбука, появилась на Оронте. Положение франков было трагичным. От осаждающих до осажденных, они теперь были заблокированы в Антиохии турками, которые не пропускали никакие припасы. Голод в городе становился невыносимым. Тот, кто находил мертвую собаку или кошку, ел их с большим удовольствием. Хуже всего было то, что измученные нехваткой еды франки пренебрегли наблюдением за стеной. Только Боэмунд с бешеной горечью оставался непоколебимым.

Ночью при свете факелов он обстреливал улицы, чтобы застать врасплох дезертиров и предателей. Солдаты, падая от голода и усталости, оставались в домах, вместо того, чтобы идти к валам. Однажды вечером, чтобы заставить их вернуться на свой сторожевой пост, ужасный вождь норманнов, не колеблясь, поджег город. Перед грозным пламенем несчастные были вынуждены толпами выходить на улицы; там они нашли Боэмунда, который с мечом в руке гнал их к крепостным стенам. Было подожжено несколько кварталов, но турецкое нападение было остановлено.

Однако, чтобы поднять боевой дух армии, требовалось чудо. Произошло чудо. Это было открытие Святого Копья. После видения провансальский паломник Пьер Бартелеми эксгумировал его 14 июня под плитами одной из церквей в Антиохии. Франки, которые вчера едва могли защищаться за стенами, внезапно почувствовали себя настолько возбужденными, что перешли в наступление. 28 июня, на рассвете, Боэмунд вывел армию перед воротами моста и начал развертывать ее на равнине. Если бы Курбука напал на него во время этой операции, все могло бы обернуться плохо. Но турецкий капитан в своей глупости предпочел расправиться со всей франкской армией, чтобы уничтожить ее одним махом.

Боэмунд, довольный этой ошибкой, имел время методично расставить свои эскадрильи: первый корпус состоял из французов и фламандцев с Гуго де Вермандуа и графа Роберта, второй – из брабансонов с Годфруа де Бульон, третий – из рыцарей Нормандии с Робертом Куртгёзом, четвертый – французов юга с Адемаром де Монтейлом, пятый – норманнов Италии с Танкредом и самим Боэмундом. Все более дурно вдохновленный, Курбука, вместо того чтобы прибегнуть к обычной турецкой тактике преследования со стороны конных лучников, ждал мощной атаки одетых в железо рыцарей, которые сокрушили все.

На мгновение он подумал о том, чтобы исправить ситуацию, разгромив франкскую армию. Боэмунд, поняв его замысел, немедленно отобрал у норманнов и брабантских войск шестой корпус, который галопом бросился отбивать турецкую армию с тыла. Затем разгром турок стал всеобщим. Курбука загоняя коней бежал в Алеппо, а затем в Мосул. Чтобы не дать основной части турецкой армии время для побега, Боэмунд, не позволив крестоносцам разграбить вражеский лагерь, повел их в неослабевающей погоне за беглецами. И только вернувшись из этой яростной погони, он позволил своим людям грабить турецкие палатки. Добыча была огромной.

Поражение турок, которое освятило окончательное завоевание Антиохии франками, началось, как мы видели, 28 июня 1098 года. Однако не раньше 13 января 1099 г. крестоносцы возобновили свой поход к Иерусалиму. Фактически армию, измученную таким количеством испытаний, нужно было восстанавливать. Затем возобновились споры за владение Антиохией.

Если бы другие вожди крестоносцев, в соответствии со своим обещанием, легко передали Боэмунду различные сектора города, занятые их войсками, если бы верный Годфруа нашел совершенно естественным, что норманнский лидер после стольких оказанных им услуг стал принцем Антиохии Раймундом де Сен-Жиль отказался уступить район, в котором поселились его жители Тулузы.

В некоторых случаях тулузены и норманны едва не дрались. Эти разногласия парализовали крестовый поход. Армия давно отдыхала, время шло, а бароны все еще ссорились. После Антиохии речь шла о Маарет ан-Номан, еще одном месте в Сирии, которое только что было взято и за владение которым боролись Боэмунд и Сен-Жиль. Столкнувшись с такой демонстрацией феодальной жадности, толпа паломников наконец взбунтовалась. Чтобы наделить баронов новыми вотчинами или освободить гробницу Христа, по призыву Папы они взяли крест? 5 января 1099 г. в Маарет-ан-Номан вспыхнул настоящий бунт.

Летописец в поразительных фразах передал нам возмущение этих «бедных», этих «простых» людей, единственно сохранивших идеал первых дней: «Что! ссоры из-за Антиохии, ссоры из-за Марры, везде, где Бог дает нам, борьба между нашими князьями! Ради Марры, давайте избавимся от предмета спора, разрушив город!» Сразу же, несмотря на офицеров графа Тулузы, паломники бросились в город и снесли его. Это святое негодование достигло своей цели. 13 января Раймунд де Сен-Жиль, глубоко тронутый этим напоминанием о клятве Клермона и ясно продемонстрировав, что он возобновляет прерванное паломничество, покинул Маарет ан-Номан босиком южным маршрутом – маршрутом в Иерусалим.

Благодаря своей южной горячности он теперь перешел от худших феодальных дрязг к самому пылкому религиозному рвению. Тогда роль лидера толпы, общающегося с ними в едином идеале, радовала его. Наконец, его амбиции, разочарованные перед Антиохией, привели к успеху здесь, и его воображение уже загорелось. Боэмунд в своей норманнской жадности, чтобы не потерять Антиохию, отказался последовать за крестовым походом.

Сам Годфруа де Бульон, раздраженный всеми этими ссорами, к которым он не был виноват, удалился в Эдессу со своим братом Балдуином и Робертом Фландрийским.

Этот недостаток его спутников беспокоил графа Тулузского. Он уже видел себя входящим, как одним из лидеров крестоносцев, в Иерусалим и наслаждавшимся бессмертной славой. Марш крестоносцев из Маарет-ан-Номана в Иерусалим был относительно легким. Страна была разделена между небольшими арабскими эмирами, которые, не в силах противостоять франкской армии, стремились получить ее благосклонность, внося свой вклад в ее снабжение.

В частности, это имело место в Чайзаре и Триполи, что не помешало вспыхнуть боевым действиям из-за различных второстепенных мест в эмирате Триполи. Эти военные действия принесли непредвиденное преимущество. Годфруа де Бульон и граф Фландрии, услышав о войне, немедленно присоединились к нему. Они прибыли в нужное время, потому что теперь Сен-Жиль, расположенный на этой красивой ливанской ривьере, где только что был оккупирован Тортос, чувствовал себя спасенным своими территориальными амбициями. Годфруа де Бульон с большим трудом оторвал его от завоевания Ливана и продолжил с ним по финикийскому выступу марш к Иерусалиму. Перед Бейрутом, перед Тиром, перед Сен-Жан-д’Акр местные эмиры, напуганные приближением крестоносцев, легко снабдили их необходимыми припасами. Между Арсуфом и Яффой они покинули побережье, чтобы пересечь засушливое плато Иудеи по тропе, ведущей к Иерусалиму. Гастон де Беарн и Роберт де Фландр, спущенные на воду разведчиками, первыми вошли в Рамлу, эвакуированную мусульманами. Около Эммауса Годфруа де Бульон послал своего кузена, Балдуина дю Бур и Танкреда с сотней всадников, чтобы продвинуться к Вифлеему.

Проскакав всю ночь, маленький отряд на рассвете достиг Вифлеема. Когда местные христиане узнали франков, это был взрыв радости. Все они, как греческие, так и сирийские, вышли в процессии со своими крестами и своими Евангелиями, произнося торжественные псалмы, приветствуя этих освободителей. Итак, у него был неожиданный день торжества креста на полумесяце! Все эти бедные люди после более чем четырехвекового угнетения со слезами на глазах целовали руки грубых рыцарей. В сопровождении праздничных людей Танкред и его спутники отправились в церковь Рождества Христова. «Они увидели ясли, где отдыхал кроткий ребенок, которым были созданы небо и земля. Жители из благодарности взяли знамя Танкреда и установили его на вершине базилики Богородицы. Покидая Вифлеем, Танкред встретил Гастона де Беарна, который с тридцатью рыцарями прибыл на разведку окраин Иерусалима. Во вторник, 7 июня, вся франкская армия увидела купола священного города. Когда они услышали это имя: Иерусалим, они не могли сдержать слез и, упав на колени, они возблагодарили Бога за то, что он позволил им достичь цели их паломничества, святого города, где Господь хотел спасти Мир. Как же трогательно слышать рыдания, исходившие от всех этих людей! Они продвигались дальше, пока стены и башни города не стали совершенно отчетливыми. Они с благодарностью подняли руки к небу и смиренно поцеловали землю. Иерусалим, как мы видели, десятью месяцами ранее был взят у турок египетскими арабами. Последние, узнав о приближении крестоносцев, поспешно привели его в состояние обороны с сильным гарнизоном, частично состоящим из суданцев. Лидеры крестоносцев разделили атакующие секторы: Роберт Нормандский в северном секторе, обращенном к воротам Дамаска, Роберт Фландрийский напротив нынешнего Нотр-Дам де Франс, Годфруа де Бульон и Танкред в западном секторе, лицом к воротам Яффы и цитадели, Раймунд де Сен-Жиль наконец-то на юге, на горе Сион. Была середина июня. Жара была палящей. Не хватало воды, припасов тоже, а как без осадных машин атаковать такое сильное место? Наконец, в Яффу прибыла генуэзская эскадра с продовольствием и снаряжением. Гийом де Сабран с несколькими эскадронами отправился установить с ним связь, и можно было приступить к строительству гигантских лестниц и мобильных деревянных башен, с которых возвышался вал. Гастон де Беарн выделился в этом случае как инженер.

В ночь с 9 на 10 июля Годфруа, Роберт Фландрский и Роберт Нормандский перевезли свои машины лицом в северо-восточный сектор, от ворот Сент-Этьен (нынешние ворота Дамаска) к потоку Кедрон. 14-го начался штурм, поначалу безрезультатный.

В египетском гарнизоне был ужасный греческий огонь, которым он залил катящиеся башни нападавшего. Атака возобновилась утром 15 числа в пятницу. Годфруа удалось поднести свою деревянную башню к самой стене, которую он покрыл свежей шкурой животных, чтобы защитить от огня. Он занял свое место на верхнем этаже со своим младшим братом Эсташем де Булонь. Около полудня ему удалось перебросить через стену пешеходный мост. Он бросился туда с Эсташем и двумя рыцарями Турне. В то же время лестницы, установленные со всех сторон, уступили место скоплениям франкских солдат, так что стена с этой стороны была полностью взята, а защитники бежали в сторону мечети Аль-Акса, Храма Соломона, где они укрылись.

Покорение мечети произошло только ценой новой, еще более ожесточенной борьбы: «Мы шли туда в крови по щиколотки. Танкред и Гастон де Беарн побежали захватить соседнее мусульманское святилище, Куббат-эс-Сахра, или мечеть Омара. Они нашли там другие мусульманские толпы, которые умоляли о пощаде. Рыцарский победитель, Танкред взял этих несчастных под свою защиту, оставив им свое собственное знамя в качестве защиты. К сожалению, в одночасье или на следующее утро новые волны франкского нападения убили этих пленников.

Великой была ярость норманнского вождя, когда он узнал о возмущении, нанесенном его знамени, отказе от своего слова, а также о потерях, которые он понес в результате резни этих пленников, за которых он справедливо ожидал выплаты хорошего выкупа. В южном секторе, самом сложном, правда, граф Тулузский встретил большее сопротивление. Лишь во второй половине дня 15-го, когда защитники Храма, спасаясь бегством перед Годфруа, отступили с этой стороны под защиту цитадели, Раймунд де Сен-Жиль, в свою очередь, смог войти на площадь.

Египтяне, зажатые между массами франков, спускавшимися от Храма на северо-восток, и теми, кто вместе с Сен-Жилем поднимался с юга, в недоумении развернулись. Сен-Жиль побежал к цитадели, «Башне Давида», как они ее называли, которую губернатор дал ему под обещание отвести гарнизон. Это обещание Сен-Жиль благородно сдержал. Он послал эмиру эскорт, чтобы защитить его до Аскалона. К сожалению, далеко не везде этому примеру последовали.

Конечно, мы можем объяснить кровь, пролитую в уличных боях, даже ужасные сцены в Храме, поскольку мусульмане превратили это здание в цитадель сопротивления.

Но хотя число жертв мусульман было сильно преувеличено, ярость, присущая любому нападению, сохранялась здесь слишком долго. «В городе была такая резня врагов, такое кровопролитие, что сами победители были поражены ужасом и отвращением». Так говорит не кто иной, как великий архиепископ Тирский Вильгельм, неспособный скрыть свое неодобрение как христианин, а также свою вину как государственного деятеля. Ибо, с этой последней точки зрения, эксцессы 15 июля явились серьезной ошибкой. Приморские города, от Бейрута до Арсуфа, накануне были готовы договориться о своем подчинении. Напуганные теперь тяжелым положением мусульман в Иерусалиме, они упорствовали в отчаянном сопротивлении… Однако христиане наконец стали победителями 15 июля. В тот же вечер того дня они поднялись к Гробу Господню. «Они вымыли руки и ноги, сменили окровавленную одежду на новые платья и босиком пошли по святым местам». Ярость боя улеглась. У этих грубых людей после стольких испытаний и опасностей не осталось ничего, кроме огромных религиозных эмоций. Они спешили, обливаясь слезами, по мучительному пути «и нежно целовали то место, куда ступила нога Спасителя мира».

Местные христиане, пришедшие им навстречу процессией, познакомили их с Гробом Господним среди гимнов благодарения. Там они все бросились лицом вниз, раскинув руки. «Каждый еще верил, что видит перед собой распятое тело Иисуса Христа. И им также казалось, что они находятся у ворот небесных.

Мы спустились на землю, чтобы организовать завоевание. Кто станет главой нового франкского государства? Среди высоких баронов, которые участвовали в захвате Иерусалима, граф Фландрии и граф Нормандии хотели вернуться в Европу. Присутствовали только Раймунд де Сен-Жиль и Годфруа де Бульон. Нет сомнений в том, что Раймунд был тем, кого мы бы сейчас назвали самым ярким кандидатом. У него была собственная политика, основанная (в этом отношении он полностью изменился) на византийском союзе. Окончательный успех был во многом его работой, поскольку именно он шесть месяцев назад, до Маарет ан-Номан, возобновил крестовый поход. Похоже, что этот король южной Франции, если бы он получил корону Иерусалима, немедленно образовал бы прочную сирийскую монархию, хотя и был бы вассалом византийцев. Несомненно, это именно то, что напугало других баронов. Возможно, они предложили ему престол, но с такими ограничениями, что он, нервничая, отказался. Мы также знаем, что Роберт Фландрии и Роберт Нормандский поддерживали против него Годфруа де Бульона.

Годфруа хотел власти гораздо меньше, чем он, и его избрание действительно было против его воли. Но все в нем привлекало голоса. Его храбрость при штурме Иерусалима была потрясающей; в то время, когда большинство крестоносцев подумывали о возвращении в Европу, кто лучше этого великого солдата с уменьшенными силами мог обеспечить продолжение завоевания? Он был таким же терпеливым и покладистым, как Раймунд был упрямым, вспыльчивым и мстительным.

Именно здесь Вильгельм Тирский рассказывает упомянутый выше пикантный анекдот. Прежде чем принять решение, бароны провели тайное расследование окружения Годфруа, его характера и вкусов. Допрашиваемые таким образом клирики его часовни жаловались лишь на его чрезмерную набожность, на его бесконечные остановки в церкви, после которых еда находила их холодной или пережаренной.

В устах герцогских капелланов упрек, видимо, был очень серьезным. Напротив, бароны были наставлены этим, и это было, уверяет нас с улыбкой архиепископ Тира, одной из причин, по которым было принято решение об избрании Годфруа. Несомненно, был сделан вывод, что этот коронованный монах будет любезным государь. Фактически новоизбранный даже не принял королевского титула. По преданию, он с величественным смирением отказался надеть золотой венец, так как Христос носил только терновый венец. Он сам удовлетворил достоинство на редкость скромнее, исповедника Гроба Господня. Для этого великого христианина единственным царем Иерусалима был Христос или Наместник Христа, римский понтифик. В Иерусалиме он был только регентом от имени Церкви. Но этот благоговейный сын Церкви оказался на поле битвы львом, и те, кто избрал его как лучшего, способного защитить Иерусалим от наступательных возвращений ислама, увидели истину. Не прошло и двадцати дней с момента взятия города, когда мощная египетская армия во главе с самим визирем ворвалась в Палестину. Положение франков было очень серьезным; их силы были рассеяны; Танкред сражался с Наблусом; Раймунд де Сен-Жиль, разъяренный своим выселением, надулся и устремился в сторону Иордана. Что бы произошло, если бы египтяне напали прямо на Святой город? Но они задержались под Аскалоном, поскольку Годфруа стремительно двигался, вспоминая всех своих товарищей по оружию.

Раймунд де Сен-Жиль сначала сопротивлялся, затем, столкнувшись с неминуемой опасностью, сплотил христианскую армию: общая опасность реформировала франкскиe силы и, вольно или невольно, создала монархию. Однако, у франков было всего одна 1200 кавалерии и около 9 тысяч пехоты, в то время как египетская армия была в пять раз больше. Тем не менее Годфруа де Бульон вышел навстречу врагу. 12 августа, на рассвете, он оказался в пределах видимости египетского лагеря, между Аскалоном и морем, и немедленно приготовился к бою. Сам он командовал левым крылом, направленным к Аскалону. Танкред, Роберт Нормандский и граф Фландрии ехали в центре, а Сен-Жиль – на правом крыле со стороны берега.

Внезапностью нападения египтяне были полностью удивлены. «Они готовились сесть на лошадей и надеть оружие, но франки не дали им на это времени». Роберт Нормандский, увидев знамя визиря, бросился к знаменосцу и застрелил его. Танкред напал на египетский лагерь. Через несколько минут арабская армия была разгромлена. Некоторые из беглецов укрылись в лесу сикомора, где и подожгли их. Остальное было выброшено в море. После такой победы франки могли захватить прибрежные города. Их разлад снова парализовал их. Защитники Аскалона хотели сдаться: вместо того, чтобы увидеть, как победа идет на пользу Годфруа, Раймунд де Сен-Жиль приказал им держаться.

Это место первостепенной важности, ключ к Палестине на египетской стороне, которое франки могли легко аннексировать еще в 1099 году, не будет захвачено ими до 1153 года, после того как они причинили им бесконечный вред. Годфруа, несмотря на его терпение, был так рассержен, что чуть не напал на лагерь Тулузы. Графу Фландрии удалось его умилостивить, но баронам пора было разойтись. Граф Тулузский, полный негодования после стольких непризнанных разочарований, отправился на север, вдоль побережья Ливана, в Латакию, где мы и найдем его.

Роберт Нормандский и граф Фландрии не без волнения попрощались с Годфруа, которого им больше не предстояло увидеть. Он остался один, с горсткой людей, в покоренной Иудее, посреди мира врагов. Он умолял двух князей не забывать его, когда они вернутся во Францию, чтобы поспешно прислать к нему подкрепление.

Из стольких баронов, которые покинули Европу ради освобождения Святых мест, Годфруа де Бульон оставил с собой для защиты своего завоевания только норманнского принца Танкреда. Солдат, столь же пылкий и смелый капитан, как его дядя Боэмунд, Танкред привнес в свою страсть к завоеваниям больше относительной морали и преданности, чем он. Намного моложе Годфруа, он согласился служить по его приказу и верно служил. Именно Танкред покорил Галилею, начиная с места Тверии, которую Годфруа уступил ему как вотчину.

«Он держал землю так хорошо и так мудро, – сообщает нам летописец, – что он был прославлен Богом и возрастом». Заимствуя их тактику у арабов, он возглавил настоящие восстания во вражеской стране и каждым ударом возвращал значительную добычу в Тверию и Иерусалим. Он даже прошелся огнем и мечом к востоку от Тивериадского озера, в провинции Савад, которая входила в турецкое царство Дамаск, и обложил его данью. Между двумя походами он великолепно украсил святилища Назарета.

Чуть позже ему предстояло отобрать у египтян порт Каифа. Как и личность Танкреда, личность Годфруа, кажется, произвела впечатление на арабов. Во-первых, своей простотой, которая напомнила им первых сподвижников Пророка.

Во время осады Арсуфа (мы уже упоминали этот эпизод) несколько шейхов пришли принести дань – продукты своей земли: хлеб, оливки, инжир, изюм. Они нашли Годфруа сидящим на земле, в своей палатке, на земле. Когда они увидели его таким, они удивились: «Как этот грозный принц, который пришел издалека, чтобы расстроить все дома, который уничтожил столько армий и завоевал столько стран, довольствовался ли он одним? Скромным окружением, без ковров, шелковых простыней, без королевской одежды и стражей?»

Через переводчика исповедник Гроба Господня ответил стихом Священного Писания: «Человек должен помнить, что он всего лишь прах и что он обратится в прах».

В хронике говорится, что они ушли, преисполненные восхищения. Были первые контакты, в которых католический аскетизм и мусульманский аскетизм – как однажды доказал отец Фуко – оказались гораздо ближе, чем они могли подумать. Рыцарское чувство, столь сильное среди арабских шейхов, также начало сближать их с франками. Они говорили под большими шатрами об огромной силе Годфруа. Повелитель пустыни (мы упоминали об этом эпизоде выше) захотел убедиться в этом.

Он запросил охранную грамоту, получил ее и был представлен герцогу. «Он приветствовал его луком, согласно арабскому обычаю, и спросил, действительно ли он способен разрезать, как утверждается, шею верблюда одним ударом меча. И он показал огромного взрослого зверя, которого он для этого привел с собой. Герцог вытащил меч, ударил верблюда по шее, где он был самым толстым, и разрезал его пополам так же легко, как если бы это была гусиная шея. Ошарашенный бедуин перед уходом протянул вождю франков свою самую богатую посуду».

В то время как Годфруа дe Бульон в Палестине закладывал основы будущего Иерусалимского королевства, Боэмунд в Сирии заканчивал основание княжества Антиохия.

В конце концов это был его прекрасный город Оронт, объект его упорной алчности, город, который он завоевал в тяжелой битве с турками, чьих греков он искусно отвадил и с которыми, в конце концов, ему пришлось спорить из-за зависти графа Ту-лузского.

Отъезд других крестоносцев в Иерусалим в январе 1099 года оставил его мирным хозяином. Чтобы завершить свою работу, ему теперь нужен был большой морской порт, в данном случае город Лаодикий, наша Латакия. Но незадолго до этого Латакия была оккупирована ее старым противником Раймундом Сен-Жилем и передана им византийцам.

Боэмунд, не колеблясь, пошел и осадил византийский гарнизон. Мощная пизанская эскадра только что бросила якорь в Сирии под командованием архиепископа Пизы, энергичного Даймберта. Боэмунд предложил пизанцам напасть на Латакию с моря, в то время как он прижал ее к суше, что пизанцы, уже борющиеся с Византией, с готовностью приняли. Но союзники рассчитывали победить и без Раймунда де Сен-Жиля. Осада продолжилась, когда в сентябре 1099 года он, возвращаясь из Иерусалима, предстал перед Латакией.

Граф Тулузский чуть не задохнулся от негодования. Таким образом, пока он шел, чтобы освободить Иерусалим, Боэмунд, который даже не участвовал в марше по Святому городу, воспользовался его отсутствием, чтобы напасть на место, которое он, Сен-Жиль, торжественно передал византийцам! Раймон вызвал Боэмунда, чтобы снять осаду. Боэмунд приготовился сопротивляться, но пизанцы, не желая начинать свой крестовый поход с битвы между латинянами, бросили его.

Архиепископ Даймберт, узнав о прибытии южных крестоносцев, сыгравших такую большую роль в освобождении Гроба Господня, побежал им навстречу. Хроника показывает, как он «бросается на шею жителей Тулузы, молодых и старых, проливая слезы радости». Далее следуют очень красноречивые слова: «Приветствую вас, сыновья и друзья живого Бога, которые, оставив ваши семьи и ваше имущество, без колебаний рискнули вашей жизнью так далеко от вашей родины, посреди этих многих варварских народов, во славу Господа!

Никогда еще христианская армия не совершала таких подвигов!

Эта красивая речь была тепло принята. «Если вы такие христианские чувства, – ответил Сен-Жиль, – как вы участвовали в осаде христианского города?

На следующий день, когда Боэмунд удалился в Антиохию, Сен-Жиль вступил в Латакию, где знамя Тулузы гордо парило рядом с византийскими знаменами. Однако, несмотря на дефолт Даймберта, его соглашение с Боэмундом сохранялось. После того, как их планы относительно Латакии провалились, два союзника вместе совершили паломничество в Иерусалим.

21 декабря 1099 года их принял Годфруа де Бульон в Священном городе. И сразу же по инициативе Даймберта встал вопрос о патриархате.

На следующий день после взятия Иерусалима капеллан графа Нормандии Арнул Малекорн, очень умный священнослужитель, обладающий замечательным природным красноречием, но политический интриган и чья жизнь была лишена святости, был более или менее избран патриархом.

Даймберту не составило труда показать пороки таких выборов. Он низложил Арнула и назначил себя на патриарший престол вместо него. На самом деле в любом случае было глубоко прискорбно, что выбор столь важного поста был навязан местной политикой, а не оставлен на усмотрение папства.

Даймберт тоже было далеко не безупречным. Человек действия гораздо больше, чем человек Церкви, его сильной личности не хватало умеренности. Более энергичный, чем необходимо, даже более амбициозный, чем Арнул, авторитарный и хрупкий, он был обвинен во время миссии в Испании в присвоении для своей личной выгоды части сумм, предназначенных для римского двора.

Едва названный патриархом, он предложил Годфруа покинуть Иерусалим и отправиться жить, как царь без королевства, в любое другое место, которое будет завоевано мусульманами. Годфруа, без сомнения, немного удивленный, наконец уступил, по крайней мере в принципе, но измученный столькими трудностями, он умер в Иерусалиме 18 июля 1100 года, не успев выполнить свое обещание.

Даймберт чувствовал, что пришло время окончательно закрепить Иудею как патриархальное наследие. Он знал, что в этом может рассчитывать на своего друга Боэмунда Антиохийского, и писал ему об этом. Но теперь вместо союзника, которого он ждал, он собирался увидеть появление совершенно неподходящего для него гостя, родного брата Годфруа де Бульона, Балдуина де Бульон, графа Эдесского, который претендовал на право владения Иерусалимом.

11.

Основатель Иерусалимского королевства Балдуин I Иерусалимский

Балдуин Булонский, брат Годфри, был прекрасным бароном. Выше этого, к нему была применена цитата из Книги Царств о Сауле, который, когда был среди народа, возвышался над всей толпой на голову. Борода и каштановые волосы, но очень белая кожа, орлиный нос, его энергичное и мужественное лицо оказывались в центре внимания. Его выражение лица, его язык, его подход излучали нарочитую серьезность.

Его никогда не видели без плаща на плечах, да так, говорит летописец, что на первый взгляд его приняли бы за епископа, а не за рыцаря. Фактически, как и многие дворяне без наследств, он в молодости был уготован для церковного государства. Он выучил достаточно букв, как и положено молодому священнослужителю, и был зачислен в капитулы Реймса, Камбре и Льежа. Но эта практика в клирикатуре длилась недолго.

Он со временем бросил карьеру, для которой не был создан, и вернулся в cвет. Однако во время пребывания в Церкви ему всегда приходилось сохранять определенный склад ума, достоинство, чувство меры, дипломатический такт. Очень сосредоточенный на женщинах, летописец хвалит его, по крайней мере, за то, что он избегал скандала, до такой степени, что его родственники почти всегда не подозревали о его эксцессах.

Как мы увидим, Балдуин однажды стал главным бенефициаром крестового похода, первым царем Иерусалима. Но крестовый поход не очень волновал его с самого начала, по крайней мере с духовной точки зрения, а от похода на Иерусалим он отказался раньше всех ради более прибыльных операций. Уже в сентябре 1097 года, во время перехода через Малую Азию, он вместе с Танкредом покинул армию крестоносцев, чтобы лично отправиться на покорение Киликии.

Его разногласия с Танкредом привели к провалу предприятия, но Болдуин, даже не участвуя в осаде Антиохии, почти сразу же снова отказался от крестового похода, чтобы искать счастья на стороне Эдессы. Город Эдесса, ныне Орфа, к востоку от Евфрата, был тогда небольшим армянским княжеством, островом, со всех сторон омываемым турецкой волной.

Торос, армянский лидер, которому чудом удалось сохранить эту христианскую цитадель на мусульманской земле, впал в отчаяние. Он стареет; турецкое вторжение казалось неизбежным, когда до него дошли известия о победах франков. Одному из лидеров крестоносцев, нашему Балдуину, только что удалось помочь в соседнем турецком местечке Телль-Тарчер, или Турбессель. Торос обрадовался и увидел здесь провиденциальную помощь. Он пригласил Балдуина поехать в Эдессу и встретил его там как спасителя.

Очевидно, армянский князь намеревался предложить вождю франков свою плату, как наемнику, причем хорошо оплачиваемому. Но Балдуину хотелось другого. Оказавшись на месте, он поставил свои условия: поделится властью с Торосом или он оставит Эдессу, бросив город атакам турок. Торосу пришлось подчиниться. Он узнал в Балдуине своего приемного сына и своего наследника.

Согласно обряду того времени, старый армянин пропустил своего обнаженного «сына» между телом и рубашкой, прижал его к груди и скрепил их взаимное обязательство поцелуем. Далее следует очень мрачная история, которая показывает нам Балдуина в довольно неудачном свете, хотя его политические способности оказываются непревзойденными. Все эти восточные христианства были отравлены сектантским соперничеством и семейной завистью.

У Тороса были заклятые враги не только среди сирийских христиан, но и среди его собственных армянских единоверцев. Они обратились к Балдуину, предлагая сделать его единственным хозяином Эдессы, если он позволит им избавиться от Тороса. По их инициативе 7 марта 1098 г. вспыхнул бунт против старого армянского князя. Толпа осаждала его предсмертными криками в замке, поддерживая Балдуина. Очень достойно, что последний изобразил желание их успокоить, защитить своего приемного отца, выступить в роли посредника.

Фактически он пошел к Торосу и предложил умиротворить повстанцев своевременной раздачей денег. Торос, весь дрожа, протянул ему ключи от своих сокровищ, прося только, чтобы он смог удалиться целым и невредимым. Балдуин поклялся на мощах, «призвав архангелов, ангелов и пророков в свидетели». Но на следующий день, когда старик, веря его слову, тихо готовился покинуть Эдессу, люди, вооруженные палками и пиками, бросились на него и убили его.

«Привязав веревку к его ногам, они волочили его труп по улицам», и вот так, резко заключил летописец, Балдуин де Бульонь оставался единственным хозяином Эдессы. Балдуин стремился узаконить свое возвышение в глазах местного населения. Сначала он женился на армянской принцессе Арде, дочери владыки Торосa. Затем он освободил от турок соседние места, в частности Сарудж и Самосате. Таким образом, «графство Эдесса» стало прекрасным сеньором, простиравшимся от границ княжества Антиохия до порога Курдистана.

Однако эти кампании были дорогими. Рука вождя франков в железной перчатке легла на плечи богатой армянской буржуазии, требующей золота, все больше и больше золота. Многие, сожалея о своем поведении по отношению к несчастному Торосу, начали ненавидеть ужасного защитника, которого они себе предоставили. Двенадцать самых известных сговорились избавиться от него даже с помощью турок. Но у него везде были шпионы. Предупрежденный оставшимся верным армянином, он нанес сильный удар. Главным виновникам выкололи глаза в византийской манере; марионеткам просто отрезали им носы, руки или ноги, а затем выгнали.

Это были последние восстания. Армянские круги поняли, что нашли своего хозяина. Как противостоять этому необыкновенному франку, более проницательному, беспринципному, как левантиeц, более тонкому и закрытому, как араб, более жестокому и резкому в ответе, чем турок с огненными и военными способностями, превосходящими ценность Турции?

Более того, преимущества его сурового управления начали проявляться: это были порядок, безопасность, богатство, ежедневные победы над турками, которыми очень пользовались армянские дворяне. Более того, армяне, которые долгое время так сильно страдали от презрения и религиозных преследований византийцев, нашли совершенно иное отношение к себе среди суровых франкских рыцарей.

Между франками и армянами нет расовых предрассудков, нет конфессиональной неприязни. Начали множиться браки между франкскими баронами и армянскими дамами, между армянскими феодалами и франкскими дворянками.

Сам Балдуин привел первый пример, как когда-то Александр Македонский привел пример македоно-иранских союзов. Таким образом, в этом закрытом театре графства Эдесса Балдуин I показал себя бессовестным авантюристом, но также гениальным авантюристом и уже государственным деятелем высокого класса.

Казалось, что ему суждено направить экспансию франков в Дьярбекир и Месопотамию, когда 12 сентября 1100 года он получил неожиданные новости: его брат Годфруа де Бульон только что умер, и делегация палестинских рыцарей предложила ему трон Иерусалима. Но тем временем Патриарх Даймберт с помощью норманнов захватил власть. Балдуин не мог терять ни минуты, если не хотел оказаться перед свершившимся фактом. Его отношение к получению этого сообщения таково.

В кратком изложении, достойном Тацита, его капеллан Фуше де Шартр показывает его «должным образом опечаленным смертью своего брата, но еще более радостным из-за ожидаемого наследства». Его решение было немедленно принято. До этого он жил только для своего графства Эдесса, ради которого он покинул крестовый поход. Но как только он мельком увидел венец Иерусалима, он не колебался. Эта корона Давида, Годфруа не знал, что с ней делать, даже чтобы надеть ее себе на голову.

Мы хотели посмотреть, насколько это будет выгодно Балдуину! На месте он доверил графство Эдесса своему двоюродному брату Балдуину дю Бур и, взяв с собой четыреста рыцарей и тысячу пехотинцев, отправился в Иерусалим 2 октября 1100 г. Поездка из Эдессы в Иерусалим с таким небольшим отрядом была рискованным предприятием. Из Иерусалима Даймбер, как мы видели, написал Боэмунду, чтобы остановить Бодуэна на его пути, когда он пересек княжество Антиохия.

И если он преодолеет это первое препятствие, турки Дамаска будут наблюдать за ним в ущельях Ливана, чтобы сокрушить его численностью. Но удача улыбнулась дерзкому Балдуину. В тот самый момент, когда Годфруа де Бульон умирал, Боэмунд, сражавшийся на стороне Малатьи, был взят в плен турками: в то время, когда они хотели бы заставить его вмешаться в правопреемство Иерусалима, он грыз кулаки у подножия какой-то крепости в Малой Азии. Бaлдуин не был принят как враг в Антиохии, поэтому был принят там по-братски.

Он ушел через три дня и через Латакию и побережье алавитов вошел на ливанский выступ. Там его товарищей охватил страх: в любой момент на повороте дороги могла появиться турецкая армия. Половина из них бросили его. Его твердая манера поведения требовала от остальных: «Если есть трусы, отпустите их!» Но когда он прибыл в Джабалу, у него оставалось всего 160 кавалерии и 500 пехотинцев… Беспокойство, которое царило в небольшом отряде, было оправдано. Турецкий король Дамаска, подкрепленный арабским эмиром Хомса, прибыл наблюдать за Бaлдуином между Триполи и Бейрутом, в самом опасном месте дороги, в том месте, где он пересекает ущелье Нахр-эль-Кельб, недалеко от устья на берегу реки.

Засада была так хорошо подготовлена, что Балдуин должен был погибнуть. По неожиданной удаче он был вовремя предупрежден арабским кади из Триполи, который, поссорившись до смерти с дамасцами, предал дело мусульман в свою пользу. Положение франков, когда они подошли к перевалу Нахр-эль-Кельб, было не менее ужасным, особенно после того, как армия Дамаска атаковала их в лоб, они увидели, что их правый фланг преследует вышедшая арабская флотилия Бейрута.

Как драматично пишет один летописец, «со стороны моря – вражеские корабли; по морю – вражеские корабли; с другой стороны – отвесная гора; напротив вся турецкая армия. Наступала ночь, ночь мучений, в течение которой бивак продолжали преследовать мусульманские лучники. Какими могли быть размышления вокруг Балдуина его капеллана, доброго Фуше де Шартра, мы знаем. «Ах! как бы я предпочел оказаться в Шартре или Орлеане! И я был не единственным»…

На следующий день, на рассвете, Балдуин, осознав невозможность форсирования прохода, сделал вид, что отступает. Турки бросились в погоню, но в спешке, заметив сужение ливанского выступа, сначала выпустили вперед кавалерийский отряд из 500 человок, за которым на некотором расстоянии следовали пешеходы. Именно этого и ожидал Бaлдуин. Отведя этот авангард достаточно далеко, он резко повернулся и бросился в атаку.

Узость перевала не позволяла мусульманам воспользоваться своим численным превосходством для развертывания. Когда, запыхавшись от преследования, они прибыли рассредоточенными эшелонами, групповая и согласованная контратака франков сокрушила их.

Они беспорядочно бегали по узкому коридору, их паника распространилась на основные силы дамасской армии, рассредоточенные по горам, мелик Дамаскин был во главе беглецов… Путь был свободен. Бaлдуин бросился туда и через Кармель и Яффу добрался до Иерусалима. Когда он подошел к Святому городу, он увидел, что все христианское население прибыло радостной процессией с прелатами каждого обряда, поющими гимны и гимны, чтобы приветствовать «как своего господина и своего короля» наследника Годфруа де Бульон.

Спонтанно все с энтузиазмом сплотились вокруг не только не только в память о добром герцоге, который так отечески правил ими, но и потому, что эта небольшая христианская колония, затерянная посреди мусульманского мира, инстинктивно почувствовала необходимость собраться вокруг сильного мужчины. Это был выбор толпы.

Даймберт, видя, что его планы разрушаются, неохотно поклонился. Даже на мгновение опасаясь репрессий, он укрылся в церкви горы Сион, где, как мило сказал Иракл, «он был занят молитвой и в частном порядке заглядывал в свои книги».

Но Бaлдуин был слишком умен, чтобы пойти на компромисс, прежде чем он в достаточной степени утвердился на троне. Стремясь забыть о своих собственных обидах, он немедленно отправился во главе христианской армии в великую поездку через Иудейские горы к южной оконечности Мертвого моря.

Он даже двинулся на юг, к «Вал-Мойсе», нашему Вади-Муса, посреди аравийской пустыни Петри. Эта военная прогулка завершила установление авторитета Бaлдуина. По возвращении патриарх Даймберт смирился и посвятил его в цари Иерусалима. Церемония прошла в церкви Богородицы в Вифлееме в Рождество 1100 года. К этой королевской семье Бaлдуин добровольно отнесся очень серьезно, нарочно окружив ее всей восточной пышностью, придав ей почти библейское величие.

Он будет возведен на трон, одетый в плетеный золотой бурнус, его борода будет равна длине базилевса, а перед ним будет стоять большой золотой щит. Как султан, он позволит мусульманским посольствам «поклоняться» себе и будет принимать пищу перед ними, скрестив ноги на ковре. Не потому, что он тщеславен и обманут всей этой пышностью, а потому, что в новой среде, в которой он призван жить, он увидел средство управления.

Последнее сопротивление исходило от Танкреда, который, когда-то наделенный Годфруа княжеством Галилеей, не мог смириться с тем, что стал вассалом Балдуина, с которым он враждовал с 1097 года.

К счастью, жители Антиохии, все еще не имеющие лидера после захвата турками Боэмунда, тем временем предложили Танкреду регентство своего княжества. Великий франкский северный город получил там доблестного защитника, а Балдуин остался единственным хозяином в своем южном королевстве. Новый царь Иерусалима немедленно приступил к работе.

После его вступления на престол его власть едва ли простиралась за пределы стен обнесенных стенами городов, а сельская местность оставалась добычей арабских лазутчиков. Балдуин повернул против них их собственную тактику, организовав и направляя контррепрессию, которая внезапно возникла в середине сельских поселений. Такая страница его биографии прямо вызывает в нашей памяти движение одной из наших мобильных колонн во время завоевания Алжира или Марокко, других «кочевников». Однажды Бaлдуин узнал от своих наблюдателей, что в Трансиордании только что основали большой лагерь арабов со своими палатками, женами, детьми, лошадьми, верблюдами и ослами. Собрав с собой всех, кого он мог найти, он неожиданно уходит, пересекает Иордан, проскальзывает через сухое ложе долины к подходам врага и ждет «тьмы». Среди ночи он натыкается на спящий лагерь и в панике от удивления овладевает всем этим кочевым городом. Лишь несколько вождей среди арабов успели вскочить и верхом бежать. Но вот в толпе узников царю Иерусалима рассказали о молодой женщине высокого происхождения, жене могущественного шейха, которая ждет ребенка. Он подбегает, слезает с верблюда, устраивает для нее палатку с самыми богатыми подушками, какие только можно найти, и величественным рыцарским жестом, снимая королевскую мантию, накрывает молодую бедуинскую женщину, затем он прощается с ней, оставляя ей воду, еду, служанок и двух верблюдов кормить грудью будущего ребенка. Однако, как только франки ушли, шейх в смертельной тоске отправляется на поиски своей жены; он находит ее там, в роскошном окружении, в котором ее оставил Балдуин. С этого дня он поклялся в вечной благодарности франкскому князю. Мы увидим, что вскоре у него была возможность засвидетельствовать ее. Наряду с очисткой внутренних районов Палестины, главной заботой Балдуина I было завоевание портов, большинство из которых все еще оставалось в руках египетских гарнизонов. Он быстро захватил Арсуф, который капитулировал, и Кесарию, взятую штурмом (апрель-май 1101 г.).

Однако правительство Каира, не сумев смириться с потерей этих мест, сосредоточило в августе под Аскалоном мощную армию, насчитывавшую около 30 тысяч человек. Бaлдуин призвал к себе все франкские гарнизоны в стране, но когда 7 сентября он подошел, чтобы занять позицию перед Рамлой, он смог противостоять только арабским и суданским массам против 260 кавалерийских и 900 пехотных.

Чтобы сделать свою небольшую армию более мобильной, он разделил ее на пять эшелонов. Первые трое были разбиты, и именно Балдуину вместе с двумя другими пришлось возобновить битву. Истинный Крест, который нес перед ним епископ Жерар, укрепил его храбрость. Перед нападением он обратился к своему народу с короткой речью, смысл которой сохранил для нас Фуше де Шартр: «Если вас убьют, это будет венец мученичества; если ты победитель, бессмертная слава. Что касается желания бежать, бесполезно: Франция слишком далеко!»

В движении, аналогичном движению Филиппа Огюста в Бувене, король, простираясь ниц у подножия Истинного Креста, публично признался в своих грехах епископу Жерару. Затем, сев верхом на арабскую лошадь, названную «Газель» из-за ее легкости, он бросился в атаку во главе своих людей. Истинный Крест, который нес Жерар, последовал за ним. Один из египетских эмиров хотел схватить его; он был убит прежде, чем ему это удалось.

Другой эмир, бросившийся на Балдуина, был убит королем вместе со своей лошадью. Перед этими железными людьми преклонились египтяне и суданцы.

Вся мусульманская армия бежала в город Аскалон. Через несколько минут египетский лагерь со всем содержимым попал в руки франков. Балдуин под страхом смерти запретил своим людям замедлить преследование, чтобы сосредоточиться на грабежах. «Охота» не прекращалась до наступления темноты на глазах Аскалона.

Затем Балдуин позвaл и вернул своих солдат, чтобы, наконец, разделить с ними богатство вражеского лагеря. Кратковременная передышка. В мае 1102 года новая армия – двадцать тысяч арабов и суданцев – вышла из Египта и продолжила путь в Иеру-салим до Рамлы. На этот раз Балдуину, опьяненному предыдущими успехами, не хватило осторожности. Не тратя времени на то чтобы призвать к себе гарнизоны Галилеи, он отправился навстречу захватчикам только с рыцарями Иерусалима.

Только когда он вышел на равнину Рамла 17 мая, когда он обнаружил войско вражеской армии, он понял, в какую бездну его бросила его самонадеянность. Но отступать было поздно. «Не ища ничего, кроме как дорого продать свою жизнь», бросился небольшой отряд. Шок был настолько сильным, что египтяне на мгновение «изумились», полагая, что преследование царя было лишь авангардом.

Но вскоре Балдуин и его люди оказались разбиты численно превосходящим противником. Большинство его товарищей были убиты. С последней горсткой верных он укрылся в деревне Рамла, которую немедленно осадила вся египетская армия. Только наступившая ночь помешала победителям одержать победу в этой слабой защите, но было очевидно, что на следующий день король Иерусалима будет позади…

Именно тогда, по словам Вильгельма Тирского, произошло романтическое вмешательство, принесшее спасение. Ближе к середине ночи перед стеной появляется арабский вождь и просит лично поговорить с королем. Представлен таинственный посетитель: это шейх, чью молодую женщину Балдуин спас и освободил в прошлом году во время государственного переворота в Трансиордании. Рыцарский араб приходит, чтобы предупредить короля, что ему нужно бежать до рассвета, пока еще есть время. Балдуин, по настоянию своих людей, использует этот шанс. На своей лошади Газель он посреди ночи отправляется в деревню, через вражеские бивуаки. О его побеге немедленно сообщили; рой арабских всадников бросился за ним, почти все его слуги были убиты или взяты.

Только скорость Газели спасает своего всадника, который исчезает в ущельях горы. На следующий день египетские всадники предстали перед Яффой, размахивая отрубленной головой Жербода де Винтинка, двойника Балдуина. Жена последнего, королева Арда, находившаяся в городе, вместе со всеми жителями поверила, что король погиб, когда 20 мая, к всеобщему удивлению, у берега появилась лодка, на которой возвышалось трясущий ветром личное знамя Балдуина.

После двух дней блуждания по горам Балдуину действительно удалось добраться до Арсуфа, откуда смелый английский капер по имени Годерик согласился доставить его морем в Яффу. Египетский флот двигался в открытом море. Чтобы успокоить защитников Яффы издалека, что они могут видеть лодку, Балдуин повесил королевский штандарт на вершине мачты, но при этом зрелище вражеская эскадра бросилась вперед, чтобы схватить его. К счастью, море было неспокойным, ветер дул с севера, благоприятствуя Годерику и останавливая египетские паруса, так что королевский барк, маневрирующий во время шторма, мог беспрепятственно войти в гавань.

Прибытие «воскресшего» Балдуина показалось защитникам Яффы чудом. Это было похоже на то, как утренняя звезда объявила о приближении дня. В то же время франкское рыцарство Галилеи прибыло на землю под предводительством своего лидера Юга де Сен-Омера, отца Тверии. В конце концов христианская эскадра из 200 кораблей прибыла в Яффу во время великого паломничества со многими английскими, французскими и немецкими рыцарями. Восстановленная армия франков вскоре оказалась в состоянии возобновить наступление.

27 мая Балдуин неожиданно атаковал египетскую армию между Яффой и Аскалоном, на этот раз добившись полной победы. Было решительно восстановлено превосходство франков над египетскими войсками. В 1104 году Бaлдуин воспользовался круизом генуэзской эскадры, чтобы захватить из Египта морской город Сен-Жанд’Акр, которому суждено было стать крупнейшим христианским портом в Леванте (26 мая 1104 года). В следующем году правительство в Каире сделало последнюю попытку.

Его армия двинулась к Рамле, усиленная контингентами Дамаска. Битва произошла перед Рамлой 27 августа 1105 года. «Франки издали свой боевой клич: Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat! В начале сражения турецкая конница Дамаска причинила им большой вред, изрешетив их стрелами, как это было принято у них.

Нетерпеливый Балдуин выхватил свой белый штандарт из рук оруженосца и, подняв его на расстоянии вытянутой руки, бешеным галопом бросился в атаку на турок, которых он разогнал. Затем он выступил против египетских рядов. Среди них пехота, состоящая из феллахов и суданцев, была храбро убита на месте; только арабская конница могла спастись… Оккупация палестинского побережья франками нанесла огромный ущерб внутренней торговле мусульманского мира.

Караваны между Каиром и Дамаском или Багдадом были вынуждены свернуть на тропы пустыни через борозду Идумея, чтобы пройти к югу от Мертвого моря, а затем вверх по борозде Иордана на Трансиорданской стороне. Хроники времени показывают нам один из тех караванов из Египта, которые останавливались у Иордана «в тени и тишине ночи». Но король Балдуин предупрежден наблюдателями. С шестьюдесятью всадниками он спускается в темноте к реке и удивляет караван.

Добычу составляют «одиннадцать верблюдов, нагруженных сахаром, четыре верблюда, нагруженных перцем, семнадцать – маслом и медом». Некоторое время спустя произошел важный случай: огромный караван из четырех тысяч верблюдов, возвращающийся из Аравии в Трансиорданию, захвачен англо-нормандским крестоносцем Уильямом Клитоном, внуком Вильгельма Завоевателя. Это правда, что мусульмане противопоставляли око-за око. Попавший в засаду владыка Тверии Жерве де Базош попал в плен в Дамаск.

Турецкий военачальник, правивший Дамаском, жестокий Тугтекин, предложил Балдуину освободить своего вассала в обмен на передачу Тверии и Сен-Жан-д’Акр. Балдуин, как разумный государственный человек, оставался непоколебимым: «Сколько хотите денег, более ста тысяч бесантов, если нужно! Но даже если бы вы заключили всю мою семью в плен вместе со всеми другими франкскими вождями, я бы не вернул ни один из наших городов в обмен на выкуп!»

За этот отказ Жерве был казнен стрелами на главной площади Дамаска; кожа его черепа и седые волосы были скальпированы, чтобы нести их на шесте перед эмиром, но франкские завоевания полностью сохранились. Как только христианская эскадра бросила якорь в водах Леванта, Балдуин воспользовался возможностью, чтобы напасть с его помощью на морские города, все еще находящиеся у власти в Египте. Мы только что видели, что в 1104 году во время круиза по генуэзскому острову она отправилась в Сен-Жанд’Акр.

13 мая 1110 года присутствие генуэзских и пизанских кораблей также позволило ему захватить Бейрут, а на 4 декабря с помощью скандинавской армады во главе с норвежским королем Сигурдом он заставил Сидона сдаться. К этому времени все палестинское побережье, за исключением Тира на севере и Аскалона на юге, было оторвано от Египта и прочно присоединено к Франкскому королевству.

В то время как на юге, в Палестине, Балдуин основал Иерусалимское королевство в его исторических пределах, на севере Сирии его бывший соперник Танкред, призванный на регентство Антиохийского княжества во время плена Боэмунда (1100– 1103 гг.), «также проделал хорошую работу».

Он объединил нормандское княжество на востоке с победными экспедициями против турецкого королевства Алеппо, а на западе завершил придание ему морского фасада, взяв у византийцев большой порт Латакию (конец 1102 г.). Что касается графа Тулузского, Раймунда Сен-Жильского, разочаровавшись в том, что Антиохия и Иерусалим приписываются другим, он уехал в Константинополь, чтобы посоветоваться с императором Алексеем Комнином.

Последний обвинил его в проведении через Малую Азию новых крестовых походов, прибывающих из Франции, Германии и Италии. Первый из этих крестовых походов «подкрепления» или «эксплуатации», которые после известия об освобождении Иерусалима были организованы на Западе, состоял из паломников из Ломбардии. Прибывшие по Дунайской дороге на территорию Византии, лангобарды были расквартированы недалеко от Константинополя. Их экспедиция, в которую входила толпа мирных жителей, во многих отношениях представила характер народных крестовых походов 1096 года, неудачные подвиги которых она должна была повторить.

Несмотря на возражения своих лидеров, ломбардские паломники начали грабить византийскую территорию, воровать животных и урожай, вплоть до грабежа церквей. Византийская полиция вмешалась, самые неистовые, не колеблясь, штурмовали императорский дворец Блахер. Их номинальный лидер, архиепископ Милана, сумел умиротворить их. К лангобардам присоединился другой крестовый поход подкрепления, на этот раз французы, и все приняли Раймона де Сен-Жиля в качестве лидера, который во главе с ними отправился в Азию (апрель-май 1101 г.).

Вопрос о маршруте, который следует выбрать для перехода через Малую Азию, казалось, не возникал: нужно было только следовать маршруту Первого крестового похода через Никею, Дорилею и Иконию, чьи переправы и пункты переправы были известны, чтобы спуститься, как в 1097 году, в Антиохию. Но страстная идея, зародившаяся в толпе, захватила ломбардских паломников: перед тем, как спуститься в Сирию, они должны были пойти и доставить Боэмунда.

Но Боэмунд был пленником турок в крепости Никсар, на северо-востоке Малой Азии, на другом конце полуострова, со стороны Кавказа. Следовательно, чтобы добраться до него (если предположить, что турки не повели его дальше), необходимо было пойти против Сирии, полностью отклониться от цели крестового похода, провести всю экспедицию в марше без сроков и без выхода? Именно против этого возражали бароны, начиная с Рай-мунда де Сен-Жиля. Раймунд, будучи их лидером, должен был следовать за ними. И начался длительный поход по вражеской территории. После Анкары, которая была достигнута 23 июня, они вошли в пустынные горные местности, лишенные городов и культур, где туркменская конница преследовала крестоносцев, умирающих от усталости и голода.

Они обнаружили, что их издали пронзают стрелами, и они не могут сражаться в рукопашную. Их самонадеянность переросла в уныние, а вскоре и в панику. Незадолго до Амасии турки, посчитав франкскую колонну довольно деморализованной, преградили ей путь. Лангобарды бежали. Раймунд Тулузский с французами и немцами продержался до наступления темноты, затем его сердце тоже упало, и он бежал к Черному морю со своими византийскими проводниками. Полным ходом он достиг первого порта на побережье, откуда отправился в Константинополь. Когда о его побеге стало известно в армии крестоносцев, он был генералом, который мог спасти себя.

Из 150 000 крестоносцев (как минимум) в экспедиции только несколько тысяч смогли добраться до Синопа. Все остальное было уничтожено турками или отправлено в плен (июль-август 1101 г.). Первым следствием этой катастрофы было то, что франки потеряли моральное преимущество побед Годфруа де Бульона в Малой Азии. Турки, у которых с 1097 г. был менталитет побежденных, снова почувствовали себя гази, победителями. Мы увидели это сразу же, когда тем же летом 1101 года граф Гийом де Невер с пятнадцатью тысячами крестоносцев захотел возобновить путь Годфруа де Бульона через Фригию и Ликаонию.

Прибыв в Эрегли, к востоку от Коньи, он был окружен турецкой кавалерией, и его войска, пронизанные стрелами, были почти полностью уничтожены на месте (август 1101 г.). Подобная судьба ждала и последнее паломничество шестидесяти тысяч душ во главе с Вильгельмом IX Пуатье и Вельфом IV из Баварии. Они тоже достигли Коньи, но не смогли найти там припасов, так как турки очистили их раньше них. Достигнув реки Эрегли, когда несчастные, измученные жаждой, в беспорядке бросились к берегу, турецкие лучники, появившись на другом берегу, затем на всех холмах, окружили это жалкое стадо, куда летела каждая стрела. Это была невыразимая резня (5 сентября 1101 г.).

Только несколько рыцарей спаслись. Прекрасная маркграфиня Ида Австрийская, которая ехала в баварской армии, исчезла, и никто не узнал ее судьбу: мертвая или плененная в глубинах какого-то гарема? Катастрофа в Анатолии имела очень серьезные последствия для будущего Латинского Востока. Толпы, которые пошли на бойню, после завоевания Иерусалима составили вторую волну, «волну эксплуатации», призванную закрепить успех и превратить франкские княжества Сирии в настоящие колонии.

Это подкрепление в двести тысяч человек, эту иммиграцию целого народа, франкская Сирия никогда больше не встретит. Теперь необходимо будет работать более скромно, на пониженном уровне, ограниченном возможностями момента. Граф Ту-лузский – один из виновных в катастрофе, поскольку он не мог сопротивляться безрассудству лангобардских плебеев, – будет первым, кто это поймет. После катастрофы 1101 года он больше не будет беспокойным и несколько высокомерным принцем, которого мы знали. Этот универсальный кандидат на все престолы Востока отправится основать скромное графство Прованс на ливанском побережье. Эта работа, несомненно, будет более разумной и прочной, чем его первые мечты паладина.

Верно и то, что прежде чем смириться с этим, Сен-Жиль нуждался в еще одном разочаровании. После катастрофы в Анатолии он все еще думал о том, чтобы спорить с Антиохией, с Тан-кредом, и он только что высадился в устье Оронта, когда он был взят в плен авантюристом, а затем доставлен своему сопернику. Более того, Танкред был хорошим принцем и довольно легко освободил графа, но после того, как добился от него явного отказа от любых притязаний на Антиохию.

Именно тогда Раймунд вспомнил о прекрасных землях Тортоса и Триполи, которые он однажды пересек во время Первого крестового похода. Там, между Иерусалимским королевством, окончательно перешедшим к Балдуин-де-Булонь, и княжеством Антиохия, окончательно перешедшим к Боэмунду и Танкреду, была привилегированная ривьера, которая должна была напоминать ему о границах его родного Юга. Фактически флот генуэзцев курсировал в открытом море.

Раймунд заручился поддержкой генуэзских капитанов и с их помощью напал на город Тортоса на землях арабского эмирата Триполи. 21 апреля 1102 года он захватил площадь, на которой он стал своей резиденцией, ожидая возможности взять под свой контроль собственный мегаполис региона, отныне ставший его целью, – Триполи. Эмират Триполи принадлежал семье арабских кади, более или менее теоретически выходцев из Египта, Бену Аммар, очень мудрых политиков, мудрых и образованных умов (у них была одна из самых красивых библиотек в исламе), ни в коем случае не фанатиков и которые до сих пор поддерживали вежливые отношения с франками.

Таким образом, Бену Аммар надеялся, что ураган пройдет и он сохранит свою независимость: все, что им нужно было сделать, это снабдить христианские конвои, курсирующие между Антиохией и Иерусалимом и проходящие перед их полуостровом Триполи эль-Мина, этим почти неприступным «ливанским Гибралтаром».

Ситуация изменилась, когда франкский князь навсегда обосновался в стране с твердым намерением стать хозяином и закончить там свои дни. Конечно, с Раймундом де Сен-Жилем было очень мало людей, четыреста человек по самым щедрым оценкам, но, несмотря на нынешнюю незначительность его средств, он далеко не ограничивался своим новым владением Тортосой, но и продвигал свои атаки даже под стены Триполи.

Как живописно пишет Рауль де Кан, «он осмелился осаждать этот густонаселенный город в одиночку». Добавим, что горные христиане-марониты оказали ему бесценную помощь. С их помощью, а также с помощью генуэзской эскадры он 23 апреля 1104 года захватил у жителей Триполи город Джебайль, древний Библ, Гибелет летописцев.

С Тортосом на севере и Гибелетом на юге уже были определены рамки будущего графства Триполи. В центре ему не хватало его естественной столицы, самого Триполи. Как мы уже говорили, арабский Триполи XI века, втиснутый в скалистый полуостров Эль-Мина, защищенный довольно узким перешейком, был особенно трудной добычей.

Пользуясь всеми преимуществами изолированности, обеспечиваемой морем египетским флотом и, таким образом, сообщаясь с остальным мусульманским миром, Бену Аммар ждал, пока их противник не будет разочарован. Но Сен-Жиль, чтобы продемонстрировать свою непоколебимую волю и обеспечить постоянную блокаду города, поселился напротив и построил там, на скалистом выступе над ущельем Кадича, крепость, которую он назвал Мон-Пелерин и которую мусульмане окрестили этим именем. Шато-Сен-Жиль (Калаат Санджил), крепость, которая соответствует нынешней цитадели Триполи (1103 г.).

Именно в Мон-Пелерине Сен-Жиль умер 28 февраля 1105 года. Меланхолическая судьба у этого высокого барона, который, первым присоединившись к крестовому походу, был первым доверенным лицом Урбана II, один за другим он увидел все преимущества, которые он мог ожидать от него.

Другие взяли на себя руководство великим паломничеством. Он не разделил ни одного из завоеванных великих городов, ни Антиохии, ни Иерусалима. Крестовый поход подкреплений, который он возглавил в 1101 году через Анатолию, с треском провалился. После крушения этих огромных надежд он должен был вечером своей жизни отступить на угол ливанского побережья, и там он снова исчез, не получив радости войти в землю обетованную Триполи.

Но после многих ошибок, а также многих неудач он получил высшее утешение, будучи в состоянии сказать себе, что он умирает при выполнении задания, верный своему долгу, отказавшись покинуть эту Святую Землю, где он обнаружил столько горечи, по примеру Христа спуститься с Креста. Давайте также не будем забывать во время захвата Иерусалима его гуманность по отношению к мусульманским заключенным…

Ливанское наследие Раймунда перешло к его двоюродному брату Гийому Журдену, графу Серданскому (1105–1109). Со стороны Мон-Пелерина Гийом продолжил блокаду Триполи с таким же упорством. В отчаянии лидер Бену Аммар отправился умолять о помощи турецкого атабега из Дамаска, тогдашнего халифа Багдада, предлагая им всевозможные драгоценные дары (1108).

Увы! его собеседники брали подарки, но отвечали ему только хорошими словами. А когда разочарованный эмир вернулся в Сирию, жители Триполи, устав от ожидания, сдались халифу Египта. Что касается Гийома Журдена, то, если он не мог больше, чем его предшественник, взять неприступный Триполи, он захватил, по крайней мере, в апреле 1109 года, несмотря на вмешательство дамаскинцев, важное место Арка, на северо-востоке этого города, и добавил замки Джебель-Аккара.

В то время как вдали от великой истории, на своем углу ливанского побережья Раймунд де Сен-Жиль, а затем Гийом Журден терпеливо создавали будущее графство Триполи, на севере княжество Антиохия видело самые драматические события. Мы видели, что с 1100 года принц Антиохии, вождь норманнов Боэмунд был пленником турок Малой Азии, а его племянник Танкред правил вместо него своей «принцессой». Он отчаялся когда-либо вновь обрести свободу, когда в начале 1103 года турецкие лидеры поссорились из-за его возможного выкупа. Этот выкуп его тюремщик, эмир Сиваса Гумуштекина, намеревался сохранить при себе.

Сельджукский султан Коньи, сюзерен Гумуштекина, хотел получить свою долю и перешел на угрозы. Из своей тюрьмы хитрый Норман не мог не услышать отголоска спора.

Ему удалось показать сочувствие, которое внушал ему Гумуштекин, так что в один прекрасный день последний спустился в свою темницу, чтобы посоветоваться с этим богатым на приемы умом о том, как противостоять сельджукам.

Сделка была заключена быстро. Боэмунд пообещал не только заплатить эмиру полную цену за его искупление, но и быть его верным союзником и помочь ему завоевать сельджукскую Анатолию. После чего он был наконец освобожден (май 1103 г.).

Поэтому Боэмунд вернулся в Антиохию, где Танкред, который так хорошо правил в его отсутствие, передал ему власть. В следующем году два норманнских вождя по просьбе своего соседа, графа Эдесса Балдуин дю Бур, организовали с ним большую экспедицию в мусульманский Джезир. Их первой целью было место Харран, к юго-востоку от Эдессы. Но такой шаг в сторону Багдада не мог не растрогать соседних турецких эмиров.

Некоторые из них, атабег из Мосула и ортокиды из Дьярбекира, объединили свои силы и пришли на помощь Харрану. Бой произошел на берегу Балиха 7 мая 1104 года. Турецкие эскадроны, стоявшие перед графом Эдесским, с первого момента сделали вид, что спасаются бегством. Таким образом они отвлекли рыцарство Эдессы от рыцарства Антиохии прямо в засаду, где за изгибом земли ожидал еще 1 отряд из 10 тысяч турок. В одно мгновение Балдуин дю Бур и его войска оказались в окружении. Балдуин был взят в плен, а большинство его товарищей были убиты.

На другом фланге норманны изначально имели преимущество, но, оставаясь в опасном окружении после катастрофы своих союзников, смогли вовремя освободиться только поспешным отступлением.

Турки после этой довольно неожиданной победы пришли осадить Эдессу, почти без защитников. Танкред заперся на площади, а Боэмунд побежал искать помощи в Антиохию. В ожидании прибытия этих подкреплений Танкред имел с собой лишь несколько человек, в то время как равнина была покрыта турецкими лагерями на расстоянии.

Он поступил смело, получив превосходную поддержку со стороны армянского населения, которое не хотело возвращаться под турецкое правление любой ценой.

Однако если для поддержания боевого духа жителей он изображал самое спокойное доверие, то тайно отправлял в Антиохию послание за посланием, чтобы предупредить своего дядю Боэмунда, что город находится на грани выживания.

Боэмунд, несмотря на опасности (турки Алеппо только что вторглись в его княжество Антиохию), подобрал 300 рыцарей, около 400 пешеходов и отправился в Эдессу. Но, несмотря на свою поспешность, он смог добраться туда только на седьмой день, и в это время ежедневные турецкие нападения на город становились все более жестокими.

Танкред, отчаявшийся в прибытии помощи и ожидавший, что враг каждый день достигнет крепостного вала, принял, по согласованию с армянским населением, крайнюю сторону. Лучше умереть в боях, чем продаваться на рынках ислама, – осажденные решили вообще выйти. Только эта вылазка, вдохновленная Танкредом, была подготовлена с такой же тщательностью, как и битва на открытой местности. Перед рассветом все, что было у Эдессы из людей, способных держать оружие, молча сосредоточилось за дверями. Турецкий лагерь спал, солдаты устали от вчерашнего штурма, другие были отягощены пьянством. Внезапно двери открываются, и с внезапным треском щитов на врага падает вой и звук. Сюрприз завершен; турецкий лагерь свергнут и взят. Группы бодрствующих убивают спящих, прежде чем они схватят свое оружие. Остальные в панике сбежали, тем более что в этот самый момент Боэмунд и рыцари Антиохии наконец прибыли, чтобы завершить победу.

Эдесса была спасена, но катастрофа в Харране, тем не менее, имела серьезные последствия. Это ознаменовало конец франкского завоевания Месопотамии, так же как катастрофа Красса, произошедшая на том же месте Карреса, когда-то ознаменовала конец римского завоевания. Турки Алеппо отняли у Боэмунда большую часть его владений к востоку от Оронта, а сами византийцы воспользовались этим, чтобы отобрать у него порт Лата-кии. Под этой двойной контратакой Боэмунд увидел, что его работа рушится.

Чтобы вернуть ситуацию в нужное русло, он решил обратиться за помощью на Запад. Рауль де Кан возвращает нам смысл речи, которую он затем произнес в базилике Сен-Пьер-д’Антиош перед своими верующими: «Буря, поднятая против нас, такова, что, если мы не отреагируем, все кончено с нами. Мы окружены. На востоке, изнутри, турецкое вторжение. К западу, по морю, высадка греков. Мы всего лишь горстка мужчин, которые будут продолжать уменьшаться. Нам нужно большое подкрепление из Франции.

Это то, откуда придет спасение, или ниоткуда. Я пойду за подкреплением». Он доверил Танкреду управление Антиохией и в последние месяцы 1104 года отправился в Италию. Боэмунд ушел, в его сердце была ярость против византийцев. Именно атака Византии сзади на стороне Латакии парализовала ее борьбу с турками. Византия определенно была злейшим врагом!

И все его старые обиды, все его детские воспоминания о том времени, когда он сопровождал своего отца Роберта Гвискара на завоевание Македонии, сплотили его, именно крестовый поход против Византии, который он отправился проповедовать в Италию. Из Италии он перебрался с той же целью во Францию, где был торжественно принят королем Филиппом I (сентябрь 1105 г.).

Семейные союзы скрепили их дружбу. Одна из дочерей французского короля, принцесса Констанция, была выдана замуж за норманнского принца, другая, Сесиль, была отправлена к Танкреду, «который с большой радостью женился на ней». Имея всю эту моральную и материальную поддержку, Боэмунд высадился в Эпире 9 октября 1107 г. и немедленно отправился осаждать Дураццо, великую византийскую крепость на Адриатике; но на этот раз удача юности ему уже не досталась.

Вскоре он был осажден византийской армией, бесконечно превосходящей по численности, и в сентябре 1108 года вынужден был подчиниться условиям победителей: ему пришлось признать себя вассалом императора Алексея Комнина для Антиохийского княжества, а также для других возможных завоеваний на Востоке.

Этот договор, который ознаменовал бы византийское решение крестовых походов, так и не был исполнен, поскольку Боэмунд после такого унижения своей гордыни не имел смелости вновь появиться на Востоке. Сломленный своим поражением, он некоторое время томился в Италии и безвестно умер там около марта 1111 года.

Именно Танкред основал княжество Антиохию (1104–1112). Боэмунд из-за своего неудачного балканского предприятия опустошил казну. Танкред исполняет его после короткой, но убедительной речи перед сотней самых богатых армянских или греческих купцов страны; затем, восстановив свою армию, он столкнулся с турками Алеппо в великой битве при Тизине, к востоку от Арты, 20 апреля 1105 года.

Заметив это, Танкред остановился немного раньше, чем добрался до места. «Неподвижный, как если бы он спал», он позволил туркам войти в скалистую местность и спокойно пересечь ее, но, как только они миновали ее, «словно он проснулся сразу», – заявил он. Тактика турецкой легкой кавалерии всегда была одинаковой: не ждать схватки с тяжелым франкским рыцарством, а бежать впереди него, осыпая их стрелами, затем, когда закованные в железо кони быстро уставали как и их всадники, турки внезапно разворачивались, набрасываясь на рассредоточенных и запыхавшихся преследователей и массово уничтожали их.

Но на выбранном Танкредом поле игра была окончена. Ускользнув, турецкая кавалерия упала в каменистую местность, где галопом двигаться стало почти невозможно. Сбитые с толку этим препятствием, турки спешились или разошлись. Франкские рыцари загнали их в угол скалами и устроили мясную лавку. Эта победа восстановила Антиохийское княжество на его территориях за Оронтом, включая Артах и Сермин.

В следующем году Танкред воспользовался ссорами, которые разделили арабских вождей области Апамеи на верхнем Оронте, чтобы с помощью некоторых из них захватить это важное место (14 сентября 1106 г.). Южнее он вступил в дружеские отношения с рыцарскими эмирами Чайзара, знаменитого арабского дома Бену Мункиз.

Мункидитский эмир Усама, оставивший нам отчет об этих событиях, показывает нам, как его родители и Танкред совершают нападение из вежливости, обмениваются роскошными конями и развлекаются, как эмиры, так и рыцари, гарцуя бок о бок.

Что касается византийцев, им нечего было ждать. В середине 1108 года Танкред окончательно удалил от них порт Латакию. В то же время, когда он правил Антиохией от имени Богемона, все еще находившегося в Италии, Танкред, как мы видели, управлял Эдессой вместо Балдуина дю Бур, все еще находившегося в плену у турок. По правде говоря, он мог бы без особого труда освободить Балдуина дю Бур за выкуп, но, обрадовавшись доходам прекрасного графства Эдесса, он не стал слишком торопиться, чтобы осуществить это событие.

Это был главный вассал Балдуина дю Бур, Жослен де Куртенэ, лорд Турбесселя (Телль Башер), который, как и он, узник турок, после своего искупления первым начал добиваться освобождения своего сюзерена. Балдуин дю Бур сделал все остальное, заключив тесный союз со своим тюремщиком, турецким лидером Джавали. Последний отпустил его, пообещав военную помощь – отобрать Алеппо или Мосул у других турок. Но затем Балдуина дю Бур ждал самый неприятный сюрприз: Танкред, отказался вернуть то что принадлежит ему и остался глухим к просьбам.

И только с большой неохотой он наконец подчинился (сентябрь 1108 г.). Совершенно очевидное примирение. Спустя несколько месяцев эмир Джавали, находившийся в состоянии войны со своими соотечественниками, турками Алеппо, обратился к Балдуину дю Бур и Жослен де Куртенэ, которые, верные своему пакту, пришли ему на помощь.

Со своей стороны, сельджук из Алеппо, Ридван, попросил помощи у Танкреда, который подчинился. Таким образом, было это странное зрелище борьбы франко-турецкой коалиции против другой франко-турецкой коалиции. На берегу Евфрата, недалеко от Турбесселя, даже произошло сражение между, с одной стороны, Танкредом и турками Алеппо, с другой стороны, Балдуином дю Бургом и турками Джавали, битва, в которой победили первые.

Такая ситуация через десять лет после Первого крестового похода, если она не могла не шокировать благочестивые души, по крайней мере показала, что между франкским феодализмом и мусульманским феодализмом религиозная или этническая ненависть потеряла большую часть своей силы.

В то время как регент Антиохии и граф Эдессы враждовали на севере Сирии, другие битвы между баронами также беспокоили Тулузское графство Ливана. Гийом Журден правил в течение четырех лет этим развивающимся государством с твердой надеждой увенчать его успех неизбежным захватом Триполи, когда в феврале-марте 1109 года он увидел неожиданного конкурента, своего кузена Бертрана, остававшегося в Тортосе, старшего сына Раймунда де Сен-Жиля, который пришел заявить права на наследство по отцовской линии.

Гийом, естественно, не отказался отказаться от земли, которую он защищал и расширял. Два противника искали поддержки извне. Уильям повернулся к Антиохии, где Танкред обещал помощь и защиту. Бертран, в свою очередь, обратился к королю Иерусалима Балдуину I.

Передав все дело на рассмотрение королевского трибунала, он потребовал вмешательства Балдуина, чтобы иметь возможность вернуться к своему наследству, и, более того, объявил себя в отношении этого наследства вассалом короны Иерусалима. Балдуин, вся политика которого была направлена на преобразование его иудейской королевской семьи, до этого столь ограниченной, в сиро-палестинскую королевскую семью, охватывающую все франкские земли, был не из тех, кто откажется от такого случая.

Он немедленно заявил Танкреду и Гийому Журдену, что, поставив себя под его защиту, Бертран запрещает им делать что-либо против него. Затем тоном сюзерена, который ничего не ответил, говоря «от имени всей Иерусалимской церкви», он призвал их обоих к королевской мольбе перед Триполи, не упустив возможность обвинить Танкреда в его плохих поступках, поведении по отношению к графу Эдессы.

И, считая себя арбитром всех этих франкских ссор, король объявил о своем твердом желании восстановить согласие между баронами, согласие, без которого невозможно поддерживать завоевания крестового похода. Сопоставляя дела со словами, Балдуин лично сдался Триполи.

Раздраженный Гийом Журден был готов призвать к оружию, но Танкред, более политичный и знавший, кто такой Балдуин, успокоил своего союзника. Следуя королевскому предупреждению, оба спустились в Триполи, где на их стороне выступили Балдуин дю Бур, граф Эдессы, и его вассал, лорд Турбесселя, Жослен де Куртенэ. Таким образом, высшие сирийские бароны были полностью перед Триполи, когда король торжественно воззвал, вероятно, в Мон-Пелерине.

Противникам было предложено публично изложить свои претензии. Затем король заставил их примириться, Танкред с Балдуином дю Бургом, Гийом Журден с Бертраном, а затем между ними он произнес: Наследие Раймунда де Сен-Жиля было разделено. Было решено, что Гийом Журден оставит Тортос и Арку, но что Бертран получит Жибеле, Мон-Пелерин и Триполи, как только это последнее место будет сдано.

Соглашение, однажды заключенное на этих основаниях, позволило воспользоваться концентрацией франкских войск, а также наличием мощной генуэзской эскадры из семидесяти кораблей, чтобы положить конец сопротивлению Триполи. Эскадрa помощи, посланная из Египта, не прибыла вовремя. Арабы Триполи, предоставленные самим себе, измученные блокадой, длившейся около шести лет, предложили капитулировать при условии, что они смогут либо свободно эмигрировать, либо остаться за ежегодную плату в качестве подданных франков.

12 июля 1109 года франки вошли сюда. Капитуляция была неукоснительно соблюдена королем и графом Бертраном. В одиночку на своем участке генуэзские моряки вели грабежи и резню. Несмотря на эти излишества, поскольку их поддержка была решающей, они получили широкие коммерческие привилегии от Бертрана, не говоря уже о передаче небольшого городка Жибелет (Джебайль) генуэзской семье Эмбриачи.

Таким образом было окончательно основано Тулузское графство Триполи, которое простиралось на побережье Ливана между княжеством Антиохия и Иерусалимским королевством. Согласно арбитражу, вынесенному Балдуином I, это графство должно было быть разделено между Бертраном в Триполи и Гийомом Журденом в Тортосе. Очевидно, это было источником осложнений на будущее.

«Несчастный случай», который, казалось, произошел слишком своевременно, чтобы о нем никто не просил, положил конец этой деликатной ситуации. Однажды вечером, когда между помещиками двух домов вспыхнула драка, Гийом Журден побежал их разнимать; в этот момент он получил стрелу в ребро и упал замертво. Некоторые говорили, что удар нанес Бертран, но никто не мог узнать правду или установить убийцу.

Факт остается фактом, осторожно добавляет хроника, что доля Гийома досталась Бертрану. А Фуше де Шартр, со своей стороны, заключает как философ: «Одни сокрушались, другие были очень счастливы. Бертран оставался единоличным хозяином графства, тот, кто признал себя сюзереном короля…»

Пришло время, когда под энергичной волей Бaлдуина I франкские князья объединились. Впервые после захвата Иерусалима турецкий мир был взволнован контркрестовым походом. В 1110 году сельджукский султан Персии организовал в этом духе большую экспедицию, во главе которой он поставил своего лейтенанта Модуда, эмира Мосула.

В апреле-мае 1110 удачного года Модуд пришел осадить Эдессу. При приближении турок граф Эдессы Балдуин дю Бур поспешно отправил Жослена де Куртенэ в Палестину за помощью к королю Балдуину I. Ситуация была тем более серьезной, что князь Антиохии Танкред, который, как сосед, мог оказать помощь быстрее, снова проявил недоброжелательность. Балдуин немедленно ушел, собрав все доступные контингенты на своем пути. Таким образом, за несколько недель он собрал пятнадцать тысяч человек, с которыми он появился на равнине Эдессы.

Хроника радостно описывает прибытие этой усиливающейся армии, «знамена и шлемы, пылающие в летнем солнечном свете, громкие звуки труб, весь шум стольких войск. Турки этого не ожидали. Они отступили в Харран. Эдесса была спасена, но король Иерусалима почувствовал необходимость положить конец разногласиям между франками.

В случае нового нападения турок на Эдессу им пришлось рассчитывать на помощь антиохийского рыцарства. Поэтому король пригласил Танкреда прийти, чтобы объяснить свое отступничество и, если необходимо, изложить свое недовольстве перед коллегами.

Враждебность нормандского принца была настолько сильной, что он не решился подчиниться. Он решился на давление со стороны окружающих и потому, что в присутствии турецкой угрозы более длительное отсутствие было бы равносильно измене. По прибытии он пришел поприветствовать короля и получил от него радушный прием.

Когда Балдуин затем спросил его о причинах такого отношения, он ответил, заявив о сюзеренитете Эдессы: «город всегда принадлежал антиохийскому движению». Альбер д’Экс дает нам суть ответа Балдуина I, настоящего королевского приговора, полного силы и величия: «Мой брат Танкред, то, что вы спрашиваете, неверно.

Вы основываете себя на статусе страны во время мусульманского правления, но вы должны помнить, что, когда мы отправились на священную войну, было решено, что то, что каждый из нас взял бы у неверных, он сохранит. Более того, вы назначили короля, который будет вашим лидером, защитником и руководителем в сохранении, а также в расширении завоеваний.

Вот почему я имею право от имени всего христианского мира, представленного здесь, потребовать от вас искреннего примирения с Балдуином дю Бур. В противном случае, если вы предпочитаете интриговать с турками, вы не сможете остаться с нами, и мы будем беспощадно с вами бороться!»

На этот раз Танкред определенно подчинился. К сожалению, перед лицом неизбежной реакции Турции франкские лидеры были вынуждены принести болезненные жертвы. Удерживая, конечно, все свои укрепленные города, они заставили местных христиан – армян, «греков» и сирийцев эвакуировать открытые города и сельскую местность графства Эдесса, расположенного на востоке берегa Евфрата.

Этот исход, вызванный военной необходимостью и решенный в интересах населения, был нарушен вторжением турецкой конницы, которая во время перехода Евфрата бросилась на колонны эмигрантов и уничтожила множество из них стрелами перед глазами беспомощных франков, плакавших от ярости. Танкред, разгневанный этими ужасными сценами, немедленно отомстил своим ближайшим соседям, туркам из Алеппо.

Во время карательной экспедиции он захватил два места в королевстве Алеппо, Атареб и Зердана, и вынудил турецкого короля Алеппо, а также арабских эмиров Чайзара и Хама признать себя данниками (конец 1110 г.). Однако назревал второй контркрестовый поход. На базарах Алеппо было возмущение дерзостью франков, которые перехватили торговлю между внутренними районами и побережьем и обрекли богатый караванный город на вымирание.

Не добившись энергичных действий от своего турецкого короля, несколько граждан Алеппо отправились в Багдад, чтобы устроить скандал в большой мечети в одну пятницу, в день мусульманской молитвы, потребовав против проклятых франков вмешательства халифа и султана. Демонстранты всколыхнули население, прервали службу, разорвали минбар на части, заставили запуганного халифа и султана послать армию помощи в Сирию.

И снова во главе турецких войск был поставлен Мосульский атабег, Мoдуд. Весной 1111 года вся турецкая армия пошла на испытание стен Эдессы. Укрепленное годом ранее королем Иерусалима, это место было неприступным. Затем Модуд направился в Алеппо, который намеревался сделать стержнем своей кампании против княжества Антиохия. Но тут его ждал сюрприз: король Алеппо, турок Ридван, увидев прибывшую ему на помощь столь грозную армию, первым испугался.

Франки казались ему гораздо менее грозными, чем все те соотечественники и единоверцы, которые пришли защищать его со всех концов империи сельджуков. И, отказавшись нарушить перемирие, которое он заключил с Танкредом, он закрыл ворота Алеппо перед ошеломленным Модудом. Последний был вынужден изменить свой план кампании, начав войну против франков на стороне Верхнего Оронта, где, по крайней мере, другой местный турецкий лидер, атабег из Дамаска Тугтекин, прибыл, чтобы управлять своим соединением с ним.

За это время франки завершили свою концентрацию. Вместе с принцем Антиохии Танкредом, которому непосредственно угрожали, прибыли граф Эдесса Балдуин дю Бург, король Иерусалима Балдуин I и граф Триполи Бертран, то есть всего шестнадцать тысяч рыцарей, сержантов и пехотинцев. Христианская армия заняла пост возле Апамеи, на среднем Оронте, центральной позиции для наблюдения за Сирией, Ливаном и Палестиной. Турецкая армия расположена немного южнее, в Чайзаре.

В течение нескольких недель противники наблюдали друг за другом, маршируя и поднимаясь, не решаясь полностью вступить в бой. Ограниченная акция 29 сентября 1111 г. не увенчалась успехом. Наконец, перед группой тесно сплоченных франкских сил, а также из-за отсутствия рвения сирийских мусульман, Модуд был обескуражен. Великая турецкая армия снова перешла Евфрат, но безуспешно…

Таков результат, надо признать, работы Балдуина I. Франкская Сирия, состоящая из частей, случайных индивидуальных инициатив, до смерти Годфруа де Бульона еще не имела ни общего статуса, ни сплоченности. Именно Балдуин I, сначала приняв королевский титул, а затем приняв на себя королевские функции, со всеми вытекающими отсюда обязанностями, связанными с титулом и функциями, постоянно оказывая своим вассалам услуги феодального сюзерена, навязывая им союз в лик врага действительно создал франкскую Сирию.

Кампания 1111 года ясно показала ему эту роль бесспорного лидера, федератора франкских энергий. С этого момента и до 1186 года франкская Сирия будет представлять собой единое целое, несмотря на феодальное разделение. Монархические институты, основанные гением первого Балдуина, обеспечат стране восемьдесят шесть лет стабильности. Франкская Сирия нашла своих капетингов.

Наименьшей заслугой Балдуина I было то, что он не смог своей твердостью и благосклонностью положить конец оппозиции Танкреда и сплотить этого бывшего личного противника королевской политике. Танкред стал решительным сторонником франкского согласия, когда умер в Антиохии 12 декабря 1112 года.

Танкред был истинным основателем Антиохийского княжества. По общему признанию, первая идея нормандского истеблишмента исходила от его дяди Боэмунда. Именно Боэмунд нацелился на нижнюю часть бассейна Оронта. Но его авантюрный гений постоянно отправлял его в далекие приключения, где он в конечном итоге погиб. Очевидно, что для этого внука викингов его сирийское герцогство было лишь эпизодом, ступенькой.

Для этого внука викингов его сирийское герцогство, очевидно, было лишь эпизодом, этапом, ступенькой.

То, о чем он мечтал, было не чем иным, как Константинополем, Восточной Империей. Танкред, напротив, посвятил себя исключительно Сирии. Боэмунд все еще беспокоил великих нормандских авантюристов II века, например, Руссель де Байль, сегодня владевшие огромными провинциями, завтра плененные и лишенные всего. Танкред терпеливо и ревностно он расширил свои владения от Латакии до Атареба и территориально закреплял.

Дурная милость и недобросовестность, которую он проявляет, когда ему необходимо вернуть графство Эдесса в Балдуин-дю-Бур, свидетельствуют в этом нормандце о вкусах к земле, любви к лугам и очень характерной укорененности. Подобно Балдуину I в Палестине, он на севере Сирии заложил основы прочной династической традиции, уже адаптированной к окружающей среде. Нумизматика Танкреда является здесь символом его творчества. Подписи на греческом языке; норманнский вождь изображен в костюме, который частично византийский, частично мусульманский, с широким кафелем на голове, завернутым в тюрбан.

На одной из его монет написано неожиданное название «Великий эмир Танкридос». Несомненно, этот аспект христианского эмира соответствовал той фигуре, которую норманнский завоеватель хотел представить себе в глазах своих восточных подданных. Политика примирения короля Балдуина принесла такие хорошие плоды, что в последние дни его жизни Танкреду было поручено обучить юного Понса оружейному делу, сына его бывшего врага, графа Бертрана Триполи.

Показывал ли Понс тайное восхищение очень молодой женой Танкреда, принцессой Капетингов Сесиль де Франс? И Танкред заметил это? В данном случае он этого не показал, но на смертном одре доверил Сесиль Понсу, попросив его, когда его самого уже не станет, жениться на ней. В соответствии с его последним желанием Сесиль снова вышла замуж за Понса и стала вместе с ним править в графстве Триполи.

Кажется, она принесла молодому графу в приданое – знаменитую крепость, позже названную Крак де Шевалье, крепость, которую Танкред отнял у арабов в июне 1110 года и которая с тех пор является частью графства Тулуза. Умирая, Танкред оставил княжество Антиохию одному из своих кузенов, итало-нормандскому принцу Роже Салерно.

Летописцы были несколько суровы к этому молодому человеку, женившемуся на сестре Балдуина дю Бурга, но чей пылкий темперамент не соблюдал законы брака. Уже на Сицилии все эти норманнские принцы попали под сильное влияние арабского многоженства, и это, естественно, было намного хуже в климате и обычаях Леванта.

Рожер был также норманном из-за своей «любви к наживе», но летописец, приписывающий ему все эти недостатки, вынужден признать, что «говоря честно, он был рыцарем и храбрым человеком».

Фактически никогда более величественный паладин не правил франкской Сирией. Его короткое правление (1112–1119) было всего лишь эпической гонкой от победы к победе до того дня, когда его безумная храбрость принесла ему смерть героем. Вскоре у него появилась возможность показать свою доблесть, придя на помощь королю Балдуину I.

Атабег, или турецкий наместник Мосула, Модуд, которого сельджукский султан Персии и халиф Багдада обвинили в контр-крестовом походе, не забыл о своей миссии. Потерпев поражение в 1110 и 1111 годах по вине мусульман Сирии, он вернулся к штурму в 1113 году, на этот раз обстоятельства были более благоприятными.

В мае этого года он переправился через Евфрат и прибыл, чтобы действовать в верхнем Оронте, где он соединялся с атабегом Дамаска Тугтекином.

Затем два турецких лидера вторглись в Иерусалимское королевство через Галилею, которое они жестоко опустошили. Затем, по мере приближения франкской армии, они обосновались на южной оконечности Тивериадского озера, за устьем Иордана. Узнав о вторжении, король Балдуин I обратился с настоятельным призывом к другим франкским князьям, особенно к Рожеру Антиохийскому и Понсу Триполи. К сожалению, разрушительные действия турок вызвали раздражение. Возобновив безрассудство, которое так дорого обошлось ему в 1102 году, он не хотел ждать прибытия Рожера и Понса.

С единственными контингентами Иерусалимского королевства – семьюстами всадниками и четырьмя тысячами пешеходов – он побежал навстречу туркам и поселился очень близко к ним, в Шинн-ан-Набра, недалеко от юго-западного берега озера Тверия (20 июня 1113). Турки, видя его уверенность, заманили его в ловушку. С восточного берега Иордана они послали в сторону Шинн-ан-Набра две тысячи элитных всадников.

Полторы тысячи человек устроили засаду перед Иорданским мостом; остальные пятьсот пошли спровоцировать Балдуина в Шинн-ан-Набре. Балдуин безумно бросился на них и явился устроить засаду. Он уже был в очень плохом положении, когда основные силы турецкой армии устремились через Иорданский мост и сокрушили его численностью.

Царь, который со своим знаменем в руке пытался сплотить свой народ, оказался в такой опасности, что на этот раз он снова был обязан своим спасением только быстроте своего коня. Весь лагерь, включая царский шатер, попал в руки турок. Многие из беглецов утонули в озере. Однако большинству рыцарей удалось найти убежище в городе Тверия (28 июня 1113 г.). Как и во времена Рамии, Балдуин мог видеть, в какую бездну его бросил его пыл.

Это было тем более горько, что достаточно было подождать два или три дня, чтобы получить подкрепление из Антиохии и Триполи. Рожер и Понс действительно прибыли с их прекрасным рыцарством. Честно говоря, Балдуин лояльно обвинил их в своей вине, и тогда они это заметили.

Восстановленная теперь уже в полном составе, франкская армия снова представляла собой респектабельную силу. Но, поскольку численное превосходство все еще оставалось за турками, оно было ограничено ожиданием на высотах к западу от Тверии, в то время как вражеские всадники разоряли равнину.

Хуже всего то, что арабские феллахи присоединились к захватчику в грабеже открытых городов. Балдуину, которого это испытание сделало осторожным, хватило сил в течение месяца бесстрастно наблюдать за этими провокациями. Фактически приближался август. Это было время, когда итальянские эскадроны высадились на Святой Земле для ежегодного паломничества. В тот год прибыло шестнадцать тысяч паломников, значительное подкрепление, которое должно было изменить соотношение двух армий.

Турецкая армия тоже устала от жары и нехватки еды. Модуд понимал, что кампания провалилась. Он распустил большую часть своих войск и ушел в Дамаск к своему союзнику атабеку Тугтекину (30 августа 1113 г.). Здесь происходит довольно загадочная драма, последствия которой закончились разделением связки мусульманских сил в пользу франков.

В пятницу 2 октября 1113 года, когда Модуд в Дамаске только что присутствовал на публичной молитве в большой мечети, на него напал убийца и нанес ему несколько ножевых ранений. Кто вооружил убийцу? Общественное мнение обвинило Тугтекина. Несомненно, что атабег Дамаска, привыкший принимать решения относительно суверена, должен был счесть неприятным присутствие верховного представителя султана рядом с ним. В любом случае мусульманский мир обвинил его в преступлении, и Тугтекин вскоре был вынужден заключить союз с франками.

В 1115 году султан Персии послал в Сирию новую турецкую армию под командованием эмира Бурсука с приказом провести контркрестовый поход и вернуть к повиновению мусульман Алеппо и Дамаска. Тугтекин и другие находящиеся под угрозой эмиры осознавали всю степень опасности. Восстановление власти султана над мусульманской Сирией могло произойти только через их изгнание.

При угрозе турецкой центральной власти они, не колеблясь, заявили о своей солидарности с франками. Итак, мы увидели, как лидеры мусульманской Сирии и франкские князья объединили свои силы, чтобы преградить путь армии султана. Летом 1115 года союзники встретились в районе Апамеи, на среднем Оронте, центральной точке, удачно выбранной для защиты как Алеппо, так и Антиохии, Дамаска и Иерусалимского королевства.

Это были король Балдуин I, принц Антиохийский Рожер, граф Понс из Триполи, эмиры Алеппо и атабек Дамаска Тугте-кин. Летописи любят показывать нам Тугтекина и Рожера, едущих бок о бок, «как добрых и верных товарищей по оружию». Бурсук понимал, что ему не сломить этот фронт. Он сделал вид, что бросил свое предприятие и отступил в сторону Джезира. Ничего не подозревающие союзники вернулись домой.

Он немедленно вернулся в Сирию и вторгся в часть княжества Антиохию, расположенную к востоку от среднего Оронта. Рожер Антиохийский бросился к оружию. Времени было слишком мало, чтобы на этот раз обратиться к царю Иерусалима или атабеку Дамаска. Рожер Антиохийский удовлетворился тем, что попросил помощи у графа Эдессы Балдуина дю Бур и, передав с ним Оронтов Джиср эч-Чогру, выдвинулся перед турками в убежище лесного массива Фейлуна, скрывавшего их продвижение.

Отправив одного из своих лучших рыцарей, Теодора де Барневиля, на разведку, он только что остановился, когда Барневиль снова упал на живот, объявив, что турки были очень близко к этому месту, по ту сторону леса, разбивают свои палатки в наиболее безопасном месте у подножия холма Телль-Данит. Отчет канцлера Готье отражает эпическую радость норманнской армии при известии о надвигающемся сюрпризе.

Рожер тут же подает сигнал сидя в седле: «Во имя Господа нашего, в оружие, рыцари!» Реликвия Истинного Креста была подарена эскадронам, направлявшимся к Телль-Даниту. Это было 14 сентября на рассвете. Роже скакал в центре, Балдуин дю Бур, граф Эдессы, на левом фланге, на правом – местная конница туркополов, этих гумье франкской Сирии.

Когда вся эта конница напала на них, турки в величайшем беспорядке шли к Даниту. «Армии предшествовали ее багаж и вьючные животные, войска шли за казной, держась за руки; все находились в полной безопасности, не думая, что кто-то собирается напасть на них; лагерь, подготовленный заранее, еще не присоединился к войскам; уже поставленные палатки оставались незанятыми, за исключением армейских служащих».

Франкская кавалерия, брошенная ураганом, первой упала на лагерь, почти лишенный защитников, который был мгновенно сметен. Затем она бросилась на турецкие дивизии, которые подходили последовательными отрядами в рассредоточенном порядке и были полностью застигнуты врасплох одна за другой. Бурсук с восемью сотнями всадников попытался перегруппировать свой народ на холме Телль Данит, но холм штурмовал Балдуин дю Бур, и турецкий лидер вынужден был спасаться с бегством.

Он должен был умереть от горя по возвращении в Хамадан. Эта блестящая победа принесла принцу Антиохии неслыханный престиж в мусульманском мире. Под именем Сироджал (Сир Рожер) он, как и Ричард Львиное Сердце позже, будет увековечен в легендах. Без боя, только из-за военного давления, турецко-арабское королевство Алеппо попало под его протекторат.

Тем временем в Палестине король Балдуин I осуществлял близкий ему проект – оккупацию Аравии-Петреи. В ноябре-декабре 1100 года, как мы видели, он уже провел первую разведку до Петры.

В 1116 году, «всегда нетерпеливый к открытию новых путей», он отправился дальше в эту впадину Вади-эль-Араба, которая с юга Мертвого моря прокладывает свою продольную борозду до залива Акаба на Красном море.

В Чаубеке, на холме к северу от древней Петры, он только что построил укрепленный замок Монреаля, который должен был доминировать над всей долиной. Миновав Монреаль, он двинулся к Айле на Красном море. В течение полувека франки могли по своему желанию перехватывать караванную торговлю между Египтом и мусульманской Азией и даже контролировать путь паломничества в Мекку. В марте 1118 года Балдуин I двинул вдоль побережья Филистии разведывательную экспедицию к дельте Нила, на стороне рукава Пелусиак и города Фарама, который оказался пустым.

Подобно тому, как летописцы ранее показывали нам, как франки развлекались купанием и рыбалкой в Красном море, теперь они описывают нам гордость и чудо Балдуина, созерцая «великую реку Египта». Но именно в этом исследовании краев Дельты король заразился болезнью, которая должна была сокрушить его.

Прежде чем положить конец правлению Балдуина I, нам остается вкратце вспомнить то, что мы можем назвать его внутренней политикой. Потому что этот потрясающий воин был также одним из самых проницательных организаторов своего времени. Одним из вопросов, который волновал его больше всего, было христианское поселение в Палестине. Его сильно поразил тот факт, что во время турецкого вторжения 1113 года некоторые феллахи или мусульманские крестьяне, которые были подданными франков, объединились с врагом.

В других местах арабское население городов было истреблено или изгнано во время завоевания, а палестинские города остались почти пустыми. К сожалению, спровоцировать достаточную иммиграцию из Латинской Европы было невозможно, так как «крестовые походы за поселения» были потеряны в 1101 году в пустынях Малой Азии. Именно тогда Балдуин I призвал в Палестину все общины коренных христиан, как греческих, так и сирийских, разбросанных по мусульманской Сирии и Трансиордании.

Он разместил их в городах и деревнях, предоставив им беспошлинную торговлю всеми домами и имуществом, оставленными мусульманским элементом. Таким образом, в городах, а также в сельской местности было создано христианское поселение на арабском языке, в котором откровенные политические и военные кадры нашли свою точку опоры. Чтобы прочно обосноваться в стране, новое королевство должно было основываться на тесной франко-сирийской ассоциации.

Заслуга Балдуина I заключалась в том, что он понял это, несмотря на все соперничество обрядов, которое нарушало (и все еще нарушает сегодня) покой Святых мест. Более того, в то же время те из завоевателей и франкских паломников, которые остались в Сирии, изо дня в день приспосабливались и рождали новый народ, даже колониальный дух, появление которого открыто приветствовалось правительством.

Балдуин I, летописец Фуше де Шартр: «Жители Запада, мы превратились в жителей Востока. Вчерашний итальянец или французы превратились в галилейца или палестинца. Житель Реймса или Шартра превратился в тирианца или гражданина Антиохии. Мы уже забыли места своего происхождения. Теперь здесь каждый владеет домом и слугами с такой же уверенностью, как если бы он был по праву наследования с незапамятных времен в этой стране. Другой уже взял в жены сирийку, армянку, иногда даже крещеную сарацинку, и он живет целой красивой местной семьей. Мы по очереди говорим на разных языках страны. Поселенец стал коренным, иммигрант уподобляется жителю. Каждый день с Запада к нам приезжают родственники и друзья, которые без колебаний бросают все, что у них было. Фактически тот, кто был там беден, достиг здесь богатства, тот, у кого было всего несколько отрицателей, находится здесь во главе состояния. Тот, у кого в Европе не было даже деревни, видит себя на Востоке лордом целого города. Зачем нам возвращаться на Запад, если Восток исполняет наши желания?»

Мы только что видели, как Балдуин I, в целом ведя очень умелую политику среди туземцев, смог основать Иерусалимское королевство на Востоке. Нам остается вспомнить, как он таким же образом смог установить франкскую королевскую власть в латинском обществе. Вначале, как мы уже говорили, Балдуину пришлось сражаться против патриарха Даймбера. Этим он добился коронования короля. Но не говоря уже о злобе Балдуина, правитель был возбужден против Даймбера свергнутым бывшим патриархом Арнулом Малекорном. Балдуин по наущению Арнуля обратился к папе Пасхалу II, обвинив Даймбера в разжигании гражданской войны между франками в присутствии врага, – к сожалению, оправданное недовольство, поскольку собрание совета в Иерусалиме под председательством папского легата запретило Даймберту отмечать праздники Страстной пятницы на Елеонской горе. Однако совет и король склонялись к снисхождению, но вскоре после этого, в разгар войны с Египтом, когда Балдуин умолял патриарха предоставить ему аванс на снаряжение войск, последний поклялся, что у него всего двести серебряных монет.

Король был готов поверить в это, когда архидьякон Арнул Малекорн и другие священнослужители продемонстрировали, что Патриарх скрывает огромные суммы. Разъяренный Балдуин ворвался в патриархальную гостиницу. В тот вечер был большой ужин, меню было тщательно продумано, вина разливались. Вдруг перед гостями появился Балдуин I. Его ослепительный апостроф, значение которого дает нам Альбер д’Экс, пригвоздил алчность плохого прелата к позорному столбу: «Вот как вы проводите время на банкетах, в то время как днем и ночью мы выставляем свою жизнь на защиту праведников. Не беспокоясь о бедах наших воинов, вы пожираете между собой приношения верных. Но, клянусь вам, если вы немедленно не заплатите жалованье войскам, вы не будете надолго набивать себе желудок данью христианского мира!»

На что Даймберт ответил бы, что священник имеет право жить на алтаре и что Церковь не обязательно должна быть слугой королевской семьи. Но король продолжил в разгар своего гнева: «Пусть те, кто служат жертвеннику, живут от жертвенника, вы сказали? Хорошо ! в данном случае, это в первую очередь для моих солдат, чтобы жить за счет этого, потому что они те, кто лучше всего служат Церкви, поскольку они защищают ее каждый день от сарацинов!

И не только церковную милостыню я хочу платить войскам, это все золото Гроба Господня, которое я возьму на вооружение армии, потому что сарацины у наших ворот! Когда они будут отвергнуты, когда Святая Земля окажется вне опасности, я верну Церкви во сто крат то, что я у нее позаимствовал!»

Несомненно, как указывает Альберт Экс, древние церковные исследования Балдуина, его знание канонического права и священное красноречие не были бесполезны для него в этой яростной обличительной речи. Большой скандал пришел на службу королю. Принц Роже де Пуй послал в Патриархат тысячу бесантов, чтобы они были разделены между канониками Гроба Господня, Госпиталем и жалованьем рыцарей. Даймберт в своей старческой алчности держал все при себе. Узнав, король обнародовал скандал, и Даймберта объявили лишенным своего места. Но упрямый старик еще не разоружал.

Он удалился в Антиохию к своим старым нормандским друзьям, которых ему удалось убедить в своей правоте. Осенью 1102 года, когда Балдуин, находившийся под угрозой египетского вторжения, не мог обойтись без помощи норманнов, они навязали Даймберта и, благодаря их давлению, вернули патриархальную резиденцию. Как всегда политичный, Балдуин сдался, скрывая свой гнев. Но как только опасность Египта была устранена, он попросил передать дело папскому легату, кардиналу Парижа Роберту.

Даймберт, окончательно убежденный в симонии и хищении церковных средств, снова был осужден кардиналом-легатом и Синодом. Он безвозвратно покинул Палестину ради общего блага церкви и короны. На его место был избран святой человек, патриарх Эбремар де Теруанн, который в 1105 году также должен был проявить себя во время битвы при Рамле, где он нес Истинный Крест в разгар битвы.

Нам не нужно здесь рассказывать, как Эбремар стал жертвой интриг амбициозного архидиакона Арнула Малекорна, который не так давно был изгнан из патриархального престола за оскорбление и все еще думал о том, чтобы вернуться к нему. На данный момент, решив, что час еще не настал, Арнул удовлетворился избранием архиепископа Арля Гибелина де Сабрана, который, помимо своей великой святости, имел заслугу быть очень старым (1108).

После смерти Гибелина Арнулу наконец удалось восстановить себя в патриархате (1112 г.). Архиепископ Тирский Вильгельм, преследующий «Малекорна» за его мстительность, применяет к нему самые уничижительные цитаты из Книги Иова. За грехи людей Бог терпит торжество лицемера. Фактически, если мы можем упомянуть к похвале Арнуля его преданность интересам короля и королевства, его бесспорный откровенный патриотизм, мы обязаны признать, что в своем желании доставить удовольствие Балдуину I он иногда доходил до самодовольства.

Так было и с королевскими браками. Напомним, что когда он был еще графом Эдессы, Балдуин I женился на принцессе Арде, дочери армянского лидера Тельцов. Политический брак, если таковой был, что принесло ему сплочение преобладающего армянского элемента в Эдессe. Но после его коронации в Иерусалиме, где армяне не в счет, этот союз зависел от него. С такой же небрежностью, как и при низложении патриарха, он поместил жену в монастырь.

По своему собственному усмотрению он обратил ее в религию и заставил стать монахиней в церкви мадам Сент-Анн. «Это правда, – добавляет летопись, – что он очень ревностно относился к обогащению монастыря». Что касается точных причин его решения, добрый Вильгельм Тирский теряется в догадках. «Некоторые говорят, что он оставил ее, чтобы взять более богатую, потому что у нее не было приданого, другие – что он заметил, что она была очень легкомысленная».

Во всяком случае, поначалу казалось, что царица была рада принять религию и вела весьма назидательную жизнь в монастыре, после чего скромно пришла просить царя отпустить ее в Константинополь, чтобы увидеться с родителями и получить от них пожертвование на нужды ее монастыря.

Выйдя из королевства, она счастливо лишилась сана и полностью отдалась удовольствиям, «своё тело было отдано мальчикам и другим людям».

Что касается короля Балдуина, нам говорят, что он вернулся к целомудрию с не меньшей радостью. Но безбрачие не обогатило его, и именно тогда он обратил внимание на Аделаиду Сицилийскую. Аделаида была вдовой норманнского графа Сицилии Рожера I, умершего в 1101 году.

Несмотря на его зрелость, это была одной из самых красивых пар века. Балдуин нацелился на нее.

Он был крайне беден, и его рыцарские жалованья всегда были для него проблемой. Он сделал предложение вдовствующей невесте. Она была польщена, что ее снова удостоил такой престижный рыцарь, и побудила его взять с собой священную корону Иерусалима. Соглашения были заключены, и в начале августа 1113 года Аделаида высадилась в Сен-Жан-д’Акре. Альберт Эксский рисует нам богатством гобелена прибытие сицилийской эскадры, сопровождающей королевскую невесту.

Было две триеры, каждая из которых несла по пятьсот элитных воинов, и семь других кораблей, груженных золотом, серебром, пурпуром, драгоценными камнями, драгоценной тканью, сияющими доспехами. На корабле, на борту которого находилась принцесса, покрытая золотом мачта отбрасывала свои огни на солнце, и два носа инкрустированные золотом и серебром были не менее прекрасны.

В другой лодке арабские лучники из сицилийской гвардии демонстрировали свои ярко-белые бурнусы. Балдуин, в свою очередь, пришел ждать свою невесту в полном королевском костюме, со всеми его сановниками и его пажами, одетыми в свои наряды, их лошади и мулы в пурпурных и золотых упряжках, под звуки труб и радость от музыки. Улицы Акры были покрыты разноцветными коврами, на террасах простыни цвета пурпура, радость была всеобщей.

Однако торжества в очередной раз закончились, и нам пришлось согласиться с нестандартной ситуацией, в которой мы оказались, мягко говоря. Первая жена Балдуина не умерла. Следовательно, король был двоеженцем. Похоже, Аделаида была очень тронута, узнав это официально, хотя кажется довольно любопытным, что она могла игнорировать это до тех пор… С другой стороны, Балдуин с поспешностью, лишенной элегантности, перенес в свою казну богатства, принесенные его новой женой. Что до ее угрызений совести, он успокоил их патриархом Арнулом Малекорном, который не опозорил себя из-за столь малого.

Однако Рим беспокоили двоеженство короля и самодовольство Малекорна. Придворного патриарха вызвал папа Пасхалий II, который призвал его положить конец скандалу. Вернувшись в Иерусалим, Арнул обратился к королю по этому поводу. Балдуин на какое-то время оставался глухим к этому, а затем, после тяжелой болезни в марте 1117 года, подчинился. Аделаида получила отпуск. Несчастная женщина громко плакала и горько жаловалась, что ее разыграли.

Фактически король ждал, чтобы успокоиться со своей совестью, чтобы полностью прокутить богатое приданое, привезенное из Сицилии… Но когда он умер вскоре после этого, вернувшись от египетской границы 2 апреля 1118 года, по крайней мере, у нас не было скандала, связанного с смертью царя Иерусалима, отлученного от церкви.

Таким образом, Балдуин де Булонь, первый франкский король Иерусалима, определенно не был святым, как его брат Годфруа де Бульон, но с политической точки зрения он действительно был нужным человеком, соответствующим мерам эпоса или, скорее, доминировавшим поскольку только среди всех этих паладинов он полностью знал эту эпопею, чтобы «реализовать» ее для своей выгоды.

Фактически беспринципный авантюрист вполне естественно постоянно уступал дорогу государственному деятелю. Насилие и терпение, рвение и осторожность, лицемерие или цинизм, верность, жестокость или вероломство, преступления даже в качестве добродетелей – но преступления для общественной безопасности, добродетели лидера – все эти элементы государственной личности контролируются и доминируют в нем. причина состояния, заказанная с учетом причины состояния.

Древние греки, как и строители империи, назвали бы его Бaлдуином-Основателем. Это франкское государство Иерусалим, рожденное неожиданностью, окажется, как только оно будет создано, в одночасье настолько прочным, что никто после него не осмелится подвергнуть его сомнению. Здесь грозный искатель приключений выходит за рамки приключений. Из этого крайнего марша христианского мира он сделал то, что должно было быть, чтобы оставаться жизнеспособным: сильную военную монархию.

Патриархат в руках его друга Арнула Малекорна стал верным партнером в этой политике. Какова бы ни была свобода его манер, давайте не будем забывать, что до того, как стал рыцарем, Балдуин был в церкви, всегда сохраняя физически достоинство бывшего каноника Камбре, а также морально – римское установление духа.

Это создает величие. Это даже создает легитимность божественного права – самого священного в христианском мире! – присоединившись к царству Давида и Соломона.

За восемнадцать лет правления он зашел так далеко, что заложил основы монархической традиции, равной традиции Капетинга, англо-нормандцев или императора Священной Римской империи, поскольку она была основана на Скале Сиона. И вся история Иерусалимского королевства после него останется его заслугой.

12.

Укрепление завоеваний Балдуина II

Вероятно, что во время смерти Балдуина I его двоюродный брат Балдуин дю Бур, граф Эдесский, только что отправился отслужить молитвы в Иерусалим. Он прибыл в священный город в самый день похорон короля, и его кандидатура на престол была немедленно выдвинута главой прямых вассалов короны в Палестине Жосленом де Куртенэ, лордом Тверии. Жослен ранее владел в графстве Эдесса землей Турбессель (Телль-Башер), полученной им как феодальное владение Балдуин-дю-Бур, но, поссорившись с ним, он был ограблен и укрылся рядом с королем, который наделил его тивериадским феодальным владением (1113 г.).

К всеобщему удивлению, вместо того, чтобы воспользоваться возможностью показать свою обиду, он сделал себя великим выборщиком Балдуина дю Бур после смерти Балдуина I. Другие бароны, воодушевленные такой нравственной красотой, согласились с ним. Балдуин дю Бур был провозглашен королем (1118). Фактически Жослен не мог не сказать себе, что новый государь перед своей короной выразит ему свою благодарность. Так и случилось. Граф Эдессы, взойдя на трон Иерусалима, уступил Эдессу Жослену.

Балдуин дю Бур, которого мы теперь назовем Балдуином II, был сыном графа Ретеля в Арденнах. Высокий, красивый, с яркой кожей, светлыми волосами, но не очень густыми и вскоре побелевшими волосами, с редкой, но очень длинной бородой, по моде того времени, он, как и его предшественник, был опытным рыцарем. Однако его характер был совсем другим.

Грубости и жестокому насилию, которое Балдуин I слишком часто демонстрировал, новый государь предпочитал если не, как мы сказали, лицемерие и хитрость, то по крайней мере злобную ловкость и гениальные расчеты. В комедийной сцене, достойной лучших басен, Вильгельм Тирский дает нам представление об этой стороне своего персонажа: в то время Балдуин II, который все еще был графом Эдессы, испытывал серьезные финансовые проблемы, зарплата его рыцарей превышала его ресурсы.

Он женился на принцессе Морфии, дочери владыки Малатья, армянина Гавриила, и Гавриил был очень богат. Чтобы выйти из затруднительного положения, посоветовавшись со своими рыцарями, он отправился в сопровождении их навестить своего тестя.

Превосходный человек, обрадовавшийся его встрече (потому что, в отличие от Балдуина I, Балдуин II был самым совершенным из супругов), принял его нежно: «Он поцеловал его, тепло приветствовал и устроил, как мог. Бaлдуин пробыл в Малатье не знаю сколько времени. Тесть и зять были лучшими друзьями».

В один прекрасный день, когда они нежно беседовали во дворце, рыцари Балдуинa толпой появились у дверей, и оратор отряда (который, конечно, заранее все оговорил с Балдуином) настойчиво потребовал выплаты остатка или, иным образом, выполнение обещанного залога.

На встревоженные вопросы Габриэля Балдуин со смущением признается, что поклялся своим рыцарям, если он не сможет им заплатить, подстричь им бороды.

Услышав эти слова, превосходный Гавриил чуть не упал навзничь, «потому что и армяне, и греки привыкли держать свои бороды как можно более густыми и сочли бы позором, если бы вырвали из них хотя бы частичку бороды». Балдуин убеждает своих рыцарей дать дальнейшую отсрочку. Отказ от них: немедленная оплата или стрижка бороды!

Сцена была так хорошо разыграна, что достойный армянин предложил заплатить около тридцати тысяч необходимых бесантов, не заставив своего зятя поклясться никогда больше не носить бороду, «что Балдуин с радостью поклялся», – заключает летописец с ухмылкой. Другой анекдот, также относящийся к тому времени, когда Балдуин был еще графом Эдессы, показывает его таким же образом, хотя здесь комедия заканчивается стихом с прекрасным корнелийским акцентом.

Земля Эдесса, которая только что была жестоко разорена, страдала от настоящего голода, и Балдуин снова оказался в ужасных финансовых затруднениях. Напротив, его вассал Жослен де Куртенэ, чья крепость Турбессель, защищенная руслом Евфрата, избежала вторжения, купался в богатстве. Опьяненный своим процветанием, Жослену не хватало такта до такой степени, что он распространял неосмотрительные замечания: он, Жослен, мог выкупить все земли Эдессы у своего безденежного сюзерена, который, будучи не в состоянии сохранить свое звание, сделал бы гораздо лучше, чтобы вернуться живым во Францию.

Узнав об этих нарушениях, Балдуин притворяется, что серьезно болен, и вызывает Жослена к своей постели. Последний, убежденный, что призван только для сбора наследства, торопится. Его представляют, он находит Балдуина в постели и уговаривает сообщить ему новости о его здоровье. «Намного лучше, чем вам хотелось бы!» – восклицает последний и, сбросив маску, он яростно взывает к Жослену, напоминая ему обо всех его благословениях, как Август Цинне: «Жослен, есть ли у вас здесь что-нибудь, что я не дал вам?» – «Ничего, сир!»

«Так как же ты можешь обвинять меня в позоре моей нынешней бедности?» И, обидев его оскорблениями, он бросает его в узкую темницу, из которого он вызволяет его только тем, что лишает его вотчины.

Более того, мы видели, что оба человека, обладающие одинаково тонким чутьем, воспользовались событиями 1118 года, чтобы примириться с большим преимуществом обоих. И все же другие черты, перечисленные летописцами, показывают нам ту гибкость и упорство, которая была самой основой темперамента Балдуина II.

Сразу добавим, что хитрость с ним никогда не переросла в предательство, а энергия – в жестокость, как с его предшественником. Его твердость всегда сдерживалась умеренностью и, наконец, милосердием. Это произошло потому, что Балдуин II, как и Годфруа де Бульон в прошлом, был глубоко христианином. Болдуин I жил на окраине Церкви; он навязал верующим патриарха, который был явно склонен к подкупу, и оставался в состоянии двоеженства до дня своей смерти. Балдуин II, напротив, был очень набожным человеком.

Летопись описывает нам его колени, закаленные частыми молитвами. Влияние религии явно ощущалось в его высоком чувстве своего долга, в замечательной манере, в которой он должен был выполнять свой долг христианского короля. Осуществляя власть, Балдуин II действительно кажется нам прилежным и пунктуальным администратором (его прозвали Эгийон), добросовестным и методичным капитаном (способ, которым он должен был спасать и возвышение княжества Антиохия после катастрофы 1119 года, выше всяких похвал), благоразумный глава государства, без пылкости темперамента Балдуина I, и его игривых выходок.

Его личная жизнь, в отличие от жизни Балдуина I, была безупречной. Он всегда был верен своей жене-армянке, принцессе Морфии, которая родила ему четырех дочерей: Мелиcенде, Аликс, Годиерну и Иветту.

Трезвый и скромно одетый, «без высокомерия и гордости», он отличался этим еще больше от своего предшественника, который всегда проявлял любовь к роскоши и пышности. Бережливый и даже несколько скупой в обычном образе жизни, он, однако, знал, когда нужно было тратить, и тратить великолепно. Короче говоря, он был в Иерусалиме, на более широкой политической арене, тем, кем он уже был в Эдессе: «Он правил хорошо и энергично, заставляя своих подданных любить себя и бояться врагов». Через четыре года после своего вступления на престол Балдуину II пришлось защищать королевскую власть от довольно непредвиденного восстания. «Дьявол, никогда не любивший мира, сеял раздор на земле. В 1122 году граф Триполи Понс отказался от почтения и феодальной службы. Под сомнение была поставлена вся монархическая организация франкской Сирии, победившая покойного монарха. Балдуин II, яростно разгневанный, выкрикнул, что запрещает выступать против Триполи. Чувство монархии было уже настолько сильным, что бароны и рыцари разделили возмущение короля. Когда королевская армия, которая покинула Акко, подошла к Ливану, рыцари Триполи сами вмешались с Понсом, чтобы продемонстрировать свою глупость. Они с покаянием привели его к царю, который простил его.

Во время правления Балдуина II мощь Франкской Сирии значительно увеличилась за счет создания Ордена Храма и военной трансформации Ордена Госпитальеров. Госпитальеры получили свое название от благотворительного учреждения, гостиницы и больницы, основанного около 1070 года для бедных паломников. Заведение было преобразовано во время Первого крестового похода святым деятелем по имени Жерар, родом из города Мартиг в Провансе, которого следует считать истинным основателем Ордена Госпиталя. Жерар, умерший около 1120 года, стал преемником ордена Раймунда дю Пюи, который коренным образом изменил его характер, превратив благотворительную общину в ополчение рыцарей-монахов, посвятивших себя защите Гроба Господня. Напротив, именно с самого начала Орден Храма имел военный характер. Основанный в 1118 году Шампенуа Гугo де Пайеном, который установил его в Храме Соломона (нынешняя мечеть Аль-Акса), он получил свое название от Ордена тамплиеров. Эти два учреждения обеспечивали Иерусалимское королевство тем, в чем оно нуждалось больше всего, – постоянной армией, что феодалы со своими ополченцами не могли дать. Своей несравненной храбростью, духом жертвенности и знанием мусульманской войны госпитальеры и тамплиеры оказали неоценимую услугу делу франков. Лишь позже, гордые своим достоинством и богатством, они, особенно тамплиеры, стали практиковать досадно партикуляристскую политику и слишком часто проявляли непослушание по отношению к королевской семье, как и к церкви.

Балдуин II должен был проявить себя полностью после драматических событий, которые потрясли княжество Антиохии в 1119 году. В начале 1119 года князь Антиохии Рожеp был на грани захвата большого арабского города Алеппо. Алеппинцы призвали на помощь турецкого лидера Дьярбекира Иль-Гази из клана Артукидов, эмира Мардина. В начале июня Иль-Гази, спустившийся из Дьярбекира с сильной армией, вторгся в княжество Антиохию на стороне Руджа, района, расположенного к востоку от Оронта, между Джиср эч-Чогр и Маарет эн-Номан. Услышав это известие, Рожер Антиохийский обратился за помощью к королю Балдуину II и графу Понсу из Триполи. Балдуин и Понс немедленно приготовились, настаивая на том, чтобы их дождались, прежде чем приступить к операции.

Но владыки земель за Оронтом, чьи посевы были уничтожены турецкими бандами, призвали Рожера прибыть без промедления. Чтобы доставить им удовольствие, не дожидаясь помощи, которая должна была прибыть из Иерусалима и Триполи, он в одиночку пошел навстречу туркам. Преследуемый зловещими предчувствиями, патриарх Антиохии, святой старец Бернард Валентский, тщетно пытался в жалкой сцене заставить Рожера прислушаться к разуму. Последний остался непоколебим в своей безумной решимости. Он поблагодарил патриарха, дал ему завещание. Бернард, благословив армию, со слезами на глазах продолжил путь в Антиохию. И Рожер отправился навстречу своей судьбе. Пройдя Оронт у Железного моста, Рожер 20 июня отправился со своей армией на полпути к Алеппо, на равнину, известную как Кровавое Поле, где находится селение Данa. Вечером 27-го он узнал, что турки напали на небольшое соседнее местечко Атареб. Ночь с 27-го на 28-е прошла в тревоге.

По мере приближения врага армия все больше впадала в совершенное безумие. Канцлер Готье, страдающий свидетель, рассказывает нам о странном эпизоде с лунатиком, который в ту же ночь бродил по лагерю, предсказывая катастрофу. Рожер был так встревожен, что приказал своему камергеру вернуться в Артах, чтобы спасти драгоценные вазы, которые следовали за лагерем. На следующий день, в субботу 28 июня, на рассвете архиепископ Апамеи собрал всю армию, произнес трогательную проповедь, выступая как священник и как солдат, затем совершил богослужение, получил публичное исповедование воинов, дал им общее отпущение грехов.

В частности, он исповедовал Рожерa в его палатке (жизнь этого рыцаря была далеко не поучительна).

Приведя свою совесть в порядок перед Богом, после раздачи милостыни бедным в армии, князь Антиохии позвал своих оруженосцев, свистнул собак, приказал соколам, сел на коня и, не обращая внимания на назревающую трагедию, они отправились на охоту. Но во время поездки он встретил разведчика, который стремглав возвращался в лагерь: огромные массы туркменов прибывали не только по Атаребской дороге, с той стороны, где их можно было ожидать, но также, после объезда за холмы, со стороны трех других сторон горизонта. Поле Крови было окружено! Рожер немедленно дал свои последние инструкции войскам. Не успел он это сделать, как появляется второй разведчик, сквайр Обри, с кровоточащим лицом, единственный остаток убитого патруля. И в то же время туркмены бесчисленными эскадронами венчают все вершины, бросившись в последний раз к подножию Креста, издал свой боевой клич: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа, как и подобает рыцарям, для защиты веры вперед!» Но против более чем сорока тысяч турок у него было только семьсот рыцарей и три тысячи пехотинцев. Несмотря на это огромное численное превосходство, норманны при первом ударе чуть не заставили врага отступить, но это преимущество продлилось недолго. Вскоре франкская армия была полностью окружена. Туркменские всадники возвращались в атаку, изрешечивая франков копьями и стрелами. Левый фланг франков состоял из туркополов и они сдались. Что еще хуже, в этот момент с севера поднялся настоящий циклон, который, подняв песчаную бурю, на несколько мгновений ослепил рыцарей. Франкская армия, разобщенная бегством туркменскиx всадников, сокрушенная многочисленными силами, была почти полностью уничтожена.

Рожер Антиохийский остался один с горсткой последователей. Отказавшись ждать короля и графа Триполи, он знал, что несет личную ответственность за катастрофу. Он знал, как умереть рыцарем. «Он не хотел убегать или оглядываться», но бросился в самый густой турецкий отряд. Удар мечом в лицо на уровне глаз убил его. Он упал к подножию Креста. Из такого количества героев только сто сорок человек смогли спастись.

Иль-Гази перебрался в палатку а, чтобы возглавить раздел добычи. Что касается пленных, туркмены вылили на них свою дикую ярость. Их тащили нагими с помощью плети, группами по двести или триста человек, связанных веревками, в виноградные лозы Сармеды.

В тот знойный июньский день они умирали от жажды. Ему, Гази, принесли и поставили кувшины с водой в пределах досягаемости. Тех, кто подошел, перерезали. Все погибли бы на месте, если бы он не хотел дать жителям Алеппо зрелище своего триумфа.

Арабские плебеи присоединились к туркменским солдатам, некоторые из пленников погибли в результате пыток. Турецкий авангард устремился к Антиохии, и в то время считалось, что город будет сметен. Но Патриарх Валентский Бернард спас положение. Он объединил латинян, организовал их в ополчение, разоружил местных христиан, особенно греков, которые имели склонность к предательству. Днем и ночью героический старик осматривал вал, пробуждая мужество. Наконец прибыл король Балдуин II.

Как только Балдуин получил известие от принца Антиохии, он отправился в путь с архиепископом Кесарии Эбрэмаром, который нес Истинный Крест. Попутно он взял с собой графа Понса из Триполи. В Латакии они уже встретили туркменских всадников, присутствие которых слишком хорошо им сказало о бедствии, постигшем принца Антиохии. Балдуина II приветствовали в Антиохии как спасителя не только его сестра, принцесса Годиерна, вдова а, и патриарх Бернар Валентский, но и все население.

Сразу же назначенный регентом княжества, он быстро восстановил его политические и военные рамки, затем с Понсом Триполитанским и Жосленом де Куртенэ, графом Эдесским, он отправился на встречу с турками. Удар произошел 14 августа в Телль-Даните, на земле за Оронтом. Турками командовал эмир Иль-Гази, прибывший поддержать атабеков Дамаска Тугтекин, франками – Балдуин II и Понс Триполитанский.

Действия последнего начались плохо, но Балдуин восстановил положение, бросившись вперед во главе своего рыцарства. «Он воззвал к нашему Господу о помощи своему народу, вонзил шпоры и бросился в самую гущу битвы. На этот раз турки отступили. Король не пострадал, хотя его лошадь была ранена. Еще более удивительным был случай с архиепископом Кесарийским Эбрэмаром, который без нагрудника, облаченный в свои священнические украшения и с Истинным Крестом, также вернулся без единой царапины с линии боя, где он яростно предал анафеме неверных.

Турки отомстили за свое поражение, расправившись с последними оставшимися пленными. Среди них хозяин замка Сона Роберт рассчитывал на то, что сможет искупить свою вину из-за старых вежливых отношений с атабеком Тутекином. Но когда атабек увидел его прибытие, «он встал, заправил подвернутые стороны своей мантии за пояс, взмахнул мечом и отсек Франку голову». Остальные заключенные, привязанные к столбу, служили мишенью для пьяных туркмен. Иль-Гази, в конце концов, совершенно пьяный, как и его люди, пригласил всех плебеев Алеппо присутствовать на расправе над последними сорока пленными.

Они зарезали их перед воротами его дворца, которые были окроплены кровью. Бесполезные зверства. Царь Иерусалима устранил последствия катастрофы, и, когда он вернулся в Палестину, княжество Антиохия было окончательно спасено. Балдуину II по-прежнему приходилось несколько раз возвращаться из Иерусалима в Антиохию, чтобы защитить северное княжество от новых турецких вторжений. В 1120 г., в 1122 г. мы видим, как он таким образом пересекает землю за Оронтом, с его армией, сформированной компактной колонной, не испугавшись вихря туркменских эскадрoнoв и не привлекая к опасному преследованию их симулированным бегством.

Его благоразумие и стойкость в конце концов утомили противника, который без дальнейших боев эвакуировался за реку Оронт. Тем временем на Балдуина обрушилось новое обвинение. В сентябре 1122 года граф Эдессы Жослен де Куртенэ был взят в плен турецким лидером Балаком, который запер его в цитадели Харпут, глубоко в горах Курдистана. Поэтому царь Иерусалима оказался вынужденным принять на себя регентство в Эдессе одновременно с правлением Антиохии.

Поскольку он прибыл, чтобы привести графство Эдессу в состояние обороны, подобное несчастье постигло и его самого.

18 апреля 1123 года, когда он охотился на соколов в долине верхнего Евфрата, не зная о близости турок, Балак, наблюдавший за ним за горами, напал на него и взял в плен. Балдуин отправился вместе с Жосленом в темницы Харпута. Плен Балдуина II поставил франкскую Сирию в чрезвычайно тревожное положение. Иерусалимское царство, княжество Антиохия и Эдесское графство одновременно лишились своих правителей. Только один из четырех франкских князей, граф Триполи Понс, все еще возглавлял свои государства.

Такая ситуация несколькими годами ранее, несомненно, привела бы к катастрофе, но франкское правление теперь достаточно укрепилось, чтобы противостоять беспорядкам. Иерусалимские бароны доверили регентство коннетаблю Евстахию I де Гренье. Египтяне, желая воспользоваться обстоятельствами для взятия Яффы, 29 мая 1123 г. нанесли Ибелину (Йебне) сокрушительное поражение.

В то же самое время в Антиохии старый патриарх Бернард Валентский взял на себя управление делами, и вторжение возобновилось. Фактически Балак только что бросился на землю за Оронтом, где он взял город эль-Бара. Но там он получил самые невероятные новости: Балдуин II и Жослен, которых он оставил в темницах Харпута, только что сделали себя хозяевами крепости!

Эпизод – один из самых романтичных в этой истории. Из глубины своей темницы двое пленников нашли способ связаться с армянами страны. Через них Жослен смог передать послание своим армянским подданным Эдессы, прося их прийти и доставить его. Однако с тех пор, как он стал графом Эдессы, лорд Куртенэ знал, как присоединиться к армянской стихии. Пятьдесят из этих храбрых людей, людей сердца и хитрости, разработали неслыханный план, чтобы спасти его.

Они замаскировались, некоторые как нищие, другие как монахи, с оружием, спрятанным под штанами, и отправились в Курдистан. В Харпуте турецкие власти, приняв их за армянских подданных эмира, впустили их без подозрений. Оказавшись на площади, они с потрясающим хладнокровием разыграли согласованный сценарий. Вступив в схватку со своими собратьями-армянами, они ночью прокрались в тюрьму, перебили турецких часовых, достигли башни, где были заключены Балдуин II и Жослен, и освободили их. В то же время армянское население Харпута, взявшись за оружие, избавилось от турецкого гарнизона и заняло цитадель.

По неожиданной удаче царь Иерусалима, еще вчера плененный в цитадели Харпут, теперь стал хозяином этой крепости, столицы своего врага. Оставалось оставаться там или выбраться из него, все было одинаково сложно, потому что турки, оправившись от своего удивления, плотно заблокировали это место, и они оказались на узле армянского Тавра и диких гор Курдистана – за Дьярбекиром, у подножия затерянной долины Мурад-су.

Было решено, что Балдуин II останется с армянами в крепости, а Жослен попытается на свой страх и риск искать помощи в Сирии. Одиссея Жослен де Куртенэ де Харпут в Сирии составляет одну из самых удивительных страниц этой истории. Он вышел ночью только с тремя товарищами, тремя армянами, которые хорошо знали страну, им посчастливилось пересечь турецкие лагеря, не будучи пойманными, отправил одного из армян обратно в Харпут, чтобы сообщить Балдуину, что он в состоянии пересечь опасную зону и вместе с двумя другими при свете луны пройти ущелья Мезре.

Все трое взяли с собой только две маленькие бутылочки вина и немного вяленого мяса. Скрываясь днем в лесах и пещерах, двигаясь ночью, они отправились к Евфрату. Там, конечно, не было лодок, и Жослен не умел плавать. Он наполнил воздухом свои две бутылки, привязал их к поясу и, подталкиваемые двумя своими армянами, отличными пловцами, они достигли Западного берега, но он был измучен, умирал от усталости и голода, его ноги кровоточили.

Он рухнул у подножия орехового дерева, спрятавшись за кусты, и заснул. Он посоветовал одному из своих товарищей отправиться на поиски хлеба в это время. Он встретил именно крестьянина, такого же армянина, как он сам, которого привел к Жослену с инжиром и виноградом. Но крестьянин узнал графа и бросился к его ногам, назвав его по имени. Жослен умолял его помочь ему достичь города Турбесселя, пообещав ему величайшие награды.

Фуше де Шартр передал нам живописный диалог: «Скажите мне, что является вашей собственностью, чтобы я мог ее приумножить?»

«Я не прошу вас ни о чем, чтобы спастись, – ответил крестьянин, потому что давно, я помню, вы давали мне милостыню. Я верну вам вашу доброту. Но, если вы хотите знать, у меня есть жена, господин, малыш, осел и два быка, а также свинья. С моей семьей и моими животными я отвезу вас туда, куда вы хотите. Но я зарежу свинину и приготовлю для вас».

«Будь осторожен, чтобы не убить свою свинью, брат, ты привлечешь внимание соседей. Но пойдем побыстрее!» Немедленно небольшой отряд отправился в путь, граф садится на осла и несет на руках кричащего и вырывающегося младенца.

Живописная процессия наконец прибыла в город Турбессель. Жослен был спасен. Он нашел там, проливая слезы радости, свою жену, которая считала его мертвым, и своих рыцарей и смог вознаградить хорошего армянского крестьянина, своего проводника.

Но сейчас не время для эмоций. Он тотчас двинулся в Антиохию, а оттуда в Иерусалим. Поднявшись на Голгофу и предложив во исполнение обета фрагмент цепей своей тюрьмы в Харпуте, он объединил рыцари Иерусалима, Триполи и Антиохии, а во главе их – Истинный Крест на своей стороне, они снова отправились форсированными маршами на Харпут.

Но в Турбесселе он узнал, что его усилия тщетны: турки захватили территорию. Вот что случилось. Узнав о положении в Харпутe и о том, что франкские вожди, еще вчера его пленники, командуют в его собственном замке, в его семейной резиденции, Балак чуть не задохнулся от ярости. «Путешествуя со скоростью орла», он отплыл из Алеппо в Курдистан.

Прибыв к Харпуту, он предложил Балдуину II беспрепятственно вернуться в Сирию в обмен на немедленную сдачу крепости.

Балдуин, не решившись поверить в слово турок и надеясь, что Жослен вовремя спасет его, отказался. Но крепость была построена на меловой, особенно мягкой скале, где минеры Балака выкопали такую глубину, что одна из башен обрушилась. У Балдуина не было другого выхода, кроме как сдаться (16 сентября 1123 г.).

Турецкий лидер сохранил ему жизнь, а также его племяннику Галерану дю Пюизе, но приказал сбросить всех остальных заключенных с крепостных валов. С несчастных армян, присоединившихся к франкскому отряду, содрали кожу заживо или, привязав кольями, они стали мишенью для солдат. Мало того что франки не позволили себе потерпеть поражение от нового пленения своего короля, но именно во время этого пленения они совершили завоевание огромной важности – захват Тира. В мае 1123 года мощная венецианская эскадра во главе с дожем Доменико Мишелем прибыла в воды Леванта: триста кораблей, пятнадцать тысяч экипажей, красивейшая армада великой итальянской республики, уже давно вышла в море.

Однако в то же время египетский флот стоял на якоре у Аскалона. Услышав это, дож разделил свои корабли на две эскадры. Первый и самый важный, которым он командовал, спустился вдоль побережья к Яффе, сначала довольно медленно и избегая поднятия тревоги.

Второй, всего восемнадцать кораблей, вышел в открытое море и оттуда устремился к Аскалону, представляя собой простой конвой паломников, стремящихся сойти на берег. Восемнадцать кораблей прибыли к Аскалону в конце ночи. С рассветом египетские адмиралы, увидев этот псевдоконвой, отправились в открытое море, готовые захватить его. Продолжая свой маневр, восемнадцать кораблей делают вид, что боятся битвы, отступают, не убегая, и забавляют врага достаточно долго, чтобы позволить дожу, который вместе с огромным флотом, теперь спешащим на веслах и парусах, вступить в бой. Египетские адмиралы, окруженные тогда двумя венецианскими эскадрами, были вынуждены согласиться на неравный бой и потеряли почти все свои корабли (30 мая 1123 г.). Уничтожение египетского флота обеспечило венецианцам полный контроль над морем. Франки воспользовались этим, чтобы вместе с дожем осадить великое морское место Тир, которое до этого оставалось во власти мусульман. Этому делу способствовали ссоры между египетской стороной и стороной Дамаска, которые вели борьбу из-за города. Правительство Каира и атабек Дамаска в конце концов примирились и объединили силы для защиты Тира, но было уже очень поздно, франки уже были впереди этого места. Франкской армией командовали коннетабль Гийом де Бюрес, лорд Тверии, который только что был назначен регентом Иерусалимского королевства после смерти Юсташа Гарнье, и патриарх Гормон де Пиквиньи. Он занял место на суше, в то время как венецианцы обеспечили морскую блокаду (февраль 1124 г.).

Осада была особенно сложной. Тир на его скалистом полуострове уже был чрезвычайно сильной позицией, и Тугтекин вовремя бросил туда сильный гарнизон турецких лучников. Граф Понс из Триполи доставил осаждающим драгоценное подкрепление. Египтяне попытались отвлечься, послав отряд из Аскалона, чтобы угрожать Иерусалиму. Из-за отсутствия рыцарства, все они при осаде Тира, буржуазия иеросолимитов побежала к воротам и сделали вид что рады отступлению захватчиков. «Хроника Геракла» по праву гордится отношением этих простолюдинов, достойных наших бувенских коммунистов. Дамасский атабек, Тугтекин, предпринял последний маневр, чтобы освободить Тир во главе турецкой кавалерии. Он не мог добраться до города, защитники которого смирились с капитуляцией. 7 июля 1124 г. на стенах было поднято королевское знамя, и вошла франкская армия. В соответствии с условиями капитуляции, жители получили полную свободу уйти со своим богатством или остаться под властью франков. Летопись даже показывает нам эмигрантов в процессе братания со своими завоевателями, чьи лагеря и осадные машины они посетили с любопытством. Такая разрядка напряженности после такой яростной осады дает представление о прогрессе, достигнутом в религиозном умиротворении после двадцати пяти лет франко-арабского сожительства. Как правило, был установлен modus vivendi даже в условиях почти постоянных боевых действий. Отношения становились более вежливыми. Еще на войне франки и мусульмане научились уважать друг друга. Невозможно переоценить важность завоевания Тира франками.

Это сделало их окончательными хозяевами береговой линии и предоставило им небольшую территорию которую было легко защищать из-за ее почти изолированности. Во время катастрофы, в 1187 году, когда пал Иерусалим, Тир станет плацдармом для франкского сопротивления, и именно оттуда начнется завоевание. Что касается венецианцев, которым во многом был обязан успех, они получили очень важные коммерческие и политические привилегии в Тире, с одной третью города и разрешением на создание там практически автономной торговой коммуны.

В то время как коннетабль Гийом де Бюрес и патриарх Гормон де Пиккиньи совершили от его имени завоевание Тира, король Балдуин II наконец получил свою свободу. Его тюремщик, эмир Алеппо Балак, был убит в войне между мусульманами.

29 августа 1124 года эмир Тимуртах, преемник Балака, освободил своего пленника за выкуп в восемьдесят тысяч динаров, двадцать тысяч из которых подлежали уплате авансом, а также определенные территориальные уступки в землях за Оронтом.

«Освободившийся от кандалов Балдуин был доставлен к приемной Тимуртаха. Выпив и пообедав с эмиром, он получил в подарок царскую тунику, золотую шапку и богато украшенные ботильоны. Ему даже вернули призовую лошадь, на которой он ехал в день пленения. «Освободившись, Балдуин II первым отправился в Антиохию, поскольку на карту были поставлены дела княжества. Разве ему не пришлось обещать вернуть часть крепостей за Оронтом туркам? Но здесь встал вопрос о праве. Единственным законным владельцем Антиохийского княжества был молодой Боэмунд II, сын великого Боэмундa, тогда еще подростка и выросший в Италии. Имел ли Балдуин, который в Антиохии осуществлял лишь простое регентство, право отчуждать имение, которое ему не принадлежало? Патриарх Валентский Бернар отказал ему в законной возможности, и Балдуин II, каким мы его знаем, очевидно, без труда дал убедить себя. Он очень вежливо извинился перед турками: патриарх запретил возвращение городов за Оронт, и Балдуин выразил сожаление, но не мог пойти против религиозного авторитета. По сути, это было под тем же предлогом, что Франциск I, выйдя из тюрьмы Карла V, должен был отказаться выполнять положения Мадридского договора, касающиеся уступки Бургундии. Что было более дерзким, так это то, как Балдуин II думал найти шестьдесят тысяч динаров в качестве выкупа, который должен был быть уплачен эмиру Алеппо. «Нет ничего проще», – сказали ему добрые люди из Антиохии. Осадите Алеппо, получите шестьдесят тысяч динаров в качестве военного взноса и правильно выплатите их эмиру! Очевидно, как указывают арабские историки, турки заключили довольно плохую сделку, выпустив «этого большого лиса». Но Балдуин II проявил столько доброты и товарищества в своих отношениях с мусульманскими лидерами, что они, похоже, не сильно на него обиделись.

Он был лучшим другом арабского шейха Дубая, вождя одного из основных бедуинских племен Джезира. Этот царь пустыни мечтал отобрать у турок Алеппо. В конце 1124 года Балдуин отправился с ним, чтобы осадить город. Его спасло только в последнюю минуту прибытие турецких подкреплений во главе с атабеком Мосула, Ак-Сункур аль-Бурсуки. Воссоединение Алеппо и Мосула в руках одного и того же турецкого лидера заставит франков перейти к обороне. Едва Балдуин II вернулся в Иерусалим, как вторжение Бурсуки в землю Антиохии отозвало его за реку Оронт.

После двух лет плена, а затем новой войны с турками на севере, король смог позволить себе лишь два месяца отдыха в своей столице, и теперь ему пришлось снова ехать верхом, чтобы спасти Антиохию, отправившись в эти войны за Оронтом, где погиб его зять Рожер. Союз Алеппо и Мосула в руках одного и того же турецкого лидера должен был заставить франков перейти к обороне.

Мы знаем, что в этот раз он не мог не судить о голосе долга. Однако он послушал его и, взяв с собой Понса из Триполи, достиг княжества Антиохия. Турки под командованием двух атабеков Алеппо-Мосула и Дамаска осадили крепость Азаз на северо-востоке княжества. Балдуин продвинулся до Азаза, затем сделал вид, что отступает, затем, когда турки бросились в погоню за ним, именно он, позаимствовав у них их тактику, внезапно развернулся, повернулся лицом к ним и атаковал. Напротив, турки, отказавшись от своего обычного метода, отказались от лука и рассеянного вихря, чтобы принять рукопашный бой, рукопашный бой мечей и копий. В этой игре тяжелое франкское рыцарство вновь обрело все свои преимущества. Турки были раздавлены, с большими потерями, и бежали «так уродливо, что никто не оглядывался». Балдуин II, «радостный и уважаемый», триумфально вернулся в Иерусалим. Помимо этого счастья, его младшая дочь, маленькая пятилетняя Иветт, которая была заложницей, была возвращена ему благодаря рыцарской лояльности арабских эмиров Хейзара. В начале 1126 года неутомимый Балдуин II возглавил большой поход на Дамаск. 13 января в ясный день армия перешла Иордан к югу от устья Ярмука и вошла в Хауран. «Перед рассветом, – пишет Фуше де Шартр, – труба подала сигнал к отъезду. Складываем палатки, спешим. Ослы брыкаются, верблюды кричат свое характерное бла-бла, лошади ржут. Затем под руководством проводников колонна погружается во вражескую страну. «Армия, поднявшись на южный берег Ярмука, снова взяла направление на север, прямо на Дамаск, до Телль-Чакхаба, в 35 километрах от крупного города, где она столкнулась с дамасскими войсками во главе с самим атабегом Тугтекином. Это была одна из самых жестоких битв того времени. Балдуин II, как обычно, ехал в гуще схватки, «называя хороших рыцарей по имени и увещевая их поступать хорошо». Турки застали врасплох багаж франков и захватили королевскую часовню, затем вся армия Дамаска атаковала, и франки начали отступать, когда Балдуин II, взяв их в руки, повел в резкую контратаку. В этот момент Тугтекин упал с лошади, что привело к давке в его войскее, в большом южном пригороде Дамаска. Балдуин II, совершив поездку в сердце вражеской страны, триумфально вернулся в Иерусалим. Он не мог там долго отдыхать: граф Понс из Триполи попросил его прийти и помочь ему захватить крепость Рафания в алавитских горах, к северу от Крака-де-Шевалье.

31 марта 1126 года площадь капитулировала. Балдуин II, по замечанию летописца, «уж точно не ленился». Постоянно двигаясь от Дьярбекира до границы с Египтом, отвечая как за свое Палестинское королевство, так и за регентство Антиохии, он, однако, стремился передать этот последний город законному наследнику княжества нормандскому принцу Боэмунду II, сын великого Боэмундa, которого его мать, Констанция Французская, воспитывала в Италии. Наконец, в октябре 1126 года Боэмундa II высадился в устье Оронта. Ему тогда было восемнадцать, и он уже был опытным рыцарем. Он сразу покорил сердца своей юной красотой, благородством и доброй грацией. «Он был высоким, очень прямым и очень красивым, со светлыми волосами, красивым лицом, мягким и грациозным. Среди тысячи он был бы признан принцем. Он был очень молод, утверждает армянская летопись, и у него еще не было бороды, но он уже проявил себя в боях. Он был высоким, с лицом льва, со светлыми волосами. Хороший христианин, мудрых манер, разговорчивый и мудрый, как норманн, как только он заговорил, он покорил своих собеседников. «Его влияние было непреодолимым», – сказал Матфей Эдесский. Либеральному в этом отношении и великолепному, как великий Боэмунд, его отец, этому очаровательному принцу, казалось, суждено было сделать счастье франкской Сирии. Король Балдуин II, который пришел встретить его, выдал ему в жены вторую дочь Аликс.

Что касается его старшей дочери Мелисенды, Балдуин II долго искал ей пару по всей Франции, поскольку будущий муж должен был править после него Иерусалимским королевством.

В конце концов, его выбор пал на графа Анжуйского Фулька, который весной 1129 года высадился в Сен-Жан-д’Акре и 2 июня женился на Мелиcенде. Вскоре после этого брака, обеспечившего династическую преемственность, Балдуин II возобновил свой проект завоевания Дамаска. Турoк Тугтекин, правивший великим сирийским городом с 1103 г., только что умер (1128 г.). Против его сына Бури («Волк») ужасная секта исмаилитов или ассасинов, анархистов ислама, спровоцировала опасные религиозные и социальные волнения. Заклятые враги ортодоксии и мусульманского общества, ассасины не побоялись прийти к взаимопониманию с Бaлдуином II, предложив ему передать Дамаск. Эти просвещенные и фанатичные революционеры ненавидели своих сограждан настолько, что предпочли передать свою страну франкам, чтобы увидеть крах ислама, чем отказаться от своего Судного Дня. Каким бы практичным он ни был, Балдуин II старался не отвергать их предложения.

К сожалению, власти Дамаска раздули заговор и казнили лидеров убийц, прежде чем они смогли принять меры. По крайней мере, у сектантов было время передать франкам важное пограничное место Панеас (Банияс), охраняющее проход между Гаулем и Дамаском (сентябрь 1129 г.). Балдуин II снова попытался захватить Дамаск. В ноябре того же года он пришел осадить великий город с помощью трех других франкских князей, Жослeна Эдесского, Боэмунда II Антиохийского, Понса Триполийского, но выведя ассасинов из игры, лишив иx права разведки, на которую он рассчитывал, привела к провалу экспедиции.

В то же время на севере появился турецкий лидер, который должен был начать концентрацию мусульманских сил: атабек Зенги, уже являвшийся губернатором Мосула, также был назначен султаном-губернатором Алеппо, города, которым он овладел 18 июня 1129 г. Мы увидим, какую угрозу представляет приход Зенги для Латинского Востока. Вскоре после этого франков постигло неожиданное несчастье. В феврале 1130 года молодой принц Антиохии Боэмунд II, надежда франкской Сирии, был убит турками во время вторжения в Киликию.

Смерть Боэмунд II стала катастрофой для княжества Антиохия, которое в то время, когда турецкая опасность снова стала угрожающей, снова оказалась без защитника, в той же ситуации, что и после трагической смерти Рожера.

И снова жители Антиохии обратились к Бaлдуину II, который уже имел право вмешаться как отец принцессы Аликс, вдовы Боэмундa II. Но именно на этой последней стороне возникали самые непредвиденные препятствия. У Аликс была от Боэмундa II маленькая дочка Констанция, феодальная наследница княжества, но меньшинство которой гарантировало молодой вдове долгое регентство или, по крайней мере, значительную роль в регентстве. Но авторитарная молодая женщина намеревалась остаться суверенной хозяйкой страны, даже если выйдет замуж повторно.

Плохая мать, мятежная, коварная дочь франкa, она, не колеблясь, восторжествовала своей узурпации и собиралась убить собственную маленькую девочку, обратившись за защитой к туркам, в данном случае к атабегу Алеппо Зенги.

Вступая в личное кокетство с турецким вождем, она послала ему в дар богато запряженного дорогого коня, «коня белее снега, подкованного серебром, с уздечкой и нагрудником из чеканного серебра, с седлом, покрытым серебряной слоистой парчой». Но посыльного арестовали.

Его привели к королю, он во всем признался. Балдуин II, пораженный и разъяренный таким предательством собственной дочери, на полном ходу отправился в Антиохию. Аликс, сбросив маску, закрыла перед ним городские ворота. Раздавая золото без счета, она стремилась создать партию, но против такого преступления восстали знатные люди и, несмотря на ее приказ, открыли двери королю. В ужасе Аликс забаррикадировалась в башне, затем, после вмешательства знати, она спустилась из своего убежища и бросилась к ногам отца. Несмотря на буйный гнев, Балдуин позволил отцовской любви говорить самой за себя. Вернее, с его высокой мудростью, он вел себя и как отец, и как король. Он отобрал у Аликс город Антиохию и все права на регентство. Он провозгласил себя единственным регентом от имени своей внучки Констанции, которой он дал клятву верности, приняв все меры предосторожности против «злого умысла матери». Затем он назначил Аликс феодальным владением два приморских города Латакию и Джабалу. Это был последний политический акт Балдуина II. Заболев в Иерусалиме, он сам был доставлен в гостиницу Патриарха, чтобы быть поближе к Гробу Господнему. Он послал к нему свою старшую дочь Мелиcендa и зятя Фулька д’Анжу, а также их ребенка, будущего трехлетнего Балдуина III. Он оставил царство в их пользу и, благословив их, облачился в монашеское одеяние, чтобы «умереть в нищете». Именно в этом костюме он скончался 21 августа 1131 года в присутствии Патриарха. Из того, что ему было доверено тринадцать лет назад, ничего не было потеряно, ни духовное, ни материальное. Все поддерживалось, увеличивалось, укреплялось. Он был хорошим рыцарем, мудрым политиком и хорошим королем.

13.

Баланс между франками и мусульманами. Фульк Иерусалимский, атабек Занги из Мосула

Фульк д’Анжуйский, новый король Иерусалима, не был, в отличие от двух его предшественников, младшим из большого дома, для которого трон на Востоке стал неожиданной удачей. Он был одним из высших баронов Франции, владельцем графства Анжу, которое он расширил за счет графствa Мэн и из которого он создал «самое централизованное и наиболее прочное государство во Франции Капетингов». В 1128 году он блестяще увенчал свою анжуйскую работу, получив для своего сына Жоффруа Плантагенета руку принцессы Матильды, наследницы англо-нормандского государства. Таким образом, он заложил основу для блага своей семьи Империи Плантагенетов, которая вскоре стала одной из величайших держав на Западе. Он был вдовцом в течение трех лет, когда по наущению короля Франции Людовика VI Фульк просил руку принцессы Мелиcенды и титул короля Иерусалимa. Оказавшись в Палестине и отпраздновав свадьбу, человек, который во Франции победоносно противостоял англо-норманнам и Капетингам, заставил себя, пока был жив Балдуин II, быть только послушным и супругом королевы, или, скорее, как говорит Вильгельм Тирский, настоящим сыном. Похоронив Балдуина II вместе со своими предшественниками на Голгофе, он был коронован в Гробе Господнем вместе с Мелиcендa 14 сентября 1131 года. Фульку было тогда за сорок. Это был рыжеволосый мужчина небольшого роста, способный выдержать всю усталость, очень опытный в военном деле, человечный, приветливый, прямой, очень щедрый на бедных и церковных людей.

Все его биографы хвалят его набожность, верность в отношениях с вассалами, правильность его нравов. В начале этой «второй жизни» своего восхождения на престол Палестины он все еще был сильным и бдительным рыцарем. Наконец, его анжуйский характер гарантировала зрелость его политического духа. Этих качеств было не так много в то время, когда ислам в Сирии вместе с атабеком Зенги взялся за достижение своего грозного единства.

Пришествие атабега Зенги в Алеппо и его правление над княжеством-близнецом Алеппо-Мосул (1129–1146) знаменуют, с мусульманской точки зрения, поворотный момент в истории крестовых походов. В некотором смысле Зенги можно сравнить с Балдуином I, основателем мусульманской монархии, с основателем франкской монархии. Этот энергичный турок так же предан исламской священной войне, как Балдуин I – крестовому походу, поскольку его жизнь, как и жизнь Балдуина, будет потрачена на борьбу с врагом своей веры.

Столь же преданный, но не более; для Зенги, как и для Бaлдуина I, священная война, которой он посвящает себя, тело и душу, которая стала всем его смыслом существования, также является его пьедесталом, причиной и желаемым средством его возвышения. Подобно Балдуину I, он будет использовать и «вести» священную войну на благо своего царства. Благодаря обретенному таким образом ореолу он сможет придать своей власти характер легитимности, который поразит его современников.

Поскольку Балдуин I присвоил свои титулы старой библейской королевской семье, атабек Зенги вспоминает, что его отец, Ак-Сункур (Белый Сокол), был назначен принцем Алеппо султаном Мелик-шахом. Несмотря на перерыв примерно на тридцать четыре года, он восстановил династическую преемственность в Алеппо и основал ее на слове последнего великого сельджука, источника всей легитимности в турецком мире. Подобно Балдуину I, Зенги – настоящий воин, умный и суровый администратор. Столь же трудный и беспринципный, как первый король Иерусалима, с прискорбной склонностью к жестокости, первый король мусульманской Сирии, которого больше боялись, чем любили, тем не менее умел обеспечить абсолютную преданность своих солдат, потому что их состояние основано на нем, любая победа вождя означает добычу и раздачу феодальных владений его офицерам.

И ни в коем случае не скептически (мусульманская вера этого турка столь же абсолютна, как христианская вера Балдуина), он не политически обманут священной войной. Следует помнить, что Балдуин I бесцеремонно отказался от крестового похода, чтобы захватить графство Эдесса в своем личном качестве. Точно так же настоящая цель Зенги может состоять не в том, чтобы немедленно захватить город Антиохию, а в том, чтобы отобрать Дамаск у другой турецко-сирийской династии. Его основной программой (и которая в конечном итоге тем более опасна для франков) остается объединение мусульманской Сирии, политический результат, который, однажды достигнутый, обеспечит мусульманам военное превосходство над христианами. Для короля Фулька было честью понять это и сделать все возможное, чтобы предотвратить это.

Едва король Фульк взошел на трон, как на севере между франкскими князьями возникла огромная пустота. Граф Эдессы Жослен де Куртенэ умер. Старый барон был тяжело ранен в результате обрушения башни при осаде турецкой крепости. Ожидалось, что он умрет в одночасье, когда турки осадили замок Кайсун в Таурусе, которым он владел. Услышав эту новость, Жослен приказал своему сыну уйти и освободить место. Но этот сын, Жослен II, бедный воин, как мы увидим позже, извинился, заявив о численном превосходстве христиан. Старый герой не колебался. Он не имел возможности сесть на лошадь, его несли на носилках среди своих рыцарей, и он двинулся на врага. Его твердое поведение запугало турок, снявших осаду. Хроники Геракла здесь возносят Жослену величественную благодарность, достойную какой-нибудь жестовой песни. Умирающий человек, победивший не сражаясь, враги поспешно бежали едва услышав его имя.

Затем он приказывает положить носилки на землю и протягивает руки к небу, восклицая: «Всемогущий Господь Бог, благодарю и благодарю Тебя от всей души за то, что ты захотел, чтобы в конце моих дней, передо мною полумертвым, калекой и уже почти трупом, враги так испугались, что они не посмели дожидаться меня и убежали при моем приближении. Всемогущий Господь, я понимаю, что все это происходит от Вашей доброты и учтивости». Сказав это, он посветил свою душу Богу и умер посреди своей армии. Этот авангардный барон, один из первых франкских князей, достойным быть героем эпоса, стал преемником Жослена II, малодушного наследника, чья слабость омрачила его последние дни. Сын левантийца, новый граф Эдессы, наполовину левантийец, был маленьким, черным, толстым и некрасивым, чувственным и настолько пристрастившимся к похоти, что стал объектом скандала в среде, которая, тем не менее, была нравственной. Он оставил свое пребывание в Эдессе, боевом посту, который был слишком незащищенным для Тюрбесселя, омываемая Евфратом.

Тринадцать лет спустя это систематическое дезертирство приведет к катастрофе. В Антиохии положение было еще серьезнее. Вдовствующая принцесса Аликс, коварная левантийка, жаждущая власти и чести, возобновит свои махинации, чтобы лишить наследство ее маленькую дочь и править самой. Чтобы добыть еду, она ввела в игру двух своих соседей, Жослена II из Эдессы и Понса из Триполи. Бароны Антиохии, чувствуя, что правление этой женщины приведет к разорению княжества, обратились к ее зятю, королю Фульку. Фульк немедленно ушел, но на въезде в графство Триполи Понс преградил ему путь, и это было тем более предосудительным, что Понс женился на Сесиль, сводной сестре короля. Затем король бросился в лодку с одним товарищем и из Бейрута высадился в устье Оронта. Бароны Антиохии поспешили присоединится ему. Во главе их он выступил против Понса, который с армией Триполи пришел, чтобы оспаривать с ним Антиохию. Он встретил графа в Руже, сразился с ним и обратил его в бегство. Фульк вошел в Антиохию, увлекая за собой в плен многочисленных рыцарей из Триполи.

Суровый, но важный урок, чтобы вернуть князей к повиновению. Вскоре Фульк простил Понса и отправил к нему своих рыцарей. В Антиохии он положил конец проискам своей невестки, взял на себя регентство и доверил управление коннетаблю Рено Мазуе. Вскоре после этого граф Понс из Триполи, который так плохо себя вел с королем, смиренно обратился к нему. Его только что разбил турецкий авангард, вторгшийся в его графство, и он обнаружил, что они осаждают его в крепости Монферран или Баарин, в пятидесяти километрах к востоку от Тортоса, посреди алавитской горы. По зову Понса Фульк двинулся в путь. Прибыв к Триполи, он встретил свою сестру, графиню Сесиль, которая умоляла его, плача, «спасти своего господина». На глазах у сестры Фульк, наконец забыв старые оскорбления и к тому же тронутый чувством королевского долга, снова отправился в Монферран и освободил осажденных. Везде королевская власть выполняла свою защитную миссию. Не успел он спасти графство Триполи, как Фульк отправился защищать княжество Антиохию от турок Алеппо. Он победил их в ночном бою возле Киннесрина. Короче говоря, анжуйский монарх имел преимущество над турками во всем, когда он оказался парализованным в результате романтических придворных интриг, интриги Гуго дю Пюизе и королевы Мелиcенды.

Гуго дю Пюизе из семьи, происходящей из региона Орлеан, приходился двоюродным братом Балдуину II, который приветствовал его, когда он был очень молод, и подарил ему графство Яффа. Он изображается нам как один из самых красивых лордов своего времени, «мудрый и разговорчивый, высокий и хорошо сложенный, со светлой кожей, но живым цветом лица, гордый и смелый рыцарь, более вежливый и щедрый, чем кто-либо». Защищенный Балдуином II, который относился к нему как к своему сыну, воспитывался вместе с дочерьми, он был фаворитом двора. Гуго был особенно знаком с принцессой Мелиcендa, которая с тех пор вышла замуж за Фулька. Кузен и друг детства новой королевы, он продолжал общаться с ней довольно свободно. Эта близость возбуждала злых. «Некоторые люди плохо об этом думали», и король Фульк был первым. Фульк, которому было за сорок, только больше ревновал свою молодую жену. В итоге он возненавидел красивого рыцаря, в котором подозревал соперника. Гуго, который это почувствовал, стремился защититься от королевской мести, создав партию среди баронов. Дворянство вскоре было разделено между королем и графом Яффы.

Ненависть назревала с обеих сторон, когда скандал прервал драму. Его покровителем был граф Готье из Кесарии, молодой и блестящий рыцарь, как и Гуго, но отделенный от него семейной обидой. Однажды в самом сердце Иерусалима, на глазах у всех лордов и всех прелатов, Готье (возможно, тайно с согласия короля) обвинил графа Яффского в измене: «Господи, послушайте меня! Я говорю, что присутствующий здесь граф замышляет смерть короля. А если он это отрицает, я бросаю ему вызов в единоборстве». Он держал свое обещание. Гуго принял вызов, и, согласно обычаю, королевский суд вызвал их обоих на суд над оружием. Когда настал день, Гуго ускользнул. Будучи вынужденным дать ложную клятву, чтобы прикрыть честь королевы, боялся ли он божественного наказания? Никто не знал.

Его недостаток, который казался либо актом трусости, либо признанием, не позволил его лучшим друзьям встать на его защиту и позволил королевскому совету объявить его виновным в неисполнении обязательств и, согласно обычаю, виновным в измене.

Узнав о его осуждении, Гуго испугался. В отчаянии, полагая, что все потеряно, он побежал в Аскалон, чтобы поставить себя под защиту египетского гарнизона. На этот раз предательство было действенным; тем более что египетская армия, поддерживаемая графством Яффы, начала совершать опасные вторжения в королевские владения. Но возмущенные жители Яффы открыли свои двери Фульку, и беглец стал только просить у него прощения. Патриарх Иерусалима, превосходный Вильгельм Мессинский, «мудрый и миролюбивый человек», веривший согласно Писанию, что «каждое царство, разделившееся против самого себя, погибнет», – убеждал Фульк. Фактически, благодаря гражданской войне, дамасцы забрали Панеас у франков (15 декабря 1132 г.). Этот жестокий урок ускорил заключение соглашения.

Чтобы дать время утихнуть гневу короля, было решено, что Гуго отправится в изгнание на три года, после чего старые обиды будут забыты. Здесь новый поворот. Гуго дю Пюизе, ожидая отплытия корабля в Италию, вернулся в Иерусалим. Его повторное появление после слухов о его отношениях с королевой, особенно после возмущения его предательством с мусульманами, было, мягко говоря, преждевременным. Фактически однажды вечером, когда он играл в кости на меховом базаре, на него с мечом напал бретонский рыцарь, который бросил его умирать на полу. Это нападение также перевернуло общественные настроения и чуть не вызвало бунт. Толпа встала на сторону галантного рыцаря, воспитанного с юности на сирийской земле, против ревности «иностранного» короля. Отсюда до обвинения Фулька в убийстве его соперника из мести оставался только один шаг. Фульк не имел ничего общего с убийством, бретонский рыцарь действовал по собственной инициативе, грубый мозг, который хотел заставить Гуго искупить свою измену Египту. Но король, чувствуя необходимость реабилитировать себя на месте, созвал суд баронов и приказал им судить убийцу. Они приговорили его к смерти после того, как ему отрубили одну за другой конечности. Kороль потребовал, чтобы пытка была публичной, и запретил отрезать язык несчастному, чтобы дать ему возможность говорить до конца. Страшное испытание обернулось полным оправданием короля, ибо до самого конца истязаемый признавался, что у него нет ни вдохновителя, ни сообщника. После этих ужасных сцен Фульк вновь обрел популярность. Самым любопытным было то, что Гуго выздоровел. В соответствии с достигнутым соглашением он отправился в ссылку, но с болью на сердце, на Сицилию.

Именно там он умер совершенно случайно, когда готовился к возвращению. Как на все это отреагировала Мелиcендa? Была ли с ее стороны простая юношеская дружба с Гуго дю Пюизе или их объединяли более глубокие чувства, она не прощала врагов графа, особенно после его смерти. В своем восточном буйстве она медитировала на момент ужасной мести. Безнадежная страсть превратилась только в ненависть, оживляла ее. Более снисходительные сказали, что она была раздражена подозрениями, которые были возложены на ее поведение. Другие считали ее безутешной, «что граф умер в ссылке и из-за ее любви». Чтобы отомстить за своего красивого рыцаря, она замышляла какую-то ядовитую драму. Личные друзья короля не осмеливались выходить на улицу, если их не вооружили и не сопровождали, настолько они боялись ножевых ранений. Королева была как сумасшедшая.

Сам Фульк несколько раз думал, что его жизнь в опасности. В конце концов гнев Мелиcендa утих. «Добродетель благоразумия и рыцарский идеал» вмешались, чтобы устроить примирение между супругами. Самым трудным было заставить королеву терпеть меньше официальных церемоний бывших врагов Гуго.

Что касается Фулька, когда-то избавившегося от соперника, у него было только одно желание: быть прощенным своей молодой женой за причиненную ей боль. Проницательная Мелиcенда вскоре увидела, что такое чувство господствует над ее мужем. Она широко использовала это, поскольку вкус к власти заменил в ней другие страсти. На совете ничего не решалось без воли властной женщины. Мы собирались увидеть это в делах Антиохии.

В Антиохии, во времена очень молодой принцессы Констанции, регентство по праву осуществлял Фульк. Но две обеспокоенные амбиции стремились воспользоваться удаленностью короля на месте: патриарх Рауль и вдовствующая Аликс. Рауль де Домфрон сменил патриарха Антиохии, почтенного Бернарда Валентского, который умер в 1135 году. Архиепископ Тирский Вильгельм оставил нам неблагоприятный портрет этого прелата в глубине века, роскошный и грубый, больше похожий на рыцаря, чем на священнослужителя.

Это был высокий красивый мужчина с красивым лицом, хотя и немного прищуривался. В меру грамотный, он обладал естественным красноречием, умением говорить с изяществом и остроумием, щедрым жестом и нравился как рыцарям, так и толпе. Но он был беззаботен, забывал о своих обещаниях и слишком много вмешивался в дела века. Кандидат от норманнского дворянства, который считал его своим, популярным среди простых людей своим присутствием, талантом и обещаниями, он смог запугать орден угрозой какого-то бунта и «отменил» свое избрание в патриархат.

Однако этот умный человек сделал две серьезные ошибки. Он не стал просить Папу о его хиротонии, и вместо того, чтобы согласовать недовольных каноников своего капитула, он приговорил их к тюрьме или в каторгу. Тиран своего духовенства, презирающий власть Святого Престола, взаимодействующий только с воинами, а каноников заковывающий в кандалы, он был именно типом этих затерянных в Церкви феодалов, поскольку в средние века их было так много.

«Он стал, – говорит архиепископ Тира, – настолько высокомерным, что казался скорее преемником святого Петра или святого Игнатия».

В то же время вдовствующая Аликс начала восстанавливать свои дела. Разве она не могла рассчитывать на полную поддержку своей сестры, королевы Мелиcенды? Ее влияние на короля по мере старения Фулька становилось все более и более заметным. По молитвам своей жены Фульк вскоре позволил Аликс вернуться в Антиохию и раздать там должности преданным баронам, так что амбициозная вдова снова стала, по согласованию с патриархом и по согласованию с ним, хозяйкой княжества.

Однако, каким бы милостивым ни был стареющий Фульк к своей невестке Аликс, он не мог допустить, чтобы в Антиохии бесконечно продолжались родственные связи беспринципной женщины и симонического прелата. Атабек Алеппо Зенги только что воспользовался этой ситуацией, чтобы забрать у княжества весной 1135 года несколько мест за пределами Оронте, в частности Атареб, Зердану, Мааррет-эн-Номан и Кафартаб.

Кроме того, дочь Аликс, юная Констанция, единственная законная наследница власти, должна была достичь возраста вступления в брак. В качестве ее мужа нужно было найти какого-нибудь доблестного воина, способного защитить страну от турок. Такого же мнения придерживалось и большинство антиохийских баронов. Втайне (потому что нужно было быть осторожным, чтобы не разбудить подозрение Аликс, а также Мелисенды) их представители приехали посоветоваться с королем в Иерусалиме по поводу выбора жениха. Он назначил им младшего сына графа Пуатье, Раймунда, которому тогда было тридцать лет, который был при английском дворе. Все еще тайно, скрываясь от королевы и вдовствующей принцессы, король и бароны Антиохии отправили в Англию доверенное лицо, кавалера Ордена госпитальеров Жерара Жеберона.

Жерар нашел Раймунда де Пуатье, показал ему письма Фулька под плащом. Раймун согласился. Но в конце концов секрет раскрылся. Попутно король Сицилии Рожеp II, имевший претензии на Антиохию, приказал арестовать Раймунда. Он смог предотвратить все ловушки, замаскировавшись и своих товарищей под бедных паломников или странствующих торговцев. Таким образом, он смог без происшествий сесть на борт и прибыл в Антиохию живым и невредимым.

В Антиохии новые опасности. Властная Аликс, хозяйка города, не собиралась быть разграбленной. Наряду с ней нам также пришлось считаться с патриархом Раулем де Домфронтом, персонажем столь же интригующим, как и она сама, не менее амбициозным и даже гораздо более хитрым. Это и было ключом к ситуации. Раймунд понимал, что первое, что нужно сделать, – это включить патриарха в свою игру.

Рауль приветствовал его предложения, но поставил свои условия, относясь к нему как к равному с будущим принцем Антиохии и диктуя ему пакт, разделяющий суверенитет Антиохии между ними двумя, за что он обязался одержать победу над Аликс. Что бы Раймунд ни думал о таких претензиях, он старался не отказать. Главное на данный момент – избавиться от вдовствующей женщины и жениться на молодой наследнице. Он клялся во всем, что они хотели. Рауль де Домфрон сдержал свое слово. Он пошел искать Аликс и сказал ей, что красивый рыцарь Франции собирается жениться на ней самой, а не на ее дочери. Такая новость слишком льстила гордости и кокетству романтической вдовы, чтобы она не могла в это поверить, «и она была очень счастлива». Далекая от того, чтобы противостоять Раймунду, она охотно позволила ему овладеть Антиохией.

Совершенно обманутая, уверенная в себе и обрадованная, она ждала в своем дворце, чтобы он пришел и забрал ее, чтобы отвести к алтарям, когда она узнала, что в то же самое время он праздновал свою свадьбу с молодой Констанцией, совершая обряд патриархом и перед всеми приглашенными баронами. Думая о смерти от ярости и досады, она отправилась, чтобы скрыть свой позор, в свою крепость Латакия, смертельно присягнув неожиданному зятю, который так великолепно разыграл ее (1136). Однако взаимопонимание между Раймундом и патриархом продлилось недолго. Новый принц Антиохии не мог вынести разделения власти, навязанной ему Раулем. Клятва, которую тот потребовал от него не без настоящего шантажа, стала для него невыносимой. Он действовал поэтапно. Он начал с того, что пришел к взаимопониманию с противниками, которые были у Рауля среди духовенства. Они подняли вопрос о патриархате в римском суде, утверждая, что избрание Рауля было совершенно незаконным. Но Рауль, не позволяя запугать себя, уехал в Италию и столь красноречиво отстаивал свое дело, что, впервые обнаружив, что дверь в Латеран закрыта, он в конечном итоге добился снисхождения римского двора вопреки обещанию для исправления, устранения его ошибок. Поэтому он вернулся в Антиохию с торжествующим видом. К сожалению, едва восстановленный, он вновь поднял вопрос. Затем папа послал легатом епископа Остии Альберика де Бове, который после тщательного расследования окончательно сверг его.

Это было незадолго до того, как Рауль, забаррикадированный своими вооруженными силами в своем замке, поднял там бунт против двойной папской и светской власти. Чтобы изгнать его, пришлось применить силу (1139 г.).

В лице Раймунда де Пуатье княжество Антиохия наконец нашло вождя. Этот наследник герцогов Аквитании был одним из самых красивых рыцарей того времени. «Высокий, лучше сложенный и более красивый, чем кто-либо из своих современников, он превзошел их всех в оружейной профессии и в рыцарской науке. Его сила была потрясающей. Он брал железное стремя и сгибал его одной рукой. «Он провел день верхом на сильном жеребце под аркой, в которой было кольцо. Он повесился на нем за руки, зажал лошадь между бедрами, и, хотя он яростно подгонял ее и обуздывал, был достаточно энергичным, чтобы удержать ее от продвижения. Не обладая личной культурой, он наслаждался обществом ученых. Щедрый, вплоть до того, что отдавал свое имущество без расчетов, он проявлял себя с этой бережливостью и трезвостью и всю жизнь хранил образцовую лояльность по отношению к своей молодой жене Констанции.

С другой стороны, он был игроком, причем плохим игроком, злившимся, когда проигрывал, до такой степени, что «выходил из себя».

Более того, в политике он слишком часто действовал импульсивно и быстро забывал свои клятвы, поскольку Рауль де Домфрон испытал слишком много. Наконец, он был опасно мстительным, как мы увидим во время падения Эдессы… В то же время, когда княжество Антиохия, графство Триполи перешло из рук в руки, граф Понс был убит во время вторжения дамасцев в конце марта 1137 года. Его сын, юный Раймунд II, стал его преемником.

В то время как франкские дворы были вовлечены в эти ссоры, между мусульманами бушевала война, но с гораздо большим политическим значением. Aтабек Алеппо и Мосулa, энергичный турецкий правитель Зенги, стремился достичь единства мусульманской Сирии для своей собственной выгоды, что было необходимой прелюдией к изгнанию франков. Для этого ему пришлось поглотить королевство Дамаск, которое, как мы видели, принадлежало династии Буридов, тоже турецкой. В июне 1137 года он прибыл, чтобы напасть на город Хомс, который зависел от государства Дамаск, но король Фульк, с сильным политическим чутьем, сделал себя защитником независимости Дамаска. Когда франки приблизились, Зенги покинул Хомс. Затем Зенги обратился против франков, в данном случае против округа Триполи, куда он прибыл, чтобы атаковать крепость Монферран или Баарин, к северо-востоку от Крак-де-Шевалье. Граф Триполи, молодой Раймунд II, обратился к королю Фульку, который был одновременно его сюзереном и его дядей. «Король, который был подобен отцу страны, – сказано в «История Ираклия», – немедленно отправился в Триполи. Ситуация была тем более серьезной, что в то же время Раймунд Пуатье предупреждал его, как мы увидим, что византийцы внезапно вторглись в Антиохийское княжество. Он тоже срочно попросил помощи у короля Иерусалима. Трагическая встреча. Старый вопрос византийского вида на Антиохию вновь проснулся, когда мусульманская Сирия начала свое грозное движение за единство, когда долгий непоследовательный контркрестовый поход наконец обрел форму в лице Зенги. С какой стороны смотреть? В Триполи против турка? В Антиохии против Византии? Фульк решил бежать как можно быстрее, чтобы оттеснить турка, после чего отправиться в Антиохию для переговоров с византийцем. Здесь мы находим то чувство христианского мира, которое составило политическое величие XII и XIII веков и которое было не чем иным, как совестью – как одержимо с наших времен! – Европейская солидарность.

Поэтому Фульк и Раймунд II форсированными маршем ушли к Монферран-Баарину, гарнизон которого, тесно осажденный Зенги и испытывающий недостаток в продовольствии, не мог продержаться долго; но их проводники заблудились в горax и удивили Зенги, когда они вышли из Алауитских гор на равнину Баарин. Часть франкской армии с Раймундом II была взята в плен, а Фульку удалось броситься с остальными в Монферран. Зенги немедленно возобновил осаду площади с новым рвением. Поскольку Фульк и его товарищи не смогли принести с собой еды, их прибытие стало новой причиной трудностей для защиты. В этой трагической ситуации королю удалось обратиться за помощью к патриарху Иерусалимскому, графу Эдесскому Жослену II и принцу Антиохии Раймунду Пуатье.

Все немедленно отправились освобождать Монферрана. Раймунд имел в этом особую заслугу, так как Антиохия была на грани осады византийцами: «Если он уйдет, он рискует потерять свой город, но его честь вынудила его пойти и спасти короля». «В конце концов, – великолепно писал Вильгельм Тирский, – он уповая на Божью милость в защите Антиохии и, оставив византийцев на осаду, отправился со своими рыцарями спасти Монферрана». Заглавный отрывок, который показывает, в какой степени монархия, созданная Бaлдуином I и Бaлдуином II, достигла морального единства франкских колоний, поскольку в этот день, через сорок лет после независимого основания норманнского княжества Антиохия, принц Антиохии не колеблясь рискнул судьбой своей земли, чтобы спасти короля Иерусалима. Зенги, узнав о приближении армии помощи, удвоил свои усилия против Монферрана: это место должно было разрушиться до прибытия Раймунда де Пуатье. Имея это в виду, он так сильно заблокировал Монферрана, так хорошо перехватил все сообщения осажденных с внешним миром, что последние не подозревали, что христианские войска двинулись, чтобы освободить их. Армия помощи уже достигла графства Триполи, когда Фульк, отчаявшись увидеть ее когда-либо и чувствуя, что гарнизон Монферрана доведен до крайности из-за голода, истощения и эпидемий, смирился с тем, что сдал это место. Зенги, который хотел любой ценой положить этому конец до прибытия помощи и который, кроме того, очень беспокоился об угрозе, которую вторжение византийцев на север представляло для его города Алеппо, предоставил осажденным чрезвычайно мягкую условия. Он был удовлетворен завоеванием Монферрана, позволил Фульку и гарнизону свободно отступить со своим оружием и всеми почестями войны и даже дал свободу графу Триполи Раймунду II, а также другим франкским военнопленным (10–20 августа 1137 г.). Фульк вытащил себя с минимальным ущербом из ситуации, полной мучений. На самом деле для него, как и для Зенги, опасность поменялась.

Вмешательство византийского фактора принесло в сирийские дела неизведанное.

Никто не был менее похож на традиционный портрет декадентского «византийца», чем император Иоанн Комнин, сын и преемник Алексея на престоле Константинополя. Этот рыцарь-василевс, который провел свою жизнь во главе своих войск, задумал вернуть старой Византийской империи ее азиатские границы, отбросив турок на плато Малой Азии, взяв Киликию у армян и навязывая свой сюзеренитет сирийским франкам и особенно антиохийским. Его блестящее и славное правление (1118–1143) было полностью посвящено этой задаче. В Малой Азии он отвоевал у турок Пафлагонию, древнюю Фригию и побережье Адалии, а в июле 1137 года вновь аннексировал Киликию, подчинив себе княжество, недавно основанное армянами в этой провинции.

Из Киликии он спустился в Антиохию, где 29 августа начал осаду. Мы только что видели, что князь Антиохии Раймунд де Пуарье проявил героизм, чтобы «доверить Богу» свою угрожаемую столицу и сам отправиться на спасение короля Фулька, осажденного турками в Монферране. Как только кампания Монферрана закончилась, Раймунд вернулся и с поразительной смелостью прорвал блокаду и вошел в Антиохию, где его присутствие придало мужества защитникам. Однако какой бы ни была этническая и конфессиональная антипатия между франками и византийцами, их война в глазах мусульман была скандалом и опасностью для христианского мира. Раймунд де Пуатье сделал первые шаги. По очень мудрому совету короля Фулька он согласился признать византийский сюзеренитет над Антиохией. Король Иерусалима, судя по всему, справедливо полагал, что помощь византийцев и формирование единого христианского фронта против ислама стоили признания этого теоретического сюзеренитета. Поэтому Раймунд лично сдался имперскому лагерю и там, следуя феодальным обрядам, преклонив колени перед императором, «воздал ему почести руками». В настоящее время Иоанн Комнин довольствовался этим символическим жестом, а также видел, как его знамя поднято на крепости Антиохии, не стремясь лично войти в город. Таким образом, он намеревался пощадить чувство собственного достоинства этих франков, с которыми он хотел подружиться. Было решено, что он поможет им отобрать у мусульман Алеппо, Чайзар, Хаму и Хомс, а затем, но только тогда, франки в свою очередь вернут ему Антиохию. Мы должны признать, что этот пакт, несмотря на то, что он мог заключить в отношении окончательной уступки Антиохии, открывал лучшие перспективы на будущее. Объединенные общим фронтом – сам фронт христианства франков и византийцев казался непобедимым – крестоносцам удалось захватить только приморскую Сирию, оставив мусульманам все внутренние районы, что представляло собой опасную ситуацию, поскольку именно из этой глубинки Зенги и его преемники намеревались отвоевать территорию на стороне. Впервые с 1099 года, и пока еще было время, христиане серьезно задумывались о прекращении этого раздела и завоевании всей Сирии. Неужели греко-латинский крестовый поход, который так и остался незавершенным, завершил его? Кампания началась в апреле 1138 года. Император Иоанн Комнин, Раймунд де Пуатье и граф Эдессы Жослен II вторглись на территорию Алеппо – самого королевства Зенги – и захватили там города Бизаа, Атареб и Кафартаб, но совершили ошибку, не воспользовавшись своим превосходством и захватить Алеппо. Оттуда великая франко-византийская армия пришла осаждать город Чайзар на среднем Оронте.

Хозяева Чайзара, арабские эмиры племени маункидхитов, защищались со своей обычной доблестью. Со своей стороны византийцы пустили в ход целую «артиллерию» из катапульт, осыпей и мангонелей. Сам Иоанн Комнин, «вооруженный кольчугой и железным шлемом на голове», подбадривал солдат и лично руководил стрельбой.

К сожалению, два его союзника, Раймунд де Пуатье и Жослен II, были далеки от поддержки его усилий. Раймунд практически не желал продавать свой прекрасный город Антиохию мусульманским городам внутри страны. В то время как император расплачивался своей личностью, князь Антиохийский и граф Эдесский «уединились в своих палатках и оделись в шелковые ткани, играли в кости или в шахматы, высмеивая глупцов, которые рисковали своей жизнью». Их преднамеренная инерция вскоре парализовала усилия Иоаннa Комнина. Возмущенный, последний резко снял осаду и ушел вАнтиохию (23 мая 1138 г.). На этот раз византийский монарх потребовал торжественного въезда в Антиохию в качестве государя верхом на коне Рай-мунда Пуатье и Жослена II, служивших ему оруженосцами. «По улицам, увешанным шелковыми простынями и драгоценными коврами, среди народных возгласов, флейт и барабанов, триумфальная процессия поднялась в собор Сен-Пьер, затем во дворец принца, где, как дома, поселился Иоанн Комнин. «Я не знаю, сколько дней он и его придворные оставались там, расслабляясь от усталости войны и получая удовольствие от посещения бань и печей, как это принято у этих людей. Кроме того, он наполнил великолепными дарами Раймунда Пуатье, Жослена II, рыцарей и даже буржуа Антиохии. Когда его власть, таким образом, была установлена, он вызвал Раймунда и внезапно приказал ему передать цитадель византийской армии. Раймунд де Пуатье и его бароны оказались застигнутыми врасплох. Если франки все еще удерживали цитадель, византийская армия вошла в город. Раймунд видел себя фактически пленником императора, и ситуация была тем более деликатной, что последний мог справедливо упрекнуть его в добровольной инерции при осаде Чайзара, то есть в нарушении франко-византийского пакта против ислама… Положение спас граф Эдесса Жослен II, хитрый и находчивый персонаж. Он экономил время, утверждал, что для такого важного акта, как сдача цитадели, поддержки князя недостаточно, также необходима поддержка баронов и буржуа. Чтобы избежать неприятностей, необходимо было подготовить умы. Жослен предложил это сделать, и Император мог рассчитывать на его усердие! Эта умелая речь убедила Иоаннa Комни-на. Он дал Жослен двадцать четыре часа на то, чтобы доставить ключи от цитадели. Тем временем византийские солдаты держали в плену Раймунда де Пуатье в его дворце. Снаружи Жослен яростно настроил латинское население Антиохии против греков, которые хотели лишить его владений. Разбудить сектантскую ненависть по этому поводу было несложно. Через несколько мгновений начался бунт. Все бросились к оружию, чтобы прогнать византийских солдат.

Что касается Жослена, продолжая играть в свою игру, он поскакал к дворцу и, изображая величайший ужас, бросился к ногам Иоаннa Комнина, сказав, что население Антиохии восстало, что он тщетно пытался успокоить ее, которую он был почти разорван на куски и спасся только благодаря быстроте его лошади. Неизвестно, понравилась ли эта комедия императору, но за пределами народа восстание было в самом разгаре. Византийские солдаты, удивленные внезапностью бунта, атаковали посреди этого лабиринта улиц, неспособные перегруппироваться, оказались безоружными и неспособными защитить себя. Иоанн Комнин понимал, что его переворот провалился. Защищаясь от неудач, он пригласил баронов успокоить народ, заявив, что произошло недоразумение, и объявив о своем уходе. Видя себя играющим, он, как добрый византийец, хотел сохранить лицо. Маленькая речь, которую Гийом де Тир произнес здесь перед Раймундом де Пуатье, имела изящество фаблио. Это история Ренарта, который оказался в ловушке и хочет выйти с достоинством. Император относится к Раймунду как к своему лучшему другу и «приказывает» ему сохранить цитадель вместе с остальной частью города как верного вассала Империи. Со своей стороны, Раймунд и Жослен энергично дезавуируют «безумную мафию», безответственные элементы, разжигавшие это абсурдное восстание. Иоанн Комнин делает вид, что убежден в их добросовестности, и на следующее утро снова отправляется в Малую Азию после совершенно дружеского прощания с двумя франкскими князьями. Но при сохранении дипломатической видимости моральный разрыв между франками и византийцами стал свершившимся фактом, к великому несчастью как византийцев, так и франков, ради единственной выгоды ислама.

Никто не был более удовлетворен, чем атабек Алеппо Зенги, увидев распад франко-византийской коалиции. Он немедленно возобновил свои посягательства. Верный своей программе, прежде чем снова атаковать франков и именно для того, чтобы иметь возможность атаковать их с большей вероятностью, он попытался поглотить другое турецко-сирийское королевство, Дамаск. В мае-июне 1138 г. он приказал жителям Дамаска уступить город Хомс. В октябре 1139 г. он взял у них Баальбек, не без того, чтобы содрать кожу с сопротивлявшегося ему губернатора и распять солдат гарнизона; но эти зверства усилили враждебность жителей Дамаска к нему. Когда Зенги осадил их город в декабре 1139 года, они энергично сопротивлялись под командованием своего визиря, старого турецкого капитана по имени Унур, «Айнард», как он пишет, любопытно называя свое имя, из хроники «История Ираклия». Чтобы отразить вторжение Зенги, Унур без колебаний обратился к франкам. С этой целью он послал к королю Фульку самого привлекательного из послов, эмира Усаму, из великой арабской семьи принцев Чейзар.

Сам Усама оставил нам историю своих бесед с Фульком. «Мне сказали, – сказал последний ему, – что ты благородный рыцарь. Однако я совершенно не знал, что ты рыцарь». «О мой господин, – отвечает Усама, – я рыцарь в манере моей расы и моей семьи. Что вам особенно нравится в рыцаре, так это то, что он худой и длинный. Эмир совершил несколько поездок в Фульк и без труда убедил его: если Зенги, который уже владел Мосулом и Алеппо, все же захватит Дамаск, франкская Сирия скоро будет брошена в море. В качестве платы за вмешательство франков правительство Дамаска также обязалось восстановить Фульку приграничную площадь Панеас или Банияс. Фульк, который призвал франкскую армию пойти и освободить Дамаск, не пришлось сражаться.

Узнав о его приближении, Зенги снял осаду и вернулся в Алеппо (4 мая 1140 г.). Нет сомнений в том, что вмешательство короля Иерусалима спасло независимость Дамаска. В знак благодарности и в соответствии с данным словом глава правительства Дамаска Унур пришел помочь Фульку вернуть себе Панеас (июнь 1140 г.). Тогда союз двух дворов стал довольно тесным.

Унур в сопровождении эмира Усамы даже побывал в Фульке, а затем в Сен-Жан-д’Акре. Во время этого визита они восхищались, как знатоки, «большим ястребом с тринадцатью перьями на хвосте», которого генуэзец дрессировал для охоты с журавлями. Фульк тут же представил их. В Тверии старый коннетабль Гийом де Бюрес предложил в их честь турнир. Отношения между эмирами и рыцарями были настолько проникнуты доверием, что франкский лорд предложил забрать сына Усамы домой, «чтобы воспитать его в науке рыцарства». В Иерусалиме Усама подружился с тамплиерами. «Когда я посетил Иерусалим, – рассказывает он сам, – я вошел в мечеть Аль-Акса, которую занимали тамплиеры, мои друзья. Рядом была небольшая мечеть, которую франки превратили в церковь. Тамплиеры предоставили мне эту маленькую мечеть, чтобы я молился». Однажды только что высадившийся крестоносец хочет помешать эмиру совершить коранические заклинания, тамплиеры бросаются на нетерпимого персонажа, изгоняют его и извиняются перед Усамой: «Он иностранец. Он не знает этой страны!» И Усама подчеркивает, насколько сожительство с мусульманами изменило отношение франков в Сирии. Со своей стороны, эмир, посетивший церковь Святого Иоанна Крестителя в Себасте, поражен рвением латинских монахов, которых он видел, читавших молитву.

Таким образом, король Фульк наслаждался результатами своей мудрой мусульманской политики. Дружба визиря Дамаска гарантировала ему от любого нападения из Алеппо. Спасенный им великий арабский город стал его лучшим союзником. Внутри тоже, после бурь и ранней драмы, пришло умиротворение. Королева Мелиcенда забыла память об Гуго де Пюизе и обратилась к преданности. Именно тогда произошла самая глупая случайность, положившая конец правлению. Это было поздней осенью 1143 года. Двор находился в Акpe. Однажды – вероятно, 10 ноября – Мелиcендa захотелось отдохнуть на прекрасном лугу Акpы, «у фонтанов». Фульк решил сопровождать ее на охоте, но, когда он гнался за зайцем, его лошадь споткнулась и упала на него, раздробив ему череп. Король оставался в коме и умер вечером третьего дня.

14.

Второй крестовый поход: Мелисенда Иерусалимская

У короля Фулькa осталось двое маленьких детей: Балдуин III, 13 лет, и Амори, которому было всего 7. Балдуин III был провозглашен королем при регентстве своей матери Мелиcенды. Летописцы описывают его с этого времени как очень одаренного подростка, рано повзрослевшего благодаря чувству своей ответственности. Что касается Мелисенды, то бури ее юности остались далеко позади.

Теперь она была «доброй леди», набожной и капелланом, очень ревнивой к своему авторитету и «более опасавшейся баронов, чем простых людей».

Но если она правильно управляла королевством, исчезновение Фулька жестоко ощущалось в княжествах севера: именно тогда франки потеряли Эдессу. Мы видели, как граф Эдессы Жослен II показал себя хуже легендарного героя, чье имя он носил. Сын первого Жослена и армянской принцессы, он, казалось, отрицал свое горное происхождение, а также свое франкское происхождение. Заменив ценность духом интриги и чувствуя дезориентацию среди своих рыцарей, он оставил резиденцию Эдесса, где соседство врага обратило жителей к полностью военному существованию, ради резиденции Турбесселя, замка, расположенного на другой стороне Евфрата, защищенного от реки, где он проводил время в удовольствиях, «пьянстве и похоти». Даже если бы он содержал в Эдессе достаточный гарнизон! Но он урезал зарплату войскам, так что лучшие солдаты покинули его, и Эдессу защищали только новобранцы. Атабек Алеппо, Зенги, узнав об этой ситуации, неожиданно прибыл для осады Эдессы с грозной армией, в изобилии оснащенной «камнеметными» машинами. Осада началась 28 ноября 1144 года. В отсутствие Жослена II оборону возглавил латинский архиепископ Хуге. Все население Армении, включая женщин, стариков и подростков, проявило великий героизм. Но только один человек мог спасти Эдессу: ее ближайший сосед, принц Антиохии Раймунд Пуатье. Но он только что поссорился с Жосленом II. На все мольбы, которые Жослен адресовал ему, он ответил сарказмом. Несчастья графа Эдесского наполнили его радостью. Глупец не понимал, что турки приближаются и что, когда Эдесса падет, ему придется нести основную тяжесть их атак в одиночку. Эдесса, предоставленная самой себе, должна была уступить.

Турецкие саперы обрушили часть вала. Вступление турок вызвало ужасающие сцены (23 декабря 1144 г.), но резня и грабежи были остановлены самим Зенги, который был заинтересован в поддержании коммерческого процветания города. Он мстил только латинянам. Напротив, желая сплотить исконное христианство, он проявил внимание к сирийскому духовенству и армянскому духовенству. Сирийский элемент отдавался ему без каких-либо скрытых мотивов: эти арабоязычные христиане всегда довольно легко приспосабливались к мусульманскому господству, которое, кроме того, давало им особые привилегии. Напротив, армяне сожалели о франкском режиме, с которым они были так тесно связаны. Зенги был убит своими пажами 14 сентября 1146 года. Его царство было разделено между двумя его сыновьями, воинaми Священной войны (гази), у которого был Мосул, и Нур эд-Дином, у которого был Алеппо. Армяне Эдессы воспользовались сменой правления для заговора с Жосленом II. В ночь на 27 октября они открыли ворота города своему бывшему графу и его рыцарям; небольшой турецкий гарнизон был уничтожен, и франкский режим был восстановлен. Но турки удержали цитадель, и Нур эд-Дин бежал из Алеппо изо всех сил.

Вскоре Жослен оказался зажатым в Эдессе между большой армией атабега, плотно осаждавшей ее, и турецким гарнизоном, который с вершины цитадели обрушивал стрелы на защитников.

Призвавшие его армяне, зная, чего ожидать от турок, отчаянно решили последовать за ним. В воскресенье, 3 ноября, на рассвете двери открылись и началась попытка прорыва. Жослен II и его рыцари, бросившись в ярость, преуспели в момент форсирования прохода, но, преследуемые и вскоре окруженные основными силами турецкой кавалерии, они потеряли три четверти своей. Благодаря своему скакуну Жослену едва удалось уйти от преследователей и вернуться в Тюрбессель.

Что касается армянского населения, пытавшегося последовать за ним, то они были убиты турками в ходе невыразимой бойни.

Тех, кто выжил, продавали как скот на рынке Алеппо. «Мы сняли с них одежду и нагими, мужчин и женщин, заставили их палками бежать впереди лошадей. Турки пронзали животы всех, кто терял сознание, а дорогу усыпали трупы. Армянская резня, за которой последовала депортация оставшихся в живых… Рука помощи Жослену II в восстановлении Эдессы закончилась катастрофой, худшей, чем катастрофа 1144 года. Принц Антиохии Раймунд Пуатье, отказавшийся помочь Жослену, вскоре понес наказание за свое воздержание.

Нур ад-Дин, получив право восстать против него, лишил его важного места Артах или Артижа, цитадель Антиохии к северо-востоку от Оронта (1147 г.).

После того, как три четверти Эдесского графства исчезли, это было разрушенное княжество Антиохия. В Иерусалиме регент Мелиcенде едва ли лучше проводил внешнюю политику. Опасность для франков исходила прежде всего от турецкой династии Алеппо. Дипломатия короля Фулька также заключалась в поддержке независимости другого турецкого королевства в Сирии, Дамаска, от атабека Алеппо. Союз покойного короля с главой правительства Дамаска мудрецом Унуром как препятствовал достижению мусульманского единства, так и помог франкам успешно исправить границы. Но в июне 1147 года эмир Хора-на, восставший против жителей Дамаска, сдался франкам. Двор Иерусалима не устоял перед искушением. Нарушив драгоценный союз с Дамаском ради сомнительной прибыли, вопреки советам старых соратников Фулька, организовал экспедицию в Хоран. Поход через вулканические породы этого региона – всегда трудное мероприятие. Марш армии затруднялся из-за наступления жары и отсутствия воды. Турецкая конница из Дамаска, присоединившись к арабам, день и ночь преследовала захватчиков. Достигнув Босры, необходимо было отступить, изнурительное отступление едва не обернулось катастрофой. Молодой король Балдуин III – ему тогда было шестнадцать – хотел последовать за экспедицией. Ситуация вскоре стала настолько критической, что бароны посоветовали ему бежать с Истинным Крестом на лучшей лошади в армии и на полной скорости добраться до Иерусалима, чтобы избежать надвигающейся катастрофы. Молодой человек благородно отказался: он намеревался разделить все опасности своих товарищей до конца. Его решимость, несомненно, спасла армию, которую его отъезд деморализовал, в то время как его присутствие сообщило всем о его героизме. Строгая дисциплина была наложена как на рыцарей, так и на пеших воинов. Колонна франков, выстроенная плотными шеренгами, с ранеными в середине, продвигалась по прямой линии, отражая все атаки, непоколебимая. Мусульмане пытались остановить ее, устроив лесной пожар; огонь обратился против них. Позже сообщалось, что сверхъестественное привидение, «рыцарь красного цвета на белом коне», привело христианскую армию к границам королевства, где он таинственным образом исчез.

Однако падение Эдессы спровоцировало проповедь Второго крестового похода на Западе. Кажется, что первая идея этого нового взятия оружия должна быть приписана королю Франции Людовику VII, но именно Сен-Бернар (монах Бернард Клервоский) своей проповедью собранию Везеле 31 марта 1146 года был великим вдохновителем, развязав энтузиазм, подобный энтузиазму 1095 года. Это снова он на сейме в Шпейере 25–27 декабря того же года решил, что император Германии Конрад III пересек пути по примеру Людовика VII.

Немцы и французы пошли по старому маршруту Годфруа-де-Буйон через Дунай, Сербию, Фракию и Константинополь, причем первый на несколько этапов предшествовал второму, чего, к тому же, недостаточно, чтобы избежать чтобы избежать горько-сладких дискуссий между тыловыми немецкими гвардейцами и французским авангардом. Что касается византийцев, то их отношения с крестоносцами были даже хуже, чем во времена Годфри. Ссоры обострились, и разъяренный Конрад III задумался на мгновение о штурме Константинополя. Это правда, что византийский император Мануил Комнин предал христианский мир. Во время войны несколькими месяцами ранее с турками из Малой Азии он, с приближением крестового похода, поспешил заключить с ними мир, и после этого он не собирался прекращать тайно настраивать их против крестоносцев. Оказавшись в Малой Азии, Конрад III продолжил следовать древнему маршруту Годфруа Бульонского, пересекая полуостров по диагонали с северо-запада на Гуго-восток. Но около Дориле 25 октября 1147 года он был оставлен на ночь своими византийскими проводниками. На следующий день он увидел, как на него напала турецкая конница. Лошади немцев измучены ходьбой и жаждой, рыцари задыхаются под тяжелыми доспехами, а легкие турецкие эскадроны, кружась вокруг них, не вступая в ближний бой, издали пронзают их стрелами. Обескураженный Конрад III отдал приказ об отступлении, за которым к византийской границе следовали турки, которые нанесли ему огромные потери. Когда он вернулся в Никею примерно 2 ноября, у него не осталось и четверти армии. За это время 4 октября в Константинополь прибыл король Франции Людовик VII. Покинув Мец в июне 1147 года, он перенес те же оскорбления, что и Конрад, во время перехода Византийской империи. Подобно Конраду и несмотря на лестный прием, оказанный ему лично византийским императором Мануилом Комнином, он думал, или, скорее, люди вокруг него, о попытке помочь Константинополю. Он был достаточно мудр, чтобы отклонить это предложение, и в конце октября двинулся в Азию со своей армией. Именно там, недалеко от Никеи, он узнал о бедствии немецкого крестового похода, остатки которого он собрал, прежде чем идти дальше. Наученный этим примером, он отказался от перехода Фригии, чтобы следовать прибрежным путем через византийские провинции Ионию, Лидию, Писидию и Памфилию. Но его марш, тем не менее, подвергался преследованиям со стороны турецких банд, действующих при молчаливом соучастии византийских властей. Чтобы пересечь ущелья Писидии, он отдал своим людям строжайший приказ идти, но лидер его авангарда потерял связь; турки, наблюдая за соседними высотами, немедленно бросились между ними, и армия была разделена на две части. Французы, вынужденные сражаться в исключительно неблагоприятных условиях, посреди ущелий или на склоне горы, среди обрывов, понесли очень большие потери. Людовик VII, на мгновение изолированный от своего эскорта и преследуемый группой турок, сумел, цепляясь за низкие ветви дерева, взобраться на нависшую скалу, с которой он противостоял врагу. Хроника показывает, как он косил своим кроваво-красным мечом головы и руки нападавших, которые, разочаровавшись, оставили его. Этот горный сюрприз, хотя он и был смертоносным, внушил туркам целительное уважение к храбрости армии Капетингов, которая смогла без происшествий спуститься в порт Адалии. Там Людовик VII, отказавшись от продолжения своего путешествия по суше в Сирию, решил пойти морским путем.

Но византийцы, обещавшие ему корабли, доставили ему лишь немного. Однако, поверив их слову, он со своим рыцарством отправился в Антиохийское княжество, а пешие воины последовали за ним со следующим конвоем. Однако этот второй конвой все еще состоял из недостаточного количества судов. Таким образом, в Адалии осталось большое количество паломников. Там их предали византийцы, позволившие им атаковать турецкой легкой кавалерии. Большинство из них погибли. Однако Людовик VII и его рыцари высадились 19 марта 1148 года в Сен-Симеоне, порту Антиохии. Принц Антиохии Раймунд Пуатье пришел встретить его на радостях. С Людовиком VII прибыла его молодая жена Элеонора Аквитанская, племянница Раймунда. Мы знали, как король любит ее. Раймунд рассчитывал воспользоваться этим, чтобы вернуть, благодаря Людовику VII, земли за Оронтом на атабеке Алеппо Нур эд-Дин. Более того, это было, разумеется, в интересах христиан, поскольку Нур эд-Дин оставался их главным врагом, и, действительно, крестовый поход был предпринят только для того, чтобы остановить после падения Эдессы продвижение грозного турецкого лидера или его отца Зенги. Раймунд уже видел себя, благодаря помощи короля Франции, накануне захвата Алеппо, когда он узнал, что из-за довольно странного религиозного стеснения Людовик VII отказался его помощь. Капетинг действительно чувствовал, что, взяв крест для защиты Гроба Господня, он потерпит неудачу в своем желании, начав войну с турками на стороне Алеппо. Как если бы в этом 1148 году оборона Иерусалима шла на Иордане, а не на Оронте! Летописцы добавляют, и нам нетрудно в это поверить, что Раймунда раздражали такие узкие взгляды… Позиция Людовика VII, едва понятная с политической точки зрения, нашла свое объяснение в причинах другого порядка. Король обиделся на дружбу, которую его жена Алиенор показала Раймунду Пуатье. Долгие переговоры между дядей и племянницей, конечно, можно было объяснить усилиями принца Антиохии добиться от французского двора запланированной экспедиции против Алеппо, но Луи правильно или ошибочно подозревал природу этих бесед. На самом деле Элеонора была кокетливой, легкомысленной и уже устала от мужа. Нашла ли она в своем дяде, еще молодом и украшенном престижем Востока, более изысканного жениха? В любом случае, когда король пригласил свою жену следовать за армией в Иерусалим, она объявила о своем намерении остаться в Антиохии с Раймундом и развестись с ним. Он силой утащил еe и уехал ночью в Иерусалим по внезапному решению, не прощаясь с князем Антиохии. В Иерусалиме Людовик VII был разбит императором Конрадом III и остатками немецкого крестового похода. Регент Мелисенды попросил двух правителей, однажды воссоединившихся в святом городе, пойти и осадить Дамаск. Они согласились на это. Таким образом, Второй крестовый поход, начатый в Азии Сен-Бернаром, чтобы отвоевать Эдессу и города Антиохийского княжества у турок Алеппо, самых грозных врагов Латинского Востока, воздержался от нападения на них, а пошел, наоборот, на борьбу с войском Дамаска, этими старыми союзниками короля Фулька.

Таким образом, франко-германский крестовый поход, усиленный армией из Иерусалима, двинулся на Дамаск, осада которого началась 24 июля 1148 года с нападения на сады в Гуго-западных пригородах. Очистку этой сети садов, прорезанных живой изгородью, стенами и оросительными каналами, проводили рыцари Иерусалима. Затем немцы освободили к северо-западу от города Дамаск подступы к реке Барадa, после яростного рывка, в котором Конрад III храбро расплатился своей личностью. Жители уже начали приходить в отчаяние, в то время как графу Фландрии Тьерри д’Альзас, одному из главных лидеров крестоносцев, было обещано Конрадом III и Людовиком VII будущее баронство Дамаска, когда 27 июля решимостью, по-видимому, необъяснимой, христианская армия вырубила сады возле берега Барады и разбила лагерь на Гуго-востоке города. Оно охотно жертвовало прекрасными позициями ради невыгодного расположения и, по сути, отказ от осады. Кроме того, палестинские бароны, давшие крестоносцам этот странный совет, похоже, хотели провалить предприятие, или то, что они (не без оснований) сочли виной, разрыв франко-дамасского союза, или что их зависть была возбуждена тем, что владение Дамаском было обещано не одному из них, а одному из вождей крестоносцев. Тем не менее 28 июля христианская армия, поняв, что операция провалилась, разбила свой лагерь и вернулась в Палестину. Сирийские франки и крестоносцы вернулись в Иерусалим, очень недовольные друг другом. Для крестоносцев креольские франки – «жеребята», как их прозвали, – приняли форму предателей. «Скорее турки, чем эти левантийцы!» Французские крестоносцы довольно много рассказали в хроникe «История Ираклия». Гийом де Небридж добавит к этому, написав, что все эти «жеребята» наполовину мусульмане. Что касается сирийских баронов, они были близки к тому, чтобы рассматривать западных крестоносцев как опасных фанатиков, которые пришли «убивать мусульман» без различия друзей и врагов, к огорчению франкской политики. И мы должны признать, что поведение Второго крестового похода, отказавшегося атаковать грозных атабеков Алеппо, чтобы прибыть и атаковать безобидных дамасцев, отчасти оправдало эту точку зрения. Именно в этих условиях Людовик VII покинул Сирию после Пасхи 1149 года. Здесь он показал себя бедняком, которого история должна была узнать более полно во время его развода с Элеонорой и огромного регресса, который должен был последовать за этим – результат для королевства Франции.

Провал Второго крестового похода привел к очень серьезной потере престижа франков в исламском мире. Король Франции и император Германии, два самых могущественных государей в христианском мире, приходили и уходили, ничего не делая. Атабек Алеппо Нур эд-Дин, который на мгновение испугался их, возобновил свои завоевания. 29 июня 1149 года он победил и убил в Фонс-Мурезе, или Мааррате, принца Антиохии Раймунда Пуатье. В результате этого триумфа он отнял у княжества Антиохии последние важные места, которыми оно все еще владело к востоку от Оронта, в частности Харим и Апамею.

Сама Антиохия была спасена только энергией Патриарха Лиможского Эймери и, прежде всего, благодаря быстрому прибытию молодого короля Балдуина III (ему было всего восемнадцать лет), прибывшего из Иерусалима со своим рыцарством.

Что касается северных мест, таких как Тюрбессель и Айнтаб, слишком уязвимых для защиты, франки эвакуировали армянское население во время памятного отступления, где Балдуин III завоевал всеобщее восхищение не только своей храбростью, но и своими лидерскими качествами.

В то время как в 1146 году эвакуация армян из Эдессы закончилась катастрофой, дисциплина, на сей раз наложенная на франкскую колонну, и необычайное хладнокровие молодого Балдуина позволили в целости и сохранности вернуть в Антиохию эмигрантов, включая конвой, который. под присмотром рыцарей, не пострадал (1150).

15.

Модель франкского короля Балдуинa III

Балдуин III только что достиг совершеннолетия. Это был высокий молодой человек («выше среднего роста»), выделявшийся среди всех рыцарей своего двора элегантностью своей фигуры и красотой черт лица. Обладая яркой кожей, светлой бородой и волосами, он заработал себе репутацию блестящего и веселого собеседника, известного живостью и резкостью своих реплик.

Трезвый в питье и еде, но несколько игривый в этой игре в кости, которая была милым грехом XII века, он также, как говорили, был слишком увлечен галантностью, вплоть до того, что добрый архиепископ Вильгельм Тирский был возмущен тем, что Балдуин соблазнил нескольких замужних женщин.

Добавим, что впоследствии, когда он сам женился, он должен был сохранять образцовую верность своей молодой жене. Более того, тот же летописец хвалит его человечность, его милосердие, благородство его чувств, его твердое благочестие. После стольких необразованных воинов на Иерусалимский престол взошел грамотный князь. Он любил читать или предлагать кому-нибудь прочитать рассказы историков. Ему нравилось общество образованных людей.

В глазах сирийских франков Бaлдуин III пользовался прежде всего огромным преимуществом: он был первым королем Иерусалима. родившимся в стране, истинным сыном Святой Земли, где все, места и жители были ему знакомы. Обладая прекрасной памятью, он первым узнавал людей, даже самых маленьких, и сразу же приветствовал их, называя по имени. Не менее важная деталь в этой в высшей степени феодальной монархии – он был настолько хорошо знаком с уставами, правами и обычаями каждой сеньории, что считался лучшим юристом в королевстве.

Этот набор черт показывает, что в сыне короля Фулька и королевы Мелиcенды французская кровь и восточная кровь (Мелиcенде была наполовину армянкой) привели к наиболее удачному уравновешиванию.

Идеально приспособленный к окружающей среде, новый монарх сохранил на земле Азии всю свежесть анжуйского темперамента. Таким образом, он откроется нам как один из самых выдающихся представителей заморской Франции, как образец франкского короля XII века. Но прежде чем он смог в полной мере проявить себя, этому очень одаренному принцу пришлось нарушить традиции, в данном случае избавиться от регентства своей матери Мелисенды.

После бурь ее личной жизни вдовствующая герцогиня, опоздавшая на богослужение, теперь хотела быть для нас только «доброй дамой и капелланом», восхваляемой архиепископом Тира.

Несмотря на это несколько опрометчивое обращение, она была властной, завидовала власти и очень не хотела делиться ею со своим сыном. Она приняла в качестве доверенного лица двоюродного брата Манассию Иергского, уроженца Пэи де Льеж которого она назначила кoннетаблем и который рассердил баронов своей наглостью. Вместе они правили королевством. Балдуин III, доказавший свою военную мощь в Айнтабе, нетерпеливо поддержал эту опеку. Его только что торжественно короновали на Пасху 1152 года, когда королева-мать еще не говорила о передаче ему власти. При поддержке баронов он приказал ей уступить.

Зная, что что ее поддерживает духовенства, она только согласилась уступить прибрежные города Тир и Акко своему сыну, но оставила Иерусалим себе.

Это мерзкое решение не могло длиться долго. Балдуин III, вполне законно разгневанный, взялся за оружие. Он начал с того, что арестовал коннетабля Манассию Иергского, которого заставил капитулировать в замке Мирабель, нынешний Медждель Яба, недалеко от Яффы, после чего он выступил против своей матери, забаррикадировавшейся в цитадели Иерусалима.

Напрасно вмешался Патриарх Ангулемский Фуше. Балдуин, решив положить конец этому, начал осаду цитадели. Увидев, что игра проиграна, упрямая вдова смирилась с этим и сдалась.

Ей разрешили удалиться в ее крепость Наблус, где она утешала себя, проявляя интерес к церковным назначениям. Балдуин III наконец стал королем. Это было самое время, потому что потребность в сильной центральной власти ощущалась по всей франкской Сирии. В Триполи граф Раймунд II был только что убит исмаилитами. Король Балдуин III немедленно принял регентство вместе с вдовствующей графиней Годерна и от имени ее сына, молодого Раймунда III, которому тогда было около двенадцати (1152 г.).

На севере, после трагической смерти принца Антиохии Рай-мунда Пуатье, Балдуин III должен был обеспечивать защиту страны от имени своей двоюродной сестры, молодой вдовы Раймунда, Констанции, в возрасте около двадцати лет. Ради страны он хотел бы выдать замуж девушку на каком-нибудь бароне, способном взять на себя командование в этом районе. Но тщетно он предлагал Констанции лучшие варианты; «Княгиня, – сообщает нам хроника, – слишком хорошо помнила скуку от пребывания во власти мужа и ту небольшую свободу, которая предоставляется дамам, когда у них есть господин»; она прямо ответила королю, что не собирается выходить замуж повторно. Она засмеялась в лицо своим теткам, которые взяли на себя обязательство возложить на нее главу, заявил, что она придерживается своего приятного вдовства, и отверглa всех женихов. Но когда произошла кардинальная перемена. Там, где все политические комбинации потерпели неудачу, любовь преуспела мгновенно. Констанция, имея прихоть отказаться от лучших партий, влюбилась в недавно прибывшего молодого французского рыцаря по имени Рено де Шатийон. Он был всего лишь кадетом (младшим сынoм дворянина) без состояния, но очень красивым, аристократической внешности, полным задора и темперамента. Молодой вдове не потребовалось много времени, чтобы тайно заняться им, не послушавшись чьего-либо совета. Однако необходимо было получить разрешение от Балдуина III. Соблазненная Констанция требовала этого условия. Рено де Шатийон не колебался. Из Антиохии он прибыл на другой конец Святой Земли, в лагерь Аскалон, чтобы броситься к ногам короля. Предполагается, что последний несколько пресытился прихотями кузена в Антиохии. Отчаявшись жениться на ней согласно своим правилам,он, должно быть, думал, что по крайней мере выбор, который она только что сделала, обеспечит княжеству доблестного защитника. Хотя и без особого энтузиазма, он дал свое согласие.

Романтический брак 1153 года дал власть в Антиохии великолепному воину, великолепной отваге, истинному герою эпоса, но также и опасному авантюристу. Лишенный какого-либо политического духа и каких-либо угрызений совести, игнорируя самые элементарные права человека, такие как уважение договоров, он должен был сначала разыграть судьбу княжества Антиохия, а затем и Иерусалимского королевства на простых бросках игральных костей, которые, были сродни грабежу. Таковы, вспоминал он, спустя полвека с лишним, великие конкистадоры Первого крестового похода, Боэмунд и Танкред. Но Боэмунд и Танкред, будучи в то же время беспринципными авантюристами, показали себя очень проницательными дипломатами. Более того, в 1097 году, в присутствии фрагментированного, обезумевшего и деморализованного ислама, мы имели все, что могли выиграть, и почти ничего не теряли в этой игре с сорвиголовами.

Напротив, во франкской Сирии 1153 года, спокойном обществе, закрепленном и ассимилированном, консервативном, посвятившем все свои усилия поддержанию статус-кво и баланса перед лицом реорганизованного ислама, Рено де Шатийон вскоре стал представлять смертельную опасность.

Этот престижный солдат, которого назначили командовать Grande Compagnie или rezzou, а не обычным баронством, «покончит»c франкской Сириeй. Его жестокость проявилась сразу после его возвышения в дикой драме, жертвой которой стал Антиохийский Патриарх Лиможский Эймери.

Пока длилось вдовство Констанции, Эймери в силу своих функций имел большую долю в правительстве.

Естественно, он мог лишь смутно относиться к восшествию на престол красивого молодого человека, приведенного на престол по женской прихоти, и, так как он обладал язвительным остроумием, его шутки ходили по городу. Это было незнание нового князя Антиохии. Рено де Шатийон испытал ужасный гнев, во время которого никакое чувство человечности не могло овладеть им. Он приказал арестовать и заключить патриарха в тюрьму, затем, хотя он был достойным и уважаемым прелатом, приказал бить его до крови, после чего намазал голову и раны медом, чтобы его мучили укусы мух и ос под палящим солнцем сирийского лета. Узнав об этом варварстве, король Балдуин III не смог сдержать своего возмущения. Он приказал Рено немедленно освободить свою жертву и вернуть ее на патриархальное место.Рено так и сделал, но Эймери не хотелось жить рядом со свирепым зверем. Как только он был освобожден из тюрьмы, он покинул Антиохию и поселился в Иерусалиме, где любовь вдовствующей королевы Мелисенды утешила его в его несчастьях. Рено де Шатийон был только в начале своих шалостей. Теперь его злые действия должны были быть совершены во внешней политике. Столкнувшись с местью мусульман, объявленной на стороне атабека Алеппо Нур эд-Дин, франки интересовались как можно более хорошим взаимопониманием с другими христианскими державами Леванта, а именно армянским государством Киликии и Византийской империей. Достаточно плохо, что армяне и византийцы вели постоянную борьбу. Первым жестом Рено де Шатийона было то, что он не осторожно вмешался в их ссору. Он начал в 1155 году с войны против армян на стороне Александретты от имени Византии. Затем, свергнув свои союзы, он мирно возглавил грабительский поход против византийского острова Кипр. Он вел себя там как капитан корсаров, грабил все, насиловал женщин, отрезал носы и уши греческим священникам, затем он снова отправился в путь и вернулся в Антиохию с огромной добычей. Это преступление против христианского мира не понесло немедленного наказания, потому что византийский император Мануил Комнин был задержан в Европе, но Рено сделал себя там опасным врагом…

В то время как новый князь Антиохии скомпрометировал в Сирии господство франков, Балдуин III укрепил его в Палестине. Мусульманские владения, как мы видели, были разделены между тремя владениями равной важности. На северо-востоке грозный турецкий атабег Алеппо Нур эд-Дин, чья политика завоеваний стремилась к тому, чтобы Эймери, после этого добровольного изгнания, должен был удерживать осаду Антиохии в течение долгого времени. Его понтификат, по словам отца Шабо, продлился бы с 1142 по 1194 год. Г-н Шабо только что установил, согласно Михаилу Сирийцу, что Эймери имел в качестве преемника некого Арнуль или Рауль II (около 1194–1196 гг.), которого должен был сменить (около 1196 г.?) Пьер д’Ангулем. Он пытался добиться единства мусульманской Сирии ради своей выгоды, а затем бросить франков в море.

На востоке – королевство Дамаск во власти другой турецкой династии, но долгое время находившееся в упадке и желанное Нур ад-Дином. Наконец, на юго-западе, арабский халифат Фатимидов, владыка Египта и все еще имевший место Аскалона на палестинском побережье.

Как и государство Дамаск, Фатимидский Египет приходил в упадок. Суетонские драмы, периодически возмущавшие каирский двор, – яд и кинжал, изощренность в искусстве предательства, трупы визирей на ступенях престола – довели этот ужасный двор до бессилия. Балдуин III воспользовался ситуацией, чтобы захватить Аскалон. Знаменитая цитадель, которая полвека сопротивлялась всем усилиям своих предшественников, открыла свои двери 19 августа 1153 года. Жители и египетский гарнизон получили разрешение на отступление с оружием и багажом, условия, которые неукоснительно соблюдались. Это важное завоевание завершило работу крестового похода; от Александретты до Газы все сирийско-палестинское побережье теперь принадлежало франкам. На северо-востоке Балдуин III, продолжая мудрую политику своего отца Фулька д’Анжу, выступил против захватнических целей Нур эд-Дина, защитником независимости Дамаска. Его вмешательство дважды заставляло атабека Алеппо отпустить ситуацию.

Около 1153 года Дамаск, спасенный христианскими войсками, стал настоящим франкским протекторатом. Однако эта исключительная ситуация длилась недолго. Общность религии и языка между Алеппо и Дамаском, сила панисламских настроений должны были победить хрупкие конструкции дипломатии. Аншлюс был неизбежен. Это произошло отчасти благодаря упорству Нур эд-Дина, отчасти благодаря фаталистической отставке правителей Дамаска. 25 апреля 1154 года Нур эд-Дин вошел в Дамаск, лишил владений местную династию и аннексировал страну.

От Евфрата до Хаурана мусульманская Сирия была объединена и находилась в руках сильного человека. Франкская монархия и мусульманская монархия, крестовый поход и контркрестовый поход сошлись друг против друга. А Нур эд-Дин, с которым мы познакомимся поближе, был достойным противником Балдуина III.

В турецко-арабском хаосе первой половины XII века Зенги, отец Нур эд-Дина, установил порядок – принцип стабильного и регулярного правления. Алеппо благодаря ему стал полюсом притяжения, ядром объединения мусульманской Сирии. Нур эд-Дин теперь продолжал отцовскую работу, но он продолжал ее немного не так, как у нас Людовик IX должен был продолжить Филиппа Огюста. Политика уступает место святому. Не факт, что Нур эд-Дин никоим образом не отказался (как и Людовик IX в других местах) от военных традиций своих предков. Напротив, он проводит свою жизнь в священной войне. Но именно священная война, как таковая, и есть весь смысл ее существования. Он посвящает себя этому с пылким рвением дервиша. Он тоже святой эмир. Став правителем всей мусульманской Сирии, он продолжает в своих дворцах в Алеппо и Дамаске вести удивительно простую жизнь, которая в часы религиозного возвышения становится почти жизнью аскета, умерщвляемого постом и сжигаемого молитвой. Несмотря на то что всю свою жизнь он провел на войне, он на самом деле гораздо менее солдат, чем его отец Зенги, и большая часть его успеха исходит от его генералов. Временами он суровый администратор, но без вспышек старой турецкой жестокости Зенги, его правительство на редкость мудрое и доброжелательное. Во всех этих отношениях он заслуживает уважения франков, как Людовик IX заслужит уважение мусульман. Учтите, что у его качеств будут недостатки. В то время как он защищает знатоков Закона, ученых и мудрых, религиозное возвышение иногда ввергает его в странные мистические припадки. Кроме того, из-за нервного и болезненного темперамента, постоянно находящегося на грани смерти, он далек от сильной физической личности своего отца. В этих состояниях он настолько полностью подчиняет личный интерес религиозным мотивам, что те, кто знает, как парировать свои амбиции под предлогом священной войны, преуспеют в обмане его, как это будет в случае с молодым Саладином. Наконец, великолепный солдат и очень мудрый политик, которым является Балдуин III, не преминет воспользоваться нервными срывами и частыми приступами лихорадки, чтобы в нужный момент получить для себя заметные преимущества.

Война между Нур-эд-Дином и Балдуином III началась в мае 1157 г. с нападения первого на франкскую крепость Панеас, или Бания, в верхней Галилее, у подножия массива Хермон, в районе истока Иордана. Город был взят, но коннетабль Онфруа де-Торон, закрепившийся в цитадели или верхнем городе Субейбе, продержался достаточно долго, чтобы позволить Балдуину III, прибывшему на полной скорости, снять блокаду. После этой победы без боя король Иерусалима спокойно вернулся.

Он ничего не подозревал о лагере возле озера Уле, полагая, что Нур эд-Дин вернулся в Дамаск, когда последний, который спрятал свои войска за камышами, папирусами и олеандрами на берегу, внезапно появился недалеко от берега. Нур эд-Дин немедленно осадил Панеас. Когда король был в бегах, а франкская армия рассеяна или пленена, турецкий принц полностью намеревался захватить это место, но настала очередь Балдуина III удивить его. В считаные дни активный франкский монарх собрал новую армию, с которой он снова появился перед Панеасом и заставил изумленного Нур ад-Дина снова отступить. Таким образом, в этом первом раунде вооружений преимущество перешло к доблестному королю Иерусалима. Балдуин III решил продолжить свой успех, особенно после того, как Нур эд-Дин только что серьезно заболел. Вслед за всем отрядом франкской Сирии, а также с высокопоставленным бароном, недавно прибывшим в паломничество, графом Фландрии Тьерри Эльзасским, Балдуин отправился осадить арабский город Чайзар, который контролирует курс Среднего Оронта. Город был взят, цитадель собиралась капитулировать, когда среди христиан возникли разногласия. Болдуин III оставил за графом Фландрии управление сеньорией Чайзара.

Завидуя этому выбору, принц Антиохии, гнусный Рено де Шатийон, сорвал операцию и позволил этому месту вернуться в руки мусульман. Балдуин III утешил себя тем, что в феврале 1158 года отправился отбить у турок Алеппо важную крепость Харим, которая контролировала течение Оронта к востоку от Антиохии. Когда Нур эд-Дин, наконец восстановившийся, вернулся с осады позиции франков в районе Ярмука, неутомимый франкский король застал его к северо-востоку от Тивериадского озера и полностью разгромил его войска. «Нур эд-Дин, от которого бежала большая часть армии, некоторое время держался с горсткой прихожан на изолированном холме; находясь на грани пленения, он, в свою очередь, бежал под знаменем Иерусалима. «День славы, благодаря личной храбрости Балдуина III, а также прекрасному поведению фламандских рыцарей: народ Фландрии вел себя достойно».

Таким образом, поединок между Балдуином III и Нур эд-Дином после драматических событий закончился в пользу первого. Однако молодой монарх понимал, что для эффективной борьбы с новой мусульманской монархией примирения всех христиан было недостаточно. Теперь, когда мусульманская Сирия составила грозное единство, стало необходимо противостоять ей против тесного союза франкской Сирии и Византийской империи. Гениальный взгляд, способный изменить ход истории. Чтобы достичь этой цели, положить конец давним обидам и создать великий христианский союз, Балдуин III попросил руки византийской принцессы. Он получил это. В сентябре 1158 года принцесса Феодора, племянница императора Мануила Комнина, высадилась в Тире в сказочной процессии. Она была очень молодой девушкой: ей не было пятнадцати, но она была очень высокой, очень красивой, с ослепительно белой кожей, густыми светлыми волосами, очень элегантной и без того бесконечно привлекательной. Она принесла приданое из «Тысячи и одной ночи», сундуки, полные безантов из золота, серебра и драгоценных камней, драгоценные ткани, парчу из шелка и золота, бесценные ковры и гобелены – все это изысканная роскошь Византии. Бракосочетание было совершено Патриархом Эймери «к великой радости всей земли». Балдуин III, которому было всего двадцать семь лет, сразу же очень полюбил свою юную жену. Он, до тех пор такой непостоянный, любил только ее до самой смерти. С политической точки зрения не менее понятна радость, с которой была принята светловолосая Феодора. Маленькая королева действительно принесла франкам уверенность в византийском союзе с обещанием неминуемой имперской интервенции против Нур эд-Дина. Император Мануил Комнин, дядя Феодоры, был одним из величайших правителей Византии. С его помощью старая империя снова стала главной силой на Ближнем Востоке. В 1158 году он подчинил армянское княжество Киликию, и его владения, таким образом, стали граничить с франкскими государствами. Этот район не преминул обеспокоить принца Антиохии Рено де Шатийона, у которого Мануил Комнин собирался попросить разграбить остров Кипр. Византийская армия под командованием Мануила была собрана в Миссисе, Киликии, в нескольких днях пути от Антиохии. Рено, чувствуя себя неспособным сопротивляться, решил пойти и попросить у него прощения.

Он прибыл в имперский лагерь Миссис в позе просителя: «босая голова, босые ноги, руки обнажены до локтей, держа за острие меч, рукоять которого он должен был подать императору». Достигнув императорского шатра, он должен был пасть ниц в пыли, ожидая, пока Мануил соблаговолит позволить ему встать. Именно это беспрецедентное унижение привело к грабежу, совершенному против Кипра несколькими годами ранее. Мануил Комнин наконец простил Рено, но заставил его открыто признать византийский сюзеренитет над Антио-хией. Тем временем король Иерусалима Балдуин III в свою очередь прибыл в лагерь Миссис. Мануил был очарован милостью молодого государя, которого политическая жизнь только что подарила ему как племянника. Они провели вместе десять дней, и с каждым днем у императора росла привязанность к Балдуину, чью не по годам развитую мудрость и вежливость он ценил. С этого момента он полюбил его как сына.

Пребывание Балдуина III с Мануилом Комнином в лагере Миссис после его женитьбы на племяннице могущественного василевса знаменует собой дипломатический триумф царя Иерусалима. Тесная связь, скрепленная семейным союзом, франкской королевской семьи и Византийской империи была действительно единственной комбинацией, способной остановить турецкий контркрестовый поход. Балдуин III, вся деятельность которого во время его пребывания в Миссисе показывает ценность, немедленно оказал Мануилу Комнину, а также армянам сигнальную услугу, призванную примирить их между собой. Армянский князь Торос II, изгнанный византийской армией с равнины Киликии, все еще удерживал сельскую местность в ущельях Тавра. Балдуин, выступая в качестве посредника, добился от него полного подчинения империи, а от Мануила – прощения окончательно раскаявшегося мятежника. Таким образом, он достиг этого чуда перегруппировки, несмотря на старую этническую, культурную и конфессиональную ненависть, связку византийских, армянских и франкских сил.

Это соглашение было проявлено во время торжественного въезда Мануила Комнина в Антиохию в апреле 1159 г., вступления, которое с византийской точки зрения приобрело вид триумфа. «Стемма с подвесками на голове, одетая в огромную императорскую мантию, настолько нагруженную драгоценностями, что он был тверд с ней, держа в руке императорский знак отличия, Мануил, – пишет Шаландон, – пересек город на коне. Пешком Рено де Шатийон держал коня за узду. За ним верхом на лошади продвигался Балдуин III. Шествие было встречено народом и различным духовенством во главе с латинским патриархом в священническом костюме, держащим в руке Евангелие. «Затем под звуки труб и барабанов, под пение гимнов процессия вошла в город сквозь красочную толпу, где сирийец общался с норманном, двинулся по улицам, украшенным коврами, драпировками, листвой и цветами, к собору, откуда император пошел во дворец. Ничто не могло помешать имперскому апофеозу. Восемь дней за пирами следовали пиры. На охоте, а также на турнирах греки и латиняне соревновались в мастерстве. Рассказ летописцев напоминает здесь удивительный гобелен, основанный на песне на тему жестов: «На коне, чья грудь и круп были покрыты золотыми украшениями», – переводит Халандон, император, одетый в великий императорский плащ, прикрепленный к малоберцовой кости на правом плече, чтобы освободить руку, которая выставлена напоказ перед зрителями с правым копьем в руке, в то время как во главе противоположной стороны на белом коне двинулся князь Антиохийский, одетый в тканевый герб, покрывающий кольчугу, голова увенчана коническим шлемом. Личное благоволение базилеваса и франкских князей подтвердилось в неожиданном эпизоде. Во время охоты Балдуин III падает с лошади и повреждает руку. Мануил подбегает, становится на колени рядом с раненым и, благодаря своим медицинским знаниям, оказывает ему эффективную помощь. Во время выздоровления, добавляет хроника Геракла, «император каждый день ходил узнавать новости о короле, и, когда хирурги меняли повязки, он помогал им очень осторожно, до такой степени, что он не мог бы сделать лучше, если бы это был его собственный сын».

Торжества закончились, Мануил Комнин, Балдуин III и Рено де Шатийон, объединив свои силы, начали войну против атабека Алеппо Нур эд-Дина. Турецкий принц вряд ли смог устоять перед такой коалицией. «Византийский эпос, подкрепленный крестовым походом, что можно было ожидать от такого исторического столкновения?» Это время казалось уникальным.

Почему пришлось прервать кампанию? Вместо того, чтобы осаждать Алеппо, Мануил Комнин ограничился тем, что потребовал от Нур ад-Дина освобождения всех христианских пленников, содержащихся в мусульманских тюрьмах, затем, прощаясь с франкскими князьями, он покинул Сирию и вернулся в Константинополь (май-июнь 1159 г.). Фактически, несмотря на личную привязанность василевса к королю Иерусалима, византийская дипломатия отказалась нанести последний удар туркам, опасаясь усиления власти франков. Он намеревался основать свою гегемонию на поддержании баланса между первым и вторым. Слишком умная политика, адреса которой скоро обернутся против их авторов. Тогда Мануил Комнин поймет фундаментальную солидарность Византии и Латинского католицизма перед лицом мусульманской опасности, но слишком поздно, когда Нур эд-Дин аннексирует Египет. Странно, что в связи с такими событиями (как в отношении Филиппа Ле Беля и Франсуа Иера) историки приветствуют как доказательство политического духа, «интеллектуального освобождения» и модернизма преднамеренную жертву интересам христианского мира. Не только потеря Святой Земли, но и падение Константинополя явятся следствием этого состояния ума, то есть в конечном итоге деевропеизации четверти Европы…

Первой жертвой этой ситуации стал Рено де Шатийон, принц Антиохии. 23 ноября 1160 года, когда он вел набег в районе Марача, он был взят в плен турками. Попав в темницы Нур эд-Дина в Алеппо, он провел там шестнадцать долгих лет. Более того, давайте признаем, что его плен оказался для франкской Сирии скорее благом, чем несчастьем. Тем не менее он оставил княжество Антиохию без защитника, молодого Боэмундa III, наследника земли, не достигшего совершеннолетия, чтобы править. Мать молодого человека, принцесса Констанция, деморализованная потерей дорогого Рено, была готова броситься в объятия византийцев. И снова царь Иерусалима спас положение. Он поспешил в Антиохию, привел город в состояние обороны, успокоил латинский элемент и принял на себя все обязанности регента. Это был последний политический акт Балдуина III. 10 января 1162 года он умер в Бейруте в возрасте тридцати трех лет, вероятно отравленный своим врачом. Вильгельм Тирский, очевидец, описывает боль людей во время этой новости и во время перевозки тела из Бейрута в Иерусалим. К похоронной процессии приехали не только франки, но и христиане других вероисповеданий. Люди Горы толпами спускались, чтобы в последний раз поприветствовать гроб; сами арабы поклонились тому, кто всегда был для них справедливым хозяином или рыцарским противником.

Тем, кто предложил Нур эд-Дину воспользоваться обстоятельствами, чтобы напасть на франков, великий атабек благородно ответил, что ему не захочется нарушить траур такого доблестного воина. Этот салют верного врага сопровождает Балдуина III до его могилы. Четвертый король Иерусалима исчезает в расцвете сил без какой-либо политической ошибки, без единого изъяна. Как солдат и полководец, а также как государственный деятель и дипломат, вся его деятельность несет на себе отпечаток ранней интеллектуальной зрелости, а также юношеского сияния. Заключением византийского союза он заложил основы внешней политики, которая была мудростью, правдой и спасением. Он повсюду заставил Нур эд-Дин отступить. Он оставил жизнь в радости любви в ее цветке, оплакивая мусульман так же, как и себя. Судьба юного героя античности, конца середины средневековья.

16.

Первая экспедиция в Египет Амори I

Балдуин III не оставил ребенка, его брат Амори I стал его преемником (1162 г.). Чтобы взойти на престол, новому королю пришлось принести в жертву свою жену Агнес де Куртенэ, что вызвало враждебность части двора. Легкомыслие, с которым он расстался с ней, хотя она уже подарила ему сына, будущего Балдуина IV, и дочь Сибиллу, свидетельствует о том, насколько хорошо он умел подчинять все соображения интересам своей политики. Ему тогда было двадцать семь. Он был толстым мужчиной, «настолько толстым, что выглядел так, будто у него женская грудь», но также выше среднего, с благородным лицом, светлой кожей, с сильным орлиным носом, светлыми волосами, запрокинутыми назад, блестящими глазами, густой бородой. Когда он предавался веселью, «его взрывы смеха сотрясали все его тело». Несмотря на избыточный вес, он не много ел, не пил. Он тоже не был игроком, как его брат, и предпочитал благородное развлечение соколиной или ястребиной охоты игре в кости; но он показал себя ужасно склонным к похоти, и Вильгельм Тирский стенал над количеством его прелюбодеяний. Из той же летописи мы знаем, что Амори было немного трудно говорить. Возможно, именно поэтому он был мрачным, неразговорчивым и отстраненным. Фактически «он говорил с людьми только тогда, когда не мог этого избежать». Эта кажущаяся холодность, суровость его подхода были тем более поразительны, что был наследником принца, который своей учтивостью, доброй грацией, знакомством со всеми покорил все сердца. Более того, несомненно, что Амори проявил себя довольно жестким, по крайней мере когда государственные соображения казались ему поставленными на карту. Архиепископ Тира, который, тем не менее, уважает его, показывает это. Он был жадный до денег, недобросовестный в отношении средств, чтобы получить их, даже в ущерб имуществу Церкви. Но, как он сам сказал этому прелату, у этого сурового налогообложения не было никакой другой цели, кроме защиты королевства, необходимого для священной войны. Доказательством тому является то, что никто не тратил больше средств, когда на карту были поставлены интересы страны, кроме того, он доверял своим агентам и редко призывал их к ответу.

Точно так же, ни обиженный, ни мстительный, он забывал или притворился, что не слышит плохих слов о себе. Эта политика, которую критикуют за мрачность и резкость, поэтому имела широкий кругозор и доброту. На войне он был стойким солдатом, равнодушным к опасностям, нечувствительным к жаре и холоду, лишениям и усталости, спокойным и находчивым лидером в самых сложных переходах. Он был очень умным, вдумчивым и проницательным одновременно. Обладая потрясающей памятью, он глубоко знал «обычаи королевства» и говорил о законе как лучший юрист того времени. По выражению Вильгельма Тирского, намекающего на его легкое заикание, «он лучше давал хороший совет, чем рассказывал анекдот». Не будучи таким грамотным, как его брат Балдуин III, он обладал большим интеллектуальным любопытством, «любил заглядывать в книги, особенно в учебники по истории». Мы знаем, что именно он пригласил Гийома написать свою большую хронику «историю предшественников и свою собственную».

Архиепископ Тира однажды был ошеломлен, когда король спросил его о доказательствах бессмертия души. Святитель напомнил ему доказательства, взятые из Священного Писания, Амори попросил других, способных убедить даже неверных, и он заявил, что удовлетворен только тогда, когда Вильгельм Тирский сослался на чисто философскую необходимость санкционирования наших действий в будущем: земная жизнь слишком часто показывает плохо вознаграждаемую добродетель и безнаказанный порок. Наконец, Амори, уроженец Палестины, очень интересовался проблемами коренных народов. Его представили путешественникам, которых караванные тропы вели с дальнего востока к сирийским портам, и подробно расспросили об их стране.

Когда он нетерпеливо стремился получить информацию таким образом от караванщиков, прибывших из Алеппо, Дамаска или Каира, когда он делал обзор этого мусульманского мира, окружавшего узкое христианское королевство с трех сторон, какие размышления мог сделать молчаливый Амори? На северо-востоке и востоке конституция великого турецко-арабского королевства Нур эд-Дин теперь запрещала франкам любую возможность экспансии. В присутствии новой мусульманской монархии, которой подчинялись в Алеппо и Хаме, Хомсе и Бал-беке, Дамаске и Хауране, Иерусалимское королевство могло только стоять в обороне. Но теперь, с другой стороны, все новости, поступающие из Каира, показали, что упадок династии и режима Фатимидов стал непоправимым. Это было не что иное, как нескончаемые трагедии, дворцовые заговоры и казарменные революции, среди происков, пожалуй, самого коррумпированного двора за всю историю. В 1163 году визирь Чавер был изгнан одним из своих учеников, великим камергером Диргамом. Анархия была повсюду. Египет должен был быть взят. Перед таким зрелищем Амори I понял, что новый этап в истории крестовых походов только что начался. Покушения франков на Алеппо и Дамаск навсегда закончились. Может начаться эра крестовых походов в Египет. И решительно, впереди Жана де Бриена и Людовика IX, Амори направил франкскую экспансию в долину Нила.

С момента своего возвращения в Сирию старый курдский полководец не переставал жаловаться. Он измерил, даже лучше, чем Амори, непоправимый упадок династии Фатимидов, в то же время, когда он почувствовал эту жирную землю Египта, беззащитную добычу, заранее обреченную на попадание во власть самых смелых. Более того, в глазах ортодоксальных мусульман-суннитов, таких как Ширкух его учитель Нур эд-Дин, не было ли шиитское мусульманское учение, которое исповедовали фатимидские халифы, явной ересью? Таким образом, религиозное рвение усиливало политический интерес, и именно по этим причинам в январе 1167 г. Нур эд-Дин поручил Ширкуху предпринять новую кампанию по завоеванию долины Нила. Испуганный Чавер вторично обратился к франкам. Услышав это известие, Амори собрал в Наблусе «парламент» палестинских баронов и объяснил им ситуацию. Если Нур ад-Дин, уже хозяин всей мусульманской Сирии, также овладел Египтом, то это было окружение, а вскоре и разрушение Франкской Сирии. Необходимо было любой ценой прийти на помощь Чаверу и спасти независимость Египта.

Поэтому было решено провести третью экспедицию, но прежде чем она могла начаться, Ширкух покрыл своей армией расстояние между Дамаском и Каиром. Это правда, что Амори с франкской армией чуть не наступил ему на пятки (февраль 1167 г.).

Чавер принял царя Иерусалима как своего спасителя, в то время как перед стыком египетских и франкских войск Ширкух, отказавшись от осады Каира, поставил Нил между собой и своими противниками и встал напротив, в Гизе. Чавер установил своих союзников-франков на восточных окраинах столицы, чтобы защитить ее от любого нападения врага. Чтобы скрепить союз со своими франкскими друзьями, Чавер приказал своему хозяину, халифу Фатимидов, принять в аудиенции посольство короля Амори во главе с Гуго де Сезаре. Хроника Вильгельма Тирского описывает нам удивление латинского барона во время прохождения этого дворца «Тысячи и одной ночи». «Они прошли через галереи с мраморными колоннами, все обшитые золотом; они прошли мимо мраморных бассейнов, наполненных проточной водой; они слышали щебетание множества экзотических птиц чудесных цветов; после вольеров им было показано посещение зверинцев, полных четвероногих, неизвестных нашему климату.

Пройдя бесконечное количество коридоров, они прибыли во дворец. Золотая плетеная занавеска, отягощенная драгоценными камнями, была задернута, и халиф появился на своем золотом троне, облаченный в костюм неслыханной роскоши. Сложность протокола на мгновение привела в замешательство придворных.

Чтобы скрепить договор о франко-египетском союзе, Гуго де Сезаре хотел, по-франкски, пожать руку халифу. Придворные поначалу возмутились таким святотатством. В конце концов халиф снисходил до этого, имея смысл улыбнуться этому, как будто это была варварская расточительность – спасение династии стоило этой жертвы – и Гуго де Сезаре вернулся в христианский лагерь, довольный своей миссией.

Франко-египетская армия стремилась закончить войну одним махом, неожиданно переправившись через Нил, чтобы застать врасплох Ширкуха в Гизе, но способный капитан сбежал и достиг Верхнего Египта. Амори и Чавер последовали за ним туда и заставили его принять битву при Бабейне (18 марта 1167 г.). В центре франки под командованием самого Амори прорвали врага, но они совершили ошибку, слишком далеко зайдя в погоне за беглецами. Когда они вернулись на поле битвы, они обнаружили, что на их левом фланге Ширкух рассредоточил египетскую армию, несмотря на элементы поддержки, которые Амори постарался усилить.

Наступал вечер. Разбитые отряды франко-египетской армии искали друг друга через холмистые дюны. Амори, чтобы собрать их вместе, установил свое знамя на холме, возвышающемся над ландшафтом. Когда он перегруппировал своих людей, он сформировал их в тесную колонну и на шагу двинулся прямо на армию Ширкуха, которая пыталась преградить ей путь к Нилу. Перед этими решительными людьми Ширкух не решился возобновить бой: он оставил проход свободным. Более испытанный, чем франки, он даже не попытался опередить их по пути в Каир, но, когда последние возвращались в египетскую столицу, он одним ударом великого полководца захватил Александрию. Оккупация Александрии дала Ширкуху прочную базу в Египте. Амори и Чавер почувствовали всю серьезность происшедшего. Они немедленно пришли, чтобы установить блокаду большого морского места. Столкнувшись с голодом, Ширкух принял смелое решение. Поручив защиту Александрии своему племяннику, молодому Саладину, он на ночь покинул город и отправился с остальными войсками на добычу корма в Верхний Египет. Однако богатые купцы Александрии, убитые горем из-за разрушения своих загородных домов и морской блокады, разрушившей их торговлю, думали только о сдаче. Саладину с тем убедительным красноречием, которое мы видим так часто, удается заставить их ждать. Ширкух, проинформированный им, предложил мир. Он вернет Александрию Чауру и вернется в Сирию при условии, что Амори сделает то же самое. На этих базах был заключен договор (август 1167 г.). Это породило перед Александрией живописные сцены братания осажденных и осаждающих накануне, жители с любопытством приезжали во франкский лагерь, где их встретили с добротой. И наоборот, франкским солдатам разрешалось свободно гулять по городу. Саладин любезно посетил Амори, где провел несколько дней. Чавер и его друзья, некогда хозяева Александрии, начали мстить тем из жителей, которые во время осады показали, что преданы Саладину, последний обратился к вмешательству Амори, а король Иерусалима рыцарски получил от его союзников полную амнистию для всего населения. По просьбе Саладина Амори даже предоставил корабли для доставки раненых из армии Ширкуха в Сирию. Вместе с остальными войсками последний продолжил сухопутную дорогу в Дамаск. Даже больше, чем в первый раз, он был безутешен из-за того, что так сильно упустил из виду завоевание Египта. Напротив, Амори, который помешал ему сделать это, с триумфом вернулся в Иерусалим. Умный монарх не только спас независимость Египта и остановил объединение мусульманского мира, но и правительство Каира, чтобы поблагодарить его за вмешательство и обеспечить его последующую поддержку, согласилось платить ему дань – сто тысяч золотых монет в год. Этой осенью 1167 года над Египтом только что установился истинный франкский протекторат, добровольно принятый и даже запрашиваемый. Чтобы закрепить эти великолепные результаты, Амори I решил укрепить франко-византийский союз. Как и его предшественник, он просил руки императорской принцессы. Император Мануил пожаловал ему свою внучатую племянницу Марию Комнин, которая высадилась в Тире в августе 1167 года и чья свадьба была отмечена в Иерусалиме 29 числа того же месяца. Константинопольский двор с большим интересом следил за последней кампанией Амори в Египте.

Двор пришла к выводу, что для христиан нет ничего проще, чем захватить страну. Еще в 1168 году Константинополь предложил королю Иерусалима совместную экспедицию с этой целью.

По просьбе Мануила Комнина Амори немедленно отправил в Константинополь Вильгельма Тирского, который разработал согласованный план действий с императором. Было понятно, что в следующем году византийские силы объединят силы с войсками царя Иерусалима, чтобы предпринять завоевание Дельты. Он не был уверен, что такая экспедиция в мусульманское мировое государство предпочтительнее франкского протектората, поскольку она уже действовала в Египте. Несмотря на долгожданную помощь византийцев, возможно, он должен был бросить добычу для отвода глаз. По крайней мере, нам нужно было дождаться этого решения. По роковой ошибке франки в октябре 1168 года решили действовать в одиночку. Мы знаем, что на совете короля госпитальеры, часть баронов и все паломники, которые только что высадились на берег, жестоко высказались в этом направлении. Амори долгое время боролся с этой точкой зрения. К сожалению, он в конечном итоге увлекается. Скажем в его защиту, что, согласно сообщениям, пришедшим из Каира, визирь Чавер начинал уставать от опеки франков до такой степени, что рассматривал возможность нового разворота союзов и тайного сближения с Нур эд-Дином. Возможно, Амори хотел предотвратить какое-то предательство с этой стороны, и это объяснило бы, почему он не дождался прибытия своих византийских союзников, чтобы действовать. В любом случае, как только решение об экспедиции было принято, он возглавил ее со своей обычной энергией.

Он покинул Аскалон 20 октября, прибыл к Бильбейсу 1 ноября и штурмовал город 4 ноября. 13-го он появился перед старым городом Каира, Фостатом. Тогда Чавер пошел на отчаянный путь, такую же, как в 1812 году Ростопчин в Москве. Чтобы франки не поселились в Фостате, он поджег город. После первого загорания огня его посланник предстал перед Амори: «Посмотри, о царь, на этот дым, поднимающийся к небу: горит Фостат. Мы бросили туда 20 000 банок нафты и 10 000 факелов. Через несколько часов это будет просто куча завалов! Тебе просто нужно развернуться!» Король Иерусалима действительно понимал, что его предприятие провалилось. Он лишь хотел, чтобы его отставка была куплена по цене хорошего возмещения за войну. Как только был внесен первый взнос, он покинул страну и вернулся в Палестину. Теперь он мог видеть всю степень вины, которую он был вынужден совершить. Это нападение на его бывшего протеже Чавера, нападение, которое в глазах общественности приняло вид государственной измены, сплотило все мусульманское население против франков. Отныне Чавер был поставлен без противовеса опеке Нур-эд-Дина. Фактически, как только была объявлена агрессия франков, последний приказал Кирку вернуться в Египет. Старый капитан, который только и ждал такой возможности, пустился в путь.

8 января 1169 года он вошел в Каир, где Чавер сделал вид, что принимает его с нескрываемой радостью. На самом деле обеспокоенный визирь пытался возобновить движение качелей и выиграть время, но время для обмана прошло. 18 января Чавер совершил конную прогулку к могиле мусульманского святого. Саладин, племянник и лейтенант Ширкуха, предложил сопровождать его. Двое мужчин ехали бок о бок, когда Саладин неожиданно схватил своего попутчика за шиворот, сбросил его с места и арестовал. Через несколько часов несчастного обезглавили, и Ширкух занял его место в кабинете визиря. Ширкух умер два месяца спустя (23 марта 1169 г.), и Саладин стал его преемником в визирате. Под этим скромным титулом, который уважал теоретический авторитет ленивых халифов из семьи Фатимидов, молодой курдский герой был хозяином Египта. Таким образом, гнусная франкская экспедиция 1168 года закончилась дипломатической катастрофой с неисчислимыми последствиями. Вместо вассального Египта и, во всяком случае, безобидного, здесь во главе этой страны только что обосновался молодой лидер, вся последующая история которого раскрыла бы гения, человека войны и человека великого государства, сильнейшую личность, созданную на свет мусульманским обществом в период крестовых походов. И Саладин, правитель Египта, продолжал считать себя там лейтенантом Нур эд-Дина. Таким образом, мусульманское единство было преобразовано из Евфрата в Нубию. Если мы хотели предотвратить удушение франкской Сирии, этой ситуации нужно было положить конец любой ценой, прежде чем она успеет консолидироваться и свергнуть Саладина. Амори, поспешно вернувшись к проекту франко-византийского сотрудничества, обратился в этом за помощью к императору Мануилу Комнину. В июле 1169 г. последний послал ему мощный флот с экспедиционным корпусом по приказу Мегадука Контостефаноса.

16 октября франко-византийская армия под командованием Амори и Контостефаноса выступила из Аскалона, чтобы покорить Дельту. В конце месяца она начала осаду Дамиетты. Но Саладину чудом удалось снабдить город, в то время как в христианском лагере возникли разногласия между византийцами и франками. Разногласия между союзниками вскоре стали настолько серьезными, что подорвали их усилия до такой степени, что 13 декабря вся христианская армия сняла осаду и эвакуировала из Дельт. Этот отказ привел к окончательному установлению Саладина во владении Египта. Он воспользовался возможностью, чтобы прибыть и угрожать Иерусалимскому королевству на стороне Газы, в то время как Нур эд-Дин осквернял великую франкскую крепость Крак-де-Моав. Столкнувшись с этими ударами, Амори I, несомненно, сожалея о недоразумениях при осаде Дамиетты, снова решил укрепить франко-византийский союз и 10 марта 1171 года сам отправился в Константинополь. Мануил Комнин устроил франкскому государю великолепный прием. Читая историю в современной хронике Вильгельма Тирского, нельзя не заметить некоторой меланхолии, потому что это действительно встреча последнего великого византийского базилевса с последним царем Иерусалима, достойным этого имени. После высадки Амори с большой помпой отвезли во дворец Буколеон с видом на порт. «К нему ведет мраморная лестница, ведущая к берегу, окруженная львами, а также мраморными колоннами потрясающей роскоши. Обычно этот путь зарезервирован для императора, но в качестве особой милости король пошел на него. Затем это прием Амори Мануилoм в большом зале почета Хризотриклиниона, личнaя аудиенция двух князей в ожидании того, что, когда занавес этого святилища византийского имперского культа будет опущен, франкские бароны увидят свого короля, восседающего в славе на почетном престоле, рядом с престолом базилевса, протокольно более высоким. В течение нескольких недель Амори был хозяином византийского монарха, который в деталях оказал ему почести своих дворцов и церквей. Однажды Мануил пригласил короля и баронов на скачки на ипподроме, на игры танцоров и мимов. «Наши люди были поражены», – признает добрый Вильгельм Тирский. Наконец Амори захотелось посетить на лодке Босфор, «руку Святого Георгия», до входа в Черное море, наблюдать и исследовать все с тем любопытством, которое мы знаем. Эти торжества стали фоном для серьезных дипломатических разговоров между Амори и Мануилом. Недавний опыт показал этим двум мужчинам, что давняя вражда между греческой ортодоксальностью и латинским католичеством только пошла на пользу исламу. Узнав о неудаче Дамиетты, они решили подготовить более скоординированную экспедицию, чтобы отвоевать Египет у Саладина.

Это был великий проект, который, прощаясь с базилевсом, Амори, снова полный надежды, привез с собой в Палестину. Шансы на этой стороне снова стали улучшаться. Чтобы угодить Нур-эд-Дину, Саладин, правда, в сентябре 1171 года подавил Фатимидский халифат в Каире, внезапно положил конец великому религиозному расколу, который разделял ислам на два столетия, искоренив ересь, как и сунниты. Но эта мера, лишившая франков возможности использовать в своих интересах религиозное соперничество в мусульманском мире, имела свой аналог. Саладин, когда был упразднен Каирский халифат, фактически, если не по титулу, оказался единственным правителем страны, истинным царем Египта. Между ним, теперь слишком сильным, чтобы не стремиться к полной независимости, и Нур-эд-Дином, который продолжал обращаться с ним как с простым лейтенантом, отношения вскоре начали ухудшаться. Его стремительный взлет начал затмевать старого атабека, который серьезно подумывал об организации карательной экспедиции против повстанческого генерала. Саладин, узнав об этих намерениях, теперь пощадил франков. Когда Нур эд-Дин пригласил его сотрудничать против них в общем наступлении, он уклонился: Иерусалимское царство казалось новому хозяину Египта провиденциальным буферным государством против мести Нур эд-Дина.

Поэтому такой политик, как Амори, нашел бы там новые возможности для маневра. Эти перспективы еще больше расширились, когда 15 мая 1174 года Нур-эд-Дин умер в Дамаске, оставив наследником только одиннадцатилетнего ребенка Ме-лик эс-Салиха. Не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть, что этот мальчик не удержит империю своего отца. Король Иерусалима мог либо стать своим защитником от желаний Саладина, либо разделить с ним Сирию. Амори будоражил эти мысли и в согласии со своими византийскими союзниками готовил новое решение восточного вопроса, когда злая судьба франкской Сирии остановила его в полном разгаре. 11 июля 1174 года в возрасте тридцати девяти лет он умер от тифа в Иерусалиме.

17.

К драме крестовых походов Балдуинa IV: Король Лепрос

Смерть Амори I, произошедшая в такой час, была катастрофой. Никогда еще она не имела более серьезных последствий для судеб государства. Эта смелая политика направила крестовый поход на новые пути, к начинаниям, из которых он должен был выйти навсегда победоносным или смертельно раненым. После того, как на мгновение ему удалось установить франкский протекторат над Египтом, он увидел, что его победа обернулась против него, Египет попал именно во власть самого грозного из мусульманских правителей, великого Саладина.

Но последнее слово не было сказано, все еще можно было исправить; Амори не сделал должного, когда судьба в решающий момент жестоко оторвала его от работы. Его смерть оставила поле открытым для Саладина. Последний немедленно воспользовался этим, чтобы уладить преемственность Нур эд-Дина, как ему было угодно. 25 ноября 1174 года он предстал перед Дамаском, вошел в него, не встретив сопротивления, и аннексировал великий город. Хомс и Хам постигла та же участь.

За исключением Алеппо, который он оставил до 1183 года слабым наследникам Нур эд-Дина, он был правителем мусульманской Сирии, а также Египта. Катастрофический поворот ситуаций! Накануне Франкское королевство Иерусалим, извлекая выгоду из политико-конфессионального разделения между Каирским фатимидским халифатом и турецкими королевствами внутренней Сирии, в самой Сирии благоприятствовало провиденциальному турецко-арабскому распаду, разыгрывая анархию по своему желанию. Мусульманин предстал как арбитр Востока.

Теперь, изо дня в день, он видел себя окруженным могущественной военной монархией во главе с гениальным вождем, готовым по очереди воспользоваться всеми подразделениями франков. И чтобы собрать эту ужасную преемственность, Амори I оставил только тринадцатилетнего сына, молодого Балдуина IV. Подросток, от которого зависели судьбы заморской Франции в эти тяжелые часы, объявил себя, правда, одним из самых ярких представителей этой династии Анжу, которая на Западе тогда процветала при Плантагенетах. Он был, как рассказывает Вильгельм Тирский, обаятельным и удивительно одаренным ребенком, красивым, открытым, подвижным в физических упражнениях, уже превосходным наездником.

Обладая большой быстротой ума и прекрасной памятью («он никогда не забывал обиды и тем более благословения»), он кажется нам самым образованным из князей своей семьи. С девяти лет ему дали наставником будущего архиепископа Вильгельма Тирского, гуманиста и арабиста, историка и государственного деятеля, который впоследствии стал его канцлером, и мы знаем из свидетельства учителя, что его уроки чрезвычайно полезны для его ученика, особенно в латыни и в изучении истории, которые его увлекали.

Но уже с первых строк эмоционального портрета, которым Вильгельм Тирский рисует своего королевского ученика, чувствуется глубокая печаль. Этот ребенок, такой красивый, такой мудрый и уже такой образованный, втайне страдал от ужасной болезни, которая принесла ему прозвище Балдуин Прокаженный. Вильгельм рассказывает, как однажды они осознали несчастье, когда молодой принц играл с другими детьми, сыновьями баронов Иерусалима.

«Иногда в пылу игры они чесали руки, и тогда другие дети кричали. Только маленький Балдуин не жаловался. Гийом был удивлен. Ребенок ответил, что ничего не чувствует. Затем стало понятно, что его кожа действительно не реагирует. Его доверили придворным лекарям, но их искусство оказалось бессильным вылечить его. Это действительно были первые симптомы ужасной болезни, которая из года в год превращала этого отважного подростка в живой труп… Царствование несчастного молодого человека с 1174 по 1185 год – пришествие в тринадцать лет, смерть в двадцать четыре года – следовательно в конечном итоге это должна быть лишь медленная агония, но агонией верхом на лошади, лицом к лицу с врагом, в чувстве королевского достоинства, христианского долга и ответственности короны в эти трагические часы, когда драма короля откликалась на драму королевства.

И когда зло усугубится, когда прокаженный больше не сможет садиться в седло, его по-прежнему будут нести на носилках на поле битвы, и появление этого умирающего на носилках заставит мусульман бежать.

На следующий день после смерти Амори, после коронации его преемника в Гробе Господнем, вокруг больного ребенка началась борьба за власть. Сенешаль Мулон де Планси, принявший власть, вызвал недовольство баронов своим высокомерием и резкостью. В последние месяцы 1174 года, во время пребывания в Акре, когда он однажды вечером переходил главную улицу, он получил ножевые ранения, и никто не нашел убийц. Его смерть принесла регентство графу Триполи Раймунду III.

Любопытна фигура последнего представителя династии Тулузы, который за три четверти века до этого основал владычество на Ливанской Ривьере. Он был не только самым могущественным вассалом королевства (к своему графству Триполи он добавил через свою жену владычества Тивериады или Галилеи), но также кузеном короля и даже одним из его ближайших родственников: внуком по матери короля Балдуина II, он мог в случае смерти прокаженного ребенка претендовать на корону. Вильгельм Тирский, ценивший в нем политика, оставил нам его очень живой портрет.

Худой и даже тощий, хотя и довольно широкоплечий, с красивым большим лицом, довольно длинным носом, черными и плоскими волосами, проницательными глазами, он был во всем размерен, на словах, как за столом, полон рассудка, мудр в делах, без гордости, более щедрый с иностранцами чем со своими, очень грамотным. Он с большим вниманием следил за тем, что происходило в стране ислама.

Сам хорошо зная мусульманскую среду (он провел восемь лет в Алеппо в качестве заключенного), он сохранил там симпатии, которые должны были принести пользу христианской стране. Сам Саладин будет с ним в личной дружбе. Несмотря на клевету со стороны партии тамплиеров и партии лузиньянов, историк видит в этом прирожденном государственном деятеле настоящего наследника королей Булони, Арденн и Анжуй, чья мудрая политика основала Иерусалимское королевство в первой половине XII века.

В лучшем случае мы заметим в нем (но перед лицом военного превосходства теперь объединенного ислама было ли другое отношение?) полное подчинение рыцарского темперамента и всего романтизма крестового похода самому осмотрительному реализму. На данный момент в царстве, находящемся в опасности, преобладал реализм, и именно этот инстинкт сохранения в «парламенте», состоявшемся в Иерусалиме в конце 1174 года, благодаря единодушию прелатов и баронов сделал Раймунда III регентом, «и все люди очень обрадовались».

Но в этой несчастной французской Леванте, измученной политикой, работа партий вскоре разрушила эти благоприятные настроения. Поскольку в случае смерти прокаженного ребенка граф Триполи может законно претендовать на корону, его лояльность будет подозрением. Его дипломатическая предусмотрительность, полезные отношения с Саладином заставят обвинить его в исламофилии, даже в измене.

Однако как только он пришел к власти, он мастерски столкнулся с исламом. Зимой 1174–1175 гг. Саладин осадил Алеппо. Мы видели, что этот город был единственной частью мусульманской Сирии, которую курдский завоеватель оставил семье Нур эд-Дина. Если ему удастся занять это место, если к Египту и Дамаску он добавит Алеппо, мусульманское единство будет достигнуто от Судана до Евфрата. Столкнувшись с угрозой, турки Алеппо обратились к франкам.

Граф Триполи быстрым наступлением на Хомс заставил Саладина отступить (февраль 1175 г.). В то время как регент таким образом трудился на севере, в Палестине ребенок-царь не оставался бездействующим. В том же 1175 году, во время сбора урожая, он поставил себя во главе своего народа (ему было тогда четырнадцать лет, и зло еще не сокрушило его физическую энергию) и совершил блестящую поездку через массив Хермон в Дарейю, примерно в 5 км от Дамаска.

Саладин, столкнувшись с перспективой войны на два фронта, на севере против турок Алеппо, на юге и западе против франков, решил заключить с ними мир. Однако это было отложено лишь частично. В своем желании завершить единение мусульманской Сирии Саладин в июле 1176 года вернулся, чтобы осадить Алеппо. Молодой Балдуин IV немедленно отправился в кампанию, на этот раз в сторону плодородной долины Бека, «земли настолько восхитительной, – говоритcя в хроникe «История Ираклия», – что вся она залита молоком и медом»..

После разгрома армейского корпуса Дамаска возле Анджара Балдуин «с великой радостью» вернул свое рыцарство в Тир, где трофеи были разделены. Таким образом, даже при правлении бедного прокаженного подростка, даже в присутствии трех четвертей восстановленного мусульманского единства, франки сдерживали ислам.

Блестящая победа молодого государя в Беке могла вызвать еще большее сожаление по поводу неизлечимой болезни, от которой он страдал. Ухудшение проказыне давало ему никакой надежды на брак, он видел себя на следующий день после своего триумфа в обязанности уладить дела своей преемственности, как умирающий человек. Конечно, его двоюродный брат, граф Раймунд III из Триполи, обладал бы всеми качествами, необходимыми для получения наследства; но, поскольку закон Салика здесь не действует, его права появились только после прав двух сестер Балдуина IV, Сибиллы и Изабель. От Сибиллы, старшей, зависело, в частности, будущее династии, а от выбора ее мужа зависела судьба королевства. Выбор Балдуина IV и его советников пал на пьемонтского барона Гийома Лонге-Эпе, сына маркиза де Монферра. В начале октября 1176 года молодой блондин, один из самых красивых и доблестных рыцарей своего времени, высадился на Сидоне и в разгар пышного пира женился на принцессе Сибилле. Но судьба поразила заморскую Францию, через несколько месяцев малярия смела Вильгельма в Аскалоне, и проблема наследования снова стала открытой (июнь 1177 г.). Тем временем прославленный крестоносец граф Фландрии Филипп Эльзасский высадился в Палестине в сопровождении внушительного эскорта. Балдуин IV, двоюродным братом которого он был, встретил его как спасителя. От Роберта II, героя Первого крестового похода, до Тьерри Эльзасского Фландрия сыграла великолепную роль в истории франкской Сирии. Как раз в этот час византийский император Мануил Комнин, выполняя обещания, данные покойному королю Амори, объявил об отправке армады для сотрудничества с франками в новом походе в Египет. Но Филипп отказался участвовать в экспедиции, которую он считал опасной. Несомненно, окончательная неудача короля Амори вряд ли обнадежила. Не менее верно и то, что только в Египте империя Саладина могла быть поколеблена, если, конечно, франки и византийцы сотрудничали на этот раз с равным рвением в своих операциях. Освещенный событиями двор Константинополя, наконец, решил приложить все необходимые усилия, но, несмотря на жалкие мольбы прокаженного короля, Филипп Эльзасский упорствовал в своем отказе. Отбитые византийские адмиралы снова поднялись на борт. Что касается Филиппа, вместо того, чтобы атаковать Саладина в уязвимом месте в Дельте, он начал войну на севере Сирии, не без заимствования лучших войск в королевстве у Балдуина IV. Саладин увидел, что в результате Палестина лишилась защитников. Сразу же оставив Египет со своей кавалерией, он возглавил разрушительный набег на Аскалон, главная цитадель франкской державы на юго-западе.

В этой тяжелой ситуации молодой король проявил героизм. Его армия, одолженная графу Фландрии, вела войну далеко, между Антиохией и Алеппо. У него было всего четыреста человек. Собрав все, что он мог собрать, он двинулся с Истинным Крестом навстречу захватчику. Его марш был настолько быстрым, что он обогнал Саладина в Аскалоне. Едва он вошел в него, как его окружила египетская армия численностью двадцать шесть тысяч человек.

Положение франков казалось таким безвыходным, что Саладин, пренебрегая их жалкой маленькой армией, капитуляция которой казалась всего лишь вопросом часов, решил, оставив перед ними, в сторону Аскалона, простые войска, двинуться прямо по дороге, возможно, даже до Иерусалима, лишенного защитников. Проходя через равнину, простирающуюся от Аскалона до Рамлы, он сжигал города и грабил фермы, оставляя свои отряды обогащаться за счет набегов на целую страну. В своем триумфальном и беспрепятственном марше он остановился, по словам одних хронистов, около Телль-Джезера при Монжизаре, по другим данным, только перед Телль-Сефи, белой гвардией крестоносцев, у входа в долину Теребинтов, и он начал заставлять свою армию пересечь русло долины, когда, к своему изумлению, увидел над собой нависшую над ним, на той стороне, где он меньше всего ожидал, эту франкскую армию, которую считал небоеспособным за стенами Аскалона и без военного руководства Балдуинa IV. (25 ноября 1177 г.).

Как только последний с башен Аскалона заметил уход Саладина, он выступил в поле со своей небольшой армией; но вместо того, чтобы следовать за врагом по главной дороге в Иерусалим, он сделал объезд на север, вдоль побережья, а затем отступил прямо на юго-восток, по следам мусульман. Энергичное желание мести оживляло небольшой отряд, когда они пересекали сельскую местность, сожженную вражескими лазутчиками. Рядом с Рамлой были обнаружены мусульманские колонны, входящие в русло долины. При других обстоятельствах франкское рыцарство, несомненно, колебалось бы перед лицом невероятного численного превосходства, но пыл первых крестоносцев воодушевил прокаженный король.

«Бог, показывающий свою силу в слабых, – пишет Михаил Сирин, – вдохновил искалеченного царя». Он слез с коня, поклонился перед крестом лицом до земли и со слезами помолился. Это зрелище тронуло сердца всех воинов, они поклялись на кресте не отступать и считать предателем того, кто взялся за узду, они сели на коней и бросились в атаку. В первом ряду стоял Истинный Крест, который нес епископ Вифлеемский Обер; он снова должен был доминировать в битве, и позже христианские воины должны были почувствовать, что в разгар схватки он казался им огромным, почти касаясь неба. Летописцы показывают нам Балдуина IV и его четыресто рыцарей, погружающихся и на мгновение теряющихся в толпе мусульманских сил, пытающихся сплотиться посреди долины. Мусульмане, которые изначально думали задушить их большим количеством, вскоре начали терять самообладание перед лицом французской ярости.

«Проход, – говорится в Книге двух садов, – был загроможден армейским багажом. Внезапно появились отряды франков, ловкие, как волки, лающие, как собаки; они бросились в массовом порядке, пламенные, как пламя. Мусульмане уступили. Саладин, султан Египта и Дамаска, со своими тысячами турок, курдов, арабов и суданцев бежал от четырехсот рыцарей прокаженного подростка… Бежали в страхе. Забросив багаж, шлемы и оружие, они поскакали через пустыню Амалек прямо к Египетскому заливу и Дельте».

В течение двух дней Балдуин IV собирал огромную добычу на всех путях, а затем с триумфом вернулся в Иерусалим. Фактически никогда еще не было более красивой христианской победы в Леванте, и, в отсутствие графа Фландрии и графа Триполи, вся заслуга принадлежала героизму короля, семнадцать лет которого на мгновение одержали победу. Зло, грызшее его тело, равнялось зрелости Годфруа де Буйон или Танкреда. Балдуин воспользовался своей победой, чтобы защитить Галилею от вторжений из Дамаска. В октябре 1178 года он построил у брода Иакова, на берегу высокого Иордана, мощную крепость, предназначенную для управления исторической дорогой, ведущей из Тверии в Кунейтру. Дальше на север, у истоков реки Иордан, он оспорил с дамасцами область Бания, старый пограничный марш, недавно утраченный. В апреле 1179 года, когда он со своим коннетаблем Онфруа де Торон совершил несколько опасный набег на этой стороне, он был удивлен войсками Дамаска. Старый коннетабль, ответственный за совершенную неосторожность, спас молодого короля. Прикрыв отступление принца своим телом, он был изрешечен ранами, но сдержал врага и умер в своей крепости Хунин. Однако Саладин, возвращаясь из Египта с новой армией, готовил вторжение в Галилею из Бания. Балдуин IV смело решил его предупредить. Став во главе своего рыцарства и в сопровождении графа Триполи, он поскакал к выходу на Мардж Аюн, «луг», расположенный между большой излучиной реки Литани и лесом Банияс, где находятся высоты Хунин, он обнаружил, что вражеские массы действуют своей концентрацией, в то время как их собиратели возвращаются из плодотворных набегов через Финикию. Возобновив неожиданность Монжизара и Бланш-Гарда, Балдуин бросился на эти изолированные отряды и разбил их. К сожалению, при слишком быстром спуске с горы рыцари несколько рассеялись. Из своего штаба в Бания Саладин успел броситься с основной массой своих войск. Сплотив беглецов, он напал на бездыханную франкскую кавалерию и после яростной схватки разбил их по очереди. Балдуину IV и графу Триполи удалось бежать, но число убитых и пленников было значительным (10 июня 1179 г.). Несколько недель спустя Саладин отправился сносить крепость Иакова. Однако боевые действия на этом закончились. В следующем году Саладин и Балдуин IV заключили возобновляемое перемирие, которое по франко-мусульманскому праву того времени означало мир. Короче говоря, за эти три года прокаженный король противостоял грозному султану, и соглашение 1180 года закрепило статус-кво.

К сожалению, состояние Балдуина IV ухудшилось. Проказа проявилась во всем своем ужасе. Его язвы омрачили характер героического юноши. Теперь у него были приступы недоверия к окружающим. В 1180 году принц Антиохии и граф Триполи намеревались посвятить себя Гробу Господню, он вообразил, что они хотят воспользоваться его физическим падением, чтобы свергнуть его. Беспокойство показало, насколько необходимым стало официальное урегулирование престолонаследия. Наследницей по-прежнему была его старшая сестра Сибилла, чей муж, Гийом де Монферра, умер через несколько месяцев брака, оставив ее беременной сыном, будущим Балдуином V. Так прокаженный король мог мгновенно умереть, и после этого следовало ожидать долгого регентства, важно было как можно скорее снова жениться на принцессе. Поэтому король и двор искали среди суверенных семей Запада подходящую пару для Сибиллы, когда она дала понять, что ее сердце выбрало, не беспокоясь о политических расчетах. Счастливым победителем стал простой кадет из Пуату, без удачи и без личной славы, Ги де Лузиньян. Как только он прибыл в Палестину, его прекрасное лицо, его элегантные манеры произвели на молодую вдову самое благоприятное впечатление. Остальное сделали его праздность, романтический и страстный характер французского креола. Согласно злобным хронистам, они с Ги даже допустили такую неосторожность, что брак стал необходим, Балдуин IV, находившийся тогда в разгаре кризиса, не имел сил сопротивляться настойчивым просьбам своей сестры. Он согласился на союз влюбленных, подчинив Гаю графство Яффо и Аскалон (1180 г.). Этот роман имел катастрофические политические последствия. Безуспешный кадет, не имеющий отношения к сирийской знати, всегда считавшей его чужеземцем и выскочкой, выбранный капризом влюбленной женщины и усталостью умирающего короля, наконец не имеющий другого титула для своего возвышения, кроме как самый красивый мужчина. В свое время Гаю служили даже его отрицательные качества. Его природная наивность, как поет поэт Амбруаз, прослыла «простотой». В его собственной семье его считали немного глупым, и когда мы узнали, что «Гион», младший брат, находился в процессе, благодаря любви с первого взгляда фантастической королевы, к завоеванию короны, его старший брат рассмеялся: «Если Гай станет королем, почему бы ему не стать богом?» На самом деле такой легкомысленный выбор в такой трагический час, когда прокаженный царь шел в могилу, когда Египет и Дамаск были объединены железной рукой Саладина, был настоящим испытанием. Вдобавок Изабель, младшая сестра Балдуина IV и Сибиллы, вскоре вышла замуж за другого симпатичного юношу, Онфруа IV де Торон, который, хотя и был наследником линии героев, был еще более незначительным «жеребенком», столь же низким по морали, поскольку он физически и совершенно неспособен, как вы могли видеть, играть какую-либо роль. В это время состояние прокаженного короля ухудшалось с каждым днем; «Он уже выглядел весь гнилой, и конечности у него, должно быть, отвалились».

На этой стадии болезни, несмотря на свою энергию, он мог заниматься делами только с перерывами. Его ближайшее окружение воспользовалось возможностью, чтобы заместить его и пожинать плоды. Его собственная мать, Агнес де Куртенэ, бывшая жена короля Амори, которая была отвергнута и «которая вряд ли была ханжеской женщиной», была известна своей жаждой власти и своей жадностью. Брат Агнес, Жослен III де Куртенэ, сенешаль Иерусалима, согласился с ней цинично использовать жалкое положение короля и королевства. Подведем итог деталям, предоставленным нам по этому поводу летописцами. Назовем его судом политического кризиса. Наследник престола, принесший наследство никчемному красавцу. Другая сестра короля накануне выходит замуж за ничтожного юного лорда. Королева-мать, нежная, жадная, вмешивается только в пользу камарильи. В конце концов король заболел проказой и, несмотря на свою высокую доблесть, чаще всего был уничтожен своей ужасной болезнью. Все элементы падения государства. Только один человек мог спасти королевство, граф Триполи Раймунд III. Но это было как раз проклятием камарильи. Когда он собирался из Триполи посетить свои земли в Галилее, королева-мать и сенешаль Жослен убедили несчастного короля, что граф собирается отнять у него его королевство, и Раймунду было запрещено въезжать в Галилею. Граф вернулся в Триполи униженный и разъяренный. Мудрейшим из баронов было очень трудно успокоить его гнев, а затем примирить его с королем.

Из-за того, что граф Триполи был отодвинут в сторону и власть была в руках таких бледных персонажей, как Жослен III и Ги де Лузиньян, новый актер собирался занять преобладающее место в делах королевства, скорее как марионетка. Принц Антиохии Рено де Шатийон, наконец, освобожден из турецких тюрем и немедленно вступил, благодаря второму браку, во владение Трансиорданией и Bади Муса. Дикой фигурой, как мы видели, является этот рыцарь-разбойник, типичный представитель грабительского и кровожадного феодализма Запада, который на Востоке стал чем-то вроде французских бедуинов и рассматривал войну только как способ обогащения. Двадцатью годами ранее, будучи князем Антиохии, он своим грабежом, зверствами даже на острове Кипр почти настроил Византийскую империю против франков. Но что, если он повторил те же самые акты бандитизма против такого противника, как Саладин? Теперь, когда Египет и Дамаск объединились под скипетром великого султана, если он придерживался какого-либо принципа, то это было прежде всего для свободного общения двух его королевств. И все же новая цитадель Рено с землями Моава (Керак) и Идумеа (Bади Муса) точно отрезана от дороги из Дамаска в Каир. По крайней мере, из своих цитаделей Керак и Чаубак (Монреаль) Рено должен был избегать любых попыток действовать против мусульманских караванов, пока действовало перемирие. Но кто мог сдержать это? Ослабление королевской власти во время кризиса прокаженного короля, отстранение графа Триполи, ничтожность других франкских сановников – все это вместе подчеркивает жестокую личность лорда по ту сторону Иордана. Внезапно оказавшись в этой беспрецедентной ситуации, позволяя свободно вовлекать всех франков своими личными инициативами, без противовеса и без всяких ограничений, старый искатель приключений поверг королевство в приключения. Летом 1181 года при полном мире, даже не имея идеи денонсировать перемирие, он вошел в Аравию в надежде оттеснить Хиджаз до Мекки. Он не смог осуществить свои планы, но застал врасплох большой караван, мирно идущий из Дамаска в Мекку, и похитил его. Известие об этой бессмысленной агрессии повергло двор Иерусалима в ужас. В частности, Балдуин IV, кажется, испытал негодование по поводу поведения своего вассала. Мир, столь необходимый для франков, был нарушен по их вине при одиозных обстоятельствах, которые сделали их в глазах всего ислама нарушителями клятвенной веры. Балдуин, который считал себя королем, энергично обвинял Рено и предлагал ему немедленно вернуть Саладину всю добычу и всех пленников. Но владыка Трансиордании Рено де Шатийон посмеялся над королевской властью. На любые призывы к чести или долгу, которые могли быть адресованы ему, он отвечал грубым отказом. Несчастный король должен был признаться Саладину в своей неспособности заставить его повиноваться. Это была всеобщая война. Заметим, что это было в то же время крушение монархической власти, то есть франкского государства. Самый могущественный из феодалов воспользовался физическим падением прокаженного короля, чтобы безоговорочно провозгласить падение королевской власти. Таким образом, произошедшее неожиданно, без какой-либо подготовки, нарушение мира немедленно имело очень болезненные последствия для франков. Саладин со всей египетской армией бросился из Каира в Трансиорданию. Рено де Шатийон, который только что бросил вызов королевской власти, умолял, чтобы сохранить свою вотчину, о помощи Балдуина IV. Молодой король, чья святость равнялась героизму, проявил великодушие, чтобы выслушать этот призыв, и, рискуя оставить Палестину беззащитной, спустился с франкской армией в сторону Моава; но Саладин, избегая столкновения, направился прямо в Дамаск, в то время как другие мусульманские войска совершили набег на Галилею и подожгли ее. Султан, затем переправившись через Иордан, в свою очередь вторгся в Галилею, где напал на место Бейсан, затем франкскую крепость Бельвуар, ныне Каукаб, которая защищала дорогу в Назарет. Франкская армия, возвращаясь из Моава, заняла позицию перед ним.

Несмотря на свое численное превосходство, франки проявили такую гордость, что Саладин, столкнувшись с их контратаками, снова пересек Иордан, потерпев поражение (июль 1182 г.). Тогда султан задумал смелый план: отрезать Иерусалимское королевство от графства Триполи, захватив Бейрут.

В августе 1182 года он на полном ходу пересек Ливан и неожиданно появился перед городом, в то время как египетская эскадра прибыла на веслах. И снова прокаженный король стал спасителем страны. Из Галилеи, где он расположился лагерем, он поспешил галопом своего рыцарства, не без того, чтобы мимоходом приказать всем христианским кораблям, стоящим на якоре на берегу, отплыть в Бейрут. Его движение было настолько быстрым, что планы Саладина были сорваны. Народ Бейрута хорошо защищался.

Когда султан узнал о приближении короля, он понял, что переворот был упущен, и вернулся в Ливан после разграбления ферм и посевов. Блестящее освобождение Бейрута доказывает, что, несмотря на опасную ситуацию, франкское государство повсюду сопротивлялось врагу. Даже представленная несчастным прокаженным, анжуйская династия неусыпно выполняла свою опекунскую роль. И что за эпический персонаж – христианская эпопея, в которой преобладают духовные ценности, – что этот молодой вождь, изгрызенный язвами и готовый умереть, которого все еще несут во главе своих войск, гальванизирует их своим присутствием мученика и, посреди своих страданий, снова гордится бегством Саладина! Герой Балдуина IV выступал в роли государственного деятеля. В соответствии со старой мусульманской политикой его предшественников, теперь, когда королевство было освобождено от вторжения, он стремился защитить независимость второстепенных исламских династий от экспансии турецких атабегов из Алеппо и Мосула из дома Нур ад-Дина.

Когда Саладин напал на эти два города, Балдуин IV, не колеблясь, предпринял мощную диверсию в Хауране и Дамаске (сентябрь-октябрь 1182 г.). Более того, во время третьей экспедиции Балдуин продвинулся в пригороде Дамаска к Дарейе, мечеть которой он к тому же уважал. После этой блестящей поездки, ведущей к воротам столицы Саладина, прокаженный король приехал отпраздновать Рождество 1182 года в Тире со своим бывшим наставником, нашим историком, архиепископом Вильгельмом.

Однако, учитывая активность противника Саладина, прокаженному королю пришлось бы постоянно находиться верхом на лошади, чтобы сорвать планы врага. Осенью 1182 года франкские диверсии спасли независимость Алеппо от нападений султана. В следующем году власть последних местных турецких царей передала ему город (июнь 1183 г.). На этот раз вся мусульманская Сирия, как Египет, принадлежала великому султану. Положение франков, несмотря на отчаянные усилия Балдуина IV, становилось все мрачнее и мрачнее. Саладин после аннексии Алеппо вернулся в свой хороший город Дамаск, чтобы организовать вторжение в Палестину (август 1183 г.). Услышав это известие, Балдуин призвал все франкские силы к источникам Сефории в Галилее, обычному месту сосредоточения христианских армий. Именно там болезнь восторжествовала над его героизмом. После перерыва в несколько месяцев страшная болезнь возобновила свое развитие. Балдуин IV был теперь на последней стадии. «Его проказа, – говорит летописец, – ослабила его до такой степени, что он больше не мог двигать руками и ногами. Он был весь гнилой и даже потерял зрение. Такой, почти слепой, долгое время обездвиженный в своей постели, живой труп, он все еще боролся против судьбы, и кто следил за его действиями с момента его вступления на престол, понимает жалкую и болезненную борьбу, которая велась внутри него. Даже в этом состоянии он все еще хотел своей героической душой править. Напрасно окружение советовало ему отречься от короны, уединиться в каком-нибудь дворце «с хорошей прислугой, чтобы жить достойно». Он отказался, говорится в хронике, «потому что, если он был слаб телом, у него была высокая душа и воля, простирающаяся за пределы человеческих сил». Но приступы лихорадки его прикончили. Вокруг его кровати в Назарете собрались его родственники, его мать, его зять Ги де Лузиньян, патриарх Ираклий. На этом семейном совете несчастный государь делегировал Ги де Лузиньян регентство королевства. Сразу же новый регент показал себя посредственным лидером. «Тщеславный и гордый своим новым достоинством, – пишет летописец, – он вел себя как дурак; в любом случае он был бессмысленным человеком. Его отсутствие власти проявилось, когда в октябре 1183 года Саладин снова вторгся в Галилею. Ги де Лузиньян, который пришел ему навстречу, позволил окружить себя между Сефори и Айн Джалудом и, несмотря на ужасающее численное превосходство, собирался отдать приказ о нападении, которое было бы самоубийством.

Граф Триполи воспрепятствовал ему в этом. Благодаря последнему франкская армия, ощетинившаяся и компактная, отказалась от боя, не позволив его развязаться. Эта чисто оборонительная стратегия взяла верх над терпением Саладина. Он сломал лагерь и вернулся в Дамаск. На протяжении всей этой кампании Ги де Лузиньян выделялся только своей нерешительностью и неопытностью. У старых палестинских баронов не было ничего, кроме презрения к новоприбывшему, которого благосклонность принцессы Сибиллы навязала им в качестве лидера.

Воспользовавшись этим настроением, ревностные придворные решили поссорить Балдуина IV и его зятя. Ги де Лузиньян совершил безумие, плохо отреагировав на просьбы короля; прокаженный, возбужденный баронами и помутненный разумом из-за болезни с прерывистым дыханием и почти задыхающийся, посчитал, что ему угрожают. Ги де Лузиньянa регентствa.

Чтобы преградить путь неспособным, они провозгласили королем своим партнером на престоле и наследником ребенка, которому едва исполнилось пять лет, молодого Балдуина V, сына, которого жена Ги де Лузиньянa, Сибилла, родила от первого брака с Уильямом де Монферра (ноябрь 1183 г.). Перед Саладином теперь стояли два короля, бедный прокаженный, почти слепой, почти неспособный встать с постели, и пятилетний ребенок! Феодальная партия, правда, казалось, смягчила эти неудобства, оставив регентство за графом Триполи, единственным государственным деятелем, способным заменить Балдуина IV.

Мы не рассчитали действия Рено де Шатийона. Лорд Трансиордании не присоединился к шагам великих вассалов, которые вырвали регентство у Ги де Лузиньяна, чтобы оставить его за графом Триполи. Осмотрительному политику, которым был Раймунд III, он, должно быть, предпочел слабого Лузиньяна, над которым он надеялся легко доминировать; более того, осторожные методы Раймунда, наследника традиций иеросолимитской королевской семьи, могли только помешать его грабительским начинаниям.

Именно Рено де Шатийон возобновлял свои старые планы относительно священных городов Аравии, Мекки и Медины. Построив небольшой флот, он приказал перевезти разобранные части на верблюдах из Трансиордании в залив Акаба на Красном море. Как только он был спущен в море, эта незапланированная эскадра вела войну на побережьях Египта и Эледжаза, похищая мусульманские корабли и разграбляя порты, захватывая караваны и останавливая весь транзит.

Франкские каперы преследовали двоякую цель. Они должны были перерезать по морю, как по суше, дорогу в хадж, путь паломничества в Мекку, чтобы нанести удар мусульманскому миру в голову, и, с другой стороны, благодаря завоеванию Айлы на севере и Адена на юге, чтобы выкупить торговлю в Индийском океане. Несоразмерный проект, который потребовал бы всех сил франкской монархии на пике своего развития, но который в шатком состоянии королевства Балдуина IV не мог не вызвать единодушия ислама против франков.

Терпеливая политика иеросолимитанской королевской семьи, играющая на мусульманских разногласиях, имела постоянную цель – добиться признания государства франков в качестве полезного фактора в поддержании баланса на Востоке. Мусульманские князья настолько привыкли к этой концепции, что их неоднократно видели апеллирующими против своих единоверцев к королю Иерусалима. Напротив, кощунственная попытка Рено сделала франков непримиримыми противниками коранической веры. Непосредственно угрожая Мекке и Медине, его каперы снова вызвали взрыв возмущения во всем исламе, потрясший его в 1099 году после резни в мечети Омара.

Логово Рено, крепость Крак-де-Моав, простирающая свою тень до песков Хеджаза, теперь привлекла в воображении мусульман чудовищный аспект видения Апокалипсиса. По словам одного арабского историка, он становился «болью, сжимающей горло, преградой, которая мешает, волком, скрывающимся в долине». Считалось, что приближается час Страшного суда и что земля собирается вернуться в ничто.

Саладин, движимый единодушием исламских настроений, действует решительно. Спущенная им на Красное море сильная египетская эскадра уничтожила франкскую флотилию; и в ноябре 1183 года он лично прибыл во главе мощной армии, чтобы осадить в Трансиордании крепость Рено, знаменитый Крак-де-Моав, наш Керак. Уже под непрекращающейся бомбардировкой орудий стена угрожала обрушиться, когда королевская семья снова спасла своих безрассудных вассалов.

Пламя высокого костра, зажженного в Иерусалиме, на Башне Давида, которое, шаг за шагом, вызвало появление других сигналов в темницах южной Иудеи, переместилось на другой берег Мертвого моря, возвестив осаждающим Крак де Моав, что помощь приближается.

Слепой, парализованный, умирающий король Балдуин IV призвал свои войска, поставил графа Триполи во главе и сам последовал за ними на носилках до Керака.

И снова Саладин бежал перед ним, не дожидаясь. Прокаженный король с триумфом вошел в крепость, воспринятый толпой осажденных как спаситель. Он успокоил гарнизон, восстановил поврежденные части вала и не вернулся в Иерусалим, пока не выполнил свой командирский долг до конца (декабрь 1183 г.).

В последние месяцы правления Балдуина IV едва не вспыхнула гражданская война на глазах у врага. Мы показали поведение короля по отношению к Ги де Лузиньяну. С тех пор как он осознал неспособность своего зятя и осознал опасность, которую представляет для христианского мира будущий могильщик франкского государства, его снисходительность к Ги де Лузиньяну превратилась в отвращение. Он не только лишил регентствa, но и добивался аннулирования брака c Сибиллoй. Ги де Лузиньян воспользовался отсутствием Балдуина, чтобы сбежать в Иерусалим, где остановилась Сибилла, и вернуть ее с собой до возвращения короля.

Укрывшись с ней в своей крепости Яффо-Аскалон, он отказался подчиняться приказам короля, который вызвал его к себе. Тогда была открытая борьба. Король двинулся на Аскалон и обнаружил, что ворота закрыты, но ему удалось захватить Яффу. После этого он собрал «парламент» в Сен-Жан-д’Акре, чтобы положить конец мятежникам. Патриарх Ираклий и Bеликий магистр Храма тщетно пытались заступиться за последнего.

Ги де Лузиньян тем более не заслуживал прощения, что только что совершил отвратительный пpоступок. В окрестностях Аскалона кочевали бедуины, подданные короля. Они со всей уверенностью пасли там свои стада, когда, чтобы навредить государю, Ги де Лузиньян набросился на них и зарезал их. Гнев Балдуина IV по поводу этого преступления был ужасен. Именно тогда он закончил передачу всей власти графу Триполи, врагу Лузиньяна (1185 г.). Прокаженный король лежал в постели, чтобы не вставать. Он призвал великих вассалов и подтвердил свое желание оставить регентство графу до тех пор, пока молодой Балдуин V не достигнет совершеннолетия.

Героический князь, правление которого было лишь медленной агонией, отдал свою душу Богу 16 марта 1185 года. Если учесть, что ему было всего двадцать четыре года и все, что он смог сделать за эти короткие годы, несмотря на его последнюю проказу, его бессилие и слепоту, уважение и восхищение. Зная, как поддерживать монархическую власть и целостность королевства до последнего вздоха, он также знал, как умереть как ороль. Хроники напоминают нам драматическую сцену, где, чувствуя приближение своего конца, он призвал к себе всех великих людей королевства.

«Перед смертью он приказал всем своим вассалам явиться перед ним в Иерусалим, и все они пришли, и когда он скончался, все присутствовали при его смерти. Подобно франкским летописцам, арабские историки поклонились его памяти.

«Этот прокаженный ребенок знал, как добиться уважения к своей власти», – написано на мече Эль-Имада Исфаханского. Стоическая и болезненная фигура, возможно, самая благородная в истории крестовых походов, фигура, где героизм под пустулами и чешуей, покрывающими его, граничит со святостью, чистое изображение французского короля, которое я хотел бы извлечь из несправедливой оплошности, чтобы поместить его рядом с марками Аврелия или Людовика IX. Избавленный от своего долгого мученичества, прокаженный царь был похоронен возле Голгофы и Гроба Господня, где умер и упокоился Человек Скорби, его Бог.

18.

Бедствие Тверии – Ги де Лузиньян

В соответствии с последним желанием прокаженного короля, его племянник Балдуин V в возрасте пяти или шести лет, «Балдуине», как его называют наши хроники, сменил его при регентстве графа Триполи Раймунда III (март 1185 г.). Раймунд, пользуясь своей мусульманской дружбой, заключил мир с Саладином, благотворный мир, который позволил королевству дышать. Ужасная засуха ознаменовала 1185 год, и страна оказалась под угрозой голода, Саладин, по просьбе графа, приказал снабдить франков – жест, который, согласно хроникам, спас их. Таким образом, королевство было в надежных руках, когда через несколько месяцев молодой Балдуин V умер в Сен-Жанд’Акре (около сентября 1186 г.). Смерть ребенка-короля все поставила под вопрос. Кто займет трон? Это право принцессы Сибиллы, сестры Балдуина IV, и ее мужа Ги де Лузиньяна. Но Ги был лишен наследства Балдуином IV, который в случае смерти ребенка «Балдуине», похоже, назначил регентом графа Триполи Раймунда III по выбору баронов. Последний, будучи внуком короля Балдуин II по матери, был приписан к правящей династии. На его стороне было подавляющее большинство баронов. В сложных условиях, в которых находилась страна, он представлял партию благоразумия и мира.

Но Сибилла и Ги де Лузиньян нашли четырех могущественных защитников: патриарха Иерусалима Ираклия, Великого магистра храма Жерара де Ридфора, Рено де Шатийона и бывшего наставника «Балдуине» Жослена III де Куртенэ. Ираклий был противоположностью святого. Христианские хроники с негодованием рисуют нам этого красивого распутного человека, которому общество Писания было менее знакомо, чем общество женщин. Благосклонность вдовствующей королевы Агнес заставила его предпочесть патриархальный престол святому прелату, архиепископу Вильгельму Тирскому. На этих высоких постах он не только не изменил себя, но и продолжил свою жизнь, полную скандалов. Он устроил свою любовницу в Иерусалиме, Паскуа Ривен, о которой люди непочтительно говорили, когда она проходила по улицам, покрытым шелком и жемчугом: «Вот патриархия! Хотя благочестивые души презирали Ираклия, он пользовался авторитетом в своей должности. Чтобы угодить своему старому другу, вдовствующей королеве, он поставил все свое влияние на службу Ги де Лузиньяну. Что касается великого мастера Храма, то он был отделен от графа Триполи давней ссорой. Раньше, молодой фламандский рыцарь, он приехал искать счастья на Востоке и поставил себя на службу графу, который подружился с ним; но, не получив от него правопреемства крепости Батрун, он выказал своему бывшему хозяину непримиримую ненависть. Приняв приказы и став Великим Магистром Храма, Жерар использовал огромную силу рыцарей-монахов для своей личной мести. Рено де Шатийон был настроен против него не меньше, чем против графа Триполи. Благоразумные и терпеливые методы графа, его предпочтения в отношении политики мира с Саладином препятствовали анархическому рвению, жажде приключений, грабительским привычкам лорда Трансиордании.

Он яростно высказывался за нерешительного и слабого персонажа Ги де Лузиньяна, потому что с Лузиньяном ему казалось необыкновенно легче справиться. Но одним из четырех заговорщиков, выигравших решение, был Жослен III. Как и многие «жеребята» в третьем поколении, Жослен был интригующим креолом, лишенным сердца и веры. Ребенок Балдуин V умер на его попечении в Сен-Жан-д’Акре. Делая вид, что участвует в планах графа Триполи, Жослен взял на себя обязательство отвести тело в Иерусалим, где находились царские захоронения, в то время как граф соберет свои войска в Тверии. Пока Раймунд ничего не подозревал, проехал через Галилею, Жослен, Сибилла и Ги де Лузиньян помчались в Иерусалим, чтобы захватить власть через похороны. В ярости, увидев, что им играют, Раймунд созвал баронов в «парламент» в Наблусе. Все, за исключением Рено де Шатийона, пошли туда с полной решимостью выступить против государственного переворота Ги. Но было слишком поздно. Взошедшая на трон в Иерусалиме, Сибилла была законной наследницей древних царей. Патриарх Ираклий оказал ей поддержку духовенства. По ее поручению Рено прибыл из Керака, чтобы предоставить свой меч в распоряжение молодой женщины. Остальное сделала ненависть Жерара де Ридфора к Раймунду. Укрепленная принципом легитимности, который она представляла в чистом законе, Сибилла пригласила Раймунда и баронов Наблуса приехать и присутствовать на ее коронации. Со своей стороны, бароны, вспомнив формальную волю прокаженного короля, запретили патриарху приступить к коронации. Патриарх, великий магистр Храма и Рено проигнорировали это вето. Чтобы защититься от нападения Наблуса, они закрыли ворота Иерусалима. Великий магистр Госпиталя, которого пригласили передать ключи от сокровищницы, где были заперты королевские короны, отказался сделать это, пока он не получил мандат от собрания Наблуса. Он заперся в доме своего ордена, жестокий, недоступный.

Время шло, ему молились, его умоляли. Устав от противостояния, он бросил ключи посреди комнаты, и мы могли пойти за инструментами коронации. Затем патриарх короновал Сивиллу, а она, в свою очередь, короновала своего мужа. Она взяла корону и позвала своего господина Ги де Лузиньяна, сказав: «Господи, приди и прими эту корону, потому что я не знаю, кому я могу ее лучше всего предложить». Итак, он опустился перед ней на колени, и она возложила корону ему на голову.

В этом движении довольно женственная нежность, но великий магистр Храма Жерар де Ридфор, смакуя месть против того, кто когда-то вырвал его из цитадели Батруна, прошептал сквозь зубы по адресу Раймунда III: «Эта корона стоит наследия Бутрона!»

Но те, кто знал о недееспособности Ги де Лузиньянa, не питали иллюзий относительно будущего Святой Земли.

Старый Балдуин де Рама, самый доблестный барон страны, ответил тем, кто объявил ему новость о коронации: «Он не будет королем еще год! Королевство потеряно». Однако ничего не было сделано до тех пор, пока собрание баронов в Наблусе не дало своего согласия. Однако она только что нашла решение. Младшая сестра Сибиллы, Изабель, вышла замуж за сына одной из главных семей королевства, Онфруа IV де Торон, память которого о его героическом деде, старом коннетабле, вызвала любовь всех франков.

Поэтому собрание предложило Онфруа и Изабель посадить их на трон. К сожалению, Онфруа был просто довольно застенчивым юношa, который был потрясен той ролью, которую они хотели, чтобы он сыграл. В ту же ночь он тайно бежал из Наблуса в Иерусалим. Королева Сибилла, которой он представился, приняла его довольно холодно, что полностью его смутило. В хронике, говорилось, что он застенчиво чесал в затылке, «как ребенок, застигнутый с поличным», и жалобно извинялся: «Я не виноват, Ваше Величество; они хотели силой сделать меня королем». Так она, знавшая, с кем имеет дело, и, наконец, воспользовалась ситуацией: «Хорошо, я тебя прощаю. А теперь иди и отдай дань уважения королю!» Бегство их жениха вызвало смятение в лагере баронов.

Не имея с этого момента законных оснований для исключения Ги, им более или менее любезно пришлось сплотиться вокруг него. Только Раймунд III в своем графстве Триполи и его светлость Тверия оставался в состоянии инакомыслия. На мгновение Ги де Лузиньян подумал о том, чтобы выступить против него, и потребовалась вся мудрость старых «скромников», чтобы предотвратить такую преступную борьбу.

Столкнувшись с угрозой, Раймунд подошел ближе к Саладину. Не изменяя делу франков, как выразились его противники, он заключил с султаном договор о страховании и гарантиях. В любом случае ситуация становилась неясной, а обязанности – неопределенными. Казалось, пришло время для самых ужасных приключений. Это был момент, когда Рено де Шатийон решил спровоцировать войну. После катастрофы эскадры, которую он ранее отправил в Красное море, Рено также заключил перемирие с Саладином. Все это было для него хорошо, потому что благодаря миру он обложил плодотворными таможенными пошлинами мусульманские караваны, которые были вынуждены пересекать его земли из Вади Муса или Трансиордании, чтобы добраться из Дамаска в Каир или из Каира и из Дамаска в паломничество в Мекку. Но старый рыцарь-разбойник не мог долго сопротивляться искушению грабежа. В конце 1186 или начале 1187 года, когда было объявлено, что необычно большой караван, нагруженный огромными богатствами, идет из Каира и направляется в Дамаск, он не выдержал. Он устроил засаду, застал врасплох конвой, захватил товары, бросил торговцев, караванщиков и эскортных солдат в тюрьмы Керака. Услышав это известие, Саладин вызвал Рено, чтобы тот вернул добычу. Владыка Трансиордании ответил категорическим отказом.

Затем Саладин обратился к королю Ги де Лузиньяну. Ги, который, по крайней мере, понимал серьезность часа, умолял Рено доставить султану удовлетворение, но он тоже был встречен жестким отказом.

Такое неповиновение показало, насколько мало уважали нового короля те, кто навязывал его стране. Презираемый своими сторонниками, в то время как главный вассал короны отказался признать его, он с первых шагов оказался неспособным организовать защиту королевства в случае войны. Итак, это была всеобщая война. Уже в мае 1187 года Саладин, опьяненный местью, прибыл, чтобы заблокировать Рено в Кераке, разграбив всю Трансиорданию. Затем он решил сам вторгнуться в Иерусалимское королевство и для этого попросил своего нового друга, графа Триполи, разрешить ему пройти через землю Галлии, которая, как мы помним, действительно принадлежала Раймунду. Эта просьба повергла графа в жесточайшее смущение. До этого он играл против Ги де Лузиньянa из защиты Саладина.

Но игра становилась невыносимой. Если он отказывался от права прохода, он рассорился бы с ужасным султаном. Если бы он это сделал, он бы изгнал себя из христианского мира. Он думал, что вышел из этого на полмеры. Он уполномочил авангард Саладина пройти маршем пo территории франков при условии, что, войдя на восходящее солнце, они снова пересекут Иордан до наступления темноты и что они будут довольны управлять сельской местностью, не нанося никакого ущерба городам или деревням… Таким образом, он намеревался сохранить букву своего договора с Саладином, в то же время смягчив шок между мусульманами и королем. Тем временем Ги, желая объединить франкские силы перед врагом, послал Раймунда, затем разместившемуся в Тверии, делегацию, в которую, к сожалению, входил личный враг графа, великий магистр Храма Жерара из Ридфора. Как только Жерар узнал, что на следующий день войска Саладина идут через Галилею, чтобы пройти маршем до Самарии, он предупредил местных тамплиеров и, встав во главе их, двинулся к мусульманам, к которым присоединился недалеко от Сефории. Мусульмане, в соответствии с соглашением с Раймундом III, мирно вернулись, их марш был проведен без какого-либо серьезного ущерба для христианской земли. Чтобы атаковать этот «аттракцион» из нескольких тысяч человек, у великoгo магистрa было всего cто пятьдесят рыцарей. Напрасно его лейтенант, маршал Xрама Жак де Мэйли, пытался показать ему свое безрассудство.

Он оскорбил Жак де Мэйли, публично обвинив его в трусости: «Ты слишком заботишься об этой светловолосой голове, что так хотел ее сохранить!» «Меня убьют, как дворянина, – ответил Мэйли, – и это ты сдашься! После этого ничего не оставалось, как быть убитым.

Сто пятьдесят рыцарей бросились на мусульманскую армию с такой яростью, как говорится в арабских хрониках, «что самые черные волосы поседели бы от страха». Но они уступили численности. Только трем тамплиерам удалось бежать, в том числе, как и предсказывал Жак де Мэйли, гроссмейстеру Жерару де Рид-фору. После этой неожиданной победы мусульманская колонна вернулась из Сефории к Иордану с головами убитых тамплиеров на концах их копий.

С вершины крепостных валов Тверии Раймунд III и его товарищи видели эту мрачную кавалькаду, проходящую перед ними. Раймунд был потрясен. Он сразу же согласился помириться с королем, даже отправился ему навстречу. Встреча произошла в Сен-Жобе, недалеко от Дженина. Ги де Лузиньян поднял его, поцеловал и, взяв на себя инициативу, извинился за обстоятельства внезапной коронации. Но для христианских дискуссий уже не было времени. Ги и Раймунд договорились объединить все франкские силы в точке сосредоточения Сефории, в центре Голи, на полпути между Тверией и морем. Эта незамедлительно проведенная «всеобщая мобилизация» дала около 1 500 рыцарей и 20 000 пехотинцев, вспомогательное оборудование. Прошло время. Саладин «с бесчисленной армией, подобной океану», вторгся в Галилею со стороны Тверии. Нижний город Тверия был взят за час, и графиня Эчив, жена Раймунда III, оказалась в осаде в цитадели. Раймунд был первым, кто заинтересовался спасением. Но, будучи холодным политиком, он был первым, кто захотел принести в жертву Тверию и свою семью, а не рискнуть безрассудным маршем. Франки были в меньшинстве. Июль, жаркий в этих краях, благоприятствовал легкой мусульманской кавалерии в ущерб рыцарям в броне. Необходимо было отказаться от боя, перейти в оборону, измотать противника, контингенты которого, собранные для короткой кампании, рассредоточатся. Это жалкий диалог, о котором сообщил здесь в хронике Эрнула.

«Сир, – сказал граф Триполи королю, – я бы дал вам несколько советов, но я заранее знаю, что вы меня не послушаете!» «Говори всегда». – «Хорошо! Советую вам, государь, позволить взять цитадель Тверии. Тверия моя; госпожа Тверия – моя жена; она там со своими детьми и с моим сокровищем. Поэтому я заинтересован в первую очередь, и никто не потеряет столько, сколько я, когда цитадель падет. Но я знаю, что если мусульмане возьмут его, они не смогут удержать его. Если они разрушат стены, я восстановлю их. Если они схватят мою жену и мой народ, я заплачу за них выкуп. Но я предпочитаю видеть в плену мою жену и мой город, чем видеть потерянную всю Святую Землю. Ибо вы заблудились, если пойдете через пустыню Тверии. Я знаю страну.

На всей дороге нет водоема. Ваши люди и лошади умрут от жажды еще до того, как их окружат толпы мусульманской армии!» На этот тревожный крик великий магистр Храма с ненавистью ответил, что такая речь пахнет предательством: «От него пахнет волчьей шерстью!» Презирая оскорбление, граф Триполи твердо стоял на своем. Около полуночи, когда закончился военный совет, казалось, что он победил. Но великий магистр Храма наблюдал за ним и ненавидел его. Бароны покинули королевский шатер, он вернулся туда один, и его злой гений вскоре вызвал беспокойство в душе Лузиньяна. «Сир, не слушайте графа; он предатель, чьи советы призваны опозорить вас, заставляя вас трусливо бездействовать». Ужаснув Ги де Лузиньянa этими предательскими намеками, он заставил слабого монарха отступить в течение нескольких часов и, наконец, вырвал у него приказ. Среди ночи бароны услышали призыв к оружию из лагеря.

Ошеломленные, они стали расспрашивать друг друга, чтобы узнать, откуда может исходить контрприказ, и, не найдя никого из них, кто бы не проявил такого же удивления, они бросились к королевскому шатру, спрашивая причину этого внезапного изменения. Ги де Лузиньян, особенно стеснявшийся оправдать свой поворот и потакавший жестокости слабых, отказался от любых объяснений: ему оставалось только подчиниться. Поэтому франкская армия выступила 3 июля на рассвете из Сефории в сторону Тверии. Наступил палящий день. Боевой дух армии был плохим, поскольку даже для простых рыцарей, которые не слышали заклинаний Раймунда III, абсурдность марша, наложенного на недееспособность Ги де Лузиньянa войсками тамплиеров, была очевидна.

Предсказания графа Триполи сбывались по пунктам. Они покинули воды Сефории и направились к каменистым, засушливым и голым холмам, которые вьются к югу и востоку от Джебель Туран.

Напротив, стратегия Саладина, разбивший лагерь около берега Тверии, извлекла пользу из прохлады озера. Вся его тактика заключалась в том, чтобы не дать франкам проникнуть на берег и держать их в жажде. В этих условиях судьба битвы была заранее предопределена на местах. Саладин предугадал это там, как это сделал Раймунд III.

При известии о франкском движении он не мог сдержать своего удовлетворения: «Аллах доставляет их нам!» Вечером 3 июля франки остановились, чтобы переночевать на холме Хаттин. Трагическая ночь, в течение которой людей и лошадей мучила жажда. Ни капли воды на роковом холме. Когда настал день, армия Саладина полностью окружила позицию. Воспользовавшись восточным ветром, мусульмане подожгли сухую траву. Вихри дыма, брошенные в глаза франкам, усугубили их пытки. «На этих одетых в железо людей, – говорится в арабской хронике, – волна жара распространила свое пламя. Атаки кавалерии следовали одна за другой среди пыли, дыма и вихря стрел. Эти собаки высунули высохшие языки и выли от ударов. Они надеялись добраться до воды, но перед ними были пламя и смерть».

В этой отчаянной ситуации, если мучимые жаждой пешие сержанты сдались бы достаточно быстро, франкское рыцарство спасло бы честь. Дважды они атаковали, заставили врага отойти и почти достигли ставки Саладина. Но, в конце концов, преимущества противника в живой силе сыграла окончательную роль. Раймунду Триполийскому с несколькими баронами удалось прорваться через середину мусульманских масс и достичь побережья. Все остальное было убито или взято. Трое виновников катастрофы, Ги де Лузиньян, Рено де Шатийон и Жерар де Рид-фор, чья недееспособность привела христиан к резне, были взяты в плен. Ни гордый тамплиер, ни рыцарь-разбойник не смогли обрести счастливую смерть. Саладин приказал привести их всех в свою палатку. Ги де Лузиньян, замученный жаждой, сломленный истощением, лихорадкой и ужасом, был на грани обморока. Как всегда, рыцарский султан заставил его сесть рядом. Мягко разговаривая с ним, успокаивая его страхи, он протянул ему охлажденный снегом шербет с розовой водой Хермона. «У арабов есть благородный обычай: пленнику сохраняют жизнь, если он пил и ел вместе со своим победителем». Но затем Ги передал чашу Рено де Шатийону. Саладен категорически отказался распространить на него королевскую неприкосновенность. Он высказал в лицо Рено его грабежи, его лжесвидетельства, нарушение договоров, похищение в полном мире каравана из Мекки. На что владыка Иордании нагло ответил, что таков обычай царей. Такое высокомерие еще больше разозлило Саладина. Бросаясь на Рено де Шатийона с поднятым мечом, он ранил ему плечо. Помощники его добили. Обезглавленное тело подтащили к ногам Ги де Лузиньяна. Он дрожал от ужаса. Саладин, усадив его рядом с собой, еще раз успокоил: «Король короля не убивает! »После казни Рено единственным примером суровости Саладина была казнь рыцарей Храма и Госпиталя, за любопытным исключением Великого Магистра Жерара де Ридфора. Франкская «колонизация» никогда не была очень плотной. Резня в Хаттине и сдача выживших внезапно уничтожили все рыцарство. В одночасье страна оказалась без защитников. Саладин, сразу же воспользовавшись своей победой, вознамерился покорять главные места. Вместо того чтобы идти прямо на Иерусалим, он пошел к морю, чтобы захватить порты. Для него было важно отрезать франков от их военно-морских баз и убрать их десантные мосты для будущих крестовых походов. 10 июля он заставил Сен-Жан-д’Акр капитулировать, где также предоставил христианскому населению исключительно благоприятные условия.

Жители могли либо остаться со всем своим богатством в городе под властью мусульман, либо безопасно эмигрировать. История должна преклониться перед возвышенной и рыцарской фигурой великого курдского султана, столь непохожего на безжалостных турецких атабегов, его предшественников, как и жестоких мамлюков, которые однажды стали преемниками его династии. Но там, где Саладин лично не присутствовал, его помощники обратили в рабство все христианское население. Историк Ибн аль-Асир получил в качестве добычи юную франкскую рабыню, взятую в плен в Яффо, с годовалым ребенком. «Ребенок упал с рук матери и поцарапал лицо. Мать много плакала из-за этого несчастного случая, и я попытался успокоить ее, показав, что с ребенком все в порядке. «Я плачу не только из-за него, – ответила она, – это над всеми нами. У меня было шесть братьев, которые все погибли, муж и две сестры, судьбы которых я не знаю». Чуть позже тот же Ибн аль-Афин вызывает прискорбную встречу двух других молодых франкских женщин, двух сестер, пленниц в гаремах Алеппо. «Я видел франкскую женщину в Алеппо, которая вместе со своим хозяином посетила соседний дом. Хозяин постучал в дверь, хозяин дома подошел, чтобы открыть ему дверь. С ним пришла франкская женщина. Как только первый увидел ее, они двое закричали, поцеловались, плача, и бросились к друг другу, сели на пол, чтобы поговорить». Это были две сестры, и у них было несколько родственников, от которых они не могли получить никаких вестей.

Убитые мужчины или военнопленные, женщины, рассредоточенные по всем гаремам Востока, ликвидировали блестящую франкскую колонию, дело рук стольких героев и святых. Мы можем понять гнев летописцев против безумных лидеров, которые сыграли в азартные игры и проиграли все это при броске костей Хаттина. После Сен-Жан-д’Акр и Яффо Саладин захватил Бейрут (6 августа 1187 г.) и другие порты Ливана.

Ги де Лузиньян, еще более прискорбный, чем когда-либо, согласился стать его камердинером: султан обещал ему свободу в обмен на сдачу последних франкских мест.

Фактически бывший король и великий магистр Храма пришли вместе с мусульманскими войсками, чтобы пригласить защитников Аскалона капитулировать. Но защитники, возмущенныe, покрыли Лузиньяна оскорблениями и упорно сопротивлялись.

Саладин смог взять Аскалон только после месяца усилий (5 сентября). Затем он направился в Иерусалим. Среди заключенных, взятых в Хаттине, был один из главных палестинских баронов Балиан д’Ибелен. Балиан был образцом «учтивого рыцаря» в соответствии с нашим идеалом XII века, расчетливым и мудрым, а также отважным. Он женился во втором браке на бывшей царице Иерусалима Марии Комнин, вдове Амори Ист.

Как и многие его сверстники, он никогда не переставал поддерживать рыцарские дружеские отношения с мусульманскими князьями. Кроме того, когда он попросил разрешения отправиться в Иерусалим, чтобы следить за безопасностью Марии Комнин, Саладин удовлетворил его просьбу. В Иерусалиме Балиан нашел обезумевших людей. Большинство рыцарей были мертвы или пленены. Балиан даровал рыцарство своим сыновьям пятнадцати лет, а также главным буржуа Святого города.

Но было очевидно, что с женщинами, стариками и детьми не удастся защитить стены города, куда стекались все беженцы из Иудеи и Самарии, плачущее стадо женщин и детей без средств, что добавило беспорядка.

Тем временем Саладин прибыл к Иерусалиму, чтобы осадить город. (20 сентября 1187 г.). Он галантно позволил Марии Комнин вовремя покинуть город и сопровождал ее в Тир. Затем начались переговоры. По сути, Саладин хотел бы спасти Священный город от разрушения осады.

Но иерусалимские буржуа не могли, не потеряв своей чести перед христианским миром, капитулировать без боя. Столкнувшись с их решением, султан предпринял ужасный штурм, подкрепленный «бомбардировкой» двенадцати больших осадных машин. Франки выстояли и по нескольким пунктам даже перешли в контратаки. Однако египетским саперам, действующим под защитой осыпи и мангонеля, удалось пробить брешь в стене. Вместо того чтобы подчиняться победоносному закону, рыцари и буржуа приняли отчаянное решение попытаться выйти во тьму, открыть проход или умереть с оружием в руках. Патриарх Ираклий отговорил их.

Этот живой политик и раболепный прелат весьма посредственно держал пальму первенства мученичества.

Кроме того, он нашел самые достойные моральные причины своего пораженчества. Он представил бойцам, что их героический поступок, в случае их гибели, приведет к тому, что их маленькие дети будут брошены врагу и что мусульмане не преминут воспитать этих детей в исламe.

Имеем ли мы право пойти на компромисс с вечным спасением стольких молодых души ради самих себя бежать к смерти? Еще одним аргументом в пользу капитуляции было более чем дву-смысленное поведение коренных христиан греческого обряда. В своей ненависти к латинской церкви греки поставили себя на службу Саладину. Затем Балиан д’Ибелен попросил о разговоре с султаном.

Последнему он предложил сдачу этого места путем свободного выезда жителей. Но Саладин, раздраженный сопротивлением франков, потребовал безжалостной капитуляции. Страшные воспоминания вернулись к поборнику исламизма. Он говорил о резне арабского населения Иерусалима, когда вошел Годфруа де Буйон. «Я не буду вести себя с вами иначе, как с нашими отцами, которые были убиты или порабощены!» Тогда Балиан д’Ибелен заговорил на языке отчаяния.

«В этом случае мы убьем наших сыновей и наших жен, мы подожжем город, мы свергнем Храм и все эти святыни, которые также являются вашими святынями. Мы закроем пять тысяч заложников-мусульман, которых удерживаем, а затем выйдем к вам, и никто из нас не сдастся, не убив одного из вас!» Это жестокое решение заставило Саладина задуматься.

Он признал, что христианское население Иерусалима могло выкупить себя за десять бесантов на мужчину, пять за женщин и за одного ребенка. «Поскольку Бог внушил вам сострадание к этим несчастным людям, – снова сказал ему Балиан, – подумайте обо всех этих бедных людях, неспособных заплатить выкуп, об этом множестве женщин и детей, у которых ничего не осталось, потому что вы убили или взяли в плен мужей и родителей! Затем Саладин принял фиксированную цену за выкуп бедняков.

К сожалению, алчность и придворная суровость тамплиеров и госпитальеров, к которым, естественно, обратились с просьбой собрать необходимую сумму, позволили освободить только семь тысяч человек, так что шестнадцать человек все еще оставались в мусульманских тюрьмах из тысячи неискупленных христиан. Однако, чтобы заставить великого магистра Госпиталя профинансировать этот первый взнос, иерусалимские буржуа пригрозили передать его сокровища султану.

Саладин, напротив, выполнял свои обязательства с преданностью, чувством человечности и рыцарской добротой, вызвавшей восхищение латинских летописцев. Когда его войска вошли, его главные артерии охраняли надежные люди, которым было поручено предотвращать любое насилие против христиан. По просьбе патриарха он дал свободу пятистам бедным христианам. Его брат, Малик аль-Адиль, приказал освободить еще тысячу, которую алчность Храма также забыла искупить.

Ираклий удалил из святилищ все серебряные изделия, драгоценные металлы, ткани и ковры, чтобы забрать их. Историк эльИмад указал Саладину, что эти богатства были недвижимостью и должны были оставаться на месте. Султан согласился, но вместо того, чтобы вступать в юридическую дискуссию, он предпочел закрыть глаза. Некоторые фанатики все же просили Саладина, чтобы отменить христианское паломничество, разрушить Гроб Господень. Он остановил их словом: «Зачем разрушать и уничтожать, если целью их поклонения является местонахождение Креста и Гроба, а не внешнее здание? Давайте подражать первым мусульманским завоевателям, уважавшим эти церкви».

Черты либерализма великого султана не перечесть. В Иерусалиме были двое стариков-франков, двухсотлетнего возраста, которые видели Годфруа де Буйона. Саладин, тронутый жалостью, приказал позволить им закончить свои дни в мире и обеспечить их содержание. Мы видели, что он сопровождал принцесс Сибиллу Иерусалимскую, Марию Комнин и Этьеннет д’Отр-Журден обратно на побережье с почетным эскортом. По отношению к простым знатным дамам он проявлял не меньшую вежливость.

На его поиски приехала делегация тех, кто потерял своих на войне. «Увидев их, он спросил, кто они такие, и ему ответили, что это были жены и дочери рыцарей, убитых или взятых в плен; и он спросил, чего они хотят; они сказали ему, чтобы ради Бога он помиловал тех, чьи бароны были убиты или в тюрьме, а их земли потеряны, и чтобы он дал им помощь и совет». Когда Саладин увидел их плачущими, он очень пожалел их и сказал им узнать, живы ли их повелители, и что всех, кто был у него в тюрьме, он освободил бы, и действительно те были освобождены.

После этого он приказал, чтобы много добра было отдано дамам и барышням, которые стали вдовами или сиротами. Им было дано так много добра, что они хвалили Бога и мир за добро, которое сделал им Саладин. Оставалось вернуть все это население обратно на побережье или, вернее, в ту часть побережья, которая все еще находилась во власти франков, Тира и Триполи. Саладин разделил эмигрантов на три конвоя, которые верно сопровождали его войска, чтобы защитить их от нападений бедуинов. Когда мусульманские всадники арьергарда видели какую-нибудь латинскую женщину или ребенка, измученных усталостью, они сажали их на коней и вели за уздечку.

Некоторые из беженцев были переданы баронам побережья Триполи, которые, к сожалению, не преминули воспользоваться их бедствием, чтобы сделать их рабами.

Самыми счастливыми были те, кто отправился в Египет. Продолжая пользоваться защитой Саладина, они всю зиму находились в Госпитале в Александрии.

В марте они смогли отправиться на Запад. Точнее, они обязаны энергичному вмешательству султана, потому что командиры генуэзских, пизанских и венецианских кораблей, стоящих на якоре в Александрии, изначально отказались обременять себя обездоленными людьми. Чтобы заставить этих бессердечных людей погрузить на борт беглецов, Александрийским кади пришлось угрожать итальянским капитанам наложить эмбарго на их корабли. Затем итальянские моряки составили план, как избавиться от своих жалких пассажиров на каком-то безлюдном берегу.

Узнав об этом гнусном замысле, египетские власти возложили на итальянцев личную ответственность за жизнь эмигрантов; опасаясь денонсации торговых договоров, венецианцы и генуэзцы подчинились. За это время Саладин совершил незабываемый въезд в Иерусалим. Осознавая свою историческую роль, он торжественно вернул исламу великие святилища Харам эш-шериф, «Храм Господень», который вновь стал мечетью Омара, Храм Соломона или тамплиеров, который вновь стал мечетью Эль-Акса.

Во время драматической сцены, которую описывает нам Ибн аль-Атир, большой золотой крест, который крестоносцы подняли на вершину купола мечети Омара, был сбит на глазах у всей армии Саладина, а также на глазах у франкского населения, уезжающего в ссылку. «Когда крест упал, все присутствующие, как франки, так и мусульмане, закричали. Мусульмане кричали: “Аллах велик!”; франки вскрикнули от боли. Это был такой шум, что земля словно содрогнулась».

После падения Иерусалима Саладин ушел к берегам Ливана. Его усилия в борьбе против Тира потерпели неудачу, город, как мы увидим, только что получил неожиданное подкрепление – подкрепление маркиза Конрада де Монферрата. В Триполи граф Раймунд III, чудом избежавший кровавой бойни в Хаттине, умер не только от болезни, но и от отчаяния. Но это место находилось в состоянии обороны, и Саладин ничего не мог с этим поделать. В горах знаменитая крепость госпитальеров Крак-де-Шевалье также выдержала все нападения.

С другой стороны, Саладин занял Джабалу и Латакию, порты, которые принц Антиохии неосторожно доверил мусульманскому офицеру, который поспешил сбежать. Этот принц Антиохии, Боэмунд III, был бедным родителем, любовница которого кокетничала с Саладином, которому она рассказала о планах защиты франков. В результате султан, продолжая свои облавы на христианские владения, легко вывел из княжества большинство крепостей на побережье, а также на Оронте.

Таким образом, франкское государство Антиохия рассматривало себя более или менее в пределах своей столицы. Было ли это концом франкских колоний в Сирии, как и в Палестине?

19.

Третий крестовый поход: Конрад Монферратский, Филипп II Август, Ричард I Львиное Сердце

Франкская Сирия около 1188 года была, за исключением нескольких горных крепостей, таких как неприступный Крак-де-Шевалье-де-Маркаб, практически уменьшена до оград Тира, Триполи, Тортосы и Антиохии, последних островков, которые, казалось, захватила волна мусульманского завоевания. Больше не было франкской королевской власти, поскольку Ги де Лузиньян, хотя и освобожденный к тому времени Саладином, был слишком дискредитирован после катастрофы Хаттина, чтобы добиться повиновения; больше нет франкской колонизации, на которую можно было бы положиться.

Но в этот момент имел место новый факт. Явился человек, который задолго до Третьего крестового похода выкристаллизовал вокруг себя сопротивление. Поскольку он был новичком, он избежал деморализации, общей со времен Хаттина. Не познав франкский Иерусалим, не будучи парализованным непобедимым отчаянием, он возобновил крестовый поход на земле.

Этим провиденциальным человеком был Конрад де Мон-феррат. Пьемонтский маркиз Конрад де Монферрат после длительного пребывания в Константинополе отправился в Сирию незадолго до катастрофы в Хаттине. Прибыв 13 июля 1187 года в Сен-Жан-д’Акр, он был очень удивлен. Обычно, когда христианские корабли заходили в гавань, портовые власти звонили в колокола и посылали лодки, чтобы поприветствовать паломников. На этот раз ничего подобного. Удивленные такой версией, Конрад и его люди были еще больше удивлены, более внимательно наблюдая за появлением толпы на пляже: это были арабы и турки, ибо Саладин только что захватил город.

Таким образом, маркиз де Монферрат сразу узнал о катастрофе в Хаттине и падении королевства. Он снова отправился в плавание, и ему посчастливилось добраться до Тира, места, которое все еще находилось в руках христиан. Тир вместе с Триполи служил убежищем для большинства франков, спасшихся от катастрофы. Но эти деморализованные толпы, уже осажденные армией Саладина, в свою очередь собирались сдаться, когда в гавани показался неф маркиза де Монферрата. Его прибытие изменило положение вещей. Конрад был действительно сильным человеком, который подходил для безвыходной ситуации, «человеком, подобным демону», —как говорится в мусульманских хрониках, «полным благоразумия, бдительности и храбрости».

Приветствованный как спаситель тирианцами, которые умоляли его защитить их, он откровенно поставил свои условия: он потребовал, чтобы его признали верховным правителем города. Эти предложения, которые были немедленно приняты, полностью лишили прежних прав, даже прав короля Ги де Лузиньяна, и установили новый закон, основанный на оказанных услугах. Теперь уверенный в себе, Конрад взялся за защиту. Пришло время. Предатели уже несли знамя Саладина на валу. Конрад бросил знамя в канаву.

Однако Саладин среди пленных, взятых в Хаттине, имел именно в своей власти старого лорда Монферрата, отца Конрада.

Он привел старика под стены Тира и предложил освободить его в обмен на сдачу этого места. Но Конрад был не из тех, кого можно напугать. Он ответил, что предпочел бы, чтобы его отца застрелили, чем вернул бы самый маленький камень из стены.

Саладин, понимая, с кем имеет дело, ушел, и Конрад остался мирным обладателем Тира. С богатствами, которые он принес, маркиз, разместив всех беженцев в укреплениях, быстро сделал город неприступным местом. Таким образом, Тир стал цитаделью франкского сопротивления. Саладин, который только что завершил завоевание Палестины, предпринял новую попытку противостоять этому месту. Но его огромное численное превосходство было бесполезно для него: полуостров Тир был соединен с берегом только узкой полосой земли, которую Конрад предусмотрительно пересек каналом, залитым морской водой. После морской победы франков, одержанной в порту 2 января 1188 года, султан смирился со снятием осады.

Но «Тирский Гибралтар» был слишком узок, а его гарнизон слишком мал, чтобы его хватило на завоевание. Требовался третий крестовый поход. После своего возвращения во владение Конрад Монферратский поручил архиепископу Тира пойти проповедовать o необходимости третьего крестового похода на Западе.

Тремя главными правителями Запада в то время были король Франции Филипп Август, король Англии Генрих Плантагенет и германский император Фридрих Барбаросса. При известии о потере Иерусалима пути всех троих пересеклись, но первые двое, разделенные давним соперничеством, не смогли прийти к соглашению и отложили исполнение своей клятвы на неопределенный срок. Фридрих Барбaрoссa проявил больше рвения. 11 мая 1189 года он покинул Регенсбург с замечательно организованной и дисциплинированной армией, которая, согласно некоторым летописцам, первоначально насчитывала почти сто тысяч человек. Он отправился в Константинополь через Венгрию. По прибытии в Византийскую империю он столкнулся с недоброжелательностью императора Исаака Ангела. Византийский двор, которому угрожали обиды и похоти латинян, заключил против них договор с Саладином, которого он следил за ходом крестового похода. Фридрих, возмущенный хитрыми препятствиями, стоящими перед ним, разграбил Адрианополь и собирался штурмовать сам Константинополь. Однако у него хватило «христианского патриотизма», чтобы сдержать гнев, и в конце марта 1190 года он переправился в Малую Азию со своим войском. Пересекая Малую Азию, Фридрих проследовал по старому маршруту Годфруа-де-Буффона по дороге, которая пересекает полуостров по диагонали с северо-запада на юго-восток, от Мраморного моря до Киликии. Турки-сельджуки, которые пытались остановить его перед своей столицей Конья, были перебиты, и Фридрих вошел в город, где отдыхал пять дней. Таким образом, трудный переход через плато Малой Азии, фатальный для многих предыдущих крестовых походов, прошел без сучка и задоринки благодаря дисциплине и отличной службе немецкой армии. Перейдя Тавр, Фридрих спустился на Киликийскую равнину, где армяне приветствовали его как союзника. Приближение великой германской армии вызвало ужас в мусульманском мире. Страх лейтенантов Саладина был настолько велик, что они эвакуировали места сирийско-киликийской границы, такие как Баграс, недавно завоеванные их хозяином. Сам Саладин поспешно разобрал Сидон, Кесарию и Яффу, которых считал незащищенными. «Если бы Аллах, – говорит арабский историк Ибн аль-Асир, – не соизволил проявить свою доброту к мусульманам, уничтожив германского короля в тот самый момент, когда он собирался войти в Сирию, мы бы написали сегодня: Сирия и Египет когда-то принадлежали исламу…» На самом деле, между великой немецкой армией, появившейся на севере, и франко-английскими армиями, которые собирались высадиться в Сен-Жан-д’Акре, мусульманская Сирия не могла не быть раздавлена. Но 10 июня 1190 года Фридрих Барбаросса был утоплен в водах Селефа, небольшой киликийской реки, и облик Восточного вопроса изменился. Превосходство германской армии складывалось из методической организации, а также из чувства коллективной силы, которое, казалось, символизировал Фридрих Барбаросса. Когда великий император утонул, она впала в депрессию, была деморализована; из-за отсутствия индивидуальной стойкости эта огромная армия превратилась в бездушную толпу, из которой мусульмане без сопротивления захватили целые отряды. Сын покойного императора Фридрих Швабский не смог остановить этот материальный и моральный распад. Не испытав никакого поражения, когда он только что взял неприступную Конью, немецкий крестовый поход, в тот момент, когда он подошел к его основанию, таким образом, потерял свою жизненную силу. Некоторые князья и их люди вернулись в Европу. Остальные отправились морем, чтобы присоединиться к христианам в Тире или перед Сен-Жан-д’Акр.

Немецкий крестовый поход исчез. Франко-английский крестовый поход затянулся на несколько месяцев, но, как мы увидим, с остановками в Сицилии. Сирийские франки, подкрепленные различными группами крестоносцев, в одиночку начали отвоевывать побережье. Перегруппировке франко-сирийцев, по-видимому, помогло на самом деле осложнившееся возвращением на сцену Ги де Лузиньяна, освобожденного Саладином. По личной инициативе королевы Сибиллы султан, всегда обходительный по отношению к франкским дамам, освободил побежденного Хаттина. Фактически, зная о недееспособности Ги, которого, как он чувствовал, ему нечего было бояться, он был рад отпустить его, так сказать, на милость к грозному Конраду де Монферрату. Едва освободившись, Ги направился в Тир, единственное место в старом королевстве, все еще находящееся в руках франков, но где сегодня командовал Конрад.

Он обнаружил, что двери закрыты, «и начал кричать, чтобы кто-нибудь открыл для него». «Маркиз де Монферрат подошел к привратникам и спросил, кто позволил себе говорить таким тоном. Ему сказали, что это король Ги де Лузиньян и королева Сибилла намеревались вернуться в свой добрый город Тир.

Маркиз ответил, что это место принадлежит ему, поскольку он спас его, и что они больше никогда не ступят туда в своей жизни. Ги де Лузиньян, король без земли и без солдат, отрекшийся от большинства своих бывших подданных, которые справедливо считали его ответственным за катастрофу, затем принял решение, энергия которого поражает этого слабого персонажа: он решил отвоевать второй город и главный порт старого королевства, Сен-Жан-д’Акр. Собрав воедино все, что он мог найти, бывших палестинских рыцарей и недавно высадившихся паломников, он отправился в Акру (Акко) 20 августа 1189 года.

Через восемь дней он основал свой лагерь к востоку от площади, на холме Телль-эль-Фухар. Очень смелое дело. Его небольшая армия была в четыре раза меньше мусульманского гарнизона в Акры. Более того, узнав о прибытии франков, Саладин, устремившийся впереди Акры, занял позицию за их спиной, так что осаждающие вскоре оказались осажденными. Но прибытие новых западных крестоносцев уменьшило опасность этой ситуации. Это были последовательно прекрасная пизанская эскадра из пятидесяти двух кораблей, затем генуэзская эскадра и венецианская эскадра, наконец, пятьсот датских, фризских и фламандских кораблей с десятью тысячами человек. В середине сентября прибыли первые французские контингенты с графом де Бар, Эрардом II де Бриенном, Робертом де Дре и его братом епископом Филиппом де Бове, двумя доблестными капитанами, которых нужно было найти в Бувине, затем в октябре Ги де Дампьер, Наржо де Туси, Раймон де Тюренн и Жоффруа де Жуанвиль с контингентом рыцарей из Шампани. Получив таким образом подкрепление, Ги де Лузиньян, прежде чем приступить к осаде, попытался избавиться от Саладина, чья армия, все еще стоявшая лагерем на высотах к востоку от Акры, окружала осаждающих. 4 октября 1189 года он неожиданно напал на мусульманский лагерь, застал врасплох и достиг шатров султана. К сожалению, победители задержались в разграблении; Саладин смог взять себя в руки и отбросил франков в их собственный лагерь. Словом, силы уравновешивались. Саладин не мог помешать франкам на берегу вторгнуться в Сен-Жан д’Акр, а они сами на внутренней стороне не могли ослабить его хватку. Затем операции приняли вид осадной и позиционной войны, неподвижной, изнурительной, войны на истощение, которая должна была продлиться два года. Гарнизон Акры за его стенами, франки за своими окопами собирались сражаться с огромными подкреплениями из камней и мангонов, арбалетных болтов, зажигательных шаров, листов греческого огня. Овладев морем, франки стремились сократить гарнизон Акры из-за голода, в то время как они сами подвергались преследованиям, голоду и «осаждению издалека» пишут в летописи Саладина. Эта позиционная война благоприятствовала между франками и солдатами Саладина любопытным отношениям военной вежливости. «Своеобразное знакомство, – отмечает арабская хроника, – между двумя лагерями складывается. Мы обменялись разговорами, когда перестали ссориться, и в результате этого долгого общения мы закончили тем, что пели и танцевали в компании, а через час мы снова начали ссориться. Мы даже видели, что в эти часы перемирия дети двух армий пришли сыграть в борьбу между двумя линиями. Было меньше невинных игр; в очень скандализованной арабской хронике сообщается, что мамлюки Саладина не могли устоять перед соблазнами негодяев, следовавших за франкской армией, и некоторые не устояли перед очами красивыx девушeк.

Сам Саладин продолжал подавать пример самых рыцарских чувств. Однажды среди пленников к нему привели дряхлого старика, который, несмотря на свои немощи, хотел совершить паломничество в Святую Землю. Охваченный жалостью, султан дал ему лошадь и отправил обратно во франкскую армию.

Однажды ночью мусульманские мародеры похищают трехмесячного ребенка из христианского лагеря. Утром мать замечает это в отчаянии. Франкские рыцари советуют ей обратиться к щедрости Саладина. Она бежит к вражеским заставам, просит султана принять ее. «Султан, – пишет эль-Имад, – был верхом на коне, в окружении большого эскорта, частью которого был я, когда мать, со стоном, подошла и бросилась к его ногам, ее лицо было в пыли. Султан поинтересовался ее положением и когда он узнал ее, его глаза наполнились слезами. Он приказал отыскать ребенка. Поскольку он уже был продан на рынке, он выкупил его на свои деньги и не уезжал, пока ребенок не был возвращен матери. Она взяла его и прижала к сердцу, плача горькими слезами. Все, кто был свидетелем этой сцены, и я был, тоже плакали. После того, как она покормила его грудью, султан отвез ее верхом на лошади с ребенком в христианский лагерь. Однако нехватка продовольствия начала беспокоить франкскую армию. Конрад Монферратский намеревался ввести флот снабжения из Тира. 4 марта 1190 года этот флот – пятьдесят кораблей – появился у Сен-Жан-д’Акр. Мусульманская эскадра вышла из порта Акры, чтобы не допустить высадки. «Вы бы тогда увидели, – гласит история Амбруаза, – что-то вроде муравьев, выходящих из муравейника. Таковы десять тысяч турок, вышедших из Акры на своих галерах, покрытых, как они сами, тканями из шелка, бакрамма и бархата. Все они пошли против нашего флота, который северный ветер нес вдоль берега. Они начали стрелять из своих арбалетов, и началось морское сражение. По двум эскадрильям гудение не утихало. Каждый сдавался по очереди. Часто они подходили и извергали греческий огонь; на палубе разгорались пожары, и при столкновении двух лодок с обеих сторон обрушились удары.

Тем временем на суше мусульманская армия начала вылазку против христианского лагеря. «Вся равнина до подножия горы была покрыта, как кукурузное поле, турками, которые безжалостно атаковали и бросались в наши окопы в таком количестве, что падали. Там была огромная масса отвратительных черных людей с красными прическами на головах. Несущиеся волны этих людей с красными головами были похожи на вишневые деревья, покрытые спелыми плодами. В конце концов, мусульманская атака была отбита до земли, а эскадрoн снабжения, форсировав блокаду, разгрузила свои ящики с продуктами в христианском лагере. Поскольку две армии, ожидая прибытия королей Франции и Англии, увязли в позиционной войне, династический вопрос снова разделил франков. В октябре 1190 года королева Иерусалима Сибилла, жена Ги де Лузиньяна, от которой последний владел своими правами на корону, умерла перед Акры, не оставив детей. Согласно сирийским франкским законам, она одна была королевой де-юре, а Ги ассоциировался с троном только как принц-консорт. Наследование досталось не ему, а младшей сестре покойного, принцессе Изабель.

Мы помним, что Изабель была замужем за молодым креольским бароном Онфруa де Торон, очень красивый юноша (арабские хроники опускают руки перед его красотой), очень образованным (он настолько хорошо знал арабский язык, что его использовали в качестве переводчика у Саладина), но нежный, робкий, без честолюбия, несмотря на славное имя, наследником которого он был, и более чем слабый характер.

Мы помним, что в 1186 году бароны из партии анти-Лузиньянов вопреки его желанию хотели провозгласить его королем: чтобы избежать этой опасной чести, довольно нелепо бежал из их рук и пошел, с ребяческими оправданиями, просить Сибиллу и Ги о прощение.

Бароны, которые сделали на него ставку и надежды которых он из-за недостатка характера разочаровал, не простили ему этого прискорбного отношения. Более того, когда дело дошло до отвоевания королевства у Саладина, Онфруa не обладал ни одним из качеств лидера. Женственный вид, нерешительный жест, нерешительная речь – его не видели стоящим перед великим султаном. Королевству нужен был сильный человек, способный основать новую династию. Теперь этот человек существовал, он был новым хозяином Тира, маркизом Конрадом Монферратским. Поэтому партия баронов решила развести Изабель и Онфруa-де-Торон и выдать ее замуж за Конрада. Осталось препятствие: Изабель, которой едва исполнилось двадцать, обожала симпатичного юношу, которого ей подарили в мужья. С первых слов она отказалась слышать о разводе. Но у партии Монферрат была сильная поддержка: королева-мать Мария Комнин.

Королева-мать взялась катехизировать непокорных: Изабель была обязана королевству, единственной наследницей которого была династия. Поскольку Онфруа де Торон показал себя неспособным к царствованию, государственные соображения приказали его молодой жене принести его в жертву, даже если ей при этом придется пожертвовать собой.

Устав от войны, Изабель, преследуемая ее семьей, согласилась «силой» (бедная девушка прямо провозгласила это) разлучиться со своим дорогим Онфроем, чтобы выйти замуж за Конрада. Оставалось найти повод для отмены. Выяснилось: Изабель вышла замуж слишком рано, без ее согласия, неожиданный брак был недействителен. Опечаленный Онфруa хотел возразить, но тут вмешался убедительный аргумент. Один из баронов партии Монферрата, Ги де Санлис, «дал ему обещание» спровоцировать его на поединок. Храбрость никогда не исходила от последних торонцев. «Его сердце не выдержало. Он не принял вызов и позволил жене ускользнуть. Она немедленно вышла замуж за Конрада. Последний, к тому же, не был признан королем друзьями Ги де Лузиньяна. Оба принца сохранили своих сторонников, и они ждали прибытия королей Франции и Англии чтобы решить вопрос между ними.

Мы помним, что король Англии Генрих II и король Франции Филипп Огюст, долгое время находившиеся в состоянии войны, на мгновение положили конец своей ссоре, чтобы взять крест. Но поскольку, снова начав сражаться, они не спешили выполнять свое обещание, Генрих умер до того, как были завершены приготовления. Его сын Ричард Львиное Сердце возобновил свою клятву, но только 4 июля 1190 года вместе с Филиппом Огюстом он покинул Везеле и отправился на Святую Землю. Филипп отправился в Геную, а Ричард – в Марсель. Они воссоединились на Сицилии, но задержались на острове еще шесть месяцев в довольно необъяснимом бездействии, в то время как осаждающая христианская армия Акры с нетерпением ждала их. На самом деле Капетинг и Плантагенеты, будучи союзниками в священной войне, подозревали друг другa, наблюдали друг за другом и мешали друг другу. После инцидентов, которые чуть не спровоцировали открытую войну между двумя принцами-крестоносцами, Филипп Огюст первым покинул Мессину 30 марта 1191 года и высадился 20 апреля перед Сен-Жан-д’Акр. Что касается Ричарда, который покинул Мессину 10 апреля, он не должен был высадиться в Сирии до 7 июня. Тем временем он завоевал остров Кипр. Это был шторм, который отбросил короля Англии к кипрскому побережью. Остров принадлежал византийцам, в данном случае византийскому князю Исааку Комнину. Исаак проявил враждебное отношение к английским кораблям, брошенным на берег в его власти, Ричард высадился, победил его в Тремитуссии, взял его в плен и вошел в Никосию, столицу острова (конец мая 1191 г.).

Неожиданное завоевание Кипра Ричардом Львиное Сердце изменило ход франкской истории. Латинский Восток, брошенный Саладином в море, возродился там посреди волн.

Заметим, не забегая вперед, что, едва высадившись на Кипре, Ричард увидел мчащегося из Акры Ги де Лузиньяна, пришедшего искать у него поддержки против притязаний Конрада де Мон-феррата на корону.

Ги предоставил свой меч в распоряжение короля Англии и помог ему завоевать остров, тем самым заложив основу для будущего «Кипрского королевства Лузиньян». Тем временем Филипп Огюст придал осаде Акры новый импульс. Он разбил свой лагерь перед Проклятой башней, главной оборонительной башней Акры.

7 июня к нему присоединился Ричард Львиное Сердце, высадившийся с Кипра. Вечером загорелась вся франкская армия. «Ночь была ясной, и радость велика», – поет Амбруаз. Звучали колокола, трубы и рожки. В лагере мы пели красивые песни и красивые мелодии. Дворецкие разносили вино и взрослым, и детям. Все они были полны уверенности. Mожно было увидеть столько свечей и столько огней, что вражеской армии показалось, что вся долина пылает огнем».

Каждый из двух королей посвятил себя атаке своего сектора.

Филипп Огюст взялся за снос башни Mодит, которая защищала площадь Акре с восточной стороны. Против нее он поднял мощный валун, названный «Соседский самец», который засыпал город огромными блоками, но на это защитники ответили игрой в другую катапульту, которую французы с добрым юмором окрестили «кузеном-самцом». Кроме «Соседского самца», король Франции изготовил арбалет собственноручно, как простой солдат. Часть стены, примыкавшая к башне Модит, уже обрушилась. 2 июля Филипп Огюст начал штурм бреши, но потерпел неудачу только благодаря диверсии Саладина против лагеря крестоносцев.

Но осажденные дали понять султану, что больше суток продержаться не смогут. На следующий день, 3 июля, он предпринял отчаянную попытку противостоять лагерю. Он был отбит. Франки, отмечает очевидец Беха эд-Дин, показали силу настоящей стены. Огромный франк, сидящий на парапете, в одиночку оттеснял мусульман. Рядом с ним товарищи передавали ему каменные глыбы, которые он швырял в нас.

В него стреляли более двадцати раз камнями и стрелами, но он даже не заметил этого. Чтобы преодолеть это, одному из наших офицеров пришлось заживо сжечь его баллоном с горящей нафтой».

Тот же писатель рассказывает нам о франкской героине, покрытой зеленой мантией, которая не переставала метать стрелы и вывела из строя нескольких мусульман. «В конце концов, она была ошеломлена числами. Мы убили ее и отнесли лук султану».

В то время как защитники лагеря отражали контратаку Саладина, Филипп Огюст возобновил штурм башни модитов. Он был очень близок к успеху. Маршал Франции Обри Клеман, поклявшийся взять Акру или умереть, бросился в пролом в башне, но лестницы сломались, и он был убит. Тем не менее день 3 июля оказался решающим. Акру не забрали в тот день, но она действительно погибла. 11 июля яростная атака англичан сломила боевой дух гарнизона. 12-го он капитулировал, и крестоносцы вошли в город. С высоты к востоку от равнины Акры Саладину пришлось беспомощно наблюдать это зрелище. «В эту пятницу, в полдень, – пишет историк Абу Чама, – мы видели кресты и флаги франков, стоящие на стенах. Огромный шум энтузиазма вызвал франкскую армию, а наш лагерь наполнился стонами и рыданиями. Для нас это было одиозное зрелище, когда маркиз (Монферратский), войдя в Акру с четырьмя флагами христианских королей, установил один на цитадели, другой на минарете великой мечети (а это была пятница!), третье на бор-де, а не на флагах ислама…

«Чтобы взять Сен-Жан-д’Акр, Ричард и Филипп Огюст положили конец своей ссоре. Их соперничество возродилось на следующий день после победы. В соревновании за корону Иерусалима Ричард встал на сторону Ги де Лузиньяна, а Филипп – на Конрада де Монферрата. Чтобы положить конец противоречиям, парализовавшим армию, сирийские бароны, собравшись в «парламент» 28 июля, пришли к компромиссу: Ги де Лузиньян, будучи посвященным в храм Гроба Господня, должен был пойти на компромисс, сохранить корону на протяжении всей своей жизни, но после него Конрад де Монферрат, как муж принцессы Изабеллы Иерусалимской, станет его преемником. Как только это соглашение было достигнуто, Филипп Огюст объявил о своем намерении вернуться в Европу. 2 августа он отправился из Тира в Бриндизи, не преминув оставить в Палестине весь контингент Капетингов – десять тысяч рыцарей, не говоря уже о пеших, – по приказу герцога Бургундского Гуга III. Тем не менее, его уход был расценен партией Плантагенетов как дезертирство. Несомненно, Филипп великолепно выполнил свой долг перед Акру, и завоевание города было таким же делом, как и дело Ричарда. Но нельзя отрицать, что в глазах этого реалистичного политика этот крестовый поход представлял бесконечно меньший интерес, чем воссоединение земель Франции, и он без сожаления считал, что его желание исполнилось победой в Акру, он поручил Ричарду освободить Иерусалим.

* * *

Уход Филиппа Огюста, безусловно, стал несчастьем для сирийской кампании. Ричард воспользовался бы советом Капетинга, чей холодный ум избавил бы его от многих ошибок. Король Англии действительно был самым великолепным солдатом своего времени, но ему явно не хватало политического духа, и он при малейшей возможности позволял себе увлечься своим насилием. Саладин был готов выкупить гарнизон Акры, который оставался пленником франков, по высокой цене, хотя по восточной моде он затягивал торг. Ричард думал, что мы хотим его обыграть?

Хотел ли он поразить ислам ужасом, как крестоносцы 1099 года? Факт остается фактом: 20 августа он собрал перед Акрa, на фронте войск, три тысячи пленных и зарезал «всех этих подонков». Более того, этот варварский акт был ошибкой. До сих пор Саладин привносил чувства человечности в ведение войны, что заслуживает другого отклика. К самому Ричарду он относился безупречно вежливо. Когда король Англии заболел при осаде Акры, султан поспешил прислать ему несколько ливанских снежных шербетов для его выздоровления.

Убив пленных, мы закончили рыцарскую войну, лишив себя рычагов влияния и драгоценных козырей. Возмущенный Саладин обрушился на франкских пленников с репрессиями, за которые история не имеет права упрекать его…

Ричард Львиное Сердце, к счастью, реабилитировался во время последовавшей кампании, когда он немедленно предпринял отвоевание палестинского побережья от Сен-Жан-д’Акр до Аскалона. Сначала нужно было вырвать армию из «прелестей Акры». Действительно, великий порт, по словам поэта Амбруаза, уже был заполнен тавернами, полными превосходных вин, а также девушками, «некоторые из которых были восхитительны». Чтобы избежать скопления колонны оборванцами, бароны мудро решили, что ни одна женщина не будет следовать за отрядом, «кроме старых добрых паломников, рабочих и прачок, которые стирали белье, мыли головы и выводили блох, подобны обезьянам».

Колонна франков, двигаясь с севера на юг, продвигалась вдоль побережья, шаг за шагом снабжаемая христианским флотом, владыкой моря. Армия Саладина шла параллельным маршем к холмам, пытаясь воспользоваться малейшей ошибкой, чтобы запугать или застать Ричарда врасплох.

«Франкская конница и пехота, – писал аль-Имад, – продвигались к берегу, море было справа от них, а нашa пехота – слева. Пехота окружала лошадей валом, мужчины были одеты в войлочные корсеты и кольчуги так туго, что стрелы не могли к ним проникнуть. Вооруженные сильными арбалетами, они держали наших всадников в страхе. В «Кали Беха эд-Дин» рассказывается, как он видел франкского солдата, который показывал десять стрел, воткнутых в заднюю часть его корсета, но при этом ни шаг не сдвинулся с места. Что касается рыцарей, они ехали в центре колонны и выходили только для внезапных атак, когда дело доходило до зачистки пехоты или форсирования прохода. «Люди дьявола пришли в ярость, – сообщает Амбруаз, – потому что с нашими доспехами мы были как бы неуязвимы; они называли нас железными людьми. Если превосходство франков заключалось в их доспехах и дисциплине, то крайняя мобильность мусульман была на их стороне. В эпосе об Амвросии каждую минуту мы видим турецких всадников, мчащихся на полной скорости на своих быстрых, как молния, конях, бросающих залп стрел во франкскую колонну и исчезающих неуловимо в облаке пыли. Несмотря на это преследование, франкская колонна продвигалась в строгом порядке, не разбиваясь и не сбиваясь с пути. Они прошли под Кармилом, они достигли Кесарии, которую Саладин, отчаявшись защитить приказал разрушить; мы подошли к Арсуфу: именно там, в садах, предшествующих деревне, султан решил арестовать франков. Через несколько мгновений христианская армия увидела себя в окружении мамлюков. «Перед эмирами шли трубы и барабаны, били в свои инструменты и кричали, как демоны: нельзя было бы услышать грома Бога. Вслед за турецкой кавалерией шли мавры и бедуины, проворная и быстрая пехота за их легкими щитами. Все были нацелены на лошадей, чтобы разобрать наших рыцарей. В этот знойный день 7 сентября в пальмовой роще Арсуфа франки были окружены армией Саладина, их лошади были убиты, а сами они изрешечены стрелами, на мгновение подумали, что заблудились.

Как и в 1187 году, во время рокового похода при Хаттине, бой, казалось, велся в худших условиях. Описав вихрь конных лучников ислама, град стрел, упавших на франкскую колонну в удушающем облаке пыли, адский грохот египетских барабанов, вой всей этой «волчьей стаи», Амбруаз признается, «что там не было человека в христианской армии настолько смелого, чтобы не желать, чтобы он закончил свое паломничество».

В жару и пыль этого жаркого сентября это было действительно предвкушение нового Хаттина… Но Ричард Львиное Сердце не был ни Рено де Шатийоном, ни Ги де Лузиньяном. Посредственный политический деятель в совете, он стал на поле битвы воплощением гения войны. Госпитальерам арьергарда, признавшимся в своем остроумии, он приказал держаться – и они держались. Однако защита была слишком дорогой, мусульманские лучники убивали франкских лошадей на расстоянии. Ричард подготовил обволакивающую атаку, которая должна была привести к захвату или полному уничтожению всей мусульманской армии. «Было решено, что перед акцией мы поставим шесть труб на трех ступенях, которые вдруг зазвучат перед всем нашим рыцарством. Нетерпение госпитальера не позволило маневру развиться. У нас просто был прямой заряд. Верно, что это был ураганный заряд, который все сметал.

Беха эд-Дин, стоявшая рядом с Саладином, оставила ужасающее видение этой сцены: «Тогда франкская кавалерия сформировалась в массовом порядке и, зная, что ничто не может спасти ее, кроме величайшего усилия, она решила атаковать. Я сам видел этих всадников, собравшихся вокруг ограды, построенной их пехотой. Они схватились за свои копья, вдруг издали ужасный крик, линия пехоты открылась, чтобы пропустить их, и они бросились на нас. Одна из их дивизий устремилась на наше правое крыло, другая – на левое, третья – в центр, и все в нашей области было разгромлено…» Месть за старые бедствия, принесшие нам под пером поэта Амбруаза эпос страница: «Рыцари Госпиталя, которые много пострадали, атаковали в полном порядке.

Граф Анри де Шампань со своими храбрыми товарищами, Жак д’Авен со своим войском также атаковали.

Граф Роберт де Дре и епископ Бове атаковали вместе. Слева к морю атаковал граф Лестерский со всем своим полком, где не было трусов. Затем атаковали нормандцы, анжуйцы, бретонцы, и все остальные армейские корпуса. Хорошие люди! Они атаковали турок с такой силой, что каждый достиг своего, всадил свое копье в его тело и заставил его освободить стремена. Когда король Ричард увидел, что атака, не дожидаясь его приказа, была начата, он подбежал и на полной скорости бросился на врага. В этот день он совершил такие подвиги, что вокруг него, с обеих сторон, а также спереди и сзади, был след убитых сарацинов, и выжившие при его взгляде широко отклонились, чтобы уступить ему дорогу. Мы видели тела турок с бородатыми головами, лежавшие как снопы».

Победа в Арсуфе оказала огромное влияние. Она стирала катастрофу Хаттина. Он вернул военное превосходство под знаменами франков. Сила снова сменила сторону, «боевой дух» и тактическое мастерство в бою, короче говоря, все, что составляет военный потенциал. Саладин первым понял это. Поэтому, отказавшись встретиться с Ричардом Львиное Сердце на открытой местности, он будет удовлетворен, по-бедуински, расчисткой перед собой пустыни.

С отчаянием в сердце он приказал, чтобы прибрежные города, даже Аскалон, были эвакуированы, покинуты мусульманским населением, и когда мучительные процессии эмигрантов направлялись в Египет, он приказал сравнять городские стены с землей.

Ричард, который был сбит с толку этой тактикой, смог восстановить Яффо, особенно важное место как «порт паломничества», базу высадки в направлении Иерусалима. Что касается самого Иерусалима, то единодушное мнение армии требовало немедленной осады. Трижды Ричард подходил к нему так близко, что казалось, что вернулись чудесные часы июля 1099-го. К Рождеству 1191 года он был всего в двадцати километрах от священного города. Амброз уже сказал нам, что солдаты с радостью поправляли свои кольчужные куртки, уже больные объявили себя исцеленными, чтобы первыми увидеть купол Храма, но, к всеобщему удивлению, Ричард повернул войско назад. Со стратегической точки зрения обстоятельства уже совсем не соответствовали Первому крестовому походу. Годфруа де Буйон однажды смог мирно провести осаду Иерусалима, потому что ни одна мусульманская армия не пришла, чтобы отвлечь его от его задачи. Сегодня все было не так. Саладин, имея превосходящую по численности армию для маневров, удерживал сельскую местность; он последовал за Ричардом по следу; его войска венчали высоты, готовые обрушиться на тыл франкской колонны, если последняя штурмует стены Иерусалима. Как мудрый полководец, Ричард, несмотря на свой пыл, отказался провести такую операцию так далеко от своих баз, во враждебной среде Иудейского плато. Он привел свою армию к побережью и с этого момента начал неформальные переговоры с Саладином. В отсутствие силового завоевания Святых мест оставалось только вести переговоры. Между франками, которые снова стали хозяевами прибрежной полосы, и мусульманами, оставшимися во владении внутренних районов, стремились установить modus vivendi. Некоторые (и сам Ричард на мгновение) подумали о романтическом решении. Брат Саладина, Мелик эль-Адиль, всегда проявлявший определенную симпатию к христианам, женится на сестре Ричарда, королеве Сицилии Жанне, и эта смешанная пара будет править нейтрализованным Иерусалимом. Очевидно невыполнимый проект, хотя бы из-за религиозных сомнений Жанны, но который, тем не менее, объявил о счастливом ослаблении конфессиональной ненависти, а также о появлении духа взаимной религиозной терпимости, который будет духом Фридриха II и преемников Саладина. Однако, поскольку переговоры затягивались, Ричард в июне 1192 года возглавил второй поход в направлении Иерусалима. Утром 12 июня, преследуя мусульманский патруль с отрядом авангарда, он оказался в пределах видимости священного города. Но на этот раз он снова отказался атаковать, с Саладином на его флангах, место, которое так сильно защищалось. Этот недостаток сказался на моральном духе армии, и он предпринял головокружительный набег, чтобы избавиться от него. Бедуины (потому что он взял бедуинов к себе на службу) только что сообщили ему, что огромный мусульманский караван из Египта направляется в Сирию и что он под защитой конвоя мамлюков направляется в пустыню Иуда. Услышав это известие, Ричард вскакивает в седло вместе с герцогом Бургундским и пятью сотнями рыцарей, и все они галопом отправляются на юго-запад. Был вечер воскресенья, 20 июня. Они ехали лунной ночью и спешились только к югу от Аскалона. Там бедуин предупредил их, что караван останавливается на двадцать километров дальше, у точки воды Круглой Цистерны, посреди пустыни Недгеб. Ричард приказал приказал своим всадникам одет головной убор бедуинов кафию, затем, с наступлением темноты, он снова двинулся прямо на юг, он был в авангарде, а герцог Бургундский – в тылу. Мы шли всю ночь, прекрасную палестинскую летнюю ночь, которая благополучно привела колонну через дюны к Круглой Цистерне, где ничего не подозревающий караван лежал, звери и люди спали среди выгруженных связок товаров. Незадолго до рассвета Ричард отдал приказ атаковать. Полная неожиданность. Конвой мамлюков был уничтожен первым.

Караванщики, бросив животных и товары, также бежали в Недгеб. «Как борзые охотятся на зайцев на равнине, так и наши люди охотились на своих. В караване бесконечные ряды верблюдов, нагруженных золотом, шелком, бархатом и пурпурными тканями, медные чаши и кувшины, серебряные подсвечники, дамасские доспехи, шахматные доски из слоновой кости, связки сахара и перца, все сокровища, все деликатесы старого ислама.

Но эти блестящие жесты не скрывали смущения Ричарда. Он не мог ни заставить Саладина предпринять какие-либо решительные действия, ни добиться от него компромиссного мира. В июле 1192 года король только что вернулся в Бейрут, оставив Яффо лишь со слабым гарнизоном. Воспользовавшись расстоянием, Саладин внезапно бросился к последнему городу (26 июля). На следующий день минерам-мусульманам удалось вызвать обрушение части навесной стены, но за проломом франки зажгли большие пожары; защищенные пламенем и дымом, они не позволяли мусульманам входить: «Какие замечательные воины эти люди, – не может не воскликнуть очевидец Беха ад-Дин, – какая храбрость! » 31 июля навесная стена окончательно рухнула. «Когда облако пыли рассеялось, был виден оплот из алебард и копий, который заменил осыпающуюся стену и закрыл брешь так хорошо, что даже взгляд не мог проникнуть в нее; мы увидели пугающее зрелище бесстрашия франков, спокойствия и точности их движений. Когда они больше не могли защищать нижний город, франки в хорошем состоянии удалились в цитадель. Несмотря ни на что, к вечеру они вступили в переговоры о капитуляции, а на следующее утро, 1 августа, они неизбежно готовились к капитуляции, когда с первыми лучами рассвета христианский флот внезапно появился перед Яффо. Это был король Ричард, который, чудесным образом предупрежденный, бросился на генуэзские галеры с первыми войсками, которые он смог собрать. Именно тогда мы увидели, кем был король Англии. Эпопея Амбруаза оставила нам незабываемую картину этой сцены. Не дожидаясь причала, Ричард с щитом на шее и с датским топором в руке прыгает в море с водой по пояс, бежит к берегу, очищает его от мусульман, входит в город, находит толпу врагов, грабящих дома, вызвав ужасную бойню, затем с подоспевшим гарнизоном, он бросается с ней на армию Саладина, чей лагерь он берет и который бросает в бегство к Язуру. Король, – поет Амбруаз, – поставил палатку на том самом месте, откуда сбежал Саладин. Ричард Великий расположился там лагерем. Никогда, даже в Ронсесвальесе, паладин не совершал такого подвига. Беха эд-Дин, со своей стороны, передал язвительные шутки короля побежденным мусульманам: ваш султан – величайший правитель ислама, и именно мое присутствие заставляет его бежать! Видишь, у меня даже доспехов нет; на ногах простые матросские ботинки. Значит, я пришел не драться с ним! Почему он сбежал? Однако у Ричарда было только две тысячи человек в Яффо, из которых только около пятидесяти рыцарей были спешены.

Его численная слабость вселяла в врагов надежду на месть. Как только мусульманский авангард смог взять себя в руки в Язуре, он почувствовал на себе весь позор августовской паники.

Мусульмане узнали, что маленький отряд Ричарда с безумной беспечностью расположился лагерем за стенами Яффо. Казалось, легко порубить этих пеших воинов. В ночь с 4 на 5 августа мусульманская кавалерия при лунном свете двинулась к английскому лагерю. Спор, возникший между мамлюками, несколько задержал ее продвижение, так что, когда она появилась в поле зрения лагеря, уже был рассвет. Генуэзец, заблудившийся в болоте, увидел сияние доспехов и забил тревогу. Проснувшись, Ричард и его люди едва успели взяться за оружие; нескольким пришлось драться полуобнаженными.

Выстроившись в тесную линию, одно колено для большей прочности, их щиты торчали впереди, копье было наклонено до упора, они не сломались, в свете зари, от яростной атаки мусульманских эскадронов. Ричард в спешке спрятал столько арбалетчиков между копейщиками. Как только вражеские всадники, первая атака которых сломалась на пиках, развернулись, чтобы восстанавливаться, арбалетчики открыли огонь, убив лошадей и вызвав беспорядок в эскадронах. Все усилия Саладина сломались именно этой тактикой. Напрасно в строю султан подгонял своих людей. «Храбрость франков была такова, – отмечает Беха эд-Дин, – что наши войска, разочарованные, довольствовались тем, что держали их в окружении, но на расстоянии…» Затем против этой деморализованной армии выступил Ричард Львиное Сердце. «Он бросился к туркам и расколол их до зубов. Он столько раз бросался на них, наносил им столько ударов, доставлял себе столько хлопот, что кожа на его руках трескалась, он наносил удары взад и вперед, и его меч прокладывал путь, куда бы он ни направлялся.

Ударил ли он человека или лошадь, он все срубал. Именно там он ударил одетого в железо эмира рукой и головой вместе и отправил его прямиком в ад. И когда турки увидели этот удар, они дали ему такой отпор, что он вернулся, слава богу, без повреждений. Но его лицо, его лошадь и его шапка были так покрыты стрелами, что он походил на ежа. Бой 5 августа длился весь день. К вечеру победа крестоносцев была полной. Перед королем Англии и его горсткой героев мусульманская армия отступила с униженным и опечаленным Саладином. Мусульмане так восхищались необычайной храбростью великого Плантагенета, что посреди битвы Мелик аль-Адиль, увидев его сражающимся на посредственной, уже измотанной лошади, послал ему нового курьера. Пробиваясь сквозь толпу воюющих, был замечен мамлюк, который скакал галопом и остановился перед Ричардом, ведя двух великолепных арабских лошадей, «ибо королю не подобает сражаться пешком». Через несколько дней после битвы, когда король заболел в Яффо, Саладин еще раз прислал ему персики и снежные шербеты Хермона. Но события в Европе напомнили о короле Англии.

В его отсутствие Филипп Огюст и Иоанн Безземельный начали лишать его королевства. Чтобы поспешно вернуться, он заключил с Саладином 3 сентября 1192 года компромиссный мир, основанный на карте операций. Франки получили вновь занятую ими территорию, то есть прибрежную зону от Тира до Яффо. Внутренняя часть, вместе с Иерусалимом, оставалась во власти Саладина, но султан предоставил христианам все гарантии свободы паломничества в святой город. Саладин торжественно открыл новый режим, с галантной вежливостью приветствуя в Иерусалиме епископов, баронов и рыцарей, своих вчерашних противников, которые пришли, прежде чем снова отправиться в путь, чтобы исполнить свой обет в Гробе Господнем. Поэтому после стольких боев, волнений и трагедий это было умиротворение. Противники научились ценить друг друга. Поскольку франки не смогли изгнать мусульман из внутренних районов страны, мусульмане не смогли помешать франкам вновь закрепиться на побережье, лучшее было между ними, они это понимали, это дружеское соглашение, которое было благоприятным для обеих сторон было существование в обоих лагерях довольно схожих рыцарских обычаев и переплетение на этом конце дорог Леванта коммерческих интересов. Поразительно, что инициатором этой политики после жестокостей вначале был Ричард Львиное Сердце. Когда он снова отправился в Европу 9 октября 1192 года, пламенный Плантагенет обнаружил, что после стольких чудовищных ударов меча он наконец заменил священную войну франко-исламским сближением. Однако, очевидно, не без меланхолии он ушел, не сумев доставить Гроб Господень. Он наказал себя за это, воздерживаясь от сопровождения своих рыцарей в их посещении Святых мест… Его рыцарский противник, султан Саладин, который также объединил во славу оружия заслугу того, что (и в течение долгого времени) одобрял это сближение. Также пришлось довольствоваться полууспехом. Несомненно, он пользовался во всем исламском мире несравненным престижем, который принес ему завоевание Иерусалима, но после того, как в дни Хаттина так близко подошел к полной победе, он познал темные дни Акры и Яффо и, сохранив мечеть Омара за исламом, уступил палестинское побережье христианам. Верно также и то, что его щедрость, его глубокая человечность, его мусульманское благочестие без фанатизма, этот цветок либерализма и учтивости, поражавшие наших старых хронистов, не принесли ему меньшей популярности во франкской Сирии, чем в стране ислама. Посещая его в самых трагических обстоятельствах, когда человек проявляет себя целостным, франки узнали, что мусульманская цивилизация тоже может породить поистине высшие безупречные типы человечества. Tочно так же, как немного позже мусульмане получили аналогичное откровение о христианской цивилизации, посетив Сент-Луис.

Но столько труда и мучений истощили великого султана. Он мечтал воспользоваться миром, чтобы посетить свою прекрасную землю Египта, которую он не видел много лет, особенно чтобы поблагодарить Бога во время паломничества в Мекку. У него не было времени. В ночь с 3 на 4 марта 1193 года он умер в том городе Дамаске, который он так любил и где до сих пор его могила, величественная и простая, как сама мусульманская вера.

20.

Шампань и Пуатевен: Амори II Тирский и Генрих II

Когда Иерусалимское королевство начало возрождаться в уменьшенной форме королевства Акры, династический вопрос обострился более чем когда-либо. К концу своего пребывания в Леванте Ричард Львиное Сердце, несмотря на то, что он предпочитал Ги де Лузиньяна, был вынужден подчиниться воле палестинских баронов, которые почти все выступали от имени Конрада де Монферрата.

Поэтому в апреле 1192 года король Англии поддержал возможное назначение Конрада королем Иерусалима. Что касается Ги де Лузиньяна, то он собирался отплатить ему островом Кипр. Конрад Монферратский в своем добром городе Тире готовился препоясать эту королевскую корону, предмет его горького желания, который, к тому же, надо признать, не мог достаться лучшему вождю.

Именно тогда неожиданная драма поставила под вопрос все, в том числе и судьбы франкской Сирии. Несколькими неделями ранее Конрад бросил в море торговцев людьми, которые принадлежали к секте ассасинов. Выше мы говорили об этом грозном мусульманском тайном обществе, которое исповедовало глубоко еретическую доктрину в недрах ислама и которое для достижения своих целей прибегало к терроризму против любого, мусульманина или христианина, осмелившегося противостоять ему. Узнав о казни своего народа, великий повелитель ассасинов, темный Рашид ад-Дин Синан, из своего орлиного гнезда Кадмус в алавитских горах выразил удовлетворение Конраду. Конрад не ответил ему и больше не думал об этом, поскольку он был занят подготовкой к своей коронации.

Однажды вечером, 28 апреля 1192 года, когда его молодая жена, принцесса Изабель, задержалась в ванне, устав ждать еe, он пошел к своему другу, епископу Бове чтобы пригласить его на обед.

Он выходил из гостиницы прелата после ужина, когда на узких улочках старого Тира к нему присоединились два убийцы Синана, под видом странствующих монахов. Они вручили ему письмо, которую он получил без подозрений. Пока он читал это, один из них вонзил ему в бок кинжал. Он скончался почти сразу.

Исчезновение сильного человека Конрада де Монферрата в тот самый момент, когда он, наконец, смог полностью раскрыть свой потенциал, было тяжелой утратой для Латинского Востока. Сирийским баронам пришлось внезапно начать поиск нового лидера. Их выбор пал на французского крестоносца, графа Анри II Шампанского, который имел преимущество быть племянником Филиппа Огюста и Ричарда Львиное Сердце. Генри со смешанными чувствами воспринял предложение, которое заставит его закончить свои дни на Востоке. Воспоминания о своей стране Шампани наполнили его ностальгией. С другой стороны, вдова Конрада, королева Изабелла, которая хотела выйти за него замуж, чтобы воссоединить его с древней династией Иерусалима, была красавицей, прошедшей через многие руки. Сначала вышла замуж почти в детстве за красавца Онфруa де Торон, о котором она всегда сожалела, разлученная с Онфруa силой, также принудительно вышла замуж за Конрада де Монферрата, и теперь его вдова, она осталась беременной от него. Там же была заложена династическая преемственность, отягощавшая будущее будущих супругов, как сладко вспоминает летописец. Более того, Ричард пригласил своего племянника жениться на Изабель, но не скрыл от нее, что она беременна маркизом и что, если бы ребенок был мальчиком, этот ребенок унаследовал бы корону. «А я, в таком случае, – ответил граф, – я останусь обремененным дамой!» Ответ был не очень любезным, но, без сомнения, Генри до этого момента плохо смотрел на Изабель. Его мнение изменилось, когда его представили молодой вдове. «И на душе, – говорит, хороший поэт Амбруаз, – я бы сделал то же самое, потому что она была удивительно красивой и очаровательной. Итак, он наконец был счастлив жениться на ней. «Позже мы увидим, что, со своей стороны, она была очень привязана к Анри. Свадьба была отмечена 5 мая 1192 года в самом городе Тир в окружении ликующих людей.

Анри де Шампань, который поначалу не лучше воспринял предложение королевства, чем предложение королевы, показал себя, оказавшись у власти, как хороший глава государства, хороший муж. Этот молодой человек, вдумчивый и уверенный, после ухода Ричарда Львиное Сердце знал, что будет править королевством Акры с осторожностью и твердостью. Он восстановил монархическую власть, которой Ги де Лузиньян позволил погибнуть. Он оставался в хороших отношениях с домом Саладина. Вмешавшись, как и древние цари Иерусалима, в северную Сирию, он урегулировал серьезную ссору между князем Антиохии Боэмундом III и армянским князем Киликии Львом II.

Лeв II захватил Боэмундa, Анри де Шампань отправился в Киликию, восстановил гармонию между двумя мужчинами и добился освобождения пленника. Во время этой поездки он даже посетил Старейшину (шейхa) aссасинов в крепости Эль-Кахф: aссасины (как мы видели, увы, после смерти Конрада де Монферрата) составляли силу, которая в случае новых франко-мусульманских военных действий, лучше иметь союзника, чем врага. Шейх аль-Хашишим, не менее ценивший франкскую дружбу как гарантию против ортодоксального ислама, оказал Генриху самый теплый прием. Чтобы почтить память своего посетителя, он, естественно, предложил ему зрелище некоторых из тех серийных самоубийств, которые доказали слепое послушание, наложенное на секту. «Давайте поспорим, сир, – сказал он, словно играя с Генрихом, – что ваши рыцари не сделают для вас того, что мои верные сделают для меня?» С этими словами он машет платком, и сразу два сектанта, стоявшие на зубчатых стенах самой высокой башни, бросаются в пустоту. Не успели несчастные покончить с собой, как он предложил графу покончить жизнь самоубийством еще дюжины. Добрый Генри в ужасе умолял его ничего не делать. Прежде чем отпустить его, шейх аль-Хашишим осыпал его дарами и, наконец, храбро предложил убить таких врагов, как он пожелает.

Латинский Восток был в мире под мудрым управлением Анри де Шампани, когда германский император Генрих VI, который только что присоединился к норманнскому королевству Обеих Сицилий в Германии, объявил о намерении возобновить крестовый поход своего отца Фредерика Барбaрocса. Ожидая вторжения, он послал в Сирию авангард немецких крестоносцев, которые высадились в Сен-Жан-д’Акре в сентябре 1197 года. Но эти крестоносцы, если верить летописцам, вели себя очень плохо. Они поселились у местных жителей, выгнали хозяев, грубо вели себя с франкскими дамами, повсюду вели себя как в завоеванной стране. Буржуа Акры приехали жаловаться Анри де Шампани. Сирийский барон Гуго Тивериадский рекомендовал ему единственно эффективную позицию: «Я хорошо знаю немцев, – сообщает ему франкская хроника; с ними нужно применять силу, они это понимают». Поэтому он посоветовал укрыть женщин и детей у рыцарей госпитальеров, затем призвать мужское население к оружию и изгнать солдат. Но, как он и ожидал, до этого дойти не пришлось. Командиры германской армии, услышав об этом проекте, вывели своих людей из Сен-Жан-д’Акр и разместили их в пригороде. Высадка немецкого крестового похода имела не менее печальные результаты. Он нарушил перемирие с мусульманами, что тем более неуместно, поскольку германские крестоносцы были всего лишь авангардом, слишком малочисленным, чтобы действовать эффективно. Султан Дамаска, Мелик эль-Адиль, брат и преемник Саладина, посчитав, что ему угрожают, в ответ отправился застать врасплох и ограбить Яффу. Как раз в момент этого прискорбного события, в суматохе, вызванной как немецкой угрозой, так и возобновлением мусульманской войны, произошла новая трагедия, погрузившая франкскую Сирию в траур. 10 сентября 1197 года Анри де Шампань с балкона своего дворца в Акрa только что стал свидетелем процессии подкреплений, отправленных в Яффо, когда, машинально отступая, чтобы принять делегацию, он упал спиной из окна без решетки и сломал себе голову. Его карлик из Алого ордена, который хотел удержать его за одежду, упал и покончил с собой вместе с ним. Хроника патетически описывает боль королевы Изабеллы, предупрежденной криками слуг. «Она бежала как сумасшедшая, рвала лицо и волосы. Поднимаясь по замку, она встретила носильщиков. Она опустилась на безжизненное тело мужа, покрывая его таким количеством поцелуев и слез, что это было жалкое зрелище».

Анри де Шампань исчезает после Конрада де Монферрата… Странная гибель, казалось, обрушилась не только на несчастную королеву Изабеллу, но и на все королевство. Однако сейчас не время для скорби. Война возобновилась, разожженная неудачным немецким крестовым походом, и нужно было немедленно найти нового лидера. Взоры сирийских баронов обратились на остров Кипр, где Ги де Лузиньяна, умершего в апреле 1194 года, сменил его брат Амори. Совершенно другой человек, чем Ги, и даже составляющий с ним абсолютный контраст. Благоразумная и твердая политика, иногда довольно суровая, равнодушная к непопулярности, если того требовали интересы страны, умение заставить всех подчиняться, разрушая, при необходимости, высокомериe баронов, заносчивость простолюдинов, мы не могли найти лучшего проводника в эти неспокойные времена. Более того, он только что проявил себя на Кипре. Менее чем за три года он уже настолько прочно организовал новое островное государство, что по его просьбе император Генрих VI только что возвел этого сеньора в королевство: в том же сентябре 1197 года Амори де Лузиньян получил королевскую корону Кипра из рук императорского канцлера и папского легата в соборе Никосии, тем самым основав династию, просуществовавшую три столетия. Поэтому было очень разумно, что сирийские бароны после смерти Анри де Шампани предложили рукой его вдовы Изабель корону Иерусалима новому «королю Кипра» Амори де Лузиньяну, выбор, который, несмотря на солидные качества принца имели то преимущество, что между Сен-Жан-д’Акром и Никосией концентрировались христианские силы. Амори, который под этим обозначением стал Амори II из Иерусалима, принял предложение, высадился в Сирии и женился на Изабель. Странная судьба, давайте посмотрим правде в глаза, судьба этой хорошенькой женщины, которой едва исполнилось двадцать шесть лет, она уже была в четвертом браке. На этот раз смирившись с этой судьбой, она, похоже, не сопротивлялась, несмотря на боль своего последнего траура, поскольку, кроме того, разум государства хотел, чтобы она, единственная наследница династии Иерусалима, вышла замуж последовательно, для придания им монархической легитимности, за различных военачальников, выбранных баронами. Амори де Лузиньян отпраздновал свою свадьбу и торжественно объявил о своем правлении в Сен-Жан-д’Акре. 24 октября 1197 года он отобрал у мусульман город Бейрут, драгоценное приобретение, которое восстановило связь между королевством Сен-Жан-д’Акр и графством Триполи. Затем он воспользовался этим успехом, а также прискорбным провалом немецкого крестового похода перед Тибнином, чтобы заключить с султаном Меликом эль-Адилем мир, который был долгожданным и оставил франкам их последние завоевания: Бейрут и Джебайль. Тогда во главе Запада стоял один из величайших пап средневековья Иннокентий III. В 1199 году Иннокентий начал проповедовать четвертый крестовый поход. По его мнению, экспедиция, несомненно, была направлена на спуск в Египет, чтобы захватить залоги и деньги для восстановления Иерусалима. Мы знаем, как венецианцы отклонили этот крестовый поход от своей цели, и он, вместо того чтобы способствовать освобождению Священного города, закончился «нечестивой войной» против византийцев, завоеванием Константинополя и, наконец, основанием неожиданной Латинской империи на Босфоре (1204 г.). Мы также знаем, что после почти отлучения авторов, ответственных за этот «захват крестового похода», Иннокентий III в конечном итоге смирился с свершившимся фактом, по крайней мере, стремясь максимально использовать его в интересах самой Святой Земли. Можно было действительно надеяться, что теперь, обладая плацдармом в Константинополе, франки будут в лучшем положении для переброски подкреплений в Сирию. На самом деле произошло обратное. Сломив Византийскую державу, победители 1204 года не заменили ее ничем, потому что это должна была быть не сила, а, напротив, причина постоянной слабости Латинского государства, которую импровизировала эта искусственная империя в совершенно враждебном греческом и славянском мире. Прежде всего, создание Латинской империи на Балканах позволило лишить франкскую Сирию иммиграции, на которую она могла разумно рассчитывать. Новые франкские государства Рум и Греция, отвлекая рыцарей, которые обычно искали удачи в Леванте, перехватили жизнь королевства Акры. Это уже анемичная колония, анемия еще больше. Иммиграция франков, рассредоточенная из Константинополя в Яффо, от Афин до Антиохии, оказывается недостаточной повсюду: в результате византийская месть изгоняет франков из Константинополя до конца столетия, а месть мусульман Сен-Жан-д’Акр.

Эта и без того безжизненная колония стала еще более слабой. Вторжение франков, рассеивающаяся от Константинополя до Яффы, от Афин до Антиохии, в конечном итоге оказывается повсюду недостаточной: в результате к концу века византийцы изгонят франков из Константинополя, а мусульманe из Сен-Жан-д’Акрa.

Уже тогда Четвертый крестовый поход, внушая ложное доверие сирийским франкам, рисковал натравить их на безрассудные жесты против ислама. Фактически те немногие крестоносцы, которые вместо того, чтобы отправиться в Константинополь, пошли дорогой в Сирию, думали только о том, чтобы напасть на мусульман. У Амори де Лузиньяна хватило мудрости обуздать это бездумное рвение. В сентябре 1204 года он возобновил перемирие с султаном Мелик эль-Адилем. На этот раз он снова заставил султана признать мирную капитуляцию «Иерусалимскому царству» Сидон на севере, Лидде и Рамле на юге. Таким образом, вся прибрежная равнина была возвращена христианам.

Когда Амори де Лузиньян умер в Сен-Жан-д’Акре 1 апреля 1205 года, он, таким образом, отлично поработал для франкских колоний. К сожалению, из-за конституционных основ франкской страны два королевства Кипр и Иерусалим (то есть Кипр и Акрa) снова разделились после него. Кипр перешел к его сыну от первого брака, Гугу I де Лузиньяну. Напротив, Амори не оставил наследника мужского пола королеве Иерусалима Изабелле, и корона Святой Земли перешла к дочери, которую Изабель ранее родила от Конрада, молодой Марии Монферратской. Поскольку Мари было всего четырнадцать лет, регентство было доверено ее дяде по материнской линии, Жану Ибелину, лорду Бейрута, одному из самых мудрых баронов в стране.

Жан, «старый отец Бейрута», как его называют хроники, правил с большой осторожностью и знал, как поддерживать перемирие с династией Саладинов.

21.

Пятый крестовый поход. Королевский рыцарь Иоанн де Бриенн

В 1208 году юная королева Мария Иерусалимская-Монферратская достигла семнадцати лет, Жан Ибелин задумал выдать ее замуж. По соглашению с прелатами и баронами, он оставил выбор королевского мужа королю Франции Филиппу Августу. Последний указал им на Иоаннa де Бриеннa. Иоанн де Бриенн был шампанским бароном, которому было под шестьдесят. Выбор короля Франции мог бы показаться странным, если бы прежде всего не был вопросом о том, чтобы доверить Святую Землю опытному политику. Кроме того, Иоанн (Жан) де Бриенн, высокий красивый мужчина с геркулесовой силой, все еще был полон пламени, о чем свидетельствуют инсинуации, собранные летописцами, зная, что Филипп Огюст назначил бы его только для того, чтобы отделить его от графини Бланш де Шампань которая была в него очень влюблена. В любом случае, этот опытный рыцарь сочетал в себе храбрость древних крестоносцев и мудрость, которая должна была сделать его одним из лучших королей своего времени. Именно в разгар всеобщей радости, «с большим концертом песнопений и барабанов», 14 сентября 1210 года он был принят в Акрa и женился на королеве Марии, а 3 октября он стал рядом с ней священным королем Иерусалима в соборе Тира.

Однако Иннокентий III, планы которого были сорваны захватом Четвертого крестового похода, ни в коем случае не отказался от завоевания Иерусалима. Великий Папа готовился проповедовать новую священную войну, возможно, даже чтобы возглавить экспедицию, когда смерть настигла его 16 января 1216 года. Его преемник Гонорий III продолжил его дело. Он не только проповедовал крестовый поход на Запад, но и поручил красноречивому архиепископу Акры Жаку де Витри подогреть рвение самих франков Сирии. Если верить Жаку де Витри (чье мнение, однако, кажется нам несколько мрачной), франкские колонисты не могли не поддаться влиянию левантийской среды и даже мусульманских нравов.

ЭЭти креолы – эти «жеребята», как они говорили в то время, – довольные удобствами жизни в своих прекрасных городах на левантийском побережье, очень хорошо приспособились к франко-мусульманскому образу жизни 1192 года. Запад приобрел торговые морские пути и порты. Триполи, Тира и Акрa снова становятся, как и в финикийский период, складами всей торговли Леванта. Это был конечный пункт караванов, которые привозили туда все продукты мусульманского мира или Индийского океана, и заботились в шумных венецианских, пизанских, генуэзских, марсельских и каталонских колониях больше о специях, чем об освобождении Гроба Господня. Картина этих великих портов, нарисованная Жаком де Витри, возвращает нас к обычному окружению Левантских лестниц, средневековому предзнаменованию современных Гонконга и Сингапура. Понятно, что прежде, чем разжечь пламя 1099 года на Западе, Папа почувствовал необходимость пробудить дух крестового похода в самой Франкской Сирии. Более того, мы знаем, что проповедь Иакова по крайней мере временно достигла своей цели: в Сен-Жан-д’Акре, в Бейруте, в Триполи, в Тортосе, в Антиохии толпы взяли крест.

В Триполи его проповеди были переведены на арабский язык для маронитов и других христиан сирийского обряда. Оставалось только ждать западных крестоносцев. Они прибыли несколькими группами. В сентябре 1217 года в Акрa были два выдающихся паломника в сопровождении добропорядочных рыцарей – король Венгрии Андрей II и герцог Австрии Леопольд VI. К ним присоединились король Кипра Гуго II де Лузиньян и принц Антиохии-Триполи Боэмунд IV. Армия, собранная таким образом под командованием Андре II и Иоаннa де Бриеннa, представляла собой довольно внушительную силу. Чтобы сделать ее полностью эффективной, необходимо было принять единоначалие, очевидно в пользу Бриенна, который был более знакома со страной. Андре II отказался это сделать. Узнав об этом разногласии, султан Мелик эль-Адиль воздержался открыто выступать против крестоносцев. Он систематически уклонялся, стремясь только подорвать боевой дух противника в «пустых» маршах или утомительных осадах. Его расчет удался, особенно в отношении венгров. Когда крестовый поход против мусульманской крепости на горе Фавор потерпел неудачу, они были разочарованы. Придя в надежде на блестящие действия и героические подвиги, они потеряли интерес к продолжению операций, и в начале 1218 г. король Андрей II, к тому же ослабленный болезнью, вернулся в Европу.

Однако, несмотря на прерывание Венгерского крестового похода, другие крестоносцы, французские, итальянские или фризские, продолжали прибывать в Сен-Жан-д’Акр. По инициативе Иоаннa (Жана) де Бриенна было решено использовать эти подкрепления для большой экспедиции в Египет. Идея была отличной. В этом 1218 году ключи от Иерусалима находились в Каире. Мусульманская империя, которую создал Саладин, объединив Алеппо и Дамаск с Египтом, была неуязвима на стороне Сирии: в присутствии вражеских армий, удерживающих сельскую местность, христианам было слишком опасно рисковать в течение нескольких месяцев на засушливом плато Иудеи, ввиду долгой и трудной осады такой цитадели, как Иерусалим. Ричард Львиное Сердце, несмотря на весь свой пыл, должен был признать это перед Саладином, как только что заметил король Венгрии перед Меликом эль-Адилем. Мусульманская империя была уязвима не в Иудее, а в Египте, на равнинах Дельты. Обладая контролем над морем, франки могли без особых трудностей захватить великие египетские порты, Александрию или Дамиетту, и посредством этого залога получить в обмен на ретроцессию Иерусалима. Такую политику взятия залога в портах с тех пор очень часто практиковали в течение столетия державы в Османской империи и на Дальнем Востоке. Интересно отметить его первое применение в разгар крусейда. Первой целью была выбрана Дамиетта, находившаяся ближе Александрии к палестинскому побережью. 29 мая 1218 года армия крестоносцев под командованием Иоаннa де Бриенна высадилась перед городом, на другой стороне устья Нила. Чтобы защитить доступ Дамиетты и в то же время предотвратить подъем Нила, египтяне преградили реку огромными железными цепями, прикованными к центральной башне. 24 августа после трех месяцев усилий Иоанн де Бриенн сумел захватить башню и перерезать цепь.

Как сказано в «Книге двух садов», это были ключи от Египта, попавшие в руки франков. Три дня спустя старый султан Ме-лик эль-Адиль умирал от горя. Старший сын султана Мелик эль-Камиль, сменивший его в Каире, тайно подготовил контр-атаку. 9 октября он заставил свою армию переправиться через Нил, кавалерию – на импровизированном мосту, пехоту – на лодках и неожиданно напал на христианский лагерь. Переворот почти удался, франки оказались совершенно удивлены. Положение восстановил Иоанн де Бриенн. По первому слуху он вскочил на коня и с тридцатью товарищами побежал к заставам. Он встретил мусульманскую пехоту, прибывшую группами, в таком количестве, «что он был поражен». Ею был покрыт весь берег Нила. Если эти батальоны входили в лагерь с одной стороны, а их кавалерия выходила с моста с другой, все было потеряно. У Иоаннa де Бриеннa и его тридцати рыцарей больше не было времени, чтобы вернуться назад, чтобы поднять тревогу. Играя все на все, король бросился в бой со своими тридцатью героями, возобновив подвиги Ричарда Львиное Сердце. «Он слез с лошади, перепрыгнул через лагерный ров и поскакал в массу мусульманской пехоты. В рядах врага он увидел высокого эмира, вооруженного кольчугой и размахивающего синим знаменем с золотым полумесяцем. Иоанн вонзил шпоры, направил копье и нанес ему такой ужасный удар, что он сломал ему кольчугу, «высунул сердце» и положил его мертвым. Увидев это, мусульмане в беспорядке отступили к Нилу, чтобы плыть обратно к своим лодкам. В результате этой неудачи положение египтян вскоре стало очень серьезным. В ночь с 4 на 5 февраля 1219 года разочарованный султан эль-Камиль покинул свой лагерь перед Дамиеттой и подошел к Каиру.

На следующее утро франки, не обнаружив перед собой врагов, беспрепятственно пересекли Нил и обосновались на его месте на восточном берегу, у подножия стен Дамиетты, чья эффективная осада немедленно началась. Летописцы говорят нам здесь о Жане д’Арсис, рыцаре в шлеме, украшенном павлиньим пером, чьи подвиги наводили ужас на осажденных. Затем предсказания Иоанна де Бриенна начали сбываться. Еще до того, как была взята Дамиетта, султан Египта Мелик эль-Камиль по соглашению со своим братом Мелик эль-Муаззамом, султаном Дамаска, предложил франкам ретроцессию Иерусалима против эвакуации из Дельты.

Король Иоанн де Бриенн, сирийские бароны и французские крестоносцы единодушно приняли эти предложения. К сожалению, Иоанн был уже не один в ведении крестового похода. В конце сентября 1218 года в Дамиетту прибыл кардинал-легат Пелагий и сразу же взял на себя командование.

Пелагий представляется нам злым гением Пятого крестового похода. Сразу скажем, что Святой Престол, доверие которого он собирался предать, сурово обвинил его во всех его действиях в конце кампании.

Уже в Константинополе, в 1213 году, он своей непримиримостью сорвал программу, возложенную на него папой Иннокентием III по примирению греческой и римской церкви. Этот нетерпимый испанец, полный гордости и фанатизма, проявил себя сегодня при Дамиетте, поскольку его видели наделенным всеми прерогативами папства, одетым в красное с головы до пят, даже с покрывалом и уздечками своего коня того же самого цвета». Когда ему сказали об эвакуации Египта, чтобы получить Иерусалим, он возмутился: он хотел и Иерусалим, и Египет! Со своим обычным рвением и нетерпимостью, поддержанные повсюду (что нас не удивит) тамплиерами, он заставил Иоанна де Бриенна молчать и заявил, что отвергает предложения султана. И он приказал усилить осаду Дамиетты.

Упорство легата сначала казалось оправданным фактами. Если султан эль-Камиль пытался любой ценой заставить франков уйти, то это было потому, что мусульманский гарнизон Дамиетты действительно был на грани своего истощения.

Франки, проинформированные об этой ситуации, подготовили штурм. В ночь на 5 ноября 1219 года они путем восхождения захватили одну из главных башен, а на рассвете был взят и сам город.

Захват Дамиетты был личной работой Иоанна де Бриенна , который подготовил и возглавил штурм. Тем не менее Пелагий мог претендовать на выгоду, так как именно благодаря ему, вместо того, чтобы принять предложения султана, они продолжили наступление на это место: легат оказался прав против короля. Его гордость росла, как и его претензии к единому командованию. В завоеванной Дамиетте он вел себя как хозяин, игнорируя права короля, устраняя королевских агентов. Между его людьми, в основном итальянцами, и французскими рыцарями, которые встали на сторону Иоанна де Бриенна, происходили драки. Иоанн, полный горечи, ухватился за первый предлог, чтобы покинуть Дамиетту и вернуться в Сирию (29 марта 1220 г.). Пелагий, как он и хотел, остался один в Дамиетте во главе крестового похода. Его гордости не было предела. После завоевания города он считал себя великим полководцем. Фактически его самодовольство вскоре поставило под угрозу город. В частности, он забыл сохранить наблюдательную эскадру перед Дамиеттой, что было серьезной ошибкой, поскольку владение морем было важным для успеха экспедиции. Египтяне поспешили воспользоваться возможностью построить флот для перехвата сообщений между Дамиеттой и Сен-Жан-д’Акр. Информаторы (вероятно, копты) вовремя предупредили легата, но он отказался верить их словам. «Посмотрите на этих крестьян», – кричал он, – когда они хотят, чтобы им заплатили за обед, они приходят и рассказывают нам кое-что о своем изобретении. Давай, накорми их!» Однако информация была настолько точной, что несколько дней спустя египетские корабли вышли в море и начали войну на опережение между Дамиеттой и христианскими портами, которая нанесла франкам огромный ущерб. Однако в очередной раз султан эль-Камиль предложил франкам вернуть им всю территорию бывшего Иерусалимского королевства, если они вернут ему Дамиетту. И снова Пелагий отклонил предложение. Когда сообщения из Египта принесли эту новость Филиппу Огюсту, королю Франции, – сообщает хроника Эрнула, что легат сошел с ума: «Он мог обменять один город на целое королевство, и он отказался!» Пелагиус не остановился на достигнутом. В последние дни июня 1221 года он решил пойти и завоевать Каир. В Акрe Иоанн де Бриенн сразу оценил ситуацию: «Мы отправляем армию в приключение, в котором мы потеряем все!» В отчаянии, но прислушиваясь только к своему долгу, он немедленно отправился в армию, его сердце было полно мрачных предчувствий. 7 июля он прибыл в Дамиетту. Приказ о марше уже отдал Пелагий. Вся армия двигалась на юг в сторону Каира. «Те, кто заставил франков принять это решение, – энергично сообщает хроника Эрнула, – как следует, заставили их решиться на то, чтобы утонуть!» Действительно, приближалось время, когда египтяне каждый год открывали шлюзы для разлива Нила. Согласно истории Патриархов Александрии, Иоанн де Бриенн в последний раз пытался остановить Пелагия. Последний обвинил его в предательстве. «Поэтому я присоединюсь к твоему маршу, – ответил Иоанн, – но суди нас Бог!» Франкская армия, покидая Дамиетту, вступила в треугольник низменностей, настоящий «остров», ограниченный с севера озером Мензале, с запада восточным течением Нила и с юга каналом Нила, он называется Бахр-эс-Сегир. На Ниле египетская флотилия, расположенная между Каиром и Дамиеттой, перехватила водные коммуникации и перебила снабжение крестоносцев. Однако легат, убежденный в том, что они собираются немедленно войти в Каир, привез с собой лишь ничтожное количество провизии.

С другой стороны, на стыке рек Нил и Бахр-эс-Сегир султан эль-Камиль только что построил мощную крепость Мансура, которая, укрывшись за этим последним потоком, защищала его проход, как и он, перекрывала дорогу на Каир. Крестоносцы начали понимать, в какой тупик они вошли, когда произошла финальная драма: египтяне перерезали дамбы, и вода вторглась в равнину, оставив франкам лишь узкую дамбу посреди наводнения. Пелагий – это было 26 августа – решил отступить. Но наводнение все еще продолжалось, и когда мы достигли Барамуна, нам пришлось признать, что мы больше не можем двигаться вперед. «Франки хотели бы сражаться, но их солдаты, по колено в воде, скользили по грязи, не имея возможности добраться до врага, который пронзил их стрелами. Обезумевший легат умолял Иоанна де Бриенна о помощи, с которым он так бесцеремонно обращался до сих пор. «Сир, ради любви к Богу, теперь покажите свой смысл и свою ценность!» … «Лорд-легат, Лорд-легат, – ответил Бриенн, – пусть бы вы никогда не покидали свою Испанию, потому что вы привели христианский мир к его гибели. И теперь вы просите меня спасти ситуацию, которая больше никому не подвластна, потому что вы видите, что мы не можем ни присоединиться к врагу, чтобы сражаться, ни продолжить отступление, ни даже разбить лагерь посреди всей этой воды. Кроме того, у нас нет припасов ни для наших лошадей, ни для наших людей».

Все, что оставалось крестоносцам, – это предложить Мели-ку эль-Камилю сдать Дамиетту, считая себя счастливыми, если в этих условиях они смогут осуществить свое спасение. К счастью, новый султан Египта был одним из самых политических и либеральных умов этой славной курдской династии, политическим, как и его отец эль-Адиль, который почти стал зятем Ричарда Львиное Сердце, либеральным и щедрым, как его дядя, великий Саладин. Более того, эль-Камиль смотрел на Запад. Он хорошо знал, что самый могущественный правитель христианского мира, германский император и король Сицилии Фридрих II, только что принял крест. Уничтожив франкскую армию, которую египтяне держали в своей власти, он подверг себя еще более грозному ответному вторжению. Поэтому Эль-Камиль принял предложение крестоносцев, и, как только это решение было принято, он применил его с человечностью и учтивостью, вызвавшей восхищение у наших летописцев. Иоанн де Бриенн с благородным самопожертвованием согласился стать заложником при эвакуации Дамиетты. Эль-Камиль приветствовал его как царя, «осыпая его уважением, которого он никогда никому не дарил». В великолепном шатре, на высоком холме, возвышающемся над театром боевых действий, в окружении своих братьев эль-Муаззама, султана Дамаска, и эль-Ахрафа, султана Джезира, он устроил королю-рыцарю великолепный пир. Но посреди самых лестных отзывов старый солдат не мог сдержать слез. Султан удивился: «Почему ты плачешь? Королю не пристало плакать». – «Я могу плакать, – ответил Бриенн, – когда я вижу там всех тех бедных людей, которых Бог вверил мне, умирающих от голода». Фактически, франкский город, окруженный наводнением и без еды на узкой дороге, где ему пришлось сложить оружие, впадал в голодную смерть. Мелик эль-Камиль, охваченный состраданием, немедленно отправил франкам необходимое продовольствие. «Те же самые египтяне, чьих родителей мы ранее убили, которых мы ограбили и изгнали из их домов, – признается Оливье де Кельн, – теперь пришли, чтобы снабдить нас и спасти нас, когда мы умирали от голода и когда мы были в их власти… Христианская армия, вышедшая из тупика, благополучно вернулась на борт после возвращения Дамиетты в эль-Камиль. Иоанн де Бриенн вернулся в Сен-Жан-д’Акр, пользуясь всеобщим уважением. Что касается Пелагия, автора, ответственного за катастрофу, по возвращении в Италию он понес серьезную вину со стороны Папы, который после обсуждения всего дела полностью согласился с Иоанном.

22.

Паломничество без веры. Странный переход Фредерика II

Провал Пятого крестового похода заставил франков пересмотреть всю проблему Леванта. Прямое нападение на Иерусалим со времен Ричарда Львиное Сердце считалось невозможным. Диверсия и залог в Египте привели только к капитуляции экспедиционных войск. Что делать сейчас? Иоанн де Бриенн отправился в Италию, чтобы искать помощи и совета у папы Гонория III и императора Фридриха II (октябрь 1222 г.). Это был могущественный государь, к которому Фридрих II, самый могущественный из всех, кто появился бы со времен Карла Великого, если учесть, что наследие его деда Фридриха Барбаросса – вся Священная Империя с Германией, северной Италией, королевством Арль —к ней присоединились из-за его матери-наследницы последних норманнов Сицилии, прекрасного королевства южной Италии.

Двойное наследование германских цезарей и итало-норманнских князей привело к созданию в нем одного из самых сложных персонажей в истории, последнего из властителей Средневековья через его мечты о всеобщей монархии, первого человека Возрождения благодаря его любознательности и очень светской концепции государства. Не менее странным показалось его положение в ссоре между духовенством и Империей, поскольку этот потомок Гогенштауфенов, заклятых врагов папства, в результате обстоятельств оказался под опекой Римской церкви, названным сыном папы Иннокентия III.

Преемник Иннокентия, старый папа Гонорий III, питавший к юному Фридриху отцовскую привязанность и до последнего момента сохранявший в отношении него столько иллюзий, твердо рассчитывал, что он возобновит крестовые походы. Эти настроения разделял великий магистр Тевтонского ордена, рыцарь-монах Герман фон Зальца, чье рвение к Святой Земле могло сравниться только с его преданностью Фридриху. Оба считали, что они нашли решающий способ защитить императора в интересах франкской Сирии: обеспечить ему корону Иерусалима. У Иоаннa де Бриенна от брака с ныне покойной королевой Иерусалима Мари де Монферрат была только одна дочь Изабель, которой тогда было одиннадцать лет. Именно этот ребенок через свою мать был законным наследником Иерусалимской короны, а Иоанн был признан королем только как принц-консорт. Фридрих II уже четыре месяца был вдовцом. Ему было всего двадцать восемь. Гонорий III и Герман фон Зальца подумали о том, чтобы заставить его жениться на Иза-белле. Фридрих горячо приветствовал этот проект. В христианском праве престижный титул короля Иерусалима, если возможно, еще больше усиливал титул императора Запада. Со своей стороны, Иоанн де Бриенн был поражен. Старый рыцарь Шампани, которого благосклонность Филиппа Огюста послала править Святой Землей, теперь считал себя тестем императора. Он без вопросов дал свое согласие на брак. Разве это не было интересом христианской страны? Разве правитель Германии и Сицилии не собирался задействовать все силы Запада для защиты и восстановления Святой Земли, вернуть Иерусалим, сокрушить ислам? Разве это не спасение Франции Леванта? Так думал старый король, один из заблудших рыцарей, прямолинейный, как его меч, без скрытых мотивов и злого умысла. Но когда, покидая Италию, он с радостью прибыл, чтобы поделиться благой вестью с Филиппом Августом, ледяной прием, оказанный ему Капетингом, начал вызывать у него некоторые сомнения.

Глубокий политик, только что построивший Францию галлов не потребовалось много времени, чтобы понять, что императорский брак стал крахом французского влияния в Леванте.

В то время как папство поддавалось соблазнам Фридриха II, он сам проник в психологию молодого Гогенштауфена. Латинская Сирия, несмотря на ее теоретически международный характер, на самом деле долгое время, как по расе, так и по цивилизации, была французской землей, и брак наследницы ее королей со швабским императором мог только денационализировать ее.

Филипп Огюст, которому Иоанн де Бриенн был обязан всей своей карьерой, упрекал его в том, что он поставил его перед свершившимся фактом. Потому что было слишком поздно отменять решение. В августе 1225 года императорская эскадра из четырнадцати кораблей привела архиепископа Жака де Патти из Бриндизи к святому Иоанну Акры, отвечая за празднование по доверенности свадьбы Изабель и Фридриха II. Юная девушка – ей сейчас было четырнадцать – получила обручальное кольцо в церкви Святого Креста в Акру, а затем была коронована как императрица в соборе Тира. Летописцы с самодовольством описывают нам пиры, которые в течение пятнадцати дней сопровождали церемонию, улицы, украшенные гербами Иерусалима и Швабии, рыцарские турниры, танцы и представления рыцарских романов, «как подобает, когда такая высокая леди может, царица Иерусалима выходит замуж за такого высокого человека, как император». Несколько недель спустя юная императрица-королева попрощалась с этой сирийской землей, где она родилась и которую никогда не покидала, прощание было скреплено меланхолическим предчувствием, и, уходя, она посмотрела на берег и сказала: «Бога я прошу хранить тебя, милая Сирия, потому что я больше никогда тебя не увижу». По прибытии в Бриндизи в октябре 1225 года ее с большой помпой принял Фридрих II. Свадьбу в этом городе отметили 9 ноября. Вся брачная история была основана на недоразумении между Иоанном де Бриенном и его новым зятем, недоразумении, которое до тех пор тщательно поддерживалось последним, но которое, однажды овладев наследницей, он попытался развеять. Старый Бриенн думал, что он сохранит корону Иерусалима до самой смерти. Фридрих намеревался передать его ему немедленно. Обратите внимание, что с юридической точки зрения (а мы знаем, что, как и наш Филипп ле Бель, в душе он был юристом), он был строго в рамках своих прав. Иоанн де Бриенн, как мы видели, после смерти своей жены, Марии Иерусалимской, обладал властью только в качестве опекуна их дочери Изабель: последняя, поскольку она вышла замуж, считалась совершеннолетней, королевская власть перешла к молодой женщине, то есть к ее мужу. Вот что Фридрих прямо накануне свадьбы объяснил своему наивному отчиму. Старый рыцарь, в котором всегда был Дон Кихот, не сразу понял. На что Фридрих, забрав Изабель, покинул Бриндизи, не предупредив его, оставив его наедине с его мыслями. Несчастный человек, проглотив это первое оскорбление, побежал присоединиться к императору на следующем этапе; но на этот раз прием был таким, что он потерял всякую иллюзию: его разыграли и раздели.

Бедная маленькая императрица королева была ненамного счастливее. Фридрих , который, несмотря на четырнадцать лет его новой жены, ускорил завершение брака, уже изменял ей. Согласно франкским хроникам, Иоанн де Бриенн однажды застал ее в слезах, потому что Фридрих только что изнасиловал одну из своих кузин, которaя прибылa с ней из Сирии. Иоанн пошел кричать о своем негодовании виновному «и сказал ему, что, если бы не страх греха, он воткнул бы свой меч в свое тело». Затем император заставил его «опустошить землю». Двое мужчин должны были снова встретиться только на поле боя. Что касается несчастной Изабель, подростка, рано начавшего погружаться в печаль жизни, она должна была умереть при родах в возрасте шестнадцати лет, 4 мая 1228 года. Но так как она оставила сына, будущего Конрада IV, законного наследника престола Иерусалима, Фридрих мог продолжать управлять заморскими землями от имени этого ребенка. Ибо Фридрих, столь бесцеремонно устранив Иоанн де Бриенн, поспешил овладеть франкской Сирией. Не полагаясь только на половину французской знати страны, он послал в качестве губернатора в Сен-Жан-д’Акр в 1226 году своего собственного человека, неаполитанского барона Томаса д’Асерру. Эта поспешность захватить его новое сирийское королевство могла, по крайней мере, дать надежду франкам Сирии, а также папству, что он собирался поставить себя во главе великого крестового похода. Фактически по просьбе Папы Иннокентия III – это было в 1215 году – он давно поклялся взять крест. С тех пор он отложил исполнение своего желания на неопределенный срок. На все возражения папства, сначала по отцовской линии, пока был жив Гонорий III, а затем суровые и вскоре угрожающие после воцарения Григория IX, он отвечал просьбами об отсрочке, иногда под прекрасными предлогами, иногда посредством жалких поражений. Комедия, которую он разыграл таким образом, в конечном итоге рассердила ревностного старика Григория, доведя его до разрыва, от которого также пострадали империя, папство и франкская Сирия.

И мы должны признать, что это было странно, отношение этого лидера Запада, этого короля Иерусалима, столь строгого, когда дело доходило до утверждения всех прав, связанных с этим двойным титулом, и который, казалось, так неохотно выполнял соответствующие обязанности.

Защита Запада в XIII веке закрепилась на марше Сирии против ислама; это называлось крестовым походом. Но Фридрих II был не чем иным, как врагом ислама. Он хорошо знал Ислам.

Он вырос на Сицилии, на этой все еще полумусульманской земле, где нормандское господство далеко не стерло следы арабской оккупации, и все, что касалось арабо-персидской цивилизации, льстило его вкусам. Арабская философия была тогда на пике, она позволила этому любопытному и почти свободомыслящему духу вырваться из круга христианской мысли – пример наследственного халифата, который усилил его склонность к цезаропапизму – слепая преданность его арабских подданных на Сицилии, которые предоставили ему полки, приверженность к мусульманскому морали c многоженством, которую не могла поколебать никакая угроза отлучения от церкви.

После смерти своей жены Изабель он обосновался в Луче-ре, в Неаполитанском королевстве, настоящей мусульманской столице, где среди своих сицилийских мамлюков он появился как султан – султан, у которого даже не было гарема. «Население Лучера, – пишет арабский летописец Джемал ад-Дин, посетивший город, – было полностью мусульманским. Здесь соблюдались пятничный праздник и другие исламские обычаи. Фредерик построил там колледж, где преподавали астрологические науки. Многие из его родственников и секретарей были мусульманами. В своем лагере муэдзин призывал к молитве. Западные обозреватели подтверждают эти данные. «У него была такая большая любовь и близость к неверным, – признается нам в рукописи Ротелина, – что он выбрал среди них своих самых близких слуг и что его женщин, которые сами были арабками или мавританками, охраняли евнухи» – уточняет Матье Пари.

«Было много моментов, – продолжает наша рукопись, – в которых он принял мусульманские нравы. Более того, он никогда не был так счастлив, как когда прибывали послы из мусульманских стран. Так он постоянно обменивался посольствами и подарками с султаном Египта. Папа и другие христианские князья в конечном итоге задались вопросом, не был ли он тайно обращен в религию Мухаммеда; но другие говорили, что он все еще колеблется между исламом и христианством. Фридриху нравилась, вероятно, не столько религия Корана, сколько арабо-персидская наука, которая тогда далеко опережала западную науку. «Он был, – говорит арабский историк Макризи, – принцем, очень образованным в философии, геометрии, математике и всех точных науках. Он послал султану эль-Камилю несколько очень сложных вопросов по теории чисел. Султан показал их шейху Алам ад-Дин Тасифу, а также другим ученым. Он записал ответы и вернул их Императору. Следует отметить, что никто не был лучше подготовлен к пониманию таких проблем, чем эль-Камиль. Этот преемник Саладина был известен во всем исламе благодаря своей либеральной манере привлечения и пенсионного обеспечения ученых.

Как сообщает Макризи, он всегда заставлял некоторых из них спать в своем дворце, чтобы поговорить с ними до поздней ночи.

Такие настроения у султана, как и у императора, привнесут поистине новый дух в отношения между мусульманами и христианами. Более того, если Фридрих II так сильно восхищался исламом, это было немного похоже на Монтескье и Вольтера, не столько самим исламом, сколько против Римской церкви. Даже у арабских летописцев его восхваление мусульманского общества приобретает черты, противоречащие папству. Здесь, как сообщает Джемаль ад-Дин, есть стиль высокого письма, которые подобны зрелости персидской мудрости.

Фридрих просит Эмира Фахр эд-Дина, посла султана, дать информацию о халифе. «Халиф, – отвечает эмир, – потомок дяди нашего пророка Мухаммеда. Он получил халифат от своего отца и так далее, так что халифат всегда оставался без разрыва в семье Пророка». «Вот что совершенно, – восклицает император, – и намного превосходит то, что существует среди этих слабоумных франков, которые ставят во главе любого человека (Папу), не имеющего отношения к Мессии, и которые делают его своего рода халифом. Этот человек не имеет права на такое звание, в то время как ваш халиф, принадлежащий к семье Пророка, имеет на это все права».

Для этого не требовалось много подобных черт, потому что, если Фридрих наконец смирился с отъездом на Восток, путешествие этого странного крестоносца показалось удивленным мусульманам, а также скандализованным христианам как визит «султана» Италии к его другу, султану Египта. Это действительно должно было стать одним из аспектов «крестового похода» Фридриха II; более того, это была определяющая причина. По призыву султана германский император отправился в путешествие в Сирию. Вот объяснение этого парадоксального факта. Империя Саладина, которая все еще включала мусульманский Египет, Палестину, Сирию и северную Месопотамию, была тогда поделена между тремя князьями его семьи, тремя братьями и его племянниками: эль-Камилем, у которого был титул верховного султана, Египтом, эль-Муаззамом, у которого был Дамаск, и эль-Ахрафом, владевшим Месопотамией.

В 1226 году султан Египта эль-Камиль и король Дамаска эль-Муаззам поссорились. Чтобы одержать победу над своим старшим братом, эль-Муаззам призвал на помощь грозного тюркского завоевателя Джелала эд-Дина Мангуберди который, изгнанный из Хорезма или страны Хивы, своей родины, монголами Чингисхана, только что завоевал новое царство для себя в Персии и Армении, и чьи полудикие орды, истребляя все на своем пути, были объектом террора для старых столиц средиземноморского ислама. Это был призыв к варварам. Эль-Камиль не ошибся. В мгновение ока философ и ученый увидел, как на его прекрасную землю Египта вторглись свирепые хорезмийские отряды, вся мусульманская цивилизация оказалась в опасности, опасность тем более серьезная, что хорезмийцы были лишь предвестниками монгольского нашествия, а также за вторжением Джелала эд-Дин маячила страшная тень Чингиз-хана. Несмотря на то, что Джелал эд-Дин был мусульманином, как эль-Камиль, последний, столь же уступчивый с исламской точки зрения, каким мог быть Фридрих II с христианской точки зрения, чувствовал себя в гораздо большей безопасности со скептически настроенным императором Запада, чем с кровожадным тюркским султаном.

Против хорезмийской угрозы, для защиты цивилизации он, не колеблясь, обратился к Фридриху. «Он писал императору, королю франков, что свидетельствует о мусульманской хронике Жемчужного ожерелья; он попросил последнего приехать в Сирию, в Акру, пообещав, если Фридрих поможет ему против аль-Муаззама, вернуть город Иерусалим франкам. Послом, которого султан Египта поручил передать это послание Фридриху II, был Эмир Фахр эд-Дин, одна из самых любопытных фигур того времени, столь же влюбленный в западную цивилизацию, как и Фридрих в мусульманскую цивилизацию, настолько, что двух мужчин связала дружба, которая длилась всю их жизнь. Во время одного из двух путешествий, которые эмир совершил ко двору Сицилии, осенью 1226 года или в октябре 1227 года, Фридрих сделал его рыцарем своей рукой, и с тех пор Фахр эд-Дин носит герб на своем знамени Императора. Со своей стороны, Фридрих послал в Каир двух послов, Томаса Асеррского и епископа Берара из Палермо, который, как сообщает арабский летописец Макризи, «предложил султану коня императора с золотым седлом, инкрустированным драгоценными камнями. Эль-Камиль лично встретился с послами и предоставил им резиденцией в Каире дворец последнего визиря. Он, в свою очередь, позаботился о том, чтобы послать императору богатые дары из Йемена и Индии». В соответствии с условиями союза, заключенного таким образом с султаном, Берард Палермский отправился в Дамаск, чтобы попытаться запугать своего брата эль-Муаззама. Прием, как можно догадаться, был совсем другим. «Скажи своему господину, – ответил царь Дамаска, – что я не такой, как некоторые другие, и что для него у меня есть только мой меч». Таким образом, в то время как папство повелевало Фридриху II отправиться на Восток и возглавить там священную войну против султана, султан пригласил его приехать туда в качестве друга и союзника, чтобы защитить его от своего брата и соратников его брата, то есть противостоять волнe варварства, распространившихся из глубин Средней Азии благодаря монгольским смутам.

Это двойное приглашение позволило сицилийскому императору сыграть в одну из тех дипломатических игр, в которых он преуспел, – в тонкую, хотя и довольно сложную и противоречивую, даже опасную игру, в которой он преуспел только благодаря чуду мастерства, а также двусмысленности. Отметим одно из первых преимуществ этой ситуации: Фридрих II смог в своем королевстве Святой Земли начать войну против мусульман Дамаска, никоим образом не расстроив султана Египта, напротив, легко удовлетворив его.

С начала 1227 года он послал в Сен-Жан-д’Акр первый отряд германских крестоносцев под командованием герцога Анри де Лимбурга, который отбил Сидон у людей эль-Муаззама, поднял сильный город Кесарию и помог великому Мастеру Герману фон Зальца построить крепость Монфор из главной резиденции Ордена Тевтонских рыцарей. Эти операции, к тому же очень полезные для защиты Святой Земли, были только началом великой экспедиции, для которой немецкие крестоносцы ждали прибытия Фридриха II, не без удивления, что он все еще не высадился. Задержка с отъездом Фридриха II в Сирию объясняется необходимостью завершить его переговоры с султаном. Но также кажется, что, как и наш Людовик XI, германо-сицилийский император хотел быть слишком умным. Путем затягивания с тем, чтобы уйти только в самый благоприятный момент, он упустил этот момент, как с точки зрения морального воздействия в христианском мире, так и даже в отношении его пакта с султаном. С одной стороны, новый Папа Григорий IX, не имевший для себя сокровищ терпения Гонория III, в конечном итоге потребовал его немедленного ухода; и поскольку Фридрих, действительно задержанный на этот раз смертью ландграфа Тюрингии и его собственной болезнью, просил последней отсрочки, папа отказался верить его объяснениями, и отлучил его (28 сентября 1227 г.). Серьезное решение, которое, казалось, сделало крестовый поход Императора морально невозможным; причем так понимал это Григорий IX, так как формально запретил ему отныне выезжать на Святую Землю. Но Фридрих, поездка которого, должно быть, так мало походила на крестовый поход, ушел. Несмотря на возражения папства, он год за годом откладывал свой отъезд. Несмотря на защиту папы, он выступил в путь после отлучения от церкви (28 июня 1228 г.). С другой стороны, даже с точки зрения своих отношений с султаном, Фридрих II действительно опоздал. Если эль-Камиль и просил о своем союзе, то, как мы видели, он должен был сражаться против эль-Муаззама, принца Дамаска, который угрожал начать вторжение хорезмийских орд в Египет. Однако, пока египетский посол Фахр эль-Дин все еще находился в Италии с Фридрихом, эль-Муаззам умер (12 ноября 1227 г.), сын эль-Муаззама в Насир-Дауде, сменивший его в Дамаске, был всего лишь неопытным молодым человеком, совершенно неспособным представлять опасность для Египта. Таким образом, опасность миновала, и султан больше не был заинтересован в том, чтобы приводить Фридриха: почему отныне он поддерживал предложение вернуть Иерусалим франкам? Сожалея о своих безрассудных подсказках, он попытался отменить путешествие Императора. Только Фридрих II зашел слишком далеко, чтобы отступить. Давление общественного мнения на Западе стало непреодолимым. Итак, он уезжал, но уезжал при наименее благоприятных условиях, как отлученный крестоносец, изгнанный из христианского мира Святым Престолом; и в то же время, вместо того, чтобы стать союзником султана Египта, он казался последнему самым нежелательным из путешественников.

Из-за того, что он слишком долго скитался между исламом и христианским миром, он рисковал быть отвергнутым христианским миром, а также исламом.

Ко всем этим трудностям, которые не полностью зависели от него, странный крестоносец добавлял другие безвозмездно своим отношением к французскому дворянству Кипра и Палестины. Королевство, основанное на острове Кипр в конце XII века домом Лузиньянов, было, если возможно, даже более французским, чем Иерусалимское королевство. Во времена детства молодого короля Генриха I из Лузиньяна, которому тогда было одиннадцать лет, регентство осуществлял старый французский барон Сирии Жан Ибелин лорд Бейрута, чья семья, родом из Шартра, проживала на Кипре, как и в Палестине, во главе дворянства. Он был образцом совершенного рыцаря, храброго и мудрого, расчетливого и учтивого; с этим, твердый и либеральный администратор, мудрый юрист, проницательный оратор, он воплотил в шагах Леванта блестящую французскую цивилизацию XIII века. Когда Фридрих II по пути в Сирию сделал остановку на Кипре, Иоанн Ибелин с величайшим почтением встретил его в порту Лимассола (21 июля 1228 г.). Фридрих, в свою очередь, оказал ему самую искреннюю дружбу и пригласил его вместе со всей кипрской знатью на великолепный банкет в самом Лимассоле.

Сир Бейрута, который помнил досадное разочарование Иоанна де Бриенна, не мог не подозревать, что эти ласки также скрывают некое вероломство, но своим друзьям, которые отговаривали его от выполнения приглашения, он благородно ответил, что он бы предпочел, чтобы его приняли в плен или быть убитым, чем услышать, что из-за его недоверия к императору франкские силы были разделены и крестовый поход был обречен. Однако недоверие к позиции Фридриха II было слишком хорошо обоснованным. Король Иерусалима, он намеревался установить в своих сирийских государствах тот же абсолютизм, что и на Сицилии. Для этого ему пришлось нарушить привилегии и свободы, которыми всегда пользовалось французское дворянство Палестины. Он должен был сломить само это благородство и, как и предвидел Филипп Огюст, передать власть от французского элемента итало-германскому элементу. Для этого ему было недостаточно обеспечить свою власть над франкской Сирией, где его титул короля Иерусалима фактически давал ему все права; ему также пришлось заполучить Кипрское королевство, устранив препятствие, созданное для него регентством Иоанна Ибелинского. Банкет в Лимассоле не имел другой цели. Накануне вечером Фридрих тайно окружил выходы из замка преданными людьми. В конце застолья эти стражи с саблями в руках появились позади гостей, а он сам снял маску. Без преамбулы он призвал Жанa Ибелинa отчитаться перед ним за управление делами Кипра и передать на континенте Бейрут имперцам. Первая просьба заключалась в том, чтобы передать императору, королю Иерусалима, сюзеренитет над королевством Кипр с регентством островного государства; второй – лишить вождя французской знати Леванта его личной вотчины. В подтверждение своих требований Фридрих сослался на германский имперский закон. Невозможно было более четко указать, что права и обычаи двух восточнофранцузских королевств были отменены присоединением к Империи. И последовала угроза: «Клянусь этой головой, которая много раз носила корону, я сделаю все, что захочу, по этим двум пунктам, или вас поймают». Позади гостей подошла охрана с мечами в руках. Жан Ибелин встал. С учтивой, но непоколебимой твердостью он ссылался на законы французских королевств в Леванте. Он отвечал за свои титулы на Бейрут только перед судом знати Иерусалимского королевства в Сен-Жан-д’Акре, а за свое управление на острове только перед судом Кипра в Никосии. Против проектов имперского абсолютизма он провозгласил права и свободы французского дворянства, наследника старой династии Иерусалима, который не намеревался допустить, чтобы Франция Леванта рассматривалась как простой германский марш: «Я держу Бейрут как свое право на вотчину, и г-жа королева Иерусалима Изабо, которая была моей сестрой и ее господин король Амори, передала его мне, когда христианский мир восстановил его полностью разрушенным, и именно я снял стены и укрепил его, и если вы утверждаете, что я ошибаюсь, я спрошу вас о причине в высшем суде Иерусалимского королевства. И знай, что ни страх, ни тюрьма, ни угроза смерти не заставят меня уступить, если бы не приговор суда в надлежащей форме!» Столкнувшись с аргументом феодального права, противоречащим его теориям римского права, германский Цезарь позволил себе пойти на всю свою жестокость:

«Я уже слышал, что ваш язык очень красивый и вежливый, а вы очень мудрые и тонкие, но я покажу вам, что все ваше красноречие не одолеет мою силу!» В этом драматическом диалоге, все реплики которого сохранил для нас поэт-рыцарь Филипп де Новар, король Бейрута, толкователь настроений французской знати, затем отвечает германскому императору прямой откровенностью, которая заставляет его соратников дрожать за него: «Сир, вы слышали о моих вежливых словах, но я давно слышал о ваших действиях и обо всех моих друзьях, которые предостерегали меня от этой засады!» Затем следует великолепное заявление, уже сделанное старым рыцарем советникам благоразумия: когда он поверил в лояльность императора, он не забыл о предательствах, которым его подвергал его хорошо известный персонаж, но он предпочел лучше рисковать, чем быть обвиненным в отступничестве перед участниками крестового похода: «И я не хотел, чтобы кто-нибудь мог сказать: «Знаешь, римский император уехал за границу, и он бы все завоевал без этих лордов Ибелин, который отказался следовать за ним!» Надо прочитать в тексте Филиппа де Новара эту великолепную речь, одну из лучших в нашем средневековом французском языке.

В мощном дыхании, которое его оживляет, чувствуешь, как с благородством души старого барона проходит этот патриотизм Святой Земли, которому Сир Бейрута подчинил свое состояние, свою свободу и свою жизнь. «Император, – продолжает Новара, – был очень рассержен и цвет лица его изменилось», но не осмелился довести это до конца. Столкнувшись со страхом всеобщего восстания, он отпустил Жана Ибелина. Более того, для него это было хорошо, потому что молодые люди кипрской аристократии думали о том, чтобы зарезать Фредерика во время его визита в Никосию, и именно Жан Ибелин предупредил их, помешал им: «Он наш господин и что? давайте сделаем это, давайте сохраним нашу честь!» Так было достигнуто соглашение. Кипрские бароны согласились признать императора сюзереном своего короля. С другой стороны, они отказались добавить к этому глобальному сюзеренитету услугу прямого и личного почтения Фридриху. Острота этого юридического различия помешала Императору установить на Кипре абсолютистское правительство, о котором он мечтал. После короля Кипра самым могущественным князем на Латинском Востоке был князь Антиохии и Триполи Боэмунд VI. Услышав известие о прибытии императора, он поспешил на Кипр, чтобы отдать дань своему двору.

Но сильнейший удар Лимассола вызвал в нем наибольшую тревогу. Фридрих, который хотел лишить Жанa Ибелинa графства Бейрут, не собирался ли он захватить личность Боэмунда таким же образом, чтобы доставить Антиохию и Триполи? Чтобы выбраться из этого беспорядка, принц Антиохии симулировал тупость и безумие и, как говорит хороший летописец, только крикнул во все горло: «Ах! ах! ах!» Благодаря этой карусели он смог незаметно прыгнуть в лодку, которая вернула его в Триполи. «Как только он коснулся земли, – ухмыльнулась летопись, – он обнаружил, что исцелился; и он поблагодарил Бога за то, что убежал от императора». Отличная комедия, вкусная, как фаблиа, но ясно показывающая плачевное впечатление, произведенное в Леванте Фридрихом II. Впечатление страха, но страха, к которому не примешалось никакого уважения и который, напротив, вдохновил «наш народ» на непочтительный и насмешливый бунт. Как далеки мы от все еще каролингского величия Фридриха Барбаросса или от восхищения, которое внушает моральная ценность Сент-Луиса! Здесь, надо признать, подлинное императорское величие в наследнике Карла Великого и Цезаря сводится к нелояльности кондотьера. Сами действия, которыми император пытается осуществить свою мечту о централизованном государстве древним – или уже современным – способом, воспринимаются как плохие ходы. Он тиран эпохи Возрождения, затерянный в прекрасном христианском обществе XIII века. Таким образом, этому предшествовала самая печальная репутация, что 3 сентября 1228 года Фридрих II отплыл из Фамагусты в Палестину. Однако, как сказал Иоанн Ибелин, он остался императором: молодой король Генрих и рыцари Кипра вместе с самим Иоанном Ибелинским сопровождали его на континент. 7 сентября вся процессия прибыл в Сен-Жан-д’Акр.

Как было объявлено, Фридрих II, прибыв в Сирию, больше не обнаружил ожидаемой ситуации. Вся его сирийская политика была основана на противостоянии султана Египта эль-Камиля и его младшего брата, султана Дамаска. Он решил приехать по зову первого. Он намеревался помочь египетскому двору аннексировать Дамаск и получить взамен Иерусалим.

А теперь исчезновение султана Дамаска, замененного ничтожным сыном, над которым Египет мог бы взять верх, когда он захотел, разрушило всю комбинацию. В тот самый момент, когда Фридрих II готовился перейти с Кипра в Палестину, султан эль-Камиль покинул Египет с мощной армией и без боя занял земли молодого принца Дамаска, Иерусалим и Наблус (август 1228 г.). Вскоре после того, как войска эль-Камиля, присоединившиеся к войскам его последнего брата эль-Ахрафа, царя Месопотамии, пришли, чтобы положить конец блокаде перед Дамаском, блокада, которая длилась с января по июль 1229 года, закончилась, как и следовало ожидать, сдачей города. Эти события, совпадающие с прибытием Фридриха II в Сирию, объясняют смущенное отношение султана эль-Камиля к императору. Правда, он горько пожалел, что призвал императора. Арабский историк Абуль Фида охарактеризовал ситуацию одним словом: «Эль-Камиль призвал императора только для того, чтобы смутить султана Дамаска. После смерти последнего прибытие императора было для султана Египта, как стрела, остающаяся в ране». И еще один арабский историк, Макризи: «Султан эль-Камиль был в величайшем затруднении, потому что после договора, который он заключил с императором, он не мог теперь отступить от своего слова и отказать ему в рецессии Иерусалима не объявив ему войну».

Более того, в разгар ссор в его доме, когда он осаждал Дамаск, он не был заинтересован в том, чтобы довести христиан до предела, поскольку тогда Фридрих мог бы принять сторону несчастного молодого принца Дамаска. Наконец, одна только угроза хорезмийских отрядов, все еще присутствующая в верховьях Евфрата, а за ними и опасность новой монгольской лавины все еще заставляли султана Египта проявлять большую гибкость по отношению к франкам. Но в то же время он понимал, что любая слишком заметная уступка франкам вызовет в мусульманском мире неодобрение, от которого жители Дамаска первыми извлекут выгоду. Положение Фридриха II было не менее щекотливым.

С момента своего отлучения от церкви духовенство и военные ордена Храма и Госпиталя считали его отверженным, он еще больше оттолкнул себя, как будто по своему усмотрению, в результате удара силы в Лимассоле, симпатий французской знати Кипра и Сирия.

Подозрительный для христиан, он стал нежелательным для своего мусульманского союзника, видел, что вся его дипломатическая подготовка сведена на нет. Остался метод военного устрашения, метод, который с огромными ресурсами Италии и Германии никто не мог применить лучше, чем он.

К сожалению, в своем желании любой ценой избежать войны со своими мусульманскими друзьями, в своем благородстве, желая добиться всего путем переговоров, Фридрих выступил в путь лишь с незначительными силами – не более чем с сотней рыцарей – и без намека на войну – ему пришлось занять тридцать тысяч безантов у сеньора Джебайля. Несомненно, с 1227 года ему предшествовали контингенты немецких и итальянских крестоносцев, которые вместе с тамплиерами, госпитальерами и баронами Сирии и Кипра составляли в общей сложности восемьсот рыцарей и десять тысяч пехотинцев. Но отлучение, которым он был поражен, лишило его активного сотрудничества не только со стороны Храма и больницы, но и многих итальянцев. Немецкие крестоносцы, которые, по крайней мере, оставались верными ему, были первыми, как мы знаем, удивлены, увидев его прибытие с таким незначительным подкреплением. Даже если мы заранее отвергли любую идею священной войны, даже ограничившись простым военным парадом в полупособничестве с султаном, оставалось элементарной осторожностью взять с собой достаточное количество войск для поддержки переговоров. Вскоре это заметил Фридрих. По прибытии в Акру он послал султану эль-Камилю Балиану, лорду Сидона, и Фоме из Ацерры богатые дары. Оба посла потребовали выполнения договора, заключенного с эмиром Фахр-эд-Дином, о мирной передаче Иерусалима. Арабский летописец Дахаби раскрывает значение этого письма, в котором император от человека к человеку умолял султана спасти его лицо. «Я твой друг, – написал он эль-Камилю. – Вы знаете, насколько я выше князей Запада. Это ты нанял меня сюда. Короли были проинформированы о моей поездке. Если бы я обернулся и ничего не получил, я бы потерял всякое внимание в их глазах. В конце концов, разве не в этом Иерусалиме родилась христианская религия? Пожалуйста, верните его мне, чтобы я мог поднять голову перед королями…» Султан в своем ответе извинился за изменения, которые произошли после смерти эль-Муаззама, изменения, которые полностью изменили проблему. Он показал, что для него невозможно сдать Иерусалим, не подняв против него общественное мнение в мусульманском мире. Эмир Фахр ад-Дин, друг Фридриха, которого он снова послал к последнему, настаивал на этих серьезных трудностях: Иерусалим был священным городом для мусульман, а также для христиан; как вернуть франкам без боя мечеть Омара, отвоеванную ценой таких усилий Саладином? Это означало бы спровоцировать, обвиняя халифа Багдада, какое-то восстание пиетистов, которое унесет династию. Добавим, что, несмотря на этот отказ выполнить предыдущие обязательства, султан осыпал Фридриха вниманием и подарками: шелковые простыни, арабские кобылы, скачущие верблюды, слоны и т.д. Несмотря на эти процедуры, было ясно, что для успеха Фридриха он должен продемонстрировать свою силу. Закончив там, где он, вероятно, должен был начать, он собрал всех рыцарей Акры, все свои немецкие и итальянские контингенты, всех тех проходящих паломников, которые не были слишком напуганы политикой гибеллинов, и предпринял во главе их военный поход вдоль палестинского побережья от Акры до Яффо.

Великий магистр Храма Пьер де Монтейгу и магистр Госпиталя Бертран де Тесси сначала отказались быть связанными с отлученным от церкви монархом; но вскоре, испытывая тоску при виде этого отряда людей, отправляющихся в открытую сельскую местность в стране, удерживаемой несколькими мусульманскими армиями, они последовали за имперцами на целый день, чтобы защитить их в случае нападения. Достигнув вершины «касала» Мондидье между Кесарией и Арсуфом, Фридрих II осознал опасность: плохое искушение посетило разум султана, расположившегося лагерем недалеко от Газы, небольшая императорская армия будет раздавлена. Поэтому Фридрих дождался двух военных приказов, чтобы продолжить свой марш. Тамплиеры и госпитальеры, чтобы спасти его от бедствия, согласились присоединиться к его колонне, но, всегда желая избежать контакта с отлученными от церкви, они ехали независимо, не смешиваясь непосредственно с его отрядом. Оказавшись в Яффо, Фридрих приказал перестроить старые укрепления города (середина ноября 1228 г.). Допустим, это была прекрасная потребность, которая, завершив работу по укреплению, уже выполненную его помощниками в Сидоне, Монфоре и Кесарии, завершила восстановление контроля над побережьем христианам. Но пока он был в Яффо, император получил самые печальные новости из Италии: папа Григорий IX только что заставил гвельфов вторгнуться в его неаполитанские владения. Собственный тесть Фридриха, Иоанн де Бриенн, отомстил за оскорбления Бриндизи, возглавив нападение папских войск.

Фридрих оказался в крайне опасной ситуации. Если он задержится в Сирии, чтобы вернуть Иерусалим, он потеряет свое Сицилийское королевство, возможно даже имперскую корону.

Если он покинет Восток, не вернув Иерусалим, он опозорит себя и принес новые претензии папской стороне. Как и следовало опасаться, его первым побуждением было покинуть крестовый поход, вернуться в Италию и наказать агрессоров. К счастью, плохой сезон помешал ему это сделать. И из этого тупика, в который загнали четырнадцать лет ложного мастерства и двуличия, он знал, как, наткнувшись плечом на пропасти, выбраться с суверенной элегантностью. Несмотря на свое численное превосходство, Фридрих своим походом на Яффо произвел впечатление на мусульман. Более того, из Италии все еще могло прибыть подкрепление, что нарушило бы баланс сил. С другой стороны, пока имперцы укрепляли Яффу, султан, все еще находившийся в состоянии войны со своим племянником, начал осаду Дамаска: завоевание великого сирийского города имело для него гораздо большее значение, чем вопрос Святых мест.

Фридрих умело воспользовался этими благоприятными обстоятельствами. По совету своего друга, эмира Фахр эд-Дина, он снова отправился с миссией к султану Томасу из Ацерры и Балиану из Сидона, и после нескольких приездов и отъездов 21 февраля 1229 года в Яффо было достигнуто соглашение, договор, имеющий огромное значение в истории франко-мусульманских отношений. Султан эль-Камиль вернул франкскому королевству три священных города, Иерусалим, Вифлеем и Назарет, а также в верхней Галилее владычество Торон, современный Тибнин, и в Финикии – часть территории Сидона, которую все еще удерживали мусульмане. Другими словами, Иерусалимское королевство, которое снова могло действительно принять этот титул, охватывало, помимо своей столицы – бесценной ретро-цессии – очень большие территории: сначала все побережье, затем вокруг Назарета, очень важную часть, наконец, Галилея от Яффо до Иерусалима и Вифлеема, длинная полоса земли, граничащая с маршрутом паломничества, с Лиддой, Рамлой и Эммаусом. Очевидно, это не было полным восстановлением древнего Иеру-салимского царства, поскольку султан сохранил восточную Галилею, Самарию, часть Иудеи и южную Филистию, но, тем не менее, это был великолепный успех.

Уступки, которые Ричард Львиное Сердце во всем блеске своего военного превосходства был бессилен предотвратить, Фридрих II, не обнажая меча, добился их благодаря дружбе султана.

Отметим, кроме того, что султан проявил поистине исключительный дух примирения, потому что, как он и предвидел, добровольная передача Иерусалима франкам не преминула вызвать в пиетистских мусульманских кругах бурю негодования против него. Этот священный город, который великому Саладину было так трудно вернуть, теперь его племянник без борьбы вернул «тринитариям»! В большой мечети Дамаска проповедник Шaмс-эд-Дина Юсуф вызывал слезы у толпы, описывая святилища святого города, ограду Харам-эш-Шериф, снова оскверненную «назареями».

Даже в окружении султана имамы и муэдзины публично относились к нему как к негодяю. Мы понимаем, что Фридрих должен был принять во внимание это настроение. Если он хотел избежать всеобщего восстания против своего друга эль-Камиля, восстания, которое поставило бы все под сомнение, он должен был максимально сдержать свой успех и избегать всего, что могло бы спровоцировать всплеск фанатизма среди мусульман. Яффский договор явно нес на себе отпечаток этих опасений, или, точнее, озабоченностей как султана, так и императора в отношении их общественного мнения. Прежде всего, это был компромисс, свидетельствующий об озабоченности эль-Камиля реакцией мусульманского мира, Фридриха – реакцией христианского мира. Отсюда влияние и запутанность положений договора: Иерусалим был политически возвращен франкам, но, признанный священным городом для обоих культов, он оказался объектом своего рода религиозного кондоминиума, что было очень разумно понято. Христиане прикрыли Гроб Господень, но мусульмане сохранили весь Харам-эш-Шериф с Куббат эс-Сахра или мечетью Омара и мечетью аль-Акса, бывшим владением тамплиеров.

Ограда Харам-эш-Шериф, где мусульманам было разрешено содержать охрану верующих – но невооруженных верующих, предназначенных только для богослужений, – таким образом составляла мусульманский религиозный анклав в Иерусалиме, который снова стал христианским, как Иерусалим и Вифлеем, превратился в анклав христиан в Иудее, который остался мусульманским. И подобно тому, как мусульманское население Иудейского плато должно было предоставить полную свободу христианским паломникам, путешествующим по дороге из Яффо в Иерусалим, так и христиане в Иерусалиме должны предоставить полную свободу мусульманским паломникам, желающим приехать и совершить свои богослужения в Харам-эш-Шериф. Более того, в «Мечеть Омара» и древний Храм Соломона, сохранившиеся таким образом в исламе, христиане также могли приходить помолиться. Чтобы избежать каких-либо споров, мусульманская община в Иерусалиме оставалась под юрисдикцией местного кади, который служил посредником между ней и новыми франкскими властями. Короче говоря, Фридрих II и эль-Камиль, похоже, намеренно пересекали христианские и мусульманские интересы в максимально возможной степени, чтобы положить конец джихаду, исламской священной войне, подобной крестовому походу, с соглашением, приемлемым для обеих религий. Следует признать, что такое соглашение выявило как в султане, так и в императоре дух терпимости, который значительно опередил свое время. К сожалению, Фридрих II, который только что оказал христианскому миру такую огромную услугу, понес наказание за ошибку, которую он совершил, играя с папством, вплоть до отлучения от церкви. Мало того, что тамплиеры отказались признать Яффский договор – позиция, которая немного понятна, поскольку в Иерусалиме их материнский дом, Храм Соломона, был возвращен исламу, но, что гораздо более серьезно, Патриарх Герольд наложил интердикт на священный город, жест, который поставил бы Фридриха и его сторонников в морально неприемлемую ситуацию.

Мало того, что тамплиеры отказались признать Яффский договор (что вполне объяснимо, поскольку в Иерусалиме их материнский дом, Храм Соломона, был оставлен исламу), но, что гораздо серьезнее, патриарх Герольд наложил интердикт на священный город, жест, который поставит Фридриха и его сторонников в морально несостоятельную ситуацию.

Очевидно, Фридрих II надеялся, что восстановление Иерусалима примирит его с религиозными властями. Из Яффо после заключения договора с султаном он отправился в священный город. Он вошел в него 17 марта 1229 года и получил его из рук кади Хемс эд-Дина из Наблуса, представителя султана эль-Камиля. На следующий день, в воскресенье, он поднялся к Гробу Господню. В результате запрета Патриарха церемония была чисто светской. «Только по звуку оружия» он снял королевскую корону с главного алтаря и возложил королевскую корону на свою голову. Великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца сначала прочитал по-немецки, а затем по-французски прокламацию, оправдывающую политику империи. Выйдя из Храма Гроба Господня, после двора Госпиталя, Фридрих II, похоже, был озабочен укреплением святого города, поскольку его договор с султаном официально давал ему на это право. Во всяком случае, он стремился посоветоваться по этому поводу с прелатами и великими магистрами трех военных орденов. В частности, он, кажется, дал инструкции по постановке на защиту цитадели или Башни Давида и Порт-Сент-Этьен. Поэтому казалось, что он серьезно относился к своей роли защитника Гроба Господня. Так почему же западные летописцы усомнились в искренности его намерений? Что больше всего шокировало христиан в поведении Фридриха II в Палестине, так это его близость с мусульманами. По общему признанию, теплые отношения между персонажами двух религий были далеко не новы.

На протяжении XII века франкские князья и турецко-арабские эмиры поддерживали отношения рыцарской вежливости, часто истинной дружбы, как это было в случае между королем Иерусалима Фульком д’Анжу и регентом Дамаска Муинеддином Унуром, или между Ричардом Львиное Сердце и братом Саладина. Но у Фридриха II, как мы знаем, речь шла уже не только о личной дружбе с султанами и эмирами, но и о настоящей исламофилии и даже об исламофилии очень особого характера, поскольку она была основой антиклерикализма. Именно этот интеллектуальный настрой больше всего шокировал латинян. Отметим, кроме того, что мусульмане, которые должны были быть очарованы этим, вскоре почувствовали определенное беспокойство, как только поняли, что все эти выражения симпатии к ним сопровождались императором едва скрываемым скептицизмом.

Именно в арабском сборнике «Жемчужное ожерелье» мы лучше всего можем разглядеть то весьма сложное впечатление, которое оставил по этому поводу в сознании мусульман визит Фридриха II в Иерусалим: «Этот рыжеволосый человек, с безволосым лицом и со слабым зрением, за которого, будь он рабом, не дали бы и двухсот дирхемов», решительно не походил на франкских паладинов старины.

Он волновал мусульман не меньше, чем привлекал их. «Судя по его словам, – отмечает Бедр эд-Дин, – он был атеистом и играл с христианской религией». Бедр эд-Дин и Макризи приводят характерные доказательства этого религиозного безразличия. Когда император отправился в Иерусалим, султан, как мы видели, прислал ему кади Шемс эд-Дин, которому было поручено воздать ему почести мусульманских памятников города. Под руководством этого гида Фридрих посетил здания Харам-эш-Шерифa, «он полюбовался Месджид эль-Акса, куполом Сахры (мечети Омара) и поднялся по ступеням минбара». В этой же самой Сахре, которая снова стала самым подлинным мусульманским святилищем в Иерусалиме, он увидел христианского священника, который только что вошел и, с Евангелием в руке, сидящим возле «следов Мухаммеда», начал ходить. Чувствовал ли Фридрих в Иерусалиме, оправившемся от вчерашнего дня и с особым статусом Харам-эш-Шерифa, недостаток свободы действий? В данном случае его призыв к порядку был еще более навязчивым. «Император, уверяет Бедр-эд-Дин, подошел к священнику и ударил его так, что повалил его на землю, крича: «Свинья, султан добровольно предоставил нам право приехать сюда в паломничество. Если кто-то из вас сделает это снова, я прикажу его казнить!». У Фридрихa, очевидно, были свои причины для обеспечения соблюдения положений Яффского договора, по которым ограждение Харам-эш-Шерифa было зарезервировано для мусульманского богослужения. Не менее верно и то, что манера была несколько удивительной. Его желание доставить удовольствие мусульманам приняло такие показные формы, его антиклерикализм, раздраженный преследовавшим его запретом, вылился в такие жестокие вспышки, что он стал выглядеть почти ренегатом. На куполе Сахры, или мечети Омара, можно прочитать надпись, сделанную Саладином после завоевания Иерусалима: «Эта священная обитель, Салах ад-Дин очистил ее от многобожников», – название, которое мусульмане дали прихожанам. Святой Троицы. Фридрих, который, без сомнения, выучил достаточно арабский язык на Сицилии, расшифровал надпись и с улыбкой спросил, кто эти политеисты.

Во время мусульманской молитвы присутствующие были очень удивлены, увидев, что один из его советников поклонился вместе с толпой: это был арабский философ из Сицилии, «который учил логике императора». Султан эль-Камиль, не в силах поверить в такой религиозный эклектизм, из вежливости запретил муэдзинам появляться на минаретах Иерусалима на протяжении всего пребывания императора. Но на рассвете один из муэдзинов, которого забыли предупредить, начал читать стихи Корана, особенно тот, что безоговорочно отрицает божественность Христа. Кади упрекнул его, но муэдзин уклонился от следующей молитвы. Император заметил это, вызвал кади и запретил ему изменять что-либо в коранических воззваниях: «О кади, ты меняешь свои религиозные обряды из-за меня? Какая ошибка!» В этом, давайте отметим это, ничего, кроме нормального вмешательства Фридрихa, попадающее в рамки его политики расслабления и религиозного умиротворения. Как позже Вильгельм II, во время знаменитого паломничества последнего в Дамаск, к могиле Саладина, он использовал свое влияние, чтобы сблизиться с исламом.

Кроме того, кажется, что в Сирии он сам испытал соблазн мусульманской земли. Одно из его замечаний, переданное Макризи, показывает нам это в очень любопытном свете. «Моя главная цель приехать в Иерусалим, – вздохнул Фридрих, – была услышать, как мусульмане во время молитвы взывают к Аллаху ночью»: черта, которая завершает для нас физиономию этого востоковеда и императора-дилетанта, неожиданного предшественника Шатобриана и Лоти. Что еще более тревожно, что еще раз придает этой фигуре несколько двусмысленное выражение, так это то доверие, которое он расточал, по свидетельству арабской хроники, эмиру Фахр эд-Дину: «Если бы я не боялся потерять свой престиж в глазах франков, я бы никогда не заставил султана вернуть Иерусалим…» Еще более тревожно – потому что это вопрос жизни и смерти для Иерусалима, – отмечать разногласия между христианскими и мусульманскими источниками по важному вопросу укреплений святого города. Несколькими годами ранее Иерусалим был полностью разрушен мусульманами, которые не хотели, чтобы надвигающийся крестовый поход продолжался, так что султан дал Фридриху только открытый город. Чтобы это восстановление не было разовым случаем, было важно, чтобы император немедленно восстановил укрепления. Фактически, согласно франкским источникам, он получил разрешение султана и, как только он был коронован, как мы видели, он дал согласие на восстановление города.

Напротив, для нескольких арабских летописцев это было всего лишь притворством, поскольку он тайно взял на себя обязательство с султаном не восстанавливать укрепления – очень серьезное обязательство, которое оставило Иерусалим на милость первого захватчикa. Возможно, это несоответствие между свидетелями-франками и свидетелями-арабами просто еще раз показывает деликатное положение как султана, так и императора. Султан, чтобы успокоить гнев своих единоверцев, дал им понять, что Иерусалим останется открытым городом, который он снова займет, когда захочет. И Фридрих, чтобы развеять законное беспокойство франков, поклялся им, что собирается укрепить это место. Также возможно, что он действительно намеревался продвинуть хотя бы работу Башни Давида и Ворот Святого Стефана, когда в Иерусалиме, по его стопам, архиепископ Кесарии был обвинен в применении запрета, введенного патриархом против города.

Какими бы несправедливыми ни были поступки Фридриха по отношению к христианскому миру, каким бы двусмысленным ни было его поведение, совершенно очевидно, что запрет, введенный Патриархом против Иерусалима на следующий день после того дня, когда имперцы только что сдали христианам Гроб Господень, был сам по себе недостаток. Именно так впоследствии рассудил сам Папа Григорий IX, когда у него была вся информация в руках. Жест патриарха Герольда не только возмутил многих верующих. С точки зрения христианских интересов это было откровенно несвоевременно. Фридрих II был уязвлен. Отказавшись поставить город в состояние обороны, он немедленно уехал в Яффо, откуда вернулся в Сен-Жан-д’Акр (21 марта 1229 г.).

В Сен-Жан-д’Акре Фридрих II нашел атмосферу гражданской войны. Печальные последствия тех страстей гвельфов и гибеллинов, из которых он сделал самый неудачный экспортный товар в Левант и которые до последней катастрофы отравляли жизнь франкских колоний.

В знак протеста против позиции патриарха Жерольда император на следующий день после своего возвращения в Акру собрал жителей города и представил защиту своей политики, в частности договора с эль-Камилем. При поддержке своих ломбардских солдат, а также пизанской колонии (пизанцы были страстно привержены делу гибеллинов) он затем прибег к силе. Он закрыл ворота Акры, укрепил стены и поставил стражу вокруг дома тамплиеров, даже перед дворцом патриарха Жерольда, который в течение пяти дней находился под арестом, почти осажденным сам по себе. Естественно, партия гвельфов реагирует.

В Вербное воскресенье (8 апреля 1229 г.) во всех церквях Акры проповедники взбунтовались против отлученного от церкви императора, после чего имперские сателлиты пришли, чтобы оторвать их от кафедр и вышвырнуть вон. Фредерик также пытался захватить врасплох крепость тамплиеров в Акрe, но рыцари-монахи были настороже: ему пришлось отступить. Подобный проект против Жанa Ибелинa также потерпел неудачу: сир Бейрута развернул новую ловушку. Эти попытки, ознаменовавшие раздражение монарха гибеллинов, привели к тому, что он отдалился от последних симпатий франков. Еще несколько мер того же порядка, и Фридрих II вот-вот окажется перед лицом всеобщего восстания, против которого он был бы в довольно плохой форме. Со своей обычной гибкостью, скрывающей ярость, он вовремя сдержался. Прежде чем снова отправиться в путь, он сделал вид, что примирится с главами французской знати Сирии и Кипра, даже с Жаном Ибелином, который не только сохранил свою крепость в Бейруте, но и продолжит участвовать в управлении Святой Землей. Будущее должно было показать, что это всего лишь комедия, поскольку ни Император не простил Иоанну за то, что ему пришлось отступить от него, ни Иоанн не забыл о засаде в Лимассоле. Глубокая ненависть теперь разделяла двух мужчин, ненависть, которая должна была нарушить жизнь Иерусалимского королевства на протяжении всего следующего периода. Кроме того, Фридрих оставил сильный ломбардский гарнизон в Акрe, который отвечал за поддержание своего авторитета. Но оба опытных политика, император и сеньор Бейрута, которые в тот момент чувствовали себя на равных, отложили урегулирование своей ссоры на потом и простились друг с другом с учтивостью.

Но оба опытных политика, император и сеньор Бейрута, которые в тот момент чувствовали себя на равных, имели элегантность отложить урегулирование своей ссоры на потом и проститься друг с другом с совершенной учтивостью.

Однако было невозможно требовать такого поведения от толпы, и, когда Фридрих II покинул Акру, чтобы вернуться в Италию, 1 мая 1229 года его отъезд вызвал болезненные сцены, так что элементы гвельфов были настроены против него. Осознавая свою непопулярность, он почти незаметно отправился на борт на рассвете, в сопровождении только баронов. Но было объявлено о его уходе.

Когда он пересекал рыночный квартал, чтобы спуститься к порту, мясники, подбежавшие к их порогу, грубо проклинали его, бросая ему в лицо кишки. Жан Ибелин и коннeтaбль Эуд де Монбельяр успели только поспешить, чтобы помешать населению прибегнуть к еще более жестокому насилию против него. Он пустился в путь, полный ненависти, и после второй остановки на Кипре 10 июня 1229 года вернулся в Италию. Подобные экспедиции с 1190 года вернули Иерусалим христианам. Это правда парадоксальный крестовый поход, который едва ли заслуживает этого названия, если учесть, что именно дружбе с мусульманами император был обязан возврату Святых мест.

По общему признанию, он очень мало походил на старых крестоносцев, странного паломника, заявившего, что он совершил путешествие в Святую Землю только для того, чтобы услышать зов муэдзина по ночам Востока.

Путешествие, как уже было сказано, султана Италии к своему другу, султану Египта, но счастливое путешествие, поскольку султан Египта, чтобы не потерять лицо перед «многобожниками» Запада, преподнес ему дар этого Гроба Господня, к которому так стремились жители Запада.

Таким образом, Фридрих II добился успеха с мусульманами, но потерпел поражение с франками, или, точнее, с французским рыцарством Сирии и Кипра, хозяйкой двух королевств. Как и другие главы германских государств на протяжении всей истории, хотя он достаточно хорошо проник в мусульманскую психологию, он ничего не понимал в психологии французского элемента.

К этому элементу, к которому так легко прикрепиться с небольшой добротой (Ричард Львиное Сердце является доказательством этого), он нанес удар в лоб со смесью двуличия и жестокости, которая «подняла» общественное мнение. Вот почему этот привлекательный и умный политик окончательно не добился своей цели.

Несмотря на его пожирающую активность, ресурсы самой гибкой дипломатии, его качества превосходящего человека, универсальность его культуры, вспышки гения, он в середине XIII века предвидел примирение Востока и мира. На Западе он пустился в путь, оставив после себя лишь след ненависти и зерно гражданской войны. Он вернул христианскому миру его столицу, и христианский мир проклял его. Сент-Луис придет, все потеряет и получит только уважение и благословение. Чего не хватало этому блестящему разуму, этому предшественнику современности? Без сомнения, немного христианского добра, расслабления и любви.

Фридрих II оставил в Сирии и на Кипре семена гражданских войн. Урожай начался сразу после его отъезда. На Кипре он доверил регентство под опекой молодого короля Генриха I Амори Барле и четырем другим баронам, преданным имперскому делу. Эти регенты использовали свою власть для преследования сторонников Жанa Ибелинa. Они пытались убить главного представителя этой партии, поэта-рыцаря Филиппа де Новара. Новара избежал этой попытки, и они пришли осадить его в Башне госпитальеров, где он укрылся. Доблестный рыцарь стоял твердо, ожидая помощи Сира Бейрута, которому он только что сообщил письмом в очаровательных стихах: «Я – соловей, так как меня посадили в клетку», письмо, полное радостных шуток, несмотря на серьезность ситуация, и где наш поэт сравнивает своих противников с самыми уродливыми животными римлянина де Ренара. По призыву Новары Жан Ибелин прибыл из Бейрута на Кипр и нанес поражение регентам перед Никосией 14 июля 1229 года. Амори Барле, укрывшийся в замке Дьед’амур (нынешний собор Святого Илариона, недалеко от де Серин) сопротивлялся ему в течение десяти месяцев во время осады, прославленной Филиппом де Новаром, который, стреляя из арбалета, никогда не останавливался у подножия вала, осыпая осажденных своими самыми язвительными песнями. В конце концов, в середине мая 1230 года, Дьед’амур сдался, и Жан Ибелин остался хозяином Кипра, которым он управлял к общему удовлетворению от имени своего племянника, молодого короля Генриха I. Но Фридрих II не мог смириться с изгнанием своих представителей. В феврале 1231 года он послал в Левант экспедиционный корпус под командованием маршала империи Риккардо Филангьери, который воспользовался отсутствием Жанa Ибелинa, чтобы внезапно захватить Бейрут, за исключением цитадели, которая сопротивлялась, а затем занять Тир. Затем Филангьери пришел потребовать повиновения собрания баронов, собравшихся в Сен-Жан-д’Акре.

От имени знати Балиан Сидонский отказался: права иерусалимской короны, на которые претендовал Фридрих II, оставались ограниченными правами, привилегиями и привилегиями баронов, и франкской Сирии не пришлось терпеть благосклонность имперского подеста, который позволял себе, как в Бейруте, нападать на сюзеренов без предварительного осуждения их коллег.

Тем временем на Кипре Жан Ибелин добился от короля Генриха I и кипрских баронов отправки армии на континент, чтобы помочь ему изгнать имперцев. Высадившись 25 февраля 1232 года, Жан был принят как освободитель в Сен-Жан-д’Акре и провозглашен мэром основанной там коммуны. Затем он отправился спасать Тир. Его армия прибыла в Касаль-Имбер, в шести километрах к югу от мыса Накура, когда ему пришлось вернуться по делам в Сен-Жан-д’Акр, оставив лагерь своим племянникам. Но у них не было опыта. 3 мая, на рассвете, они были полностью удивлены Филангьери, тайно спустившимся из Тира. Госпитальеры Кипра, бросившее свой лагерь имперцам, нашли спасение только в бегстве. Филангьери воспользовался этой неожиданной победой, чтобы завоевать Кипр, который, за исключением нескольких замков в горах, перешел в его владение. Но Жан Ибелин не терял времени зря на выздоровление.

Восстановив свой город в Сирии, он, в свою очередь, отправился на Кипр вместе с королем Генрихом I, внезапно захватил порт Фамагуста и 15 июня 1232 года разбил Филангьери в великой битве при Агриди, между Никосией и Керинесом. Имперцы, изгнанные с Кипра и также потерявшие Бейрут, который Жан Ибелин отбил у них, удержали только Тир там, где они были как бы заблокированы. Напрасно Филангьери, пытаясь соблазнить теперь, когда сила потерпела неудачу, заставил Жанa Ибелинa делать самые лестные предложения. Старый отец Бейрута в своей речи, полной изящества и хитрой иронии, ответил своим гостям басней об олене, которого они хотят затащить в логово льва, а имперский титул подеста был за его счет.

Когда Жан умер четыре года спустя (1236 г.), Франкская Сирия, как и Кипрское королевство, была практически свободна от цезаризма Фридриха. Французский барон одержал победу над Священной Германской Римской империей. Не без сожаления, что историк крестовых походов здесь прощается с Жаном Ибелином. Старый сир Бейрута действительно остается одной из самых милых фигур Латинского Востока. Дядя и высокопоставленный советник короля Кипра Генриха I, избранный мэром муниципалитета Сен-Жан-д’Акр, признанный наставником знати Сирии и Кипра, он был после отъезда Жана де Бриенна истинного правителя двух королевств. Его безупречное достоинство жизни, его чувство чести, его умеренность, его милосердие и его человечность, его качества юриста, не менее замечательные, чем его рыцарские добродетели, эта высокая мудрость, эта мудрая преданность, этот цветок вежливости, это твердое красноречие, вторит нам Новара, делает его самим типом «prudhomme», то есть совершенным рыцарем в соответствии с определением Сент-Людовика и наиболее совершенным представителем французской цивилизации на Востоке XIII в. Это было подготовлено для старшего сына Жанa Ибелинa, Балиана III, сменившего его в сеньорите Бейрута, и племянника «старого отца» Филиппа де Монфора, чтобы положить конец последним остаткам господства Фридриха в Сирии. Филангьери, Императорский подестат Тира, безрассудно использовал исчезновение Жанa Ибелинa, чтобы попробовать свои силы в коммуне Акры. Простолюдины под руководством Балиана и Филиппа де Монфора энергично отреагировали, после чего организовали контратаку. 12 июня 1243 года, после ночной прогулки по пляжу, между морем и валами Тира, Балиан и Филипп де Монфор неожиданно вошли в этот город, жители которого, уставшие от тирании Филангьери, объединились с ними. Сеньор Тира был передан Филиппу де Монфору. «Итак, – с радостью заключил продолжатель Но-вары, – это ядовитое растение имперцев было навсегда вырвано с корнем из заморской страны».

23.

Крестовый поход поэтов: Тибо IV (граф Шампани) и Филипп де Нантей

Уход последних представителей Фридриха II, если он избавил франкскую Сирию от режима, который она ненавидел, оставил ее без правительства. Бывшее Иерусалимское королевство стало королевством круглого стола, своего рода феодальной республикой, состоящей из небольших, практически автономных владений: владычества Тира, Филиппа де Монфора, лордов Бейрута, Арсуфа и Яффы, различных членов семьи Ибелина; коммуна Сен-Жан-д’Акр, где торговые колонии Генуя, Пиза и Венеция, самоуправляемые под управлением своих консулов, начали приобретать преобладающее политическое значение; наконец, военные рыцарские ордена, которые после падения королевской власти подчинялись только своим великим хозяевам и пользовались абсолютной независимостью в своих крепостях: госпитальеры в Краке-де-Шевалье и Маркабе, тамплиеры в Тортосе, в Сафите, в Бофорте, вскоре в Цфате, тевтонцы в Монфоре, чтобы назвать здесь только основные крепости. Обеспокоенный ослаблением, которое такой режим повлечет за собой для Франкской Сирии, Папа Григорий IX призвал к новому крестовому походу. Его голос был услышан знатью Франции, самые выдающиеся представители которой уехали в Святую Землю. Среди прочих упомянем Тибо IV, графа Шампани и короля Наварры, герцога Бургундского Юга IV, графа Бретани Пьера Маклерка, графа Анри де Бар, Рауля де Суассона, Анри де Гранпре, Матье де Монморанси, Гийома де Санлис, Филиппа де Нантей и Ришара де Бомон. Никогда еще не было собрано более блестящего рыцарства. Руководитель экспедиции, Тибо де Шампань, был любезным, щедрым и рыцарским лордом, поэтом, который, как поклонник королевы Кастилии Бланш, оставил нам несколько красивых стихов: «Та, которую я люблю, такая величественная, что ее красота вызывает у меня вдохновение». Возможно, как он показал во Франции во времена детства Людовика IX, ему не хватало если не ясновидения, то хотя бы минимальной строгости, необходимой для лидера. Это то, что мы хотели увидеть с самого начала.

Под его командованием крестоносцы покинули Акру 2 ноября 1239 года, чтобы восстановить стены Аскалона, важной позиции, которая не позволяла египтянам проникнуть на побережье Палестины.

Они ехали вдоль побережья, когда граф Барский и герцог Бургундский в сопровождении Филиппа де Нантейля – известного поэта, как Тибо де Шампань – чтобы удостоиться славы первых ударов мечом, решили пойти впереди авангарда войска.

Вечером 12 ноября они поскакали на юг, несмотря на возражения Тибо, который тщетно пытался их удержать. Граф Бар, все еще скакавший прямо на юг, среди ночи прибыл за Аскалон, к окраинам Газы, где ему сообщили о присутствии египетского отряда. Ночь была красивой и очень мягкой. Луна освещала море, пляж и дюны, как средь бела дня. Граф Яффский предупреждает руководителей экспедиции, что было бы глупо продвигаться вперед. Тем не менее Анри де Бар упорно продолжал погружаться в песчаные холмы побережья в надежде на успешный набег. Без всяких мер предосторожности, не посылая разведчиков, безумное французское рыцарство спешилось, чтобы поесть, в укромной впадине между дюнами. «Они расстелили скатерти и сели ужинать, потому что они следовали за конвоем, груженным хлебом, желе и каплунами, жареным мясом и сыром, вином и фруктами. Одни все еще ели, другие поели, спали или ухаживали за своими лошадьми. Теперь египетская армия, час за часом проинструктированная об их марше, молча выстроила окружающие дюны лучниками и закрыла своей конницей все выходы из долины. Внезапно посреди тишины этой восточной ночи сарацинские духовые оркестры разражаются оглушительным шумом, и крестоносцы оказываются окруженными и пронизанными стрелами врага, властителя всех высот. Рыцари пытаются броситься в атаку, но с первых шагов лошади тонут по ноги в песке… На месте была резня. Граф Бар был убит вместе с несколькими своими товарищами. Остальные были взяты в плен в тюрьмы Каира. Среди них был и поэт-рыцарь Филипп де Нантей, который оставил нам трогательную жалобу на это печальное событие: «Ах! Франция, сладкая страна, проклят тот день, когда столько доблестных рыцарей стали пленниками!»

Однако основная часть армии, оставшаяся с Тибо де Шампань, осталась нетронутой. Убитый горем этой катастрофой, к которой он не имел никакого отношения, Тибо вернул свои войска в Сен-Жан-д’Акр, откуда он расположился лагерем на равнине Сефории в Галилее. Однако само присутствие этой франкской армии имело самые счастливые последствия, без необходимости дальнейших боев, просто из-за разногласий между мусульманами. Мусульманская империя, основанная Саладином, в то время оспаривалась между двумя его племянниками, aль-Салихом Эйюбом, султаном Египта, и aль-Салихом Исмаилом, султаном Дамаска. Под угрозой со стороны Эйюба Исмаил без колебаний обратился за поддержкой к франкам. С этой целью он немедленно уступил им Галилею с Бофортом (Хакиф Арнун), Назарет, Цфат и Тверию (1240 г.). Со своей стороны, султан Египта Эйюб, чтобы вернуть франков к своей партии, оставил им Аскалон и подтвердил их владение Иерусалимом и Вифлеемом (1240– 1241 гг.). Таким образом, в этот день древнее Иерусалимское царство, за исключением области Наблуса и области Хеврона, было более или менее восстановлено в своих исторических пределах. Таким образом, когда Тибо де Шампань в последние дни сентября 1240 года снова отправился на борт в Сен-Жан-д’Акре, он мог отдать себе должноеего крестовый поход, несмотря на несколько бессвязный вид, принес более полезные результаты, чем многие великие политики, этот любезный поэт одним своим присутствием в подходящий момент вернул христианам почти все их прежние владения.

24.

Крестовый поход святого Людовика IX в Египeт и Сирию

Восстановление территории Иерусалимского королевства, как это было переделано ретроцессией 1240 года, длилось недолго. 23 августа 1244 года Иерусалим был окончательно взят у франков бандами хорезмских тюрок. 17 июня 1247 года франки снова потеряли Тверию, а 15 октября того же года Аскалон.

Чтобы исправить угрожающую ситуацию, мусульманская империя, так долго тревожившаяся разногласиями между племянниками Саладина, с октября 1245 года снова оказалась объединенной в руках одного из них, эс-Салиха Эйюба, который только что присоединил Дамаск к своему Египетскому царству. Напротив этого могущественного мусульманского государства Франкская Сирия представляла собой не более чем узкую прибрежную полосу. Пришло время прийти к великому крестовому походу, чтобы спасти ее. Именно тогда появился Сент-Луис (Людовик IX Святой).

Святой Людовик принял крест в декабре 1244 года во время тяжелой болезни. Он покинул Париж 12 июня 1248 года и отправился в Эг-Морт на остров Кипр, где была зафиксирована общая концентрация войск. Он отправился в плавание 25 августа. Ни один государь не присоединился к нему, крестовый поход Людовикa IX оказался чисто французским по своему характеру. С ним перешло все королевство. В первом ряду трое его братьев, Робер д’Артуа, Альфонс де Пуатье, Шарль д’Анжу.

Затем герцог Бургундский Юго IV, граф Фландрии Гийом де Дампьер, Юго ле Брун, граф Марш, Юго V, граф Сен-Поль, наконец, менее значимые лорды, такие как Жан де Жуанвиль, сенешаль Шампани, историк экспедиции Жоффруа де Сержин, Филипп де Нантей, Гоше де Шатийон и многие другие, чьи имена появятся на следующих страницах. Когда 17 сентября 1248 года галеры с красивым названием – «Королева», «Демуазель», «Монжуа» – перевозили Людовика IX и его армию на якоре в Лимассоле, на южном побережье Кипра, французские крестоносцы снова могли поверить в свои силы.

Король Кипра Генрих I из Лузиньяна оказал им в своей столице Никосии самое сердечное гостеприимство со всеми необходимыми припасами. Не без оснований Людовик IX, взяв на вооружение концепции Амори I и Жана де Бриенна, решил атаковать мусульман в самом центре их власти, которая в то же время была ее наиболее уязвимой точкой, – в Египте. Более чем когда-либо в том 1248 году, когда и Иерусалим, и Дамаск зависели от султана Египта, ключи от святого города находились в Каире.

Оставалось определить дату экспедиции. Сент-Луис, чтобы воспользоваться неожиданностью, подумывал о немедленной атаке. Именно сирийские бароны, в частности тамплиеры, уговорили его отложить экспедицию до весны, чтобы дождаться опоздавших и предпринять завоевание Дельты только с максимальной силой. Фактически во время этой зимовки Сент-Луис увидел присоединение к нему не только кипрского рыцарства по приказу короля Генриха I, но и франкского рыцарства Сирии с Иоанном II Ибелиным, графом Яффским, и даже четырьмя сотнями французских рыцарей с Пелопоннеса во главе с принцем Ахайи Гильомом де Виллардуэном.

Не будем забывать и корпус английских рыцарей под командованием доблестного графа Солсбери. Армия отправилась в Лимассол в Египет в последние дни мая 1249 года. 4 июня, несмотря на шторм, разделивший корабли, корабль «Сент-Луис Монжуа», стоявший на якоре на берегу Дельты, перед Дамиеттой, городом, который по прецеденту 1219 года был выбран в качестве первой цели.

Султан эс-Салих Эйюб, подозревая, что нападение будет происходить с этой стороны, сосредоточил свою армию на берегу. «Золотой герб султана сверкал на солнце, а грохот сарацинских котлов и рогов был оглушительным. Бароны посоветовали Сент-Луису дождаться, прежде чем высадиться на берег, прибытия кораблей, рассеянных штормом. Он отказался, правильно рассудив, что эта задержка «обнадежит врага». На рассвете в субботу, 5 июня, началась высадка, рыцари кучками бросались в лодки, чтобы закрепиться на берегу. Бароны Сирии яростно соперничали с французами.

Картина, изображающая высадку графа Яффского, Иоанна II Ибелина, представляет собой в Жуанвиле гобелен чудесных цветов: «Его галера высадился со всеми раскрашенными щитами с золотыми руками и крестом красного цвета; у него на галерe было триста гребцов, и у каждого гребца на руках была мишень, и на каждой мишени был прикреплен золотой вымпел. Казалось, что галера летит по воде, так сильно гребцы толкали ее веслами, и гром падал с небес от шума вымпелов, литавр, барабанов и рожков, находившихся на ее галере. Как только он достиг песка, граф Яффский и его рыцари выскочили на берег».

Египтяне пытались воспрепятствовать высадке. «Как только они увидели нас на земле, – сказал Жоинвиль, – они бросились галопом, покалывая шпорами. Мы воткнули концы наших щитов и древки наших копий в песок, кончики их были наклонены к ним: когда они были в нескольких шагах от этого леса пик, готовые войти в чрево своих лошадей, они повернули назад».

Король Франции не хотел отставать. «Когда он услышал, что знамя Сен-Дени было поставлено на египетской земле, он прыгнул в море, несмотря на все усилия, приложенные, чтобы удержать его, от воды до подмышек, от щита до воротника, от шлема на голове и от копья в руке, и присоединился к своим людям на берегу. Когда он увидел сарацинов, он спросил, что это за люди, и когда ему сказали, он поместил копье себе под мышку и щит перед собой, и он немедленно бросился бы к врагу, если бы его рыцари не сдерживали его.

Битва за пляж обернулась для французов преимуществом. В панике египетская армия отступила на юг. Жители Дамиетты, оставшись беззащитными, поспешно покинули свой город ночью с такой поспешностью, что забыли взять что-нибудь с собой. 6 июня Людовик IX вошел в заброшенный и нетронутый город. Там он обнаружил огромное количество оружия, боеприпасов и еды, брошенных врагом.

Если мы вспомним восемнадцать месяцев усилий, которые завоевание того же места тридцатью годами ранее стоило солдатами Жана де Бриена, мы согласимся, что крестовый поход на этот раз начался с успеха более блестящего. Однако Людовик IX не верил, что сможет воспользоваться возможностью и выступить на Каир. Был июнь. Наводнение начнется в следующем месяце, и король Франции (у которого еще не было всех своих войск) не хотел подвергаться злоключениям Пелагиуса.

Поэтому мы решили подождать в Дамиетте все лето до конца наводнения. Эта задержка, хотя и была разумной, тем не менее позволила египтянам собраться с силами. Султаном Египта, как мы видели, в то время был Эс Салих Эйюб, внучатый племянник великого Саладина. Любопытный персонаж, этот противник Сент-Луиса. Сын суданского раба, внешне похожий на мулата, его характер также не походил на великих курдских султанов его отцовской линии.

Напрасно они искали в нем открытость сердца Саладина, любопытство ума эль-Адиля, интеллектуальную гибкость и культуру эль-Камиля. Арабские историки с трудом скрывают от нас свое неудобство перед этим наполовину негритянским врагом литературы, высокомерным и неразговорчивым, жестким и грустным, жестоким и жадным, неожиданным наследником стольких великих людей и намного более похожим на какого-нибудь черного тирана Уадаи или Дарфура.

Но у него было одно качество – энергия. Изрешеченный язвами и туберкулезом, с опухшими ногами, почти умирающий, он проявил, для восстановления положения, беспощадную строгость, без суда расправился с сдавшимися перед Дамьеттой войсками и путем казней, террором сумел перегруппироваться и выступить против франков между Дамьеттой и Мансурой, чтобы преградить дорогу на Каир, солидное войско мамлюков.

Однако сезон паводков закончился, подкрепления, которых ожидал Людовик IX, привел к нему его брат Альфонс де Пуатье, пришло время начать кампанию. Граф Бретани Пьер Маклерк предложил захватить Александрию. Морское превосходство франков, несомненно, облегчило им задачу. Александрия завоевана после Дамиетты, она была мертвой хваткой для всей египетской торговли, Египет задохнулся, и был хороший шанс, что после этого удара суд Каира попросит о пощаде.

Но граф Артуа, который должен был стать злым гением экспедиции, отверг этот совет и, заявив, что необходимо достичь сердца Египта, приказал отправиться в поход на Каир. Он также отклонил предложения султана, который, чтобы вернуть Дамиетту, предложил вернуть Иерусалим, Аскалон и Тверию франкам, и 20 ноября 1249 года начался поход на Каир. Удача всегда была на стороне христиан. Когда они вступили в кампанию, их враг, султан эс-Салих Эйюб, погиб в Мансуре (23 ноября).

Это исчезновение в те трагические часы оставило Египет без лидера и почти без правительства. Единственный сын покойного, Туран-шахa, проживал у подножия Дьярбекира. В ожидании его прибытия фаворит покойного султана энергичный Чаджар эд-Дорр (Уста жемчуга), турок по одним источникам, армянин по другим, держал, в согласии с евнухами, смерть своего хозяина в секрете, что не позволит египетскому государству распасться.

В это время Сент-Луис продолжил свой марш. Театр боевых действий был таким же, как и во времена Жана де Бриена, равнинный треугольник, ограниченный с севера озером Мензале, с запада Нилом, с юго-востока каналом Бахр-э-Сегир. В южной части этого треугольника, на границе Нила и Бахр-эс-Сегира, укрывшись за каналом, была дорога на Каир, цитадель египетской обороны, сильный город Мансура. Поэтому, чтобы открыть путь в Каир, необходимо было пересечь Бахр-эс-Сегир, что было особенно сложной операцией, так как она должна была проводиться в присутствии египетских сил, сосредоточенных на южном берегу канала и поддерживаемых на Мансуре.

21 декабря Сент-Луис пешком прибыл на северный берег канала. Он был в состоянии оценить сложность проблемы, тем более что неизвестными бродами египтяне пересекли северный берег кавалерийских взводов, которые пришли ночью, чтобы совершить набеги вокруг французского лагеря и расправиться с окруженными солдатами.

После этих предупреждений Сент-Луис окружил лагерь рвами и парапетами, которые было трудно преодолеть. Сент-Луис сначала попытался осушить русло реки Бахр-э-Сегир, построив плотину и направив воды этого канала обратно в сторону Нила. Чтобы защитить своих землекопов от стрел мусульманской армии, которая с другой стороны стремилась помешать работе, он окружил их целой системой деревянных башен и катапультов.

Но над каналом египтяне опрыскали машины горящей смолой, которая подожгла их и жестоко сожгла сооружения. Эти струи смолы были хорошо описаны Жоинвилем. «Греческий огонь шел впереди размером с бочку с верджуком, а острие выходящего огня было размером с большое копье. Он издал такой шум, что выглядел как молния или летящий дракон. Он светил так ярко, что ночью в лагере можно было видеть, как при дневном свете.

При каждом «прилете» христиане «прячутся» на коленях и локтях, «а святой Людовик простирал руки к Господу нашему и говорил, плача: прекрасный Господь Бог, сохрани меня, мой народ!».

Более того, в то время как на северном берегу Бахр-эс-Сегира франкские землекопы нанесли удар, на южном берегу египетские землекопы вырыли берег, так же расширили русло канала и нейтрализовали работу врага. Нужно было найти что-то еще. В конце концов, Сент-Луис узнал от бедуина или копта о существовании брода, расположенного восточнее, в месте, за которым египтяне плохо смотрели. Поручив охрану лагеря герцогу Бургундскому, он в ночь на 7 февраля 1250 года поехал к месту, указанному его информатором.

Во вторник 8 февраля на рассвете переход начался. Движение шло медленно, брод оказался намного глубже, чем ожидалось, со скользкими и крутыми берегами. Граф Артуа, который вместе с тамплиерами сформировал авангард, прошел первым. В точных и строгих инструкциях Людовик IX приказал ему подождать, чтобы начать движение, пока вся остальная армия не переправится. Не подчинившись этому приказу, Роберт не успел встать на другую сторону, как он ударил шпорами, обучил своих рыцарей и атаковал египетский лагерь в их голову.

Сюрприз был полным. За несколько секунд египетские заставы были срублены, лагерь снят, все затоплено, уничтожено или обращено в бегство. Эмир Фахр эд-Дин, египетский генералиссимус, выходил из ванны и красил бороду хной, когда его насторожили крики беглецов. Не успев надеть доспехи, он вскочил на лошадь и помчался узнавать новости. Храмовники приближались вихрем. Копье пронзило его бок, и он покатился мертвым, когда конница франков двинулся в сторону Мансуры.

Потому что – непростительная ошибка – Робер д’Артуа после неожиданности египетского лагеря не знал, как остановиться. Напрасно великий магистр Храма умолял его дождаться царя. Он называл Bеликого магистра «жеребенком» и трусом. «Тамплиеры не привыкли бояться, – ответил старик. – Мы будем сопровождать вас. Но знайте, что никто из нас этого не преодолеет! Напрасно десять рыцарей, посланных Людовиком IX, пришли к Роберту обуздать его, приказывая ему именем короля остановиться.

В разгар восстания он ответил жестким отказом. И продолжая преследование галопом своих и без того истощенных скакунов, не дожидаясь подкрепления, без связи с основной частью королевской армии, не заботясь о том, чтобы зажечь или прикрыться, небольшими группами, наугад отделившимися от своей атаки, Роберт и его рыцари вырвались на улицы Мансуры.

В то время, когда Робер д’Артуа совершал это безумие, египтянам посчастливилось найти вождя, турецкого мамлюка Бeйбарсa, которого в оставшейся части этой истории мы увидим как одного из лучших воинов своего времени. Все, что нужно, – это появиться на сцене этого свирепого воина, чтобы сплотить мусульманских беглецов, перегруппировать их, воспользоваться невероятной ошибкой графа д’Артуа и сделать спасенную Мансуру отправной точкой неодолимой контратаки.

Граф Артуа прибыл в самое сердце Мансуры, перед цитаделью, когда Бeйбарс, во главе конницы мамлюков, неожиданно напал на него.

Рыцари, раздавленные потрясением, небольшими изолированными группами были выброшены на улицу, где они оказались пойманы, как в мышеловке, поскольку выходы вскоре были перекрыты грудой балок и частоколов. В этом сарацинском городе с его узкими и коварными переулками мужчины, женщины и дети с вершины мухараби обстреливали их снарядами, а на всех перекрестках – ударами ятаганов и масс оружия, мамлюки, сотня против одного, несчастных добили. Робер д’Артуа, который пытался забаррикадироваться в доме, был убит там, как были убиты Эрар де Бриенн, Рауль де Куси, Жан де Шеризи, Роже де Розой, Гийом де Солсбери и все другие рыцари, которых он привлек в эту поездку смерти.

Едва Людовик IX с центром своей армии переправился через Бахр-эс-Сегир, как мамлюки, одержав победу над его авангардом, устремились на него.

Перед лицом этого внезапного нападения он оказался полностью изолированным, без новостей (и по уважительной причине) от Роберта д’Артуа и отрезанным от его арьергарда, который по приказу герцога Бургундского остался с войсками пехоты на северном берегу канала.

Малейшее отсутствие хладнокровия со стороны начальника армии могло все испортить. Именно тогда мы познакомились с королем Франции. Жуанвиль, который был ранен с самого начала боя и видел, как он проходил мимо со своим армейским корпусом, сохранил незабываемое видение «героя, который один сильнее битвы».

«Он остановился на мощенной дороге. Я никогда не видел такого красивого рыцаря. Он появился над всем своим народом, возвышаясь над ними, с золотым шлемом на голове и немецким мечом в руке. «К радостной неумолимости мамлюков, Людовик IX хорошо подозревал, что несчастье постигло графа Артуа. Полный хладнокровия, он повторил приказ своим товарищам крепко обнять друг друга, избегая любых изолированных действий. Однако атаки мамлюкской конницы следовали одна за другой без остановки».

С лязгом барабанов, рогов и пушек мусульманские эскадроны окружили короля, забросали его стрелами из арбалетoв, а затем, когда их колчаны опустели, развернулись, уступая место новым эскадронам. Людовик IX, видя, как его рыцарство тает под этим огнем, приказал атаковать и нанести удар, в котором его люди восстановят свое превосходство.

Именно об этом «стремительном рывке» упоминает Жуанвиль, которого пятьдесят лет спустя все еще не отпускала память об этом великолепном зрелище: «И знайте, что это был очень красивый ратный подвиг, потому что ни у кого не было ни лука, ни арбалета , но это была рукопашная схватка с булавами и мечами между турками и нашими».

В игре на мечаx рыцари Франции изначально имели преимущество над мамлюками, но численное превосходство турецкой армии оказалось подавляющим и здесь.

Спасение франкской армии тогда зависело только от короля, его роль капитана в это время отождествлялась с его обязанностями солдата. В этой двойной роли он был потрясающим. «Те, кто был свидетелем этой битвы, – говорится в рукописи Ротелина, – с тех пор засвидетельствовали: «Если бы король не проявил столько храбрости, они все были бы убиты или взяты в плен. Было три часа, и драка шла с утра. Людовик IX почувствовал необходимость маневрировать».

По совету Жана де Валери он поднялся на Бахр-э-Сегир к передней части лагеря, чтобы объединиться с герцогом Бургундским и пехотой, оставшейся в резерве. Ужасный марш, в котором Альфонс де Пуатье и граф Фландрии Гийом де Дампьер, командовавший арьергардом, оказались отрезанными от основной части колонны и окруженными мамлюками.

Сам королевский армейский корпус словно погрузился в массы врага. На мгновение шесть мамлюков окружили Людовика IX и, схватив за узду его коня, взяли его в плен. Сильными ударами меча он освободился. Фактически битва была разбита на множество конкретных действий, о которых Жуанвиль оставил нам живое воспоминание. Сенешаль возложил на себя задачу вместе со своим двоюродным братом Жаном де Несле защищать второй канал, параллельный Бахр-э-Сегир.

В этой свирепой гвардии, среди криков смерти и нападений конницы мамлюков, дождя стрел и греческого огня, два добрых рыцаря все еще шутили, вспоминая вечера своего региона Шампань: «Сенешаль, – сказал мне граф, – пусть эта сука воет, но, судя по прическе, вот день, о котором мы поговорим позже в дамской комнате!» Именно тогда он увидел графа Бретани Пьера Маклерка, который проходил мимо, тяжело раненный. «Он был ранен ударом меча в лицо, в рот капала кровь.

Он перебросил поводья через седло и держал его обеими руками. В это время арбалетчики, присутствие которых было необходимо для победы над мамлюкскими лучниками, оставались к северу от канала, который, с трудом преодолеваемый кавалерией, оставался непроходимым для пешеходов. Вся эта пехота была вынуждена беспомощно смотреть по ту сторону рыцарского бедствия. Однако упорное сопротивление Людовика IX дало этим добрым людям время выйти на сцену.

После тысячи усилий им удалось перебросить импровизированный мост через канал, и ближе к вечеру, на закате, они увидели, как они вышли на поле боя. Их вмешательство определило судьбу дня.

Когда египтяне увидели, что они ставят ногу на арбалеты, они развернулись и исчезли. Король Франции был измучен, но не дрогнул. Жуанвиль подбежал к нему, заставил снять шлем, под которым он задыхался, и вместо этого надел свою «железную шляпу». Солнце садилось над Нилом и его каналами. Египтяне отступали. Армия короля Франции сохранила контроль над полем битвы. Она гордилась тем, что разбила свои палатки возле древнего египетского лагеря. Таким образом, этот ужасный день закончился победой, завоеванной дорогой ценой, чреватой грозным завтрашним днем, победой, тем не менее, благодаря личной доблести, хладнокровию и героизму короля Франции. Заместитель великого магистра Госпиталя Жан де Ронэ, прибывший поздравить Людовика IX, имел печальную привилегию объявить королю о смерти его брата.

«Он подошел к королю, – сказал нам Жуанвиль, – и поцеловал его руку во всеоружии. Король спросил его, знает ли он что-нибудь о графе д’Артуа. И Жан де Ронэ сказал ему, что он много знает об этом, а именно что граф определенно находится на небесах.

Именно тогда в короле-рыцаре, в железном воине, который целый день выдерживал, не ослабляя удар целого войска, без эмоций встречал самые грозные опасности, сталкивался с самыми отчаянными ситуациями, обнажилось сердце. Этот победитель был не более чем скорбящим бедняком, оплакивающим своего брата. «Сир, – сказал ему прево, – успокойтесь, потому что никогда не случалось такой славы короля Франции. В этот день вы пересекли реку, победили и изгнали своих врагов с поля битвы, забрали их боевые машины и победно спите в их собственном лагере!» И король ответил, что Богу поклоняются во всем, что он повелел, и крупные слезы потекли из его глаз. «Слезы христианского героя в вечер победы текут из самого нежного сердца, которое, возможно, известно в этом столетии после того, как Франциск Ассизский…»

Но у короля Франции не было времени ни медлить, ни оплакивать своих мертвых, ни наслаждаться сном на поле боя. Следующий день был угрожающим. В ту же ночь, когда Жуанвиль, измученный и раненый, отдыхал в своей палатке, ему пришлось броситься в бой против патруля мамлюкской конницы. «Мои рыцари пришли ко мне ранеными. Я встал, накинул на спину плащ и одел «железную шляпу» на голову, и мы отогнали сарацинов, но я просил короля помочь нам, потому что ни я, ни мои рыцари не могли надеть наши кольчуги, по причине наших травм. Двумя днями позже, в пятницу, 11 февраля, конница мамлюков, египетская пехота и иррегулярные формирования бедуинов ворвались в лагерь. И на этот раз пример хладнокровия для всех подал король. В рукописи Ротелина он квалифицируется как бесстрашный и безупречный рыцарь. «Ни один мускул на его лице не двигался. Армейский корпус Шарля д’Анжу оказался на мгновение окружен и был на грани гибели. Услышав это известие, король вонзил шпоры и бросился с мечом в руке в самый плотный из вражеских батальонов; он прошел сквозь струи греческого огня, которые, к счастью, обожгли только круп его лошади и освободили его брата. На стороне канала граф Фландрии Гийом де Дампьер также проявил чудеса доблести и решительной контратакой определил бегство мамлюков в своем секторе. В дальнейшем Альфонс де Пуатье, который был окружен и уже взят, был освобожден неожиданным вмешательством армейских слуг и проводников, мясников и кантинеров, которые своими саблями открыли ему путь.

Обратите внимание также, что большинство баронов приказало своим рыцарям спешится, так что атака мамлюкской кавалерии разбилась о стену пеших рыцарей.

В этом отношении история Жуанвиля напоминает нам историю битвы у пирамид, где копья спешившихся рыцарей играют здесь ту же роль, что позднее штыки Бонапарта.

Эта армия героев и святых взяла верх над мамлюкским пылом. К вечеру обескураженные египтяне, понеся большие потери, отступили к Мансуре. Восхитительный король Франции, которому больше, чем кому-либо другому, была приписана победа, затем собрал своих баронов и в благородной речи возвеличил проделанную работу, поблагодарив Бога за оказанную им честь, позволив им захватить египетский лагерь, «там, где мы сейчас находимся», и чтобы отразить все атаки врагов, «нам пешком, а им верхом!» После этой двойной победы мудрость повелела французам не упорствовать и вернуть Дамиетту, пока еще было время. К сожалению, Людовик IX считал, что его солдатский долг запрещает ему отступать. Ошибка, подобная той, которую совершил бы Наполеон, если бы он упорствовал в Москве после пожара. Пятьдесят пять дней, с 11 февраля по 5 апреля, Луи цеплялся за берега Бахр-эс-Сегира что привело к смертельной ошибке. Страшная эпидемия, разновидность «испанского гриппа», с характеристиками дизентерии и брюшного тифа, поразила армию. Вдобавок султан Туран-шах, который тем временем прибыл в Каир, построил флотилию на Ниле, которая вскоре остановила любой водный конвой между Дамиеттой и христианским лагерем, перехватив таким образом припасы Людовика IX. Затем к тифу добавился голод во французском лагере, уничтоживший эту великолепную армию, которая без боя заметно таяла. Столкнувшись с этой ситуацией, Людовик IX наконец решил уйти в отставку.

Он снова пересек Бахр-эс-Сегир и продолжил путь к Дамиетте, не замечая, что его преследуют и вскоре окружают всю конницу мамлюки, преследующие его по пятам. Его последователи предложили ему бежать верхом, на скоростном курьере или на лодке по Нилу. Он с возмущением отказался расстаться с армией. Атаки мамлюков, сопровождаемые ливнем стрел, против элементов франкской колонны, которые они стремились сломить, не прекращались ни днем, ни ночью. Французские солдаты в ужасных физических страданиях – общая дизентерия, кожные заболевания, поражение слизистых оболочек, опухшие десны – были не более чем тенями. Чудом моральной силы Людовик IX смог оживить эту тифозную и умирающую армию. Несмотря на то что он дрожал от лихорадки и был истощен энтеритом, ему удалось сохранить дисциплину в своей колонне, которую он, ощетинившись пиками, не сломал, сопротивляясь всем атакам, вел к кантону Харамса, на полпути к Дамиетте. Но он и его семья превзошли предел человеческих сил. Несколько раз он терял сознание. Жуанвиль показывает его мучительно едущим сзади, верхом на маленькой лошади, рядом с Жоффруа де Сержин, который защищал его от мамлюков, «как добрый оруженосец защищает чашу своего господина от мух», «потому что каждый раз сарацины тоже сжимали их, Джеффруа взял свою пику, прислоненную к седлу, и, положив ее себе под мышку, он побежал к ним и прогнал их прочь». Но Людовик IX, измученный тифом, уже не мог держаться верхом. Прибыв в небольшую деревню Муниат Абу-Абдалла, Жоффруа де Сергин уложил его, умирая, в лачуге, в то время как Гоше де Шатийон сам защищал единственную улицу в деревне. Баллада о героизме. «Гоше де Шатийон стоял там с обнаженным мечом в руке. Увидев приближение турок, он подбежал к ним и прогнал их. Затем он возвращался, избавлялся от стрел, которыми он был прикрыт, и стоял в стременах, крича: Шатийон, рыцарь, мой верный, мне! И когда он видел, что турки входят с другого конца улицы, он снова брал меч и снова бросался на них. Так он сделал трижды. Эпилог этого грандиозного боевого подвига стал известен только после того, как турок привел обратно коня героя, крупье, которого было красное от крови.

В общем беспорядке, в отсутствие короля, которого считали мертвым, пока бароны пытались вести переговоры с египетскими генералами, ошибка или предательство сержанта привели к полной капитуляции армии. Мамлюки, опьяненные своей победой, немедленно вырезали некоторых пленных, особенно большинство больных. Сам Людовик IX лично оскорбился и пригрозил смертью, не потеряв при этом спокойствия. «На их угрозы он ответил, что он их пленник и что они могут поступать с ним так, как им заблагорассудится. Эта непоколебимая кротость, этот христианский стоицизм, внушился варварам.

Султан Туран-шах согласился на сделку: король заплатит пятьсот тысяч ливров за выкуп армии. Договор, каким бы трудным он ни был, имел двойную ценность: освободил французскую армию и оставил владения франков в Сирии нетронутыми. Его уже собирались начать воплощать в жизнь, когда революция с серьезными последствиями поставила под сомнение его положения и принципы.

2 мая 1250 года султан Туран-шах был свергнут турецкой гвардией мамлюков в дикой драме, которая по ужасу превосходит мрачные страницы Тацита. Его преследовали и выслеживали в ужасной охоте на Ниле, где он пытался спрятаться, наполовину утонувший, брошенный в воду сильными ударами сабли свирепым Бeйбарсом, затем он вытащил из воды, как рыбу, с помощью гарпуна. «Последний принц дома Саладина умер на глазах египетской толпы, и никто не мечтал помочь ему. Мамлюки, разгоряченные убийством своего султана, в то же время чуть не расправились с французскими пленными. Тогда в них возобладала жадность. Один из них, «Белый Жеребец», с руками, красными от крови Туран– шаха, ворвался в тюрьму к Сент-Луи: «Что вы дадите мне, тому, кто убил вашего врага?» – «И король отказался ему отвечать». Наконец, мамлюки ратифицировали договор, заключенный покойным султаном. Это соглашение, заключенное с такой болью, было практически бесполезным из-за событий Дамиетты. Когда Людовик IX уехал в Мансуру, он оставил свою жену Маргариту де Прованс, которая была беременна в Дамиетте. К тому времени, когда король был схвачен, она родила сына.

В эти ужасные минуты ему помогал восьмидесятилетний рыцарь, преданный слуга своей семьи. Мамлюки могли появиться в любой момент. Именно тогда произошел корнелианский диалог, о котором сообщил Жоинвиль. «Перед родами она удалила всех из своей комнаты, кроме этого рыцаря. Она опустилась перед ним на колени и умоляла его удовлетворить ее просьбу. Он поклялся в этом. Затем она попросила его, если сарацины прибудут, отрубить ей голову, прежде чем она попадет в их руки. И рыцарь ответил: «Мэм, я думал об этом. Несчастная женщина не закончила свои мучения. После ухода Людовика IX забота о Дамиетте была возложена на итальянских, генуэзских и других моряков. В панике из-за известия о катастрофе они собирались бежать, покидая площадь. Их трусость могла привести к расправе над королем Франции, за которую Дамиетта была как раз выкупом. Маргарита де Прованс была восхитительна. Это было на следующий день после того, как она легла спать. Она призвала к своей постели итальянских капитанов и в жалком заклинании вернула их к чувству долга: «Господа, ради Бога, не покидайте этот город, потому что вы видите, что монсеньор король погибнет, и все пленники с ним. Или, по крайней мере (а она показывала им новорожденного), смилуйся над этим маленьким существом и подожди, пока я встану. В конце концов итальянцы ограничились шантажом: они хотели, чтобы их содержали за счет королевы. Энергичная женщина собрала и раздала им триста шестьдесят тысяч фунтов товаров, и Дамиетта была спасена. Людовик IX боролся с аналогичными трудностями. Он должен был найти авансы в дополнение к выкупу. Жуанвиль посоветовал взять ссуду у тамплиеров, поскольку орден открыто занимался банковским делом. Комендант Храма отказался. Как бы уважительно Людовик IX ни относился к привилегиям орденов, его чаша терпения переполнилось. По его поручению Жуанвиль отправился на главную галеру Храма, где находились хранилища рыцарей-банкиров. «Как только я добрался туда, я попросил у казначея храма ключи от сокровищницы, и тот, который считал меня худым и истощенным из-за того, что я перенес в тюрьме, отказался. Но я увидел в углу топор. Я схватил его и заявил, что собираюсь сделать его ключом к королю. Казначей подчинился. «Благодаря этой вынужденной ссуде Людовик IX, освобожденный из египетских тюрем, смог отправиться на борт 8 мая 1250 года. 13 мая он высадился в Сен-Жан-д’Акре».

Король Франции был встречен в Акрe самым трогательным образом. «Весь город шел процессией навстречу ему, духовенство, в священнических украшениях, рыцари, буржуазия, сержанты, дамы, девушки, все в своих нарядах, под звон колоколов, которые начали звонить, как только его корабль появился в море.

Людовик IX, который на полях сражений в Египте не смог сдать Иерусалим, решил остаться, по крайней мере, во франкской Сирии достаточно долго, чтобы реорганизовать страну и защитить ее от нападений мусульман. Это дополнительное пребывание на Востоке было не по вкусу баронам, которые стремились вернуться во Францию. В одиночестве Жоинвиль разделял мнение короля. В связи с этим его называли «жеребенком», несколько уничижительным термином, который, как мы знаем, обозначал в западных глазах франкских креолов. «Скорее жеребенок, чем такой, как вы, измученный франк», —отвечал добрый Сенешаль своим собеседникам. Более того, Людовик IX разрешил своей семье вернуться во Францию и оставил с собой только добровольцев. Людовик IX оставался в Сирии четыре года, с 13 мая 1250 года по 24 апреля 1254 года. Он проделал там отличную работу. Теперь, зная о мусульманских делах, он умело играл на вражде между мамлюками, хозяевами Египта, и семьей Саладина, которые оставались хозяевами Сирии. Делая ставки поочередно на два стола, он добился от мамлюков освобождения своих солдат, которые все еще находились в плену, и даже на мгновение, как незадолго до этого Фридрих II, вернул Иерусалим. Тамплиеры позволили себе воспрепятствовать его политике (кроме него они заключили особые договоры с султаном Сирии), он преподал им суровый урок. Перед всей армией великий магистр и сановники Храма должны были прийти босиком, в позе кающихся, преклонить колени перед Капетингом и попросить у него прощения за свое непослушание. Это публичное унижение гордых рыцарей имело значение манифеста. Более двадцати лет франкские колонии, королевство без короля, были самой анархичной из республик.

Людовик IX намеревался восстановить там понятие государства и дисциплины. В течение четырех лет своего пребывания он был истинным царем христианской Сирии, не имея титула. Культурное сообщество Капетинга и баронов Акры или Тира, его чувство долга и его абсолютная преданность, доведенная до точки самопожертвования, интересам Святой Земли, его доброта и вежливая твердость заставляли людей принимать его точку зрения, которые рисковали пострадать в своих личных интересах.

С территориальной точки зрения Людовик IX поставил франкскую Сирию в состояние обороны, восстанавливая или завершая с большой осторожностью укрепления основных городов, Сен-Жан-д’Акр, Кесарии, Яффо, Сидона. В княжестве Антиохия-Триполи он разрешил споры правящей семьи и освободил молодого принца Боэмунда VI, которого он сделал рыцарем и который с тех пор верно служил интересам короны Франции.

Он примирил Антиохийское княжество с Киликийским армянским царством, воссоздав тем самым ядро христианских сил на севере. Против официального ислама он, не колеблясь, заключил настоящий союз с великим мастером ассасинов, «Стариком Горы». Лидер ужасной секты первоначально пытался запугать Людовикa, угрожая ему убийством. Когда он понял, что такие процедуры не имели шансов на успех здесь и кто был королем Франции, он послал ему в знак дружбы «свою рубашку и свое кольцо», не говоря уже о хрустальном слоне, великолепных шахматах и чудесных ароматах. Людовик IX ответил, прислав «много драгоценностей, алых тканей, золотых чаш и серебряных кубков».

Наконец, Людовик по инициативе, полной смелости и показывающей, какое большое будущее он имел в виду, послал францисканца Рубрука к монголам, чтобы узнать о настроениях этого народа, чье вмешательство во франко-мусульманскую войну могло бы изменить весь ход событий.

Хотя в то время он был разочарован ответом, который дал ему путешественник, он, тем не менее, предчувствовал событие, которое пять лет спустя должно было потрясти Азию: разрушение Багдадского халифата этими самыми монголами, неожиданными союзниками Христианство 2 (1).

Когда Людовик IX, отозванный во Францию из-за смерти регента, его матери, отплыл из Сен-Жан-д’Акра 24 апреля 1254 года, он во всех областях, с точки зрения внутренней сплоченности, а также дипломатического положения страны, добился восстановления франкской Сирии, что не является одним из его наименьших претензий на наше восхищение.

25.

Эпилог. Французская анархия и падение Сен-Жан-д’Акра[1]

Восстановление, проведенное Сент-Луисом, почти не продолжалось после его отъезда. Его присутствие восстановило сплоченность, единство и государственность Франкской Сирии. Когда он ушел, она снова погрузилась в анархию и политическую или коммерческую борьбу. Город Сен-Жан-д’Акр, официальная столица страны, но который после изгнания имперцев был организован как автономная коммуна, был опустошен соперничеством генуэзской колонии и венецианской колонии, укрывшейся в его стены. Ссора на колокольне из-за владения церковью Сен-Сабас, расположенной между генуэзским и венецианским кварталами, послужила поводом для уличной войны между гражданами двух итальянских республик, войны, настоящим итогом которой была монополия на торговлю Леванта, и которая в конечном итоге распространилась от Сен-Жан-д’Акра на всю Франкскую Сирию, а затем на весь Средиземноморский бассейн.

Восстановление, проведенное Сент-Луисом, длилось недолго после его отъезда. Его присутствие вернуло франкской Сирии сплоченность, единство нации, государства. Когда он ушел, она снова погрузилась в анархию и политическую или коммерческую борьбу. Город Сен-Жан-д’Акр, официальная столица страны, который после изгнания имперцев был преобразован в автономный муниципалитет, был опустошен соперничеством генуэзской колонии и венецианской колонии, укрывшейся в его стенах.

Ссора на колокольне из-за владения церковью Сен-Сабас, расположенной между генуэзским кварталом и венецианским кварталом, послужил поводом для уличной войны между гражданами двух итальянских республик, войны, в которой монополия была реальная ставка торговли в Леванте, которая в конечном итоге распространилась от Сен-Жан-д’Акр на всю франкскую Сирию, а затем и на весь Средиземноморский бассейн. Начавшаяся в 1256 году, через два года после отъезда Сент-Людовика, «война Сен-Сабаса» привела к тому, что различные владения, составлявшие франкскую Сирию, встали на сторону той или иной стороны: на стороне венецианцев семья Ибелин, хозяйка Бейрута и Яффо, тамплиеров, Тевтонского ордена, пизанцев и провансальских купцов; на стороне генуэзцев Филипп де Монфор, лорд Тира, госпитальеры, каталонские купцы. Эта гражданская война на глазах хитрых мусульман достигла небывалой степени насилия. В Сен-Жан-д’Акре районы различных сторон ощетинились внутренними укреплениями, но которым противоборствующая сторона нанесла удар с помощью большого количества камнеметных машин. После двух лет борьбы Сен-Жан-д’Акр остался с венецианской партией, в то время как генуэзцы отошли в Тир под защитой Филиппа де Монфора, а франкская Сирия была разделена на две части (1258 г.). Военные действия достигли княжества Антиохия-Триполи, где принц Боэмунд VI встал на сторону венецианцев, а его вассал Бертран де Жибелет (Джебайль), чья семья имела генуэзское происхождение, естественно, придерживался генуэзцев. Во время столкновения под стенами Триполи Боэмунд был ранен и чуть не убит самим Бертраном (1258 г.). Несколько месяцев спустя, когда Бертран посещал свои виноградники, крестьянин убил его, чтобы подарить его голову Боэмунду.

Столько борьбы и драм, а также ненависти, оставшийся в дворах в конечном итоге ослабили эту несчастную страну накануне вторжения.

Во внешней политике франки разделились не меньше. В 1260 году монголы под командованием хана Персии Хулагу, внука Чингисхана, вторглись в мусульманскую Сирию, все города которой, Алеппо, Хама, Хомс и Дамаск, попали в их руки, а династия Саладинов исчезла. Поскольку они оказались в состоянии войны с мусульманскими державами и, более того, с их частью, в частности с одним из их генералов, знаменитым Китбука, исповедовавшим несторианское христианство, принц Антиохии-Триполи Боэмунд VI по соглашению с королем Армении Хетумом Великим, решительно объединяет свои и их силы. Он вошел с ними в Алеппо и Дамаск, нетронутые города, никогда не посещаемые франками, и помог вместе с Китбукой превратить несколько мечетей в Дамаске в церкви. Вход монголов в Алеппо состоялся 24 января 1260 г. и в Дамаск 1 марта того же года. Рене Груссе берет на себя смелость сослаться на свою монографию «Империю степей».

Но бароны Сен-Жан-д’Акр были далеки от принятия этой политики. Напуганные близостью монголов, они, не раздумывая, заключили против них пакт с защитниками ислама, с мамлюками Египта. Они позволили мамлюкам занять территорию франков, чтобы прибыть и атаковать монгольский оккупационный корпус, и во многом благодаря этому «благожелательному нейтралитету» лидеры мамлюков Кутуз и Бeйбарс смогли 3 сентября 1260 года сокрушить и убить Китбуку в битве при Энджалуде в Галилее.

Монголы были отброшены обратно в Персию, а мамлюки воссоединили мусульманскую Сирию с Египтом. Если бароны Акры рассчитывали на признание мамлюков, они были горько разочарованы. Лидер мамлюков Бeйбарс, который тем временем взошел на трон Каира после убийства своего предшественника, был не из тех, кто возносит клятвы. Поистине непропорциональная личность, этот тюрок из южнорусских степей с голубыми глазами, грозного роста, у которого, возможно, было немного крови в жилах, которая могла бы дать Ивана Грозного и Петра Великого.

Купленный, как и многие ему подобные, на крымских невольничьих рынках, удивительный авантюрист, однажды допущенный к мамлюкскому командованию, Бeйбарс дважды спас мамлюкский Египет, а вместе с ней и Ислам, сначала арестовав Сент-Луиса в Мансуре, а затем изгнав монголов из Сирии. Захватил трон Египта через серию убийств – жестокое убийство последнего представителя семьи Саладина; убийство по собственному желанию своего личного друга, своего предшественника, мамлюкского султана Кутузa Бeйбарcoм, когда-то взошедшего на престол, искупает эти преступления, в мгновение ока раскрывая себя как одного из первых государственных деятелей своего времени, свирепый и коварный зверь, но гениальный воин и несравненный администратор. Теперь против этого бесподобного противника – самого бога действия и победы – франкам придется защищаться. Завоевания Бeйбарса были подавляющими. 27 февраля 1265 года он взял Кесарию, 26 апреля Арсуф, 25 июля 1266 года крепость тамплиеров в Цфате, 7 марта 1268 года Яффо, 15 апреля место Бофорта, принадлежавшее тамплиерам. Во второй половине мая 1268 года он захватил Антиохию и ограничил Боэмундa VI графством Триполи. Объявление восьмого крестового похода во главе с Людовиком IX дало христианам некоторую надежду, но роковая экспедиция в Тунис и смерть святого короля завершили их разрушение (1270 г.). Ободренный Бeйбарс отнял у тамплиеров их замок Сафита, или Шастель-Блан (февраль 1271 г.), затем у госпитальеров, шаг за шагом, ограду за оградой, «неприступную» крепость Крак-де-Шевалье (15 марта – 8 апреля 1271). Казалось, что последние владения франков гибнут. Высадка в Сен-Жан-д’Акре 9 мая 1271 года принца Англии Эдуарда, будущего короля Эдуарда I, принесла им неожиданную передышку. Эдуард был одним из лучших политических умов своего времени, хорошим солдатом, хорошим дипломатом, серьезным христианином. Он освободил огнем и мечом и дипломатией Сен-Жан-д’Акр, возобновил драгоценный монгольский союз и внушил Бeйбарсу в то же время достаточное уважение к франкскому оружию и убежденность в том, что Европа не безразлична к своим колониям. 22 апреля 1272 года грозный султан предоставил христианам Сен-Жан-д’Акр перемирие на десять лет и десять месяцев. Франки воспользовались этой отсрочкой, чтобы возобновить свои ссоры. Королю Кипра Гуго III, который с 1269 г. стремился достичь минимального единства между ними, повиноваться было нельзя. В Бейруте наследница дома Ибели-нов потребовала от него «защиты» Бeйбарса. Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже систематически препятствовал всем его усилиям по восстановлению власти. Обескураженный, Гуго III, оставив этих людей, отчаявшихся потерять себя на произвол судьбы, удалился в свое прекрасное королевство Кипр (1276 г.). Именно тогда король Сицилии Карл Анжуйский потребовал корону Святой Земли, но вместо того, чтобы приехать сам, он ограничился тем, что послал представлять его в Сен-Жан-д’Акре его лейтенанта графа Марселя Роже де Сен-Северин, с ничтожной численностью войск. Правительство Сен-Северина при поддержке великого магистра храма Гийома де Божье могло хотя бы навести в стране минимум порядка. Его внезапно прервала драма «Сицилийская вечерня», которая, отозвав графа Марсельского в Италию, положила конец этой попытке анжуйского господства в Леванте (1282 г.). И снова началась анархия.

Гуго III король Кипра в 1267 году, назначен королем Иерусалима в 1269 году, умер в 1284 году.

До последнего часа гражданские войны опустошали эту несчастную страну. В графстве Триполи во время правления Боэмунда VII (1275–1287) произошло соперничество «римской партии», представленной принцессой-матерью Люси де Сеньи, и «партии жеребят», представленной Боэмундом VII.

Тамплиеры (которых мы встречаем во всех политических интригах) и главный вассал Боэмунда VII, Ги II де Жибелет или Джебайл, выступили против него, и была намечана гражданская война – самая нечестивая из всех, если задуматься. . до окружения страны мамлюками – завершившегося с 1278 по 1282 год уничтожением триполитанского рыцарства.

В январе 1282 г. Ги де Жибелет попытался по соглашению с тамплиерами внезапно захватить Триполи; именно он был пойман и доставлен к Боэмунду VII. Последний приказал бросить его живым в подвал, дверь которого была замурована и где он был оставлен умирать зверской смертью. Неистовство гражданской ненависти было таково, что эта дикая драма с восторгом была отмечена врагами дома Жибеле, а в Сен-Жан-д’Акре пизанцы устроили своего рода театрализованное представление, посвященное ее эпизодам.

В последний раз франки попытались сплотиться вокруг королевской власти, отдав «корону Иерусалима» – или то, что все еще называли этим именем – королю Кипра Генриху II. Большие торжества приветствовали прибытие Анри в Сен-Жан-д’Акр и его коронацию в Тире (15 августа 1286 г.), но этот молодой человек, страдающий эпилепсией и лишенный мужественности, был игрушкой его окружения и вскоре стал жертвой своих братьев. «Этот бедный киприот Людовик XVI», как его называет Йорга, не обладал ни одним из качеств лидера. В водах Сен-Жан-д’Акра Пизан и Женуа вели ожесточенные морские сражения (май 1287 г.). В Триполи после смерти Боэмунда VII (19 октября 1287 г.) население, отказавшись признать его сестру, образовало независимый муниципалитет. В любопытном манифесте буржуа Триполи провозгласили падение династии Боэмундов, перечислив свои недовольства ее тиранией и подтвердив свою волю управлять собой, «чтобы поддерживать каждого в своем праве и разуме», после чего они также поспешили заявить себя под протекторатом Генуи. Напрасно Великий Магистр Храма Гийом де Боже предупреждал этих гордых дипломатов, что времени для гражданских раздоров больше нет, что приближаются эскадроны мамлюков. Они небрежно ответили: «Не надо пугать этими слухами о войне!» Теперь там были мамлюки. В конце февраля 1289 года султан Калаун с сорока тысячами кавалерии и ста тысячами пехоты входил в Триполи.

20 апреля венецианцы и генуэзцы, чьи ссоры так сильно повлияли на ослабление старого графства, бросили французов на произвол судьбы и тайно погрузились на свои корабли со всем своим богатством.

Узнав об этом отступничестве, султан приказал начать штурм и принял командование. (26 апреля 1289 г.). Резня в «мамлюкском стиле» была ужасающей. «Жители, – пишет Абул Фида, – сбежали в сторону порта, но очень немногие смогли сесть на борт. Большинство мужчин были убиты, женщины и дети порабощены. Когда мы закончили убивать, мы сровняли город с землей. Рядом с городом находился островок, на котором стояла церковь Св. Фомы. Здесь укрылась огромная толпа. Мусульмане бросились в море верхом или поплыли к островку.

Всем мужчинам перерезали горло. Некоторое время спустя я пошел на этот островок и обнаружил, что он покрыт гниющими трупами. Оставаться там было невозможно из-за вони. От всего этого шумного населения торговцев, промышленных рабочих, врачей и школьников, гордости Леванта, не осталось ничего, кроме разложения этих трупов в течение нескольких месяцев, память о которых двадцать лет спустя все еще одерживала Абул Фида. Прискорбный, но слишком легко предсказуемый эпилог такой партийной страсти и политической слепоты.

* * *

Тем временем в Сен-Жан-д’Акр прибыл популярный итальянский крестовый поход, состоящий из паломников без военной подготовки или дисциплины, чье опасное рвение напоминало банды Петра Отшельника. Эти освобожденные и просвещенные толпы на закате крестовых походов принесут те же несчастья, что и вначале. В 1096 году им не удалось прервать священную войну из-за гнусной резни евреев, венгерских или греческих крестьян. Произошла резня того же порядка, что в 1291 году привела к последней катастрофе. Не без оснований ответственные лидеры коммуны Акры пытались успокоить ястребиное рвение народного крестового похода.

Не имея возможности конкурировать с мамлюками, паломники расселились по пригородам Акры и начали грабить и убивать безобидных мусульманских крестьян, которые несли свои товары на городской рынок. Затем, вернувшись в Акру, они организовали там «мусульманскую вечерню», устроив беспорядки на базаре и убив всех магометанских купцов, которых они там нашли. В своем преступном безумии они даже избивали в большом количествe сирийских христиан, которых по ошибке приняли за мусульман. Сирийские бароны были потрясены. Этой резней, совершенной в условиях режима перемирия, демагогия крестового похода нарушила публичный закон, переложила всю несправедливость на сторону христиан и дала мамлюкам возможность для ужасных репрессий. Действительно, султан аль-Ахраф Халил, который тем временем взошел на трон Египта, старался не упустить такую благоприятную возможность. В четверг 5 апреля 1291 года он начал осаду Сен-Жанд’Акра во главе 160 000 пехотинцев при поддержке 60 000 кавалерии и грозной «артиллерии» катапультов. Собрав вместе все христианские силы, франков из Сирии и Кипра, крестоносцев и новоприбывших паломников, итальянских моряков на причале, площадь Акре насчитывала из примерно тридцати пяти тысяч жителей четырнадцать тысяч пеших бойцов и восемьсот рыцарей или конных сержантов. Военные ордена, чья эгоистичная политика и ссоры в значительной степени привели к упадку франков, в решающий час оказались достойными своего происхождения. Этих мужчин можно было много в чем упрекнуть, но они благородно умели умирать. Ночью 15 апреля, пользуясь великолепным лунным светом, великий магистр храма Гийом де Боже и швейцарский рыцарь Оттон де Грансон, командующий войсками короля Англии, предприняли попытку вылазки в северном секторе, со стороны пляжа.

С тремя сотнями рыцарей они застали врасплох египетские аванпосты и достигли лагеря врага, но их лошади запутались в веревках палатки, был дан сигнал пробуждения, и они не могли, как они хотели, поджечь осадные машины. В том же апреле осажденные предприняли еще одну вылазку, но на этот раз темной ночью. В полночь все рыцарство в тишине собралось за воротами Сен-Антуан; но предупрежденные мамлюки были настороже.

В тот самый момент, когда по команде «по коням!» армия франков только что отозвалась эхом, весь мусульманский лагерь был освещен факелами, и десять тысяч мамлюков также были замечены едущими в седле. Рыцари вернулись в Акру под яростной атакой врага. На рассвете в пятницу, 18 мая, султан аль-Ашраф начал последний штурм. Сигнал подала большая батарея пушек. Мамлюки продвигались пешком глубокими колоннами, все затопляя. Проникнув между внешней и внутренней стеной, они одним прорывом заняли знаменитую башню Модит, откуда часть их устремилась к воротам Сен-Антуан. Именно на этой стороне было сосредоточено величайшее сопротивление. Маршал госпиталя Матье де Клермон на мгновение заставил врага отступить. Тамплиеры также выдержали штурм. Летописец их ордена, который был одним из героев этого ужасного дня, показывает нам их великого магистра Гийома де Божье, бегущего с дюжиной своих людей, чтобы остановить тысячи нападавших.

Проходя мимо, он встретил Великого Магистра Госпиталя, взял его с собой, и двое вместе пошли навстречу смерти: примирение в высший час – вскоре запечатанный кровью двух стариков – двух соперничающих орденов, которые были до тех пор разделяла стена ненависти. Эта горстка железных людей хотела закрыть путь между двумя ограждениями, за исключением внутреннего ограждения, вернуть себе башню Модит. Но перед растущими мусульманскими массами «ничего не стоило», два героя, казалось, «стучали в каменную стену». Ослепленные дымом греческого огня, они больше не могли видеть друг друга. Таким образом, в этих вихрях и струях пламени, посреди дождя арбалетных стрел, когда все остальные франки уступили, они, шаг за шагом, продолжали сопротивляться. Было три часа, когда великий мастер Храма получил смертельный удар. Cтрела арбалетa глубоко вошла в его подмышку. «Когда он почувствовал себя пораженным насмерть, он удалился, и было решено, что он убегает; некоторые крестоносцы из Сполето остановили его криком: «Боже, Господи, не оставляй нас, или город погибнет!» И он им ответил: «Я не убегаю, я мертв, смотрите удар!» И мы увидели, что стрела застряла на боку. Его последователи отнесли его в Храм, где он умер. У маршала Госпиталя Матье де Клермон не было такого красивого конца. Покрыв себя славой перед воротами Святого Антония, он на мгновение отдышался в доме-крепости Храма, который еще долгое время мог сопротивляться нападениям. Но как только он встретил останки Гийома де Боже, он вернулся в бой. «Он и его товарищи вырезали бесчисленное количество сарацинов, и в конце концов он был убит вместе со всей его семьей, как отважные рыцари и добрые христиане, и пусть Бог хранит их душу! Что касается Великого магистра Госпиталя Жана де Вилье, он был опасно ранен, но его семья могла вовремя спастись. В то время как мамлюки, несмотря на жертвы тамплиеров и госпитальеров, ворвались в город через ворота Сен-Антуан, Жан де Грайи, командующий французским контингентом, и Оттон де Грансон, командующий английским контингентом, долгое время защищали ворота Сен-Никола и башни Пон и в конечном итоге были разгромлены. Жан де Грайи был серьезно ранен, и Оттон де Грансон вернулся в порт вместе с оставшимися в живых. По крайней мере, Грансону удалось доставить Грейли, магистра Госпиталя, и других раненых из его свиты на борт венецианского судна, которое доставило их на Кипр. Но имеющихся лодок было недостаточно. Некоторые из них затонули под скоплениями людей, которые их перегружали. Патриарх Иерусалима Николас де Ханапес, доминиканец Реймской епархии, после того, как во время осады с восхитительным рвением поддержал храбрость христиан, нашел убежище на лодке; но, движимый благотворительностью, он не мог решиться отправиться в плавание и всегда приветствовал вновь прибывших, так что в конце концов лодка затонула.

Масса населения оставалась преданной ярости мамлюков. «Это было ужасно, – пишет тамплиер Тира, – женщины дворянского сословия и молодые девушки бежали по улицам с детьми на руках; обезумевшие и в слезах они побежали к порту. И когда сарацины встретили их, один взял мать, а другой – ребенка; иногда они доходили до драки из-за женщины, а затем соглашались, перерезая ей горло. В другом месте грудного ребенка забрали у матери и бросили под ноги лошадям. Остался только монастырь-крепость тамплиеров. Расположенная на берегу моря, с огромными стенами, это было возвышенное место. После смерти великого магистра маршал Храма Пьер де Севри и командующий Тибо Годен забаррикадировались там с последними выжившими, собрав у подножия стен все оставшиеся лодки. Все, кто мог найти убежище в этой крепости, мужчины, женщины и дети, нашли там спасение, а оттуда вместе с королем Генрихом II отправились на Кипр. «И когда все эти корабли отплыли, тамплиеры, оставшиеся в их крепости, приветствовали их громким криком и отвели корабли…» В течение нескольких дней крепость Храма отражала все атаки. Затем султан эль-Ашраф предложил тамплиерам почетную капитуляцию с разрешением уйти на Кипр. На этой основе было достигнуто соглашение. Уже сейчас великие султанские штандарты в знак перемирия были подняты на башне госпожи, а эмир с сотней мамлюков был допущен в крепость, чтобы возглавить погрузку христиан. Но в опьянении своим триумфом эти мамлюки покушались на честь франкских дам. За это возмущенные рыцари бросились на них, казнили, сбили султанский флаг и закрыли двери. И маршал Пьер де Севри приготовился к новой осаде. Замок с доведенными до отчаяния защитниками казался неприступным. Султан аль-Ашраф совершил уголовное преступление. Он снова предложил Пьеру де Севри почетную капитуляцию. Петр безрассудно положился на эти клятвы. Он отправился в аль-Ашраф с некоторыми из своих людей. Не успел султан удержать их в своей власти, как всех обезглавил. Тогда оставшиеся в крепости тамплиеры – раненые, больные, старики – решили сопротивляться до самой смерти.

Султану пришлось повторить осаду в третий раз, используя мины. Фундамент был подорван, целые участки стены рухнули, тамплиеры все еще сопротивлялись. 28 мая, когда брешь была достаточно широкой, эль-Ахраф начал последний штурм, но под тяжестью мамлюкских масс опоры стен ослабли, и все здание рухнуло, погребая под обломками последних тамплиеров и штурмовавших мамлюков.

В «Иерусалимском храме» были похоронены две тысячи турецких трупов.

Остальные христианские места сдались без боя: Тир в мае, Сидон в июле, Тортоса в августе того же года. До 1303 года тамплиеры удерживали остров Руад напротив Тортоса.

* * *

Именно у островка Руад шесть веков спустя – в 1914 году – «франки» должны были вновь закрепиться в Сирии, чтобы оттуда, четыре года спустя, освободить Триполи, Бейрут и Тир, городa Раймундa Сен-Жильскoго, города Жана д’Иблена, города Филиппа де Монфора. Что касается Иерусалима, он должен был быть «повторно оккупирован» 9 декабря 1917 года потомками короля Ричарда по приказу маршала Алленби.

26.

Крестовые походы и арабо-мусульманский Восток

В последние годы XI века на Халифат обрушились новые завоеватели, на этот раз пришедшие с северо-запада, – крестоносцы[1]. Под общим наименованием «Крестовые походы» подразумеваются военно-колонизационные вторжения европейцев в страны Ближнего Востока – Палестину, Сирию и Египет, происходившие с 1096 по 1270 год.

К началу Крестовых походов на Ближнем Востоке действовали три соперничавшие между собой силы: султанат Великих Сельджукидов, султанат Сельджуков Рума в Анатолии и военный вазират в Египте, который управлял страной от имени утратившего власть фатимидского халифа.

Между ними находилась Сирия, которую, казалось, легко было завоевать благодаря нестабильной политической ситуации. Когда весной 1097 года крестоносцы вторглись в Сирию, она была раздроблена на отдельные города и области, находившиеся под управлением недальновидных, лишенных политического опыта, часто хищных и безответственных эмиров, которые не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления пришельцам.

За этими мелкими правителями стояли две крупные державы: Великий Сельджукский султанат и фатимидский Египет, находившиеся в состоянии упадка и неспособные оказать Сирии сколько-нибудь существенную помощь. Каждая из противостоявших друг другу сил имела в Сирии своих союзников-клиентов среди плохо управляемых и часто бесчинствовавших бедуинских племен, но контролировать положение в стране фактически не могла. К тому же раздираемый внутренними противоречиями фатимидский Египет к этому времени в значительной степени утратил к Сирии интерес.

Первым крупным городом, захваченным крестоносцами на пути в Сирию, была Эдесса, в которой один из руководителей похода Балдуин весной 1097 года основал графство Эдесса. В том же году, продвигаясь далее, крестоносцы постепенно овладели большей частью раздираемых внутренними смутами и междоусобицей Палестины и Сирии. Не только христиане, но и многие мусульманские сектанты ненавидели сельджукских правителей больше, чем «франков», и охотно сотрудничали с крестоносцами. Египетские Фатимиды также готовы были прийти к соглашению с «франками», так как считали их менее опасными соперниками, чем сельджуков.

Однако многие сирийские города оказывали вторгнувшемуся войску упорное сопротивление. Так, крестоносцы в течение года осаждали Антиохию, и захватить этот город-крепость им удалось только благодаря измене начальника гарнизона; при этом взятие Антиохии сопровождалось страшным мусульманским погромом. В результате возникло второе владение крестоносцев – княжество Антиохия во главе с Боэмундом Тарентским.

Только весной 1099 года крестоносцы после ожесточенного штурма сумели овладеть Иерусалимом и изгнать из города фатимидский гарнизон, состоявший из арабов и суданцев. За этим последовала страшная резня, в которой погибло множество мусульман и евреев. Крестоносцы не щадили ни женщин, ни детей. Их фанатизм и жестокость были внове для исламского Востока, где в это время сравнительно мирно уживались различные конфессии. Эти события произвели на современников большое впечатление. Арабский историк Ибн аль-Асир (1160–1234) описывает прибытие первых беженцев из Иерусалима в Багдад и их страшные рассказы о судьбе горожан.

Так возникло Иерусалимское королевство во главе с Готфридом Бульонским, включавшее Палестину и южную часть Сирии. От него формально зависели три вассальные государства: княжество Антиохия, графство Эдесса и возникшее позднее графство Триполи во главе с Раймундом Тулузским. К 1124 году в руках крестоносцев оказалось все побережье Палестины и Сирии. Особенно далеко в глубь сирийско-палестинской территории они не проникали, снабжение их войска шло морем через средиземноморские порты. Алеппо, Хама, Химс и Дамаск оставались в руках мусульман, причем между их правителями, мелкими эмирами, шли непрерывные распри.

Исламский мир откликнулся на вторжение крестоносцев далеко не сразу. Жители Сирии и Палестины не понимали, для чего на их земли пришли завоеватели, считали их союзниками византийцев и именовали «франками», а иногда и просто «румийцами», то есть считали их одной из вспомогательных частей императорской армии. Тюркские князьки Сирии готовы были вступить с ними в политические игры, как они это делали в прошлом с византийскими императорами, а правители Алеппо и Дамаска заключали с пришельцами различные соглашения.

Иную позицию по отношению к крестоносцам и сирийским эмирам заняли исмаилиты. Хаос в Сирии в канун Первого крестового похода и отсутствие стабильности в стране после образования франкских государств благоприятствовали исмаилитской пропаганде, и число их сторонников росло. При терпимом отношении и даже покровительстве Ридвана исмаилиты сделали Алеппо своей базой, а после смерти Ридвана в 1113 году, когда их деятельность в Алеппо была запрещена, – перебрались в Дамаск под покровительство эмира Тугтегина. Преемник Тугтегина – Бури – обрушился на исмаилитов с жестокими репрессиями, многие тысячи из них были убиты. Тогда они перебрались в недоступную горную область Джабаль Бахра в прибрежной гряде Северной Сирии и соорудили в горах крепость, откуда нападали на суннитских эмиров Сирии, а к крестоносцам большого интереса не проявляли. Особую неприязнь исмаилиты испытывали к правителям Мосула – суннитской династии Зангидов, ненавидевшей и жестоко преследовавшей шиитских экстремистов.

Пребывание крестоносцев на Ближнем Востоке привело к обогащению участвовавшего в походах европейского дворянского сословия: поселившись в захваченных городах и укрепив их мощными крепостями, несколько тысяч рыцарей захватили большие земельные владения, жителей которых они жестоко эксплуатировали, облагая высокими налогами. Купечество, в первую очередь итальянское, обосновалось на побережье в укрепленных городах, организованных по типу итальянских городов-коммун и пользовавшихся сходными с ними привилегиями. Генуэзцы и венецианцы главенствовали в торговле не только с Сирией и Палестиной, но и с другими странами Востока, оттеснив на второе место византийских и мусульманских купцов. Значительные земельные владения получило западное католическое духовенство. В Сирии и Палестине оседали европейские паломники из числа крестьян и горожан, равно как и авантюристы разных сортов, прибывавшие на Восток с целью обогащения. Обосновавшиеся в стране европейцы часто брали себе в жены местных христианок и принявших христианство мусульманок, усваивали местные обычаи и ассимилировались в культурном и языковом отношении. Местные жители-горожане в большом числе переходили в христианство, в то время как сельское население, как правило, оставалось мусульманским и оказывалось в таком же положении, в каком некогда были проживавшие здесь немусульмане. В отличие от греко-византийского государства завоеванные крестоносцами земли получили наименование «Латинская империя».

Борьбу с крестоносцами на раннем этапе начали находившиеся на службе у сельджуков тюркские военачальники из рода Зангидов. В 1127 году султан назначил одного из своих тюркских эмиров, в прошлом охранника и наставника двух его сыновей (атабега) Имад ад-Дина Занги (1127–1147), правителем Мосула. Деятельный и предприимчивый Имад ад-Дин сумел не только прочно обосноваться в Мосуле, но и распространить свою власть на города Нисибин, Харран, а в 1128 году сумел захватить и Алеппо. В результате под его началом образовалось довольно большое княжество, охватывавшее значительную часть Месопотамии и Сирии. Поскольку Алеппо также вошло в его эмират, соперничество из-за этого важного города между соседними мелкими князьками прекратилось. Теперь перед Имад ад-Дином Занги встала задача установить контроль и над Дамаском, переходившим, как прежде Алеппо, из рук в руки. Таким образом, расширение владений Занги невольно вовлекло его в дела Сирии, Ирака и вообще владений Великого Сельджукского султаната, чем он и был занят почти двадцать лет. Сами по себе взаимоотношения с крестоносцами занимали его во вторую очередь.

Первую попытку овладеть Дамаском, где в это время правила атабегская династия Буридов (1104–1146), Занги предпринял в 1130 году, когда пригласил эмира Бури принять участие в совместном джихаде против крестоносцев. Получив отказ, он удовольствовался тем, что предательским образом овладел Хамой, где у власти стоял один из сыновей Бури. В последующие четыре года он всецело был занят делами на востоке и на Дамаск не посягал.

Через несколько лет ситуация в Дамаске вновь показалась Занги благоприятной для осуществления его планов. В 1132 году Бури был убит одним из ассасинов, и его сын и преемник Исмаил, столкнувшись в городе со все возраставшей враждебностью жителей, запросил у Занги помощи. Но когда в 1135 году Занги прибыл с войском к стенам Дамаска, Исмаил по наущению собственной матери был убит, и место эмира занял его брат – Шихаб ад-Дин Махмуд. Атабег Махмуда Унур возглавил успешное сопротивление мосульскому войску, и только приказ халифа о возвращении Занги в Мосул дал возможность честолюбивому военачальнику сохранить лицо в проигранной кампании.

Однако неудача не поколебала Занги в его намерениях. В 1135 году он напал на Химс, находившийся под властью Буридов, но и на этот раз атабег Унур сумел отразить нападение. Занги удалось лишь захватить важную крепость крестоносцев Барин (франкский Монтферран), лежавшую на пути из Триполи в Хаму.

В 1138 году Занги овладел Химсом, женившись на вдове Бури и получив город в качестве приданого. В следующем году в результате дворцового заговора был убит правитель Дамаска Шихаб ад-Дин Махмуд, и Занги, побуждаемый женой, двинулся на Дамаск. Оборону города возглавил все тот же атабег Унур. Осада продолжалась полгода, и в конце концов Унуру пришлось обратиться за помощью к королю Иерусалимскому, после чего Занги уже в который раз вынужден был отступить и вернуться в Мосул. Ему удалось лишь захватить город Балабакк в плодородной долине Бекаа. Правителем города Занги назначил одного из своих курдских помощников – Наджм ад-Дина Аййуба, и с этого времени началось возвышение династии Аййубидов, призванной сыграть в истории Ближнего Востока важную роль.

Как мы уже говорили, многие эмиры, правители мелких сирийских княжеств, часто, исходя из своих личных интересов, вступали в союзнические отношения с главами крестоносных государств. В свою очередь, враждовавшие между собой правители княжеств также охотно шли на различного рода соглашения с «неверными». Занги не составлял в этом отношении исключения. Он поддерживал хорошие, почти союзнические отношения с нормандскими правителями Антиохии против их общего врага – графства Триполи, которое, в свою очередь, было в союзе с Византией и иерусалимскими королями.

Политическим успехам Занги сильно поспособствовала смерть в 1144 году его заклятого врага, правителя Хисн Кайфы (города на Тигре к северу от Мосула), потомка вождя огузского племени догер Артука – Давуда ибн Сокмана, сын которого Кара-Арслан вел переговоры с герцогом Эдессы, добиваясь его помощи в своих завоевательных планах. Воспользовавшись тем, что герцог со своей армией покинул город и двинулся для поддержки Кара-Арслана на запад, Занги в 1144 году захватил Эдессу. Это была первая победа мусульман над франками, и Занги сразу же обрел репутацию борца за ислам. Формальное признание его заслуг выразилось в том, что халиф пожаловал ему титул «зайн аль-ислам» («украшение ислама») и «насир амир аль-муминин» («помощник эмира правоверных»).

В 1146 году Занги был убит франкским рабом, а его владения поделены между его старшим сыном Сайф ад-Дином Гази I (1146–1149), получившим Мосул и Джазиру, и младшим Нур ад-Дином (1146–1174), который обосновался в Алеппо. Теперь Нур ад-Дин имел возможность сосредоточить все свое внимание на Сирии и войне с франками, чего не мог сделать его отец, которого постоянно отвлекали дела на востоке. Вместе с тем с утратой Мосула Нур ад-Дин, в отличие от Занги, более не мог извлекать доход из восточных провинций, что сократило его военные и экономические ресурсы.

Армия Hyp ад-Дина по своей структуре мало чем отличалась от войска Занги, а позднее – от войска Саладина. Некоторыми чертами она напоминала армии феодальной Европы. Она представляла собой ополчение из отрядов, ежегодно создававшихся заново на время летней кампании и распускавшихся в зимнее время. Ударной ее частью были «аскары» – более или менее постоянные кавалерийские части, личная охрана правителя, состоявшая как из свободных воинов, так и мамлюков. Тюркский мамлюкский элемент в этих отрядах уравновешивался рекрутировавшимися курдскими воинами. Были также арабские и туркменские части, игравшие вспомогательную роль.

К концу своего правления Hyp ад-Дин имел три тысячи воинов в своей «аскарии». Когда он готовился к походу, его армия увеличивалась за счет ополчений провинциальных правителей. Например, дядя Саладина Асад ад-Дин Ширкух, курдский правитель города Химса, имел пятьсот аскаров, присоединявшихся к армии Hyp ад-Дина по первому его требованию. Эмиры содержали своих аскаров за счет доходов с поместий (икта). Полевая армия могла получать пополнение также за счет «аджнад» – второстепенных кавалерийских отрядов, рекрутировавшихся в каждом городе из местной милиции, вооруженных пиками и мечами, в отличие от аскаров, вооруженных луками. Пехота играла лишь вспомогательную роль во время осады городов, когда нужны были умельцы, чтобы оперировать осадными машинами, подводить мины к укреплениям и бросать зажигательные снаряды, так называемый «греческий огонь».

В первое время власть Hyp ад-Дина над бывшими владениями Занги в Сирии была под угрозой. Побуждаемые христианами Эдессы, крестоносцы попытались отбить город обратно. Однако Hyp ад-Дин нанес поражение франкскому войску. Его военные действия сопровождались жестокими погромами, во время которых были убиты тысячи людей. Воспользовавшись занятостью Нур ад-Дина в войне из-за Эдессы, правитель Дамаска Унур попытался вернуть под свою власть центральные районы Сирии и заставить Наджм ад-Дина Аййуба покинуть Балабакк. Однако возникший конфликт в 1147 году разрешился примирением и был закреплен династийным браком.

Захват Нур ад-Дином важнейшего крестоносного княжества Эдессы поверг в уныние правителей христианских государств Палестины и Сирии. Иерусалимский король обратился к папе с просьбой призвать на помощь против мусульман новых рыцарей из Европы. Во главе Второго крестового похода (1147–1149) стали французский король Людовик VII и германский император Конрад III. В 1148 году в Иерусалиме собрание крестоносных князей прибывшего войска приняло решение напасть на Дамаск. Это была нелепая акция, продиктованная желанием заполучить богатые трофеи. К этому времени Иерусалим и Дамаск мирно сосуществовали, а с 1139 года, когда Занги стал угрожать правителю Дамаска Унуру, даже установили союзные отношения. Угроза со стороны крестоносцев вынудила Унура обратиться за помощью к Нур ад-Дину, и крестоносцам пришлось, с приближением войска Нур ад-Дина, снять осаду города, а вожди крестоносцев Людовик VII и Конрад III, потеряв большую часть своей армии, бесславно вернулись в Европу.

Неудачный Крестовый поход выявил значение Дамаска в качестве ключевого города, обладание которым давало возможность держать под контролем большую часть Сирии. В 1149 году армия Нур ад-Дина, усиленная пришедшим ему на помощь отрядом из Дамаска, одержала победу при Инабе – крепости, входившей в состав княжества Антиохия. Правитель Антиохии Раймонд из Пуатье был убит в сражении. Захватив его владения, Нур ад-Дин символически искупался в Средиземном море. Отныне новый борец за дело ислама угрожал самому существованию франкских приморских государств. Правда, в 1143 году франки сумели одержать несколько побед, в частности король Балдуин III захватил важный город на подступах к Египту – Аскалон, но это уже не могло сыграть существенной роли и лишь привело к тому, что Дамаск оказался между двумя борющимися силами: крестоносцами и армией Hyp ад-Дина. Жители Дамаска не без основания боялись крестоносцев и предпочитали, чтобы город оказался в руках Hyp ад-Дина. Судьба Дамаска решилась после смерти Унура в 1149 году. Последний правитель города Муджир ад-Дин Увак пытался на протяжении пяти лет сохранять власть над городом, несмотря на недовольство жителей. Однако в 1154 году армия Hyp ад-Дина осадила город, и через несколько месяцев Hyp ад-Дин овладел Дамаском.

Таким образом, Hyp ад-Дин объединил под своей властью всю находившуюся в руках мусульман Сирию, и его престиж в исламском мире неизмеримо возрос. Он снискал себе славу почти идеального правителя и борца за дело ислама. И в Дамаске, и в Алеппо он всячески способствовал процветанию богословия, создавал религиозные школы, ремонтировал мечети, пострадавшие во время войн, и опекал суфийские братства.

После взятия Эдессы халиф аль-Муктафи присвоил Hyp ад-Дину титул «аль-малик аль-мансур» («победоносный царь»). Обычно именуемый всего лишь эмиром, как лицо, состоявшее в подчинении сельджукскому султану, Hyp ад-Дин стал также именоваться «аль-малик аль-адил» («справедливый царь»). Использование титула «малик» («царь») прежде было исключительной прерогативой сельджукских правителей, но теперь этот титул получил широкое распространение среди провинциальных правителей. Позднее его стали употреблять члены династии Аййубидов и мамлюкские султаны. В период правления Нур ад-Дина прежние сирийские городские институты пришли в упадок. Имевший в прошлом гражданскую и военную власть глава городской администрации раис, опиравшийся на «ахдас» (городскую милицию), уступил место начальнику полиции («сахиб аш-шурта») с ограниченными полномочиями. Право посещать правителя с жалобой на действия администрации было древнейшим обычаем в исламских странах. Нур ад-Дин возродил этот обычай и создал сперва в Алеппо, а затем и в Дамаске «Дворцы справедливости» («Дар аль-адл»), куда он отправлялся два раза в неделю и где заседал вместе с мусульманскими юристами и судьями, творя суд в соответствии с законами шариата.

Захват Балдуином III в 1143 году Аскалона ознаменовал поворот политики крестоносцев в сторону Египта. Попытки прибрать к рукам эту богатейшую провинцию Средиземноморья после смерти Балдуина III в 1163 году продолжил его брат и преемник, правитель Яффы и Аскалона Амальрик I (1163–1174). Опасавшиеся дальнейшего продвижения завоевателей вглубь страны, ослабевшие фатимидские правители обязались выплачивать крестоносцам дань.

В середине XII века Фатимидское государство переживало кризис, равного которому не было на протяжении всей его истории. Фатимидский халиф утратил не только авторитет, но и вообще какую-либо реальную власть в государстве, которое оказалось всецело в руках вазиров, сменявших друг друга в результате придворных заговоров и даже прямых убийств. Последний совершеннолетний халиф аль-Хафиз умер в 1149 году, его преемниками последовательно были аз-Зафир (1149–1154), которому в момент вступления на престол было шестнадцать лет, четырехлетний аль-Фаиз (1154 –1160) и девятилетний аль-Адид (1160–1171).

В 1149 году вазират захватил правитель Александрии курд Ибн ас-Салар, который через четыре года был убит своим пасынком Аббасом, занявшим пост вазира. Сын Аббаса убил халифа аз-Зафира и возвел на престол аль-Фаиза, но и сам был убит в результате заговора других претендентов на пост вазира, а в 1161 году его участь разделил и новый, сменивший его вазир. Такая неустойчивость политической власти сделала падение фатимидского режима неизбежным. В 1163 году правитель Верхнего Египта Шавар прибыл со своими сторонниками в Каир, сверг очередного вазира, но через несколько месяцев и сам был свергнут и бежал в Сирию, чтобы испросить помощи у формально находившегося на службе у Сельджукидов Hyp ад-Дина. Это была уже прямая государственная измена.

Воспользовавшись междоусобицей в Египте, новый иерусалимский король Амальрик I в 1163 году вторгся в страну и подошел к Каиру. Однако защитники города разрушили плотину и затопили значительную часть Нижнего Египта, что вынудило войско франков отступить.

Арабские источники утверждают, что Hyp ад-Дин сперва не собирался вмешиваться в египетские дела. Он воздерживался от каких-либо враждебных действий против франкских королей, придерживался перемирия, заключенного с Балдуином III, и даже продолжал выплачивать королю дань, как это делали его предшественники в Дамаске. Однако вторжение Амальрика в Египет заставило его действовать более активно. Побуждаемый своим честолюбивым вассалом курдом Ширкухом, рассчитывавшим стать правителем завоеванной области, Hyp ад-Дин решил ответить на просьбу Шавара и в 1164 году отправил в Египет отряд во главе с Ширкухом, которого сопровождал его племянник, впоследствии знаменитый Салах ад-Дин аль-Аййуб (в европейской транскрипции Саладин).

Эмир Ширкух изгнал из Египта франков, вступил в Каир и был восторженно встречен жителями города, а Шавар – восстановлен в должности вазира. С франками Ширкух заключил перемирие на условии вывода войск из страны обеими сторонами. Вскоре это перемирие было нарушено Амальриком, и Ширкух оказался вынужденным вновь ввести в Каир свою армию. Опасаясь, что его власть будет ограничена курдским военачальником, и желая избежать уплаты обещанного Нур ад-Дину за помощь налога, Шавар затеял двойную игру, стараясь не терять связи с обеими враждующими сторонами.

Между тем, побуждаемый своим рыцарским окружением, Амальрик в 1167 году снова предпринял поход в Египет, чтобы окончательно овладеть страной. Шавар попытался вступить с франками в переговоры, но последний фатимидский халиф, молодой аль-Адид, настоял на том, чтобы действовать более решительно. Он вновь обратился за помощью к Нур ад-Дину и Ширкуху. В это время вторгнувшаяся в страну армия франков подошла к селению Бильбайс, расположенному в непосредственной близости от Каира, и после трехдневной осады им овладела. Учинив в селении страшный погром, во время которого погибло множество мусульман и христиан-коптов, франки двинулись на Каир. Однако подоспевший с войском Ширкух сумел отбросить потрепанное и обескровленное за время боев войско Амальрика. Аль-Адид, не забывший об изменническом поведении Шавара, воспользовался моментом и приказал схватить его и казнить. Ширкух был назначен вазиром, но уже через несколько недель неожиданно умер, и вазират вкупе с почетными званиями «султан» и «альмалик ан-насир», которые обычно давались фатимидским вазирам, перешел к его племяннику Салах ад-Дину (Саладину).

27.

Сельджуки

С древнейших времен воинственные тюркские племена вели кочевой образ жизни и занимались скотоводством на огромных степных просторах от устья Дуная и до Алтая. [1 ]Подобно тому как это было в VI–VII веках у бедуинов Аравийского полуострова, со второй половины X века у тюркских кочевников начался процесс разложения родоплеменного строя и стала выделяться военно-феодальная знать, мечтавшая о расширении своих владений. Примерно в это же время тюркские кочевники восприняли ислам и тем самым получили мотивацию для новых завоеваний. Начали складываться объединения тюркских племен, обитавших в степных районах Средней Азии. Одно из таких племенных объединений, возглавляемое династией Караханидов, воспользовалось упадком государства Саманидов и в 992 году захватило Бухару и прилегающие районы Средней Азии.

В середине X века к северу от Каспийского и Аральского морей в Северо-Западном Иране появилось другое объединение тюркских племен, именуемое огузами. Его возглавляло семейство Сельджука. Впоследствии имя династии – Сельджуки или Сельджукиды – распространилось на все объединенные ею племена. Сельджукские племена стали просачиваться в области исламского мира, прежде всего в Хорезм и Мавераннахр. Главной целью сельджукской знати стало распространение своей власти на оседлое земледельческое население соседних областей. Расширению экспансии тюркских племен косвенно способствовали иранские саманидские правители. Еще в середине X века при дворе Саманидов видную роль играл военачальник саманид-ского войска в Хорасане Алп-Тегин, возглавлявший придворную тюркскую гвардию гуламов. Рост его влияния при слабеющих правителях и попытки вмешиваться в придворные интриги стали причиной опалы Алп-Тегина, и он вынужден был уйти со своими гуламами в Газну (Восточный Афганистан), где основал независимое княжество.

Алп-Тегин правил в Газне полтора десятилетия, после чего к власти пришел другой гуламский лидер, Себюк-Теги. Формально оставаясь наместником Саманидов, Себюк-Тегин, как и его предшественник, фактически был полным хозяином в своих владениях и считается основателем династии Газневидов. Возвышение этой династии и выход ее на мировую арену связаны с именем сына Себюк-Тегина, знаменитого султана Махмуда Газневи. Воспользовавшись тем, что находившемуся в состоянии политической неустойчивости государству Саманидов был нанесен удар Караханидами, Махмуд Газневи захватил земли Саманидов к югу и западу от Амударьи. В 1017 году он завоевал Хорасан, а в 1029 году – иранские владения Бувайхидов: Рей, Казвин, Хамадан и Исфахан. На севере он установил границу с владениями своих соперников Караханидов по Амударье и овладел Хорезмом. Империя Махмуда ко времени его смерти представляла собой обширное государство, равное по своему могуществу Аббасидскому халифату в период его расцвета. Однако государство Махмуда Газневи стало могущественным главным образом благодаря личности самого султана, а при его сыне Масуде империя начала приходить в упадок, и вскоре тюрки-сельджуки, воспользовавшись этим, нанесли Газневидам сокрушительный удар.

Во главе Сельджукидов стояли два внука Сельджука – Чагры-бек и Тогрыл-бек. В 1038 году Сельджукиды овладели Северным Хорасаном, и Чагры-бек был провозглашен султаном в Мерве, а Тогрыл-бек (1038–1063) в Нишапуре. Масуд пытался сопротивляться Сельджукидам, но в 1040 году его войско было разгромлено под Мервом. Газневиды утратили Хорасан, а на протяжении следующего десятилетия (1040–1050) в руки Сельджукидов перешел весь Иран.

Теперь наступила очередь Ирака. Провозгласив себя защитником суннизма и врагом шиитов Бувайхидов, узурпировавших власть в Халифате, Тогрыл-бек I двинулся на Багдад. В 1055 году он без большого труда изгнал из города небольшой бувайхидский гарнизон и вынудил безвластного халифа аль-Каима (1031–1075) объявить его «султаном и царем Востока и Запада», в знак чего тот возложил на него двурогую корону и перепоясал его двумя мечами. Халифу Тогрыл-бек I, как и прежде Бувайхиды, оставил лишь призрачную духовную власть. Так родилась империя Великих Сельджуков.

Ревностные сунниты Сельджукиды оказывали халифу все положенные знаки внешнего почтения. Тогрыл-бек I лично прибыл в Багдад для получения инвеституры, простерся ниц и облобызал землю перед халифом аль-Каимом, но при этом всю полноту власти в государстве сосредоточил в своих руках. В 1059 году бывший бувайхидский военачальник Арслан аль-Басасири предпринял попытку вернуть власть в Багдаде старой династии, для чего даже попытался заручиться поддержкой Фатимидов. Но Тогрыл-бек I действовал решительно. Он прибыл с войском в Багдад, разбил отряд аль-Басасири, казнил его и восстановил власть Сельджукидов.

Завоевания Сельджукидов продолжались и при Алп-Арслане, втором султане государства Сельджукидов (1063–1072), – племяннике Тогрыла-бека I и сыне Чагры-бека. При нем в состав государства вошли весь Иран, Ирак и Закавказье (Армения, Азербайджан и Восточная Грузия), а также значительная часть Малой Азии. С 1064 года первые тюркские отряды начали проникать и в Сирию. Первоначально они действовали в качестве союзников или вспомогательных войск соперничавших между собой местных бедуинских эмиров. В 1071 году фатимидский военачальник Бадр аль-Джамали, в то время правитель Акры, пригласил одного из тюркских предводителей, некоего Атсыза, для того, чтобы он воспрепятствовал набегам на его владения в Сирии бесчинствовавших бедуинских племен. Однако Атсыз решил действовать в своих интересах и захватил всю Палестину с Иерусалимом.

А когда обеспокоенные его притязаниями Фатимиды предприняли попытку отобрать у него захваченные земли, Алп-Арслан, желавший воспрепятствовать фатимидскому проникновению в Сирию, объявил шиитско-исмаилитской династии Фатимидов «священную войну» и в свою очередь вторгся с войском в страну. Он без большого труда занял Алеппо, но вынужден был прекратить дальнейшее наступление и двинуть свое войско на северо-восток, дабы отвратить угрозу от своих тылов со стороны византийского императора Романа Диогена.

С уходом войска Алп-Арслана Атсыз продолжал в Сирии свои завоевания. В 1076 году он овладел Дамаском, а в следующем году сделал попытку вторгнуться в Египет, но был отброшен Бадром аль-Джамали. Опасаясь наступления фатимидского войска, Атсыз обратился за помощью к новому султану Великих Сельджуков, сыну Алп-Арслана – Малик-Шаху (1072–1092). Малик-Шах охотно откликнулся на призыв и отправил в помощь Атсызу большой отряд во главе со своим братом Тутушем, разрешив тому стать эмиром земель, которые он сумеет захватить. В результате почти вся Сирия, управляемая Тутушем из Дамаска, перешла в руки сельджуков, а под фатимидским контролем осталась лишь узкая прибрежная полоса с Акрой и Тиром. В 1095 году Тутуш погиб в борьбе за пост главы сельджукского султаната, и его владения поделили тюркские эмиры.

На территорию Византии тюрки стали проникать еще при Махмуде Газневи. Алп-Арслан решил поддержать движение тюрков-огузов на Запад. Покинув Сирию, он быстро перегруппировал свои отряды и направил их к византийской границе. В 1071 году состоялось грандиозное сражение при Манзикерте. Армия Романа Диогена потерпела поражение, а сам византийский император попал в плен.

В результате византийские пограничные укрепления были прорваны, и тюрки непрерывным потоком устремились в Малую Азию, заселяя Анатолию и превращая обширные захваченные районы в пастбища.

Сельджукские завоевания осуществлялись тюркскими племенами, составлявшими во время прихода династии к власти ее главную опору и мечтавшими лишь о расширении районов кочевого земледелия. Это создавало трудности для возникающей империи, чье экономическое положение зависело от процветания оседлого земледелия, а в городах – ремесла и торговли. Поэтому, когда власть династии Сельджукидов укрепилась, они стали рассматривать кочевников как серьезную угрозу для стабильности создаваемого ими государства. Учитывая это, Алп-Арслан, под предлогом необходимости защиты границ, приказал переселить большую часть обеспечивших приход династии к власти кочевников в окраинные районы. Этим актом он как бы окончательно порывал с традициями тюрок-завоевателей и превращал государственное образование в могущественную империю.

Победа Сельджуков при Манзикерте открыла путь тюркизации Малой Азии. Лидерство среди вторгнувшихся в Анатолию тюрок захватил один из эмиров – Сулайман (1077–1086). В результате на территории Анатолии образовалось фактически независимое государство Сельджуков Рума, то есть области, некогда входившей в состав Римской империи. Подобно главе Великого Сельджукского государства, Сулайман также присвоил себе титул «султан». Сперва он основал свою столицу в Изнике (византийская Никея), подальше от владений Великих Сельджуков на востоке, а после утраты города в войне с Византией перенес столицу в Конью. Так кроме Великого Сельджукского султаната в Анатолии образовалось еще одно тюркское государство.

Сельджукиды Рума никогда не ставили перед собой задачи сокрушить Византию. Их политическим идеалом было сохранение в Анатолии дуализма, и они четко различали исламские владения (Дар аль-ислам) и христианские земли (Дар аль-харб), которым надлежало оставаться под властью византийского императора. Главным своим противником они считали султанов Великих Сельджуков. Поэтому, когда завоевания сельджуков встретили противодействие со стороны энергичного византийского императора Алексея Комнина (1081 –1118), сумевшего вернуть Византии большую часть утраченных владений в Западной Анатолии, Сулайман охотно заключил с императором соглашение о мире, обратил свой взор на восток и попытался отобрать северную часть Сирии между Антиохией и Алеппо у Великих Сельджуков.

Разразилась война между двумя родственными тюркскими государствами. В 1086 году Сулайман потерпел поражение от сельджукского военачальника Тутуша и был убит. Однако государство Сельджуков Рума просуществовало после этого еще 120 лет, пока не было окончательно уничтожено монголами. При Тогрыл-беке I, его племяннике Алп-Арслане и особенно при сыне Алп-Арслана – Малик-Шахе сельджукское государство достигло высшей политической мощи.

Владения Великих Сельджуков включали огромную территорию от реки Амударьи и границ Индии на востоке и до Северной Сирии на западе. Малик-Шах сделал своей столицей Исфахан. Он держал здесь подобающий правителю великого государства пышный двор, установил строгий церемониал и ввел придворные должности. Сельджукская верхушка довольно быстро восприняла образ жизни образованной части находящегося под ее господством арабо-иранского общества. Эта культурная ассимиляция нашла свое выражение в самом имени третьего сельджукского султана. В отличие от своих двух предшественников, он не пожелал носить тюркское имя, но принял имя «Малик-Шах» – комбинацию из арабского слова «малик» и иранского «шах» для обозначения «царя».

Нуждаясь в опытных чиновниках, сельджукские завоеватели, так же как и их предшественники арабские завоеватели в прошлом, привлекали на государственную службу образованных людей из иранской интеллигенции. Самой яркой фигурой среди чиновничьей знати был знаменитый вазир султанов Алп-Арслана и Малик-Шаха – Абу Али аль-Хасан ат-Туси, известный под именем Низам аль-Мульк (умер в 1092 году). Низам аль-Мульк стремился к созданию централизованного государства, образцом которого считал государства Аббасидов, Саманидов и Газневидов в пору их расцвета. Свои политические взгляды он изложил в сочинении «Книга о правлении» («Сийасет-наме»), где рекомендовал султанам иметь большое войско, пригодное для подавления мятежей непокорных эмиров в провинциях и феодальных смут. Особую вражду он испытывал к шиитам-исмаилитам и к противостоявшему сельджукам Фатимидскому государству.

Столь быстрые успехи Сельджукидов в завоеваниях в известной степени были связаны с их последовательной поддержкой суннизма. Они всячески обласкивали суннитское духовенство и дервишских шейхов. Для укрепления традиционной исламской идеологии Низам аль-Мульк создал специальное учебное заведение – медресе, получившее по имени своего основателя наименование «Низамийа», в котором готовили теологов, способных защитить суннитскую доктрину. Позднее по образцу «Низамийа» стали создаваться аналогичные учебные заведения и в других областях исламского мира.

Изначально Сельджукиды рассматривали свою империю как собственность единой семьи, а не отдельных членов рода. На практике же со временем сельджукский режим обретал все более монархическо-абсолютистский характер, и глава всего тюркского клана превратился в единовластного султана, переняв у аббасидских халифов деспотические методы управления. Формально считая себя военачальниками Аббасидов, сельджукидские султаны захватили власть, которой беспрекословно должны были подчиняться все тюрки-завоеватели.

В период сельджукских завоеваний такое единоначалие мотивировалось и оправдывалось общностью цели всех участников походов. Но по мере упрочения власти Великих Сельджуков центробежные тенденции в государстве стали усиливаться. Возникло противоречие между стремлением к централизации управления со стороны султана и исконной сельджукской традицией управлять государством всем кланом, а не при посредстве одного сильного правителя. Каждый член разросшейся сельджукидской династии считал себя вправе иметь в общем государстве собственный удел, на который бы лишь частично распространялась власть султана. С конца XI века сельджукская знать более не была заинтересована в сильной центральной власти и стала проявлять сепаратистские тенденции.

В последние десятилетия XI века в государстве Великих Сельджуков наблюдалось все большее ослабление авторитета центральной власти. Не подчинявшиеся никакой дисциплине члены династии и эмиры-военачальники, правившие в различных областях империи, выходили из повиновения султану. Хотя Низам аль-Мульк прилагал все старания, чтобы сохранить управление в своих руках, подчас действуя даже вопреки воле самого султана, чьим опекуном и воспитателем он был в прошлом, его усилий часто оказывалось недостаточно, чтобы сохранить единство государства.

Все его попытки заменить федерацию членов рода централизованным абсолютизмом по образцу сасанидской модели терпели неудачу из-за слабости центральной администрации и недостатка материальных ресурсов. Экономически могущественные области исламского мира (Центральная Азия и Египет) находились за пределами сельджукской державы, а центральные области государства (Ирак и Сирия) испытывали большие экономические трудности.

Ослабление контроля Сельджукидов над Сирией имело своим последствием стремление больших и малых городов страны к независимости, причем это движение обычно возглавлялось богатой городской аристократией, которая в таких больших городах, как Дамаск и Алеппо, не претендовала на формальную независимость от сельджукского султана, но готова была сотрудничать с ним через городских глав (раисов), имевших в своем распоряжении местную полицию (ахдас). Такого рода местное самоуправление сложилось в этих городах еще в X–XI веках и позволяло им пользоваться полнейшей автономией.

Пережитком сельджукской концепции семейного суверенитета был обычай дарования вотчины в пограничных провинциях сыновьям и родственникам султана, получавшим титул «малик» (царь). Так, брат Малик-Шаха Тутуш считал себя вправе претендовать на особый удел, и, завоевав по приказу султана Центральную и Южную Сирию со столицей в Дамаске, он не только удержал эту область в своих руках, но даже назначил одного из своих приближенных по имени Ар-тук правителем Иерусалима в качестве своего вассала. Бессильному Малик-Шаху ничего не оставалось, кроме как передать Тутушу захваченные земли в дар как вотчину. Позднее, после смерти Малик-Шаха, Тутуш даже пытался захватить власть в султанате, но потерпел поражение в 1095 году в сражении с войском султана Беркийарука (1094–1105). После смерти Тутуша в 1095 году его владения были поделены между его сыновьями – Ридваном, правившим в Алеппо, и Дукаком, правителем Дамаска. Они продолжали носить титулы «маликов» и, номинально оставаясь вассалами султана Великих Сельджуков, при слабых преемниках Малик-Шаха фактически обрели полную независимость.

Особую роль в судьбах провинций сельджукской империи играл специфический для сельджукского государства институт атабегов. Изначально сельджукские завоевания носили характер миграции на запад тюрков-огузов, но, когда завоевания были завершены, султан, будучи правителем обширной империи, ощутил необходимость в создании дисциплинированного, лично ему преданного войска, способного держать под контролем самих огузов. Войско это комплектовалось из рабов-мамлюков, привозимых из Центральной Азии. Пребывавших в язычестве тюрков обращали в ислам, обучали военному делу и, включив в придворную гвардию, предоставляли им свободу.

Двигаясь по служебной военной лестнице, эти бывшие рабы могли достичь должностей эмиров, правителей в провинциях и высокопоставленных придворных. Должность атабега была для мамлюков одной из самых заманчивых. Слово «атабег» имело чисто тюркское происхождение. Оно происходило от соединения двух слов «ата» (отец) и «бег» или «бек» (военачальник).

Атабегов на первых порах приставляли в качестве воспитателей-дядек и наставников к юным сельджукским принцам-наследникам. Если подопечный атабега получал вотчину или назначение наместником провинции, атабег становился его регентом и, по сути, обретал власть над его владениями.

Так, после смерти в 1104 году Дукака его бывший воспитатель (атабег) Тугтегин продолжал править Дамаском в качестве атабега его малолетнего сына, а после смерти ребенка он правил городом уже как независимый властелин до самой смерти в 1128 году. После смерти Тугтегина власть над Дамаском перешла в руки его сына – Бури, основавшего целую династию правителей города – Буридов (1104–1146). Брат Дукака Ридван властвовал в Алеппо и Химсе, но, когда в 1097 году он рассорился со своим атабегом Джанахом ад-Даула, тот захватил Химс и стал независимым правителем этого города.

Не менее успешно боролись за независимость и те сирийские города, которые находились под властью Фатимидов. Так, в 1070 году добились независимости Тир и Триполи, правителями которых стали шиитские кади, а позднее власть над Триполи захватили шейхи бедуинского племени бану аммар. В результате ко времени начала Крестовых походов Сирия представляла собой калейдоскоп мелких владений городских правителей, эмиров-военачальников и бедуинских шейхов, находившихся в состоянии непрерывных конфликтов друг с другом.

Города Ирака, судя по сообщению арабских средневековых географов, в это время находились в лучшем положении. Багдад, Куфа, Басра, Васит оставались густонаселенными центрами с развитым ремеслом и торговлей. Междоусобица в державе Сельджукидов, наступившая в 1092 году после смерти Малик-Шаха, позволила аббасидским халифам до некоторой степени восстановить в Ираке свою власть. Когда в 1157 году очередной сельджукский султан Мухаммад II (1153–1160), правивший в Западном Иране, вторгся в Ирак и осадил Багдад, преданное халифу войско сумело пресечь все его попытки взять город. После этого события утраченный было авторитет Аббасидов настолько вырос, что боровшиеся с крестоносцами правители сирийских княжеств стали обращаться за помощью к халифу аль-Муктафи (1136–1160). А в Египте падение Фатимидского халифата и провозглашение в 1171 году в Каире султаном Салах ад-Дина с последовавшим восстановлением суннитского ислама привели к возобновлению поминания имени аббасидского халифа аль-Мустади (1170–1180) во время молитвы.

Укрепление в Багдаде власти Аббасидов благотворно сказалось на развитии арабской культуры в столице и в других городах Ирака. В конце XI и начале XII века, в канун монгольского нашествия, Багдад славился своими школами и библиотеками. Халиф аль-Мустансир в 1232 году основал в Багдаде знаменитое медресе «аль-Мустансария», подобное «Низамийа» Низам аль-Мулька, по его же приказу была сооружена «Мечеть халифов».

Ослабление государства Сельджукидов способствовало политическому возрождению и некоторых восточных провинций империи, в частности Хорезма. Расположенный на нижнем течении Амударьи, Хорезм представлял собой богатую сельскохозяйственную область с прекрасным источником воды и искусственным орошением. Окруженный степями и полупустынями, отделявшими его от окружающего мира, Хорезм сохранил независимость, несмотря на неоднократные попытки вторжения различных завоевателей. Еще в 712 году Хорезм оказался вовлеченным в события исламской истории, когда туда вторгся наместник Хорасана Кутайба ибн Муслим.

В 995 году местный род Мамунидов присвоил себе традиционный иранский титул хорезмшахов. Хорезмшахи были по происхождению тюрками, но, восприняв ислам, приобщились к арабо-иранской культуре. Формально Хорезм находился под властью Саманидов, хотя жил самостоятельной жизнью. В 1017 году Махмуд Газневи присоединил его, как и многие другие области Саманидов, к своей империи, а в 1041 году Хорезм, опять же формально, перешел под власть Сельджукидов.

Расцвет государства хорезмшахов пришелся на последние десятилетия XII и начало XIII века. В 1172 году хорезмшах Текиш (1172–1200), а после него хорезмшах Мухаммад (1200–1220) сумели значительно расширить пределы своих владений и добились власти над Западным Ираном, Мавераннахром с городами Самарканд и Бухара, Афганистаном и районами Закавказья. Таким образом, в их руках оказались весь Иран и Средняя Азия от Индии до Анатолии.

В своих попытках расширить границы государства на запад хорезмшахи неизбежно должны были столкнуться с противодействием Аббасидов, незадолго до этого, при халифе аль-Муктафи, сумевших выстоять перед лицом сельджукской угрозы. Халиф ан-Насир (1180–1225), в свою очередь, старался расширить владения Халифата на восток и включить в них еще и Хузистан. Хорезмшах Мухаммад отказывался признавать ан-Насира имамом-халифом и провозгласил таковым одного из Алидов, родом из Термеза. В 1217 году он двинул против ан-Насира войско, но, как сообщают источники, зимние холода заставили его возвратиться в Иран. Через несколько лет, в 1220 году, в Мавераннахр вторглись монголы Чингисхана, и правление последнего хорезмшаха Джалал ад-Дина прошло в тщетных попытках спасти державу от монгольского нашествия. С его смертью в 1231 году государству хорезмшахов был положен конец.

Огузы-туркмены

В этот период на сцене появился еще один соперник, недавно образованная тюркская конфедерация из степей, известная как огузские туркмены во главе с кланом сельджуков. Отряды огузов начали атаковать караваны и торговые центры Трансоксианы и Хорасана, и ни их повелители Караханидов, ни Газневиды не смогли их остановить. Здесь можно наблюдать повторяющуюся тенденцию, когда тюркская группа не успевает управлять оседлой территорией, как их «мечи начинают ржаветь», как говорилось в поговорке, – знак того, несомненно, что они стали «таджикизированными» и, следовательно, должно быть заменено другим, более «подлинным» тюркским правящим племенем. Основная армия Газневидов при Масдуде была окончательно разгромлена огузской кавалерией возле Марва в 1040 году, открыв путь сельджукам для продвижения в Иран, а в конечном итоге в 1055 году в Багдад.

Под знаменем «Защитники суннитского ислама» сельджуки получили поддержку халифа в изгнании шиитских Буйидов. Затем они продолжили свои походы на запад к Анатолии, где наслаждались чрезвычайно символической победой над византийскими имперскими силами в битве при Манзикерте в 1071 году. Этот знаменательный успех ознаменовал начало тюркизации Малой Азии, процесс, который продолжается и в наши дни. Теперь, когда их столица находится в Багдаде, сельджуки под руководством султана Малик-Шаха приняли сложившуюся модель адаптации к иранскому государству, полагаясь на то, что персидские бюрократы будут управляют делами, и перенимают все атрибуты иранских монархов. Правоверность суннитов оставалось идеологическим оплотом государства, а скрытая миссионерская деятельность Исмаили, вытесняющая политическую власть Буйидов, является главной предполагаемой угрозой.

Самым известным летописцем Исмаили в то время был Нашир-и Хусрав, который вел записи своих странствий в путешествии, что до сих пор широко читается сегодня. Нашир родился в 1004 году в юго-западном Таджикистане. В молодости он приобрел всестороннее знание, характерное для великих умов классического ислама, которое охватывало не только исламоведение, но и философию, математику, медицину, астрономию и ряд иностранных языков. Он смог получить работу сначала при Газневидах, а затем при их преемниках, сельджуках, но в возрасте 42 лет он бросил свою профессиональную карьеру и отправился в паломничество в Мекку. В течение следующих шести лет Нашир путешествовал по Ближнему Востоку. Большую часть этого времени он провел в Каире, где государство Исмаили Фатимидов находилось на пике своей власти.

Он учился в Аль-Азхаре (сегодня это самый высоко ценимый центр суннитского обучения, это учреждение было фактически основано Фатимидами как учебный центр для миссионеров Исмаилитов), где он освоил эзотерическое учение до такой степени, что он был назначен главным миссионером в регионе Хорасан, куда он отправился в 1052 году. B то время восточный Иран находился под сильным контролем суннитских сельджуков, которые выделяли значительные ресурсы из казны для насильственного подавления Исмаилитов. Поэтому Нашир-и Хусрав счел более разумным ограничивать свою деятельность горными районами Бадахшана, недоступными для казначейских соглядатаев.

В 1060 году он поселился в районе Ямхана, который сейчас является северным Афганистаном, где он оставался и выполнял свою миссию в течение следующих двадцати восьми лет до своей смерти. Миссия Нашира, похоже, пользуется замечательным успехом, поскольку сегодня почти все население Бадахшана, как в Афганистане, так и в Таджикистане, являются исмаилитами, которые считают Нашира-и-Хусрава основателем своей общины. К концу XI века сельджуки, которые теперь твердо контролируют исламские центральные районы, столкнулись с новой экспансией в форме крестовых походов под руководством франков. На протяжении XII века сельджуки смотрели на Запад.

Таджики Трансоксианы вначале были под номинальным правлением Караханидов, затем были вассалами Кара-китаев – растущей степной державы с востока. Hо Бурханы из династии Шибанидов продолжали управлять Бухарой, и губернатор Караханидов все еще находился в Самарканде. С 1180-х годов шах Хoрeзма тюркского происхождения, который правил все еще ираноязычным регионом, стал дополнительным активным конкурентом за гегемонию в регионе. XII век видел рост и распространение суфизма в Центральной Азии, во многом благодаря миссионерской деятельности Юсуфа Хамадани (1062–1141), ученого из Багдада, который поселился в Марве, и его учеников Агмада Ясави (1093–1166) и Абд аль-Халик Гиджувани (ум. 1179). Будучи частью организации, известной как Хваджаган («Учителя»), эти духовные учителя заложили основы суфийского ордена, который будет установлен два столетия спустя Бахаей аль-Дин Накшбандом из Бухары. Накшбандийя начиная с XV века будет доминировать в духовной жизни Центральной Азии.

Заключение. Ислам и христианский мир

Мысль о том, что есть единая для всего человечества истина, и долг тех, кто ею обладает, разделить ее со всеми прочими, возникает с приходом христианства и вновь обретает силу с подъемом ислама[1]. Обе религии зародились на Ближнем Востоке, и их общее наследие огромно: иудейские представления о монотеизме, пророчестве, откровении и писании, греческая философия и науки, римское право и управление, и, если копнуть глубже, сохранившиеся традиции еще более древних цивилизаций этого региона. Обеим религиям была свойственна новая, почти беспрецедентная идея о том, что они – единственные обладатели Господней истины. Общей, точнее оспариваемой друг у друга, была и их территория – Юго-Западная Азия, Северная Африка и европейское Средиземноморье.

Во многих отношениях средневековый ислам и средневековое христианство говорили на одном языке, причем до некоторой степени и в некоторых местностях даже в буквальном смысле. Во многих средиземноморских странах мусульмане и христиане не просто говорили на одних и тех же местных наречиях, но и в равной степени знали арабский. Общие концепции и общий словарный запас для их обозначения позволяли не только спорить друг с другом, но и переводить религиозные тексты. Средневековые монахи, переложившие на латынь Коран с единственной целью его отвергнуть, смогли осуществить перевод потому, что в латыни, к тому времени христианском языке, имелась соответствующая терминология. Напротив, когда новообращенные пытались перевести Коран с арабского на персидской, турецкий или индийские языки, им приходилось заимствовать и слова, поскольку в этих языках, как и в культурах, выразителями которых они являлись, отсутствовали либо нужные понятия, либо соответствующие термины.

Ислам и христианский мир, говорившие, по крайней мере в переносном смысле, на одном языке, использовавшие одни и те же методы спора и убеждения, приверженные одним и тем же или сходным представлениям о том, что есть религия, могли, тем не менее, существенно расходиться во мнениях. Между христианами и мусульманами, как и между теми и другими и иудеями, возникали разногласия, невозможные между мусульманскими и христианскими богословами, с одной стороны, и представителями иных азиатских религий – с другой. Когда христиане и мусульмане называли друг друга неверными, каждый понимал, что имеет в виду оппонент, поскольку имели они в виду примерно одно и то же, в чем и проявлялось их глубинное сходство.

Христианство и ислам были последовательными, а не одновременными заветами, которые разделяли шесть веков.

Пророки и проповедники, законоведы и богословы, несомненно, проводили резкую грань между предшествующей и последующей религиями, чем и объясняется столь разительный иногда контраст между отношением христиан и мусульман друг к другу и между отношением тех и других к иудеям. Для христиан иудаизм был предшествующей религией: несовершенной, отвергнутой, доведенной до совершенства только сменившим ее христианством, но не лжеучением как таковым. Соответственно к иудеям в средневековой Европе относились до некоторой степени терпимо. Терпимость эта была всегда ограниченна, часто ненадежна, действие ее могло быть приостановлено, но все же иудеи как-то выживали. Мусульманам такое не удавалось: христиане, отвоевав Сицилию, Испанию и Португалию, либо сразу, либо через некоторое время изгоняли или насильно обращали в христианство мусульманское население. И мусульмане, и христиане были одинаково убеждены не только в том, что обладают всей полнотой Божественной истины, но и в том, что им, и только им, она была явлена окончательно и бесповоротно. Все последующее с необходимостью оказывалось вредоносным лжеучением и терпимо быть не могло. Для мусульман в некогда потерянных и отвоеванных землях христианского мира места не было. Даже Венецианская республика, жившая доходами от левантийской торговли, с огромным трудом терпела единственный постоялый двор для приезжавших турецких купцов.

С другой стороны, для мусульман и христианство, и иудаизм были предшественниками, в равной мере заслуживавшими терпимого отношения. Подобно иудаизму, христианство было в глазах мусульман религией, которая когда-то была истинной и знала подлинное откровение, но, будучи несовершенной, уступила место исламу. Разумеется, периодически с предшествующими религиями, чьи адепты считались исказителями истинных откровений, которыми некогда обладали, возникали сложности. Мусульманским богословам приходилось тяжело с такими христианскими догматами, как Троица или сыновняя и божественная природа Христа, бывшими в их глазах кощунственным вздором, прямо отвергаемым Кораном (5:75–76 и 112:1–4). Но в общем мусульмане, несмотря на столь явные прегрешения более ранних религий, были готовы проявлять к ним предписанную кораническим правом терпимость.

На такое снисхождение не могли рассчитывать последующие религиозные течения, оспаривавшие правоту и окончательность собственных заветов и своим миссионерским рвением грозившие сбить верующих с пути истинного. Некоторые средневековые христиане были готовы терпеть иудеев лишь постольку, поскольку те придерживались Ветхого Завета, пусть и отвергая Новый. Если же иудеи следовали Талмуду, который в значительной части сформировался после возникновения христианства и потому в глазах христиан был полон заблуждений, рассчитывать на терпимость им не приходилось. Но если талмудический иуда-изм средневековые христиане считали искаженным учением, то ислам – просто-напросто ложным, а поскольку ислам, в отличие от талмудического иудаизма, стремился обратить других в свою веру, с ним должно было бороться всерьез. Мусульмане же страшились постисламских течений, активно стремившихся к распространению своей веры, таких как бехаи-ты и ахмадиты, и преследовали их точно так же, как христиане страшились и преследовали мусульман. А уж к разного рода отклонениям от собственной веры и христиане, и мусульмане (христиане в особенности) проявляли особую подозрительность.

Мусульмане воспринимали христианство как отжившую свое религию, которую ее адепты бездумно стремились сохранить, вместо того, чтобы воспринять Слово Божье в его окончательной форме. Этих адептов можно было терпеть, если они изъявляли покорность. В противном случае с ними следовало сражаться до победы, пока они либо не признавали правоту мусульманской веры, либо не подчинялись власти мусульманского государства. Христиане считали ислам в лучшем случае ересью, а чаще ложным учением, основанным тем, кого на разных стадиях развития европейского сознания именовали то еретиком, то обманщиком, то наконец, в Век Просвещения, фанатиком.

Несмотря на то, что христианский мир и ислам оспаривали друг у друга роль мировой религии и обладали множеством общих традиций и верований, целей и стремлений, ни один из соперников не желал признать другого жизнеспособной альтернативой. Неприятие это выражалось разными способами, которые сами по себе явственно отражают глубинную схожесть двух вероисповеданий. Европейцы в самых разных уголках своего континента выказывали странное нежелание называть мусульман каким бы то ни было именем, подразумевающим религиозную принадлежность, предпочитая употреблять по отношению к ним этнические названия, что явно имело целью принизить статус и значение мусульман, сведя их до уровня локальных или даже племенных объединений. В разное время и в разных местах европейцы именовали мусульман то сарацинами, то маврами, то турками, то татарами, в зависимости от того, с какими из мусульманских народов они сталкивались. Слово «турок», обозначавшее жителя сильнейшего и главнейшего из мусульманских государств, стало даже синонимом слова «мусульманин», и обращение в ислам считалось «отуречиванием» независимо от того, где это событие происходило. Средневековые мусульманские авторы вели себя подобным же, вернее точно таким же образом, именуя своих христианских соперников то ромеями («римлянами», то есть византийцами), то славянами, то франками, в зависимости от того, где и когда они с ними сталкивались. Религиозные обозначения, если и применялись, были либо целиком отрицательными – paynim, кафиры или просто «неверные», – либо неточными и унизительными. Параллельными примерами таковых можно считать обычную христианскую практику называть мусульман магометанами и обычную мусульманскую практику называть христиан назареями – по-арабски насара, из Назарета. Однако же самым распространенным религиозным определением, которое и те, и другие употребляли по отношению друг к другу, было слово «неверный», и именно в таком взаимном оскорблении они и достигали глубочайшего взаимопонимания.

Эти взгляды и соответствующие установки предопределили первые сшибки между двумя религиями, хотя в дальнейшем под влиянием новых реалий они были в некоторых отношениях подтверждены, а в некоторых пересмотрены.

Поначалу казалось, что по всем признакам ислам должен восторжествовать, а Европа – склониться перед ним. Ислам едва ли не с рождения стал мировой империей и мировой цивилизацией, простершейся на три континента, населенной множеством самых разных рас и народов, вобравшей в себя центры древнейших цивилизаций Египта и Благодатного полумесяца, к которым вскоре добавились Иран и Северная Индия. Мусульмане унаследовали греческую философию и науку, которые Европе только через несколько веков предстояло открыть для себя, мудрость и государственное устройство Ирана, и даже многое из восточно-христианского и византийского наследия. В то время как Европа была зажата между исламом на юге, степью на востоке, океаном на западе и ледяными пустынями на севере, мир ислама поддерживал отношения, иногда выливавшиеся в военные действия, но часто вполне мирные, с богатейшими древними цивилизациями Индии и Китая. У одной из них мусульмане заимствовали позиционную десятичную систему обозначения чисел, у другой бумагу, что оказало огромное воздействие на точные и гуманитарные науки, а также на систему управления и деловую жизнь. К услугам исламского мира была разносторонняя богатая культура, обширные пространства, людские и материальные ресурсы, сложная и процветающая экономика. В нем существовала к тому же разветвленная и законопослушная городская культура, настолько непохожая на европейскую, что еще во времена Османской империи европейские путешественники восхищались Стамбулом, по которому не только знать, но и воины ходили без оружия. Исламская ойкумена была одним обществом, а какое-то время даже одним государственным образованием, объединенным верой и верностью и связанным сетью сухопутных и морских дорог, созданных как для торговли, так и для паломничества.

Объединению служил также общий язык и находившая в нем выражение культура. В арабском языке исламский мир обрел средство общения, равного которому в тогдашней Европе не было, – язык государства и торговли, науки и философии, религии и юриспруденции, с богатой и разносторонней литературой, столь же неповторимой, сколь и беспримерной по масштабу, разнообразию и изощренности. Замшелый греческий, исковерканная латынь и примитивные языки раннесредневековой Европы не могли предложить ничего хотя бы отдаленно сравнимого с этой роскошью.

Из соседних с исламом цивилизаций только христианская была в принципе – по убеждению, по самосознанию, по замыслу – всеобщей. Христианство не замыкалось в определенных границах, подобно религиям Индии и Китая, но стремилось обратить в свою веру все человечество. На деле, однако, христианский мир до начала великих географических открытий ограничивался пределами Европы. Исключения, конечно, были, но большого значения они не имели. Христиане под рукой мусульманских владык не имели собственной государственности и в любом случае принадлежали к иным церквам и культурам. Эфиопское царство, единственное христианское государство вне Европы, было отдаленным и малоизвестным. Христианство как цивилизация было столь же европейским, сколь конфуцианство китайским. То была религия региона, и притом не слишком большого. Все его население принадлежало к одной расе и состояло из небольшого числа родственных этнических групп, связанных общей культурой. Иными словами, это было что-то вроде индуистской Индии, но меньше и беднее.

По сравнению с исламом христианский мир был бедным, малым, отсталым и одноцветным. Расколотый на вечно ссорящиеся крохотные королевства, с церковью, разделенной расколом и ересью, с непрерывными склоками между Римом и Константинополем, он был ареной соперничества двух императоров, а какое-то время и двух пап. После потери под натиском мусульман христианских берегов Восточного и Южного Средиземноморья христианский мир оказался еще более локальным, ограниченным маленьким полуостровом на западной оконечности Азии, который и стал именоваться Европой. Какое-то время – надо сказать, очень долгое время – казалось, что ничто не может помешать окончательной победе ислама и распространению мусульманской веры и власти на Европу.

Примечания

1

Эндрю Лэтэм (Andrew Latham) – профессор политологии в Macalester College в Сент-Пол, Миннесота. Andrew Latham. Theorizing Medieval Geopolitics: War and World Order in the Age of the Crusades (Routledge Research in Medieval Studies). 2012.

2

Dirk Hoeges: Niccolò Machiavelli. Die Macht und der Schein. München, 2000. S. 132; Roger Chauviré: Jean Bodin. Auteur de la “République”. Champion, Paris, 1914; Frithiof Brandt: Thomas Hobbes’ Mechanical Conception of Nature. Levin & Munksgaard, Kopenhagen, 1928.

3

Hendrik Spruyt: Global Horizons: An Introduction to International Relations (University of Toronto Press, 2009).

4

John Watts: The Making of Polities: Europe, 1300–1500. Cambridge University Press; 1. Edition (7. Mai 2009)

5

Quentin Skinner. The Foundations of Modern Political Thought. – The Renaissance, Cambridge University Press, 1978. – Vol. I.

6

Elizabeth Shakman Hurd. The Politics of Secularism in International Relations. – Princeton University Press, 2008; Beyond Religious Freedom: The New Global Politics of Religion. – Princeton University Press, 2015.

7

Оливье Руа. Генеалогия исламизма (1995).

8

David Cook. Understanding Jihad. – Berkeley: University of California Press, 2005.

9

Hillenbrand, Carole. The Crusades: Islamic Perspectives. Edinburgh University Press, 1999

1

Hillenbrand, Carole.,The Crusades: Islamic Perspectives, Edinburgh University Press, 1999.

1

Hugh Kennedy. The Early Abbasid Caliphate: A Political History. Taylor & Francis Ltd; Reissue Edition (27. Juli 2015)

2

Бармакиды (араб. برامكة郸, перс. برمکیان郸) – род, из которого произошли первые иранские министры Халифата.

3

Мухаммед Фазлхашеми. Перемены, преемственность и политическое колебание Аль-Газали. – С. 1034.

4

Ibidem. – С. 1035.

5

Bartold & Sourdel. Аl-Baramika. – С. 1035.

6

Bagley. Counsel for Kings IX.

7

Ibidem. – IX.

8

Peter B. Golden. The Karakhanids and Early Islam, i The Cambridge History of Early Inner Asia. – Cambridge, 1990. – Р. 346.

9

Peter B. Golden. The Karakhanids and Early Islam, i The Cambridge History of Early Inner Asia. – Cambridge, 1990. – Р. 346.

10

Se exempelvis Nizâm al-Mulk, Siyåsat Nåma och al-Ghazâlî, Nasîhat alMulûk.

11

Nordberg, Asiens historia. – Р. 98.

12

Ibidem. – Р. 114.

13

Holmberg. – Р. 323.

14

Specula principum – жанр поучительной литературы для государей, в которой, как правило, давался пример благоразумного правителя и образец справедливого правления, описывались обязанности государей.

15

Peter B. Golden. The Karâkhaiiids and Early Islam. – Р. 344.

16

Ibidem.

17

Ibidem. – Р. 347.

18

W. Bartold. Turkestan Down to the Mongol Invasion // E.J.W. Gibb. Memorial Series, New Series. – London, 1928. – No. V. – Р. 255.

19

Peter B. Golden. The Karakhanids and Early Islam. – Р. 354.

20

Ibidem.

21

Ibidem. – Р. 366.

22

W. Bartold. Turkestan Down to the Mongol Invasion // E.J.W. Gibb. Memorial Series, New Series. – London, 1928. – No. V. – Р. 366.

23

Ibidem.

24

E. Bosworth. The Pol itical and Dynastic // History of the Iranian World (A.D. 1000–1217) // The Cambridge History of Iran. – Cambridge, 1968. – Vol. 5. – II.

25

E. Bosworth. The Pol itical and Dynastic // History of the Iranian World (A.D. 1000–1217) // The Cambridge History of Iran. – Cambridge, 1968. – Vol. 5. – II.. – Р. 22.

26

Peter B. Golden. The Karakhanids and Early Islam. – Р. 366.

27

Bosworth. The Politic al and Dynastic // History of the Iranian World (A.D. 1000–1217). – Р. 195–196.

28

Al-Ghazâlî. Nasîhat al-Mulûk. – Р. 82.

29

Ibidem.

30

Lambton. The Administration of Sanjar's Empire. – Р. 372.

31

Al-Ghazâlî. Ihyâc Ulûm al-Dîn. – Vol. 2, persisk övers. – Muc ayyid al-Dîn Muhammad Khwârazmî, ed. Hussein Khadîw Jam, 2:a uppl. – Teheran, 1987. – Р. 138.

32

Al-Ghazâlî. Kîmîyâ-yi Sacâdat. – Vol. I. – Р. 329.

33

Ibidem. – Р. 540.

34

Ibn al-Athîr. Al-Kâmil fi al-Târîkh. – Vol. 17. – Р. 282.

35

Al-Ghazâlî. Ihyâ>cUlûm al-Dîn. – Vol. 2. – Р. 294.

36

Al-Ghazâlî. Kîmîyâ-yi Sacâdat. – I. – Р. 379.

37

Ал-Газали написал эту книгу в ответ одному из своих нетерпеливых учеников, который хотел знать, какие знания предназначены для загробной жизни и конца света. Он обращается к ученику как к своему ребенку. Se vidare den persiske över sättarens inledning till Ayyuha al-Walad. Al-Ghazâlî. A yyuha al-Walad persisk översättning Bâqer Ghubarî. – Teheran, 1985. – Р. 32–33.

38

Ibidem. – Р. 63. Egen översättning.

1

Hugh Kennedy. The Mediterranean frontier: Christianity face to face with Islam, 600–1050.

2

Collected in Firestone, Jihad. – Р. 69–73.

3

Ibidem. – Р. 84–91.

4

Об этих различных взглядах см.:Ibidem. – Особенно Р. 67–91.

5

Полный отчет см.: В Donner. Early Islamic Conquests.

6

О географии границы см.: Honigmann. Die Ostgrenze; also Haldon and Kennedy // Arab–Byzantine Frontier.

7

Bonner. Aristocratic Violence.

8

El Cheikh. Byzantium. – Р. 39–54.

9

Creswell. Early Muslim Architecture. – 1. – Р. 154–65; El Cheikh. Byzantium. – Р. 54–60.

10

На границе с мусульманами на Пиренейском полуострове см.: Manzano Moreno. La frontera.

11

Sanchez-Albornoz. Despoblacion y Repoblacion.

12

El-Hajji. Andalucian Diplomatic Relations.

13

Для этого движения см.: Dagron. Minorites ethniques et religieuses. – Р. 177–216.

14

Ibidem. – Р. 188.

15

Dagron. Minorites ethniques et religieuses. – Р. 205–216.

16

Miskawayh. Eclipse. – Vol. 1. – Р. 234–242.

17

Ibidem. – Р. 326–328.

18

Короли Тайфы были правителями небольших королевств, иногда не больше одного города, на которые был разделен Аль-Андалус после распада халифата Кордовы в начале XI века. После 1086 г. тайфы утратили независимость и вошли в состав Империи Альморавидов.

19

De Palol and Hirmer. Early Medieval Art. – Р. 48–54; Bishko. Salvus of Al-belda. – Р. 559–568.

20

Eickhoff. Seekrieg und Seepolitik. – Р. 279–280, 315–318, 358–359.

21

McCormick. Origins.

22

Ibidem. – Р. 171.

23

Vita Sancti Willibaldi.

24

Rodulfus Glaber. History of his Own Time // Wilkinson, Jerusalem Pilgrims. – Р. 272–273 or for Latin original, see P. 142, 272–273.

25

Kennedy. Byzantine – Arab Diplomacy.

26

Miskawayh. Eclipse. – Vol. 1. – Р. 56–60.

27

Itinerarium Bernardi Monachi Franci.

28

McCormick. Origins. – Р. 715–726.

29

Ibidem. – Р. 708–716.

30

Ibidem. – P. 716–719.

31

Itinerarium Bernardi Monachi Franci, 309 or trans. – Wilkinson. – Р. 261– 262.

32

Goitein. Mediterranean Society. – Vol. 1. – Р. 42–46.

33

Nasir-i Khusraw. Book of Travels. – Р. 17.

1

Andrew Latham. Medieval geopolitics: the origins of jihad and Islamic conquests. 2020.

1

Andrew Latham. Medieval Geopolitics: The Crusades to the Holy Land. 2020

2

Jonathan Riley-Smith. The Crusades: A Short History. – London and New Haven: Athlone/ Yale University Press, 1987.

3

Andrew Latham. Richard the Lionheart and the Third Crusade. 2020

4

Carl Erdmann. Die Enstehung des Kreuzzugsgedanken // Forschungen zur Kirchen und Geistesgeschichte. – Studgard, 1935.

5

Frederick Russell. The Just War in the Middle Ages. – Cambridge: Cambridge University Press, 1975. (Awarded the Herbert Baxter Adams Prize of the American Historical Association, 1976.)

6

Markus Graham Bull. Thinking Medieval: An Introduction to the Study of the Middle Ages. 2005.

7

Michel Willey. Le droit et les droits de l’homme. Paris: PUF, 1983.

8

Henricus de Segusio. Lectura in Decretales Gregorii IX, Strasburg, 1512; Paris, 1512.

1

Наумкин В. Фехтование цивилизаций [Электронный ресурс] / В. Наумкин // Россия в глобальной политике. – 2007. – № 5. – 13 с. – Режим доступа: https://globalaffairs.ru/articles/fehtovanie-czivilizaczij/ (дата доступа: 15.10.2019).

2

Последователи Аристотеля и приверженцы мусульманского ортодоксального богословия.

3

Халиль Иналжык, Фуад Копрюлю, Тасин Джемиль.

4

Sadi Irmak. Islâm tarihi (History of Islam). – Istanbul, 1965. – Vol. II. – Р. 188–190; Mehmet Zeki Pakalïn. Osmanlï tarih deyimleri ve terimleri sözlügü (Dictionary of Expressions and Terms in Ottoman History). – Istanbul, 1949. – Vol. I. – Р. 297–303 (djizia), Р. 622–624 (fey), Р. 734–737 (haraç); Corci Zeydan. Islâm medeniyeti tarihi (History of Islamic Civilization). – Istanbul: Zeki Megamiz, 1971. – Vol. I. – trans. Р. 305–328.

5

Hacï Ebu Yusuf. Kitabü’l Haraç (The Book of Harach), trans. – Istanbul: Ali Özek, 1970. – Р. 55–61. For djihad (gaza), see Viorel Panait. Din istoria dreptului islamic al popoarelor: doctrina «djihad» —ului (From the History of the Peoples’ Islamic Law: the Doctrine of theJihad), in Anuarul Institutului de istorie ºi arheologie «A.D. Xenopol». – Iaºi, tom. XXII/2 (1985). – Р. 707–718, and tom. XXIII/1 (1986). – Р. 409–418.

6

Hacï Ebu Yusuf. Оp. cit. – Р. 56.

7

Там же. – Р. 108–109.

8

Там же. – Р. 121.

9

Qur’an, chapter IX, paragraph 29.

10

Однако на практике эти теоретические принципы полностью не соблюдались. Известно много случаев, когда джизия взималась даже после того, как христиане, под влиянием арабским завоевателям-мусульманам, обратились в ислам. Более того, часто совершались противоправные действия, как рассказал ат-Табари (ум. 923). По его словам, новый губернатор Трансоксианы Наср б. Сайяр (738–748) пытался получить джизию («харач») с 30 000 мусульман, 80 000 немусульман, которые были незаконно освобождены от уплаты этого налога. (Barthold W. Turkestan Down to the Mongol Invasion. – London: Oxford University Press, 1928. – Р. 188–192).

11

Имя Зу'л Карнайн («имеющий два рога») относится либо к Александру Великому, либо к Дарию Персидскому (Sevket Beysanoglu, Eshab-i Kehf’in yeri (The Eshab-i Kehf Site), I. Uluslararasï Türk Folklor Kongresi Bildirileri. – Ankara, 1976. – Vol. IV. – Р. 41–48).

12

M. Khadduri, The Islamic Law of Nations: Shaybani’s Siyar. – Baltimore, 1966. – Р. 154.

13

Modus vivendi ( образ жизни, способ существования) – дипломатический термин, применяемый для обозначения временных или предварительных соглашений, которые впоследствии предполагается заменить другими, более постоянного характера или более подробными.

14

В основе этого статуса «зимми» лежал часто упоминаемый договор, который Пророк Мухаммед заключил в 632 году с маленьким христианским государством Наджиран; договор гарантировал христианам владение собственными активами и свободное исповедание их религиозного культа в обмен на регулярную уплату налога (Dominique Sourdel, Janine Sourdel-Thomine. Civilizaþia Islamului clasic (The Civilization of Classical Islam). – Bucharest: Editura Meridiane, 1975. – Vol. I. – P. 55, 270; Vol. III. – P. 96–97.

15

Halil Inalçïk. Dar al-Ahd // The Encyclopaedia of Islam. – New Edition. – Vol. II; Leiden, E.J. Brill. – Р. 116. Собственно говоря, тот же принцип исключительности, гораздо более жесткий, чем исламский, двигал христианским духом того времени; в соответствии с ним, армия Иисуса должна была сражаться за уничтожение мусульман, перемирие с ними было возможно, но мир был оскорблением для Церкви, бороться с мусульманами было честью и обязанностью. (Benda Kálmán. Hristiyan Birligi ve XV. asïrda Osmanlï Imparatorlugu–Macaristan münasebetleri (Christian Unity and the Ottoman-Hungarian Relations in the XVth Century), translated in Istanbul Üniv. Edebiyat Fak. Tarih Dergisi’, No 28–29 (1974–1975). – Istanbul, 1975. – Р. 86–87).

16

Имя Ahd-nâme или ahid состоит из арабского слова ahd (залог) и персидского слова nâme (буква). Другими словами, в исламском толковании слово «аxд-наме» имело одностороннее значение. Учитывая исламскую концепцию исключения любого равенства с немусульманами, акты, которые по своему содержанию являются настоящими двусторонними договорами, имели ту же форму ( Mihai Maxim, Cu privire la statutul de ’ahd al þãrilor române faþã de Poartã. Consideraþii pe marginea unor izvoare otomane (On the ‘ahd’ Status of the Romanian Countries in their Relations with the Porte. Considerations on Some Ottoman Sources) // Revista de istorie. – 1986. – No 6. – Р. 523–533). Однако мы не должны абсолютизировать характер «аxд-наме» как акта, изданного суверенной властью (центральным), потому что такое же значение упоминается в письменных клятвах лояльности и подчинения провинциальных губернаторов в Тимуридах. Перед смертью Тамерлан назвал своего внука Пир-Мухаммеда наследником престола Империи в 1405 году. (Tacü’s – Selmâni, Tarihnâme (History Book), ed. Ismail Aka. – Ankara: Türk Tarih Kurumu Basïmevi, 1988. – Р. 26– 27.)

17

Cf. Ion Matei. Quelques problèmes concernant le régime de la domination ottomane dans les Pays Roumains (concernant particulièrement la Valachie) // Revue des Études Sud-Est Européennes. – 1972. – No. 1. – Р. 69–70; Dominique Sourdel, Janine Sourdel-Thomine, op. cit. – Vol. I. – Р. 270–271; Bahaeddin Yediyïldïz. Islâm hukukunda zimmilerin yeri (The Place of zimmi-s in Islamic Law) // Türk Kültürü. – Ankara, 1987. – No 290. – Р. 335–339; Mihnea Berindei, Gilles Veinstein. L’Empire Ottoman et les Pays Roumains. 1544–1545. – Paris, 1987. – Р. 52–53.

18

M. Fuad Köprülü. Osmanlï Imparatorlugunun Kuruluºu (The Making-up of the Ottoman Empire). – 2nd ed, Türk Tarih Kurumu Basïmevi. – Ankara, 1972; Sadri Maksudi Arsal. Türk tarihi ve hukuk (Turkish History and Law). – Istanbul, 1947. – Vol. I; Ismail Hakkï Uzunçarºïlï. Osmanlï devlet teºkilatïna medhal (An Introduction to the Ottoman State Organization). – 2nd ed. – Ankara: Türk Tarih Kurumu Basïmevi, 1970.

20

Halil Inalçïk. The Place of the Ottoman – Turkish Empire in History // Cultura Turcica. – Ankara, 1964. – Vol. I. – No 1. – Р. 57–64. Significant is the fact that the mameluc historiographer Aynî (1360–1451) usually designates the Ottoman state as «the border country» of the Islamic world (Âdile Abidin, Aynïnïn, Ikdülcuman Fi Tarihi Ehlizzeman Adlï Tarihinde Osmanlïlara Ait Verilen Malûmatïn Tetkiki (The Critique of the Information about the Ottomans Included in the Chronicle of Aynî…) // Tarih Semineri Dergisi. – Istanbul, 1938. – Vol. II. – Р. 186–215.

21

Fuad Köprülü. – Op. cit. – P. 13.

22

Halil Inalçïk. The Ottoman Empire. The Classical Age 1300–1600. – London, 1973. – Р. 7.

23

Idem, L’Empire Ottoman, in Actes du premier Congrès International des Études Balkaniques et Sud-Est Européennes. – Sofia, 1969. – Vol. III. – Р. 88.

24

Namatov: The Cult of Heafen – Tengri 2014.

25

P. Wittek. The Rise of Ottoman Empire. – London, 1938. – Р. 54; Belgelerle Türk Tarihi Dergisi, XIII. – Istanbul, 1973. – No. 73. – Р. X.

1

René Grousset. L’épopée des Croisades. – Paris (1936)

1

Сен-Жан-д’Aкр, город Птолемаиды в античности и в средние века название христианского города Акры (Израиль) в Святой Земле. Захват Сен-Жан-д’Aкр в 1291 году по мамлюков привело к концу Иерусалимского королевства и закончил в период средневековых крестовых походов.

1

Фильштинский И.М. Арабы и Халифат / под ред. М. Кузьмина. – М.: Ломоносовъ, 2022. – 240 с. – (История. География. Этнография).

1

Фильштинский И.М. Арабы и Халифат / под ред. М. Кузьмина. – М.: Ломоносовъ, 2022. – 240 с. – (История. География. Этнография).

1

Bernard Lewis. Islam and the West . Oxford Press, 1993.

Content

Олег Николаевич Слоботчиков, Mирлан Наматов, Эльмира Ceйтимoвнa Адильбекова, Нурлан Аманович Наматов
Наследие Рима. Том 2. Крестовые походы

Введение

1 Период, предшествовавший Крестовым походам

2. Аббасидский Халифат: Введение в историю

3 Средиземноморская граница: христианство лицом к лицу с исламом, 600–1050

4 Средневековая геополитика: истоки джихада и исламские завоевания

5 Краткая хронология Крестовых походов

6 Средневековая геополитика: крестовые походы на Святую Землю

7 Политические последствия крестовых походов

8 Папа Урбан II – защитник Европы

9 Народный крестовый поход. Петр Отшельник

10 Первый крестовый поход. Готфруа Бульонский, Раймунд IV граф Тулузский и Боэмунд I

11. Основатель Иерусалимского королевства Балдуин I Иерусалимский

12. Укрепление завоеваний Балдуина II

13. Баланс между франками и мусульманами. Фульк Иерусалимский, атабек Занги из Мосула

14. Второй крестовый поход: Мелисенда Иерусалимская

15. Модель франкского короля Балдуинa III

16. Первая экспедиция в Египет Амори I

17. К драме крестовых походов Балдуинa IV: Король Лепрос

18. Бедствие Тверии – Ги де Лузиньян

19. Третий крестовый поход: Конрад Монферратский, Филипп II Август, Ричард I Львиное Сердце

20. Шампань и Пуатевен: Амори II Тирский и Генрих II

21. Пятый крестовый поход. Королевский рыцарь Иоанн де Бриенн

22. Паломничество без веры. Странный переход Фредерика II

23. Крестовый поход поэтов: Тибо IV (граф Шампани) и Филипп де Нантей

24. Крестовый поход святого Людовика IX в Египeт и Сирию

25. Эпилог. Французская анархия и падение Сен-Жан-д’Акра

26. Крестовые походы и арабо-мусульманский Восток

27. Сельджуки

Заключение. Ислам и христианский мир

Примечания