Екатерина Васильевна Полякова

История улиц Петербурга

От Невского проспекта до Васильевского острова

© Полякова Е. В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вступление

В городе, которому больше 300 лет, не можешь не начать интересоваться историей.

Улицы и дома, словно нераскрытые книги, – просят заглянуть внутрь. Интригу поддерживают и названия: Гороховая, Итальянская, площадь Искусств – можно ли там действительно найти горох, итальянцев и муз? Все в этом городе не просто так, отсюда и романтика путешествия по Петербургу. Создавая книгу, я искала воспоминания дореволюционных петербуржцев и путешественников о городе, о их быте, увлечениях, работе и городских деталях, их окружавших.

Как они добирались на работу, как танцевали на балах и как это отразилось на нашей современной жизни? На тех зданиях, где мы живем, и на тех улицах, по которым любим бродить в поисках красоты и вдохновения.

Эта книга – путешествие в прошлое, а каждая улица – маленькая история, которая погрузит вас в жизнь того, старого города. С его газетчиками, конками, каналами, каретами, клубами аристократов и кострами на углах улиц для тех, кому некуда податься.

Мы посмотрим на мрачный Петербург окраин и на блистательный – богемный. Выпьем кофе с Ахматовой и Гумилёвым за старинной стойкой на старейшем вокзале страны, заглянем в гости к скандалистке-поэтессе Зинаиде Гиппиус, съедим крендель с Петром I в знаменитой харчевне, побываем в популярном кабаре «Бродячая собака», возьмем бутерброд из первого кафе-автомата, посмотрим фарсы – в общем, проживем жизнь настоящего озорного петербуржца-денди, который знает самые горячие и модные места города. Книгой можно пользоваться как путеводителем, а можно погружаться в истории, уютно укутавшись в плед.

Итак, поехали!

Петроградская cторона

Петровская набережная

• Где был первый центр Петербурга.

• Почему в «Аустерии» давали бесплатные крендели «хорошо одетым людям».

• Как Троицкий мост почти стал Эйфелевым.

Австерия с цвибель-клопсами

С чего начинался Петербург? Невский проспект изо всей своей трубящей силы закричал бы «С меня!», но у старого Петербурга были другие планы на этот счет. Его центром должна была стать современная Петроградская сторона. С нее-то мы и начнем наше путешествие по неизведанным уголкам того города, где плавали на лодках и смотрели потешные салюты, танцуя до упаду.

Троицкая площадь когда-то была кипящим центром города, здесь бурлила жизнь, проходили праздники, Пётр I закатывал здесь будоражащие фантазии банкеты в одной из первых харчевен города – «Царской» австерии. Но потом пришло несправедливое забвение, Троицкая стала пустой пыльной окраиной, которую сейчас редко включают в список обязательных к посещению мест Петербурга. Отдадим должное и переместимся на минутку в те времена, когда здесь было ярко, колоритно и весело.

Чего только не увидели жители России с Петровскими реформами: бритье с усердием отращенных бород под купеческие стоны и слезы, хмельные развлечения, несуразные одежды, даже в «Питере пить» привыкли еще в те времена. Петербуржцы могли отправиться в гастрономический тур по своему же городу, зайдя в «Аустерию», открывшуюся по велению Петра Великого в 1703 году на Троицкой площади, недалеко от уже строившейся Петропавловской крепости. На самом деле появление трактиров и кабаков в новой столице объяснить легко: в них разные сословия могли сблизиться, а еще мужчины, проживавшие в Петербурге в те годы, зачастую не имели семей, домохозяек не было, остро встал вопрос о том, кто же будет кормить этих голодных разгневанных молодцев.

Владелец заведения, принимавший у себя в основном иностранных шкиперов, русскую знать и моряков, придворный обер-кухенмейстер Фельтен, удивлял публику прусскими шнель-клопсами, цвибель-клопсами или тефтелями под соусом, а также исконно русскими похлебками – щами и ухой.

Угощению гостей сопутствовали пенная выпивка в глиняных кружках, закуска на оловянных тарелках, ароматные колбасы под потолком, карты и терпкий табак. Если вы были «порядочно одетым человеком», то при посещении «Царской австерии» вас угостили бы бесплатно «царской порцией» – чаркой водки и кренделем за счет заведения. Сам Пётр I бывал здесь по разным поводам, чаще всего по праздникам, после обедни в Троицком соборе, выпивал ту самую чарку анисовой водки, закусывал кренделем или куском ржаного хлеба с солью, после чего мог без лишних церемоний поболтать по душам, играл партию в шашки или, например, общался с иностранными гостями. Ходила легенда, что однажды голландские моряки пожаловались Петру, что в России нет вкусной еды, и Пётр повел их в «Аустерию» и «угостил такими оладьями с припеком, что моряки смущенно замолчали». На вывеске хозяйствовал торжественный портрет Петра I, появилась еще одна традиция: в полдень на верхней части галереи немецкие музыканты начинали зазывающе играть на флейтах и трубах.

Однажды здесь громко отпраздновали закладку Адмиралтейства, а потом победу под Полтавой и подписание Ништадтского мира. В 1720 году трактиру дали новое имя: «Четыре фрегата». Оно было очень символично, ведь в конце Северной войны именно после взятия на абордаж фрегатов русскими галерами разбитый и поредевший шведский флот решил отступить. Четыре трофейных корабля привезли в Петербург, а на Троицкой площади поставили в честь этой победы монумент. После четырех лет бешеной популярности «Аустерии» с 1706 года начинают появляться трактиры-конкуренты, например Меншиковская австерия. «Полудержавний властелин», то есть амбициозный Меншиков, переправляясь из своего дома на Адмиралтейскую сторону, после тяжелого водного путешествия через Неву заглядывал туда «передохнуть». В таких заведениях дворяне зачастую общались, заводили нужные контакты – устраивали «нетворкинг».

В честь чего площадь Троицкая?

Несмотря на такого кутежного соседа, на площади стоял один из главных соборов города, Троицкий собор. Да и в целом эта местность была деловым центром города, с деревянным гостиным двором, типографией, таможней, Обжорным рынком, зданиями Сената и Синода. Сюда приходили послушать новости, объявления указов царя, посмотреть на казни преступников или купить продукты. Но в 1710 году случился страшный пожар – уничтожил деревянные постройки и даже перекинулся на стоявшие поблизости корабли. Рынок решили перенести подальше – он получил новое название, Татарский, в честь находившейся неподалеку Татарской слободы – как и Татарский переулок.

Домик Петра

Мы побывали в первой харчевне Петербурга. А какой дом можно назвать одним из старейших в городе?

Это – «Первоначальный дворец», и он дошел до наших времен, хотя построен был в немыслимые сроки, всего за три дня, еще в 1703 году. Тогда, во время военного похода на шведов, царь начал ударными темпами строить крепость, нужно было жить рядом и постоянно контролировать процесс.

Царский дом Петра I на первый взгляд кажется обычным крестьянским домом, вдохновленным шведским стилем: в длину он всего 12 метров, в ширину – 5,5 метра, внутри – небольшие три комнатки и сени. Никакой роскоши, золота или мрамора. Неужели царь был настолько скромным и стеснялся высоких потолков и широких парадных залов? Дело в том, что домик строился временно, как летний, царь был неприхотлив в быту, в доме даже нет печки и дымохода. Петра I не смущало постоянно сгибаться в двери, чтобы при росте около двух метров не биться головой о дверной косяк.

В дизайне «хижины» видно увлечение Петра I Голландией: хоть он был срублен из тесаных сосновых бревен – домик расписали под кирпичную кладку, как в Амстердаме. На крышу положили гонт – крашеные под черепичную кровлю тонкие дощечки, там же поставили памятный для Петра I знак – деревянную мортиру с ядрами – ведь первое звание царя в «потешном полку» было «командир бомбардиров потешных войск». Еще при жизни Петра «Первоначальный дворец» стали считать исторической реликвией, поэтому внутренняя обстановка дошла до нас прекрасно. Комнаты обиты парусиной, а внутри многие объекты созданы рукой самого императора-плотника, например, кресло. При всей суровости и аскетизме интерьеров в столовой удивительно трогательной цветочной расцветки двери – на черном фоне пестреют васильки, розы и гвоздики. На столе, накрытом белой скатертью, – посуда, созданная русскими мастерами. Рядом – малюсенькая спальня размером меньше семи квадратных метров: кровать, на которой хозяин мог спать и полусидя, как было принято для пользы здоровья в те годы, была утрачена, зато можно увидеть трость и мундир Петра I.

Из-за частых наводнений дом постепенно разрушался. Сначала для защиты от дождя вокруг него соорудили галерею, а по велению императрицы Екатерины II дворец накрыли каменным футляром.

Для Романовых дом стал «местом силы», сюда помолиться перед иконой в часовне перед каждым своим путешествием в Ставку заезжал Николай II. Помимо императорской семьи, к Домику Петра I съезжалось множество паломников. Удивительно, что после революции этот памятник династии Романовых, правившей более 300 лет, разрушен не был. Наоборот, дом был практически сразу взят под охрану и музей продолжил свою работу.

Отсюда прекрасно видно крейсер «Аврора»

Что ему снится, мы не уточняли, но жизнь у него была насыщенная.

От участия в Русско-японской войне до символа революции 1917 года. До переворота «Аврора» успела побыть учебным кораблем и посетить порты многих стран. И даже поучаствовать в торжествах по случаю коронации сиамского короля в Таиланде.

Но главное событие было потом: именно после холостого выстрела с «Авроры» начался штурм Зимнего дворца. Корабль-музей, кстати, действующий, у него до сих пор есть командир.

Почти Эйфелев мост

Троицкий мост мог бы стать Эйфелевым мостом, но после шести лет томительного выбора проектов конкурс выиграла другая фирма. В договоре присутствовал особый пункт – мост в Петербурге строили только российские рабочие и только из отечественных материалов.

Из интересных деталей – фонари-трезубцы с вензелями императора Александра III. А еще в Будапеште есть мост – братец нашего: инженер Шаброль создал его немного раньше, но они очень похожи. Троицкий мост открыли 29 мая 1903 года, в день 200-летия Петербурга. Царю Николаю II тогда вручили удивительный подарок – электрический звонок. Поначалу его предназначение было непонятно, но как только император нажал на кнопку, Троицкий мост начал медленно разводиться. Звонок был связан с разводным устройством моста.

Именно после строительства этого моста стартовал строительный бум, сделавший улицы в районе Каменноостровского проспекта самыми модными для жизни в городе.

Представим, что мы надели фрак и отправляемся изучать роскошные дома Петроградской.

Каменноостровский проспект

• Кто поверил в талант начинающего архитектора Фёдора Лидваля и как к этому отнеслась его мама.

• Почему первые кинопоказы «расстраивали нервы».

• Где находится самый длинный двор-колодец в Петроградском районе.

«Подобно спящей красавице, Петербургская сторона, пробудившись после двухсотлетнего сна, наряжалась в одежды последней моды».

М. А. Сементовский

Каменноостровский проспект петербургская печать нередко называла Елисейскими Полями Петербурга. В 1898 году на заседании Городской думы было даже предложено назвать улицу, видимо за ее шарм, «Французским проспектом». Но логика победила – дорога ведет на Каменный остров, а не в Париж, так что пусть и остается простая логика.

Здесь выстроены одни из лучших образцов северного модерна, рассматривать которые – как ходить в скульптурную галерею музея, только под открытым небом. Первый, один из самых помпезных, дом Иды Лидваль – полон удивительных деталей. Его украшают звери, совы, грибы и другие отсылки к культуре Севера и лесной чащи. Фасады здания, как избушка Бабы-яги, только огромная: несимметричны, фактуры добавляет и разная отделка – красный гранит в цоколе, горшечный камень на этажах, керамика, штукатурка. Яркая деталь – инициалы L на кованых решетках балконов по фамилии семьи владельцев Lidvall. Сложно поверить, что это первый архитектурный опыт мастера северного модерна Фёдора Лидваля и что строил он доходный дом для собственной матушки. Да, иногда нужно, чтобы кто-то в тебя поверил, и Ида оценила талант своего сына и не прогадала. Их семья жила здесь до самой революции, а в квартире № 23 до эмиграции жил сам архитектор.

Ида Бальтазаровна была женщиной деловой, с 8 детьми на руках, и им было тесновато в старом доме. Мастерская ее мужа «Лидваль и сыновья» по шитью мужской одежды и униформы для императорского двора была одной из крупнейших в Российской империи. Среди их заказчиков значился даже Феликс Юсупов. Мог бы подумать деревенский портной Юн Петтер Лидваль, когда приехал в Петербург из Швеции искать работу, что его дело достигнет такого размаха!

Лидваль встретил шведскую девушку Иду из семьи мастера-краснодеревщика, семья обзавелась детьми, а швейная мастерская привлекала солидных клиентов. Лидваль осуществил мечту российского бизнесмена того века – стал поставщиком императорского двора. После смерти мужа дело взяли в свои руки старшие сыновья. Ида решила взять кредит и вложиться в доходный дом. Первый единоличный архитектурный проект сделал 29-летнего Фёдора Лидваля звездой. Ведь обычно споры с заказчиком отнимают много сил, и зачастую проект получается не таким, как задумал архитектор. Но в этом случае творчеству была дана полная свобода. Лидваль выбрал стилистику модерна и очень постарался сделать дом запоминающимся. На его фасадах – растительные мотивы в виде чертополоха и подсолнуха, мухоморы и сморчки, рыси и огромные рыбы, зайцы и совы. Даже сосновые ветки с шишками можно найти и сюжет с юношей на фоне восходящего солнца. А как идеально вписался по смыслу образ паука на решетках – это же символ швейного ремесла, благодаря которому семья закрепилась в Петербурге. Дом действительно вышел уникальный, жить здесь было роскошно. Квартиры были оснащены ванными комнатами, отдельными прачечными и гладильными, клозетами и буфетными.

Были предусмотрены комнаты для швейцаров и дворников, а также каретный сарай. После эмиграции в Швецию Лидваль поддерживал контакты с некоторыми своими заказчиками, получал их поддержку, например с Нобелями, для них архитектор возвел доходный дом на Лесном проспекте, перестроил здание товарищества «Братьев Нобель» на набережной канала Грибоедова. Говорят, что Фёдор Лидваль считал дом матери своим любимым, хотя построил в Петербурге более 30 зданий. В эмиграции он переживал за его сохранность и интересовался судьбой дома после революции.

Кино вместо аквариума

Первый киносеанс в Петербурге состоялся 4 мая 1896 года в летнем саду «Аквариум» на Каменноостровском проспекте. Вообще, предприниматель Георгий Александров здесь планировал разместить самый большой в стране аквариум с необычными видами рыбок, удивительными рептилиями, читать лекции о живой природе. Но вскоре стало ясно, что людей притягивал ресторан с эстрадой, музыкальные концерты оперных звезд вроде Лины Кавальери, – и места животным уже не осталось. Зато появились разнообразные аттракционы, можно было побывать в «ледяном доме» или посетить один из первых конкурсов красоты «Осенняя выставка красавиц». Одним из востребованных зрелищ стало кино. Первый сеанс в городе был десятиминутной подборкой фильмов братьев Люмьер, и на него не покупали билеты специально: всего лишь показали в антракте одного из спектаклей. Но шоу оказалось очень зрелищным, и публика хотела продолжения. Стали показывать популярные в Европе короткометражки о повседневности: знаменитое «Прибытие поезда», «Выход рабочих с завода», «Разрушение стены».

Не все верили в чудотворный эффект киносеансов, кто-то посчитал, что кино испортит общество. Максим Горький, например, вот так отозвался об одном из первых киносеансов в своей жизни: «Вчера я был в царстве теней… Там звуков нет и нет цветов. Там все…окрашено в серый однотонный свет… Это не жизнь, а тень жизни, и это не движение, а беззвучная тень движения». Писатель не был уверен в пользе нового развлечения – «раньше, чем послужить науке и помочь совершенствованию людей… синематограф послужит Нижегородской ярмарке и поможет популяризации разврата»…

«Уж не намек ли это на жизнь будущего? Что бы это ни было – это расстраивает нервы. Этому изобретению, ввиду его поражающей оригинальности, можно безошибочно предречь широкое распространение».

М. Горький

Действительно, предречение Горького сбылось: кино стало чрезвычайно популярным, а в советские годы было «рупором идеологии». На месте сада выросла киностудия «Севзапкино» – знакомая нам как «Ленфильм». Первым игровым фильмом, выпущенным этой студией, стала агитка «Уплотнение», рассказывающая историю подселения в коммуналку к профессору рабочих.

Здесь запустили школу молодежных мастерских – ее окончили многие знаменитости: Сергей Герасимов, Янина Жеймо, Алексей Каплер, Сергей Мартинсон и другие. В 1925 году здесь собирали литераторов для работы над качеством сценариев – в коридорах студии можно было встретить, к примеру, Вениамина Каверина, Евгения Замятина или Самуила Маршака.

Дом трех Бенуа

На Каменноостровском проспекте появился и один из первых жилых комплексов города. Если раньше архитекторы строили один доходный дом, то в доме трех Бенуа получился целый квартал, построенный братьями-архитекторами из прославленной династии. Самый известный ее представитель – художник Александр Николаевич Бенуа, сооснователь объединения «Мир искусства», известный своими театральными декорациями и пейзажами. Два из четырех архитекторов доходного дома приходились ему родными братьями. Идейным вдохновителем проекта жилого комплекса стал Леонтий Бенуа, который отучился в Академии художеств. В Петербурге он построил около 40 зданий, отличился своим проектом западного крыла Михайловского дворца – и сегодня мы зовем его «корпус Бенуа» Русского музея.

Бенуа вырастил и других прекрасных архитекторов, у него учился Алексей Щусев, создавший в Москве Казанский вокзал и Мавзолей Ленина и курировавший в советские годы множество проектов. Второго Бенуа звали Альберт, он тоже был выпускником Академии художеств и имел многогранный талант живописца и архитектора. С 1895 года он занимал должность хранителя Русского музея, а после Октябрьской революции стал заведовать Музеем прикладного искусства, но вскоре эмигрировал в Париж. Третий Бенуа, по имени Юлий, – был их кузеном. Стоит отдать должное единственному архитектору доходного дома не из династии Бенуа, Александру Гунсту, который был учеником Леонтия Николаевича. Эта дружная архитектурная семья решила перевернуть привычное понимание о доходном доме и выстроила то, что считается одним из первых ЖК в Петербурге.

Помимо привычных нам ванных с горячей водой и электричества, в этом элитном доме были даже мусоросжигательная печь, собственная телефонная станция и снеготаялка. На 250 квартир с каминами и встроенными гаражами внизу дома для набиравших популярность, но все еще редких автомобилей было 100 человек обслуживающего персонала: швейцары, дворники, сторожа.

Большинство квартир в Доме трех Бенуа были пяти- и семикомнатные.

Среди жильцов, которые могли себе позволить столь дорогую аренду, были состоятельные петербуржцы – ученые, композиторы, чиновники.

Здесь проживал Михаил, родной брат Антона Чехова. В то время он выпускал журнал «Золотое детство», в котором для юных читателей собирали выкройки игрушек, ребусы и игры.

Другими жильцами дома в разные годы были композитор Дмитрий Шостакович и советский политик Сергей Киров, который занимал 200-метровую квартиру. После его убийства в 1934 году в Доме трех Бенуа начались массовые аресты, репрессировали жильцов 55 квартир. Теперь из квартиры Кирова создали музей – поднимаясь туда и открывая входную дверь в огромную квартиру, застывшую в моменте, как будто попадаешь сквозь портал в прошлое. О прошлом дома напоминает и шикарный фасад: статуи бога торговли Меркурия и богини удачи Фортуны отсылают к заказчику дома – Первому Российскому страховому обществу.

Въезд во двор дома украшен колоннами из красного гранита, который специально для доходного дома везли с финского полуострова Гангут (современное название – Ханко).

Братья Бенуа, явно увлекавшиеся классическими мотивами, добавившие на дом колоннаду и скульптуры античных богов, решили запечатлеть и авторскую подпись: на втором этаже можно найти майоликовые гербы семьи Бенуа. Считается, что в Доме трех Бенуа самый длинный двор-колодец в Петроградском районе, некоторым он напоминает лабиринт.

Нарядный Каменноостровский проспект вдохновлял многих творческих людей.

«Каменноостровский проспект – одна из самых легких и безответственных улиц Петербурга. Каменноостровский – это легкомысленный красавец, накрахмаливший свои две единственные каменные рубашки, и ветер с моря свистит в его трамвайной голове. Это молодой и безработный хлыщ, несущий под мышкой свои дома, как бедный щеголь свой воздушный пакет от прачки».

О. Э. Мандельштам в «Египетской марке»

Кронверкский проспект

• Зачем в особняке Кшесинской жила настоящая корова.

• Как связаны мечеть Гур-Эмир в Самарканде и Петроградская сторона.

• Почему на «Скетинг-ринг» не приходили со своей второй половинкой.

Напротив Петропавловской крепости находится кронверк – дополнительная оборонительная линия в виде короны, которая отделена протоком. Проспект изгибается необычной для взгляда полукруглой формой – ведь на этом месте дорога изначально не планировалась.

На пыльном пустыре возле крепости ничего не строили для лучшей видимости в случае окружения крепости. Как писали в путеводителе по городу 1870 года, Петербургская часть «достойна замечания как место первого основания Петербурга; ныне же может называться предместьем его».

Но в XIX веке необходимость в фортификации уже отпала – вокруг стали расти деревянные домики, а потом и каменные доходные дома. Здесь, в отдалении от аристократического центра города, селились люди небогатые: мелкие чиновники или отставные военные, мастеровые. Оживления району придавал Сытный рынок, который, как писали в журнале «Русская старина», взял название от слова «сыта», обозначающего напиток из теплой воды с медом. Здесь, в харчевнях, с лотков и вразнос, торговали горячей едой, которую и запивали сытой. По другой версии, рынок был чем-то вроде современного фудкорта, сюда ходили насытиться, и даже прозвали в народе обжорным.

Особняк прима-балерины Матильды Кшесинской

После строительства Троицкого моста (о нем мы говорим подробно в главе про Петровскую набережную) Петроградская сторона становится престижной – вместо лачуг и старого рынка строят новые торговые ряды, спроектированные Марианом Лялевичем.

Жить в тишине и почти на природе буквально через мост от Дворцовой набережной мечтают многие, и среди них – известная балерина Матильда Кшесинская, ее дом стоит под номером № 1 по Кронверкскому проспекту.

Помимо того что это чудесный памятник модерна по проекту зодчего Александра фон Гогена – стоит поговорить и о скандальной личности Кшесинской.

Первая любовь наследника престола Ники была сильной и экстравагантной женщиной. Кажется, она всегда знала, чего хотела, и этого добивалась, сумела войти в историю как роковая красавица, влюбившая в себя сразу нескольких великих князей. Сначала она была сожительницей Сергея Михайловича, а затем стала женой великого князя Андрея Владимировича.

Матильда оставила дневники с воспоминаниями о своей жизни, там она описывает и свое знакомство с семейством Романовых. Произошло оно в 1890 году, когда экзамены Императорского театрального училища посетили император Александр III и цесаревич Николай Александрович. Сам император подсадил за стол к цесаревичу юную 17-летнюю балерину Матильду, которой место за столом вовсе не полагалось. Кокетливая Кшесинская пишет в мемуарах, что мгновенно влюбилась в голубоглазого Ники. Спустя почти два года, после череды случайных встреч, между ними вспыхнул роман. Кшесинская решила переехать от родителей в отдельный особняк, причем выбрала дом на Английском проспекте (тот самый, где раньше дядя Александра III, Константин Николаевич, жил со своей гражданской женой, балериной Кузнецовой). Новоселье возлюбленный отметил необычным подарком и вручил Матильде «восемь золотых, украшенных драгоценными камнями чарок для водки». Николай часто бывал в особняке вместе со своими друзьями детства великими князьями Александром и Сергеем Михайловичами. Роман с цесаревичем длился недолго – вскоре Ники был помолвлен с будущей императрицей Александрой Фёдоровной и порвал отношения с балериной. В своем последнем письме к ней Николай Романов писал, что их встреча останется самым светлым воспоминанием его молодости. Уже в 1900-м году у Матильды начались отношения с еще одним представителем семьи Романовых – великим князем Андреем, он был почти на 7 лет младше балерины.

«Великий князь Андрей Владимирович произвел на меня сразу в этот первый вечер, что я с ним познакомилась, громадное впечатление: он был удивительно красив и очень застенчив, что его вовсе не портило, напротив. Во время обеда нечаянно он задел своим рукавом стакан с красным вином, который опрокинулся в мою сторону и облил мое платье. Я не огорчилась тем, что чудное платье погибло, я сразу увидела в этом предзнаменование, что это принесет мне много счастья в жизни. Я побежала наверх к себе и быстро переоделась в новое платье. Весь вечер прошел удивительно удачно, и мы много танцевали. С этого дня в мое сердце закралось сразу чувство, которого я давно не испытывала; это был уже не пустой флирт…»

Из мемуаров М. Ф. Кшесинской

В 1902 году у Кшесинской родился сын, а сплетни о том, кто же является отцом, ходили во всех салонах и клубах Петербурга. Мальчика назвали Владимиром, а отчество у него было Сергеевич, так как великий князь Сергей Михайлович признал его своим сыном.

В 1904 году для Матильды строится огромный особняк на Петроградской стороне, которой обходится в полмиллиона рублей, хотя балерина за выступление получала около 1000. Молва приписывает этот подарок императору, хотя, скорее всего, это все-таки был подарок Сергея Михайловича. Он стал инспектором артиллерии, в его руках находились государственные закупки пушек для армии и флота, которые делались в основном на заводе Путилова. Акционером этого завода была и Матильда Кшесинская – балерина была совладелицей предприятия.

Матильда обустраивала дом на свой уточненный вкус: «План я заказала очень известному в Петербурге арх. Александру Ивановичу фон Гогену и ему же поручила постройку. Перед составлением плана мы вместе обсуждали с ним расположение комнат в соответствии с моими желаниями и условиями моей жизни. Внутреннюю отделку комнат я наметила сама. Зал должен был быть выдержан в стиле русского ампира, маленький угловой салон – в стиле Людовика XVI, а остальные комнаты я предоставила вкусу архитектора и выбрала то, что мне более всего понравилось. Всю стильную мебель и ту, которая предназначалась для моих личных комнат и комнат моего сына, я заказала Мельцеру».

Александр фон Гоген был опытным архитектором и для отделки фасада выбрал долговечные материалы: валаамский гранит, глазурованную плитку. Сохранился чудесный стеклянный фонарь зимнего сада и кованые украшения фасада с извивающимися растительными орнаментами, выполненные мастерами предприятия «Сан-Галли». Помимо внешней красоты, дом мог похвастаться всеми желаемыми удобствами: здесь были своя прачечная и коровник – Матильда хотела обеспечить сыну свежее парное молоко, сарай для экипажей и гараж, ледник, кладовая и котельная. Хозяйка души не чаяла в своей огромной гардеробной, где все наряды и сценические костюмы были пронумерованы, как в библиотеке. Гордостью дома был винный погреб, в котором проводили званые ужины с винными дегустациями.

«У меня был, конечно, винный погреб. Он был наполнен чудными винами, которые Андрей для меня с особой любовью выбирал, и был устроен так, что я могла в нем давать ужины после спектаклей для любителей хороших вин, предоставляя им самим выбирать по каталогу то вино, которое каждый хотел».

М. Ф. Кшесинская

Но прекрасная сказка была разрушена в 1917 году: балерину предупредили о грядущих забастовках и посоветовали покинуть особняк. Прежде чем уехать – она закатила последнюю вечеринку, вытащив на стол свои богатства: столовое серебро, сервизы. Позднее большая часть этой красоты была разграблена. Кшесинская хранила свои украшения на сумму в несколько миллионов в сейфе ювелира Карла Фаберже, поэтому, забрав некоторые ценности, решила переехать вместе с сыном на квартиру к своему другу по сцене Юрьеву. Вскоре после этого в особняк ворвались солдаты, знавшие о привилегированном положении Матильды из газет, а после того как они обнаружили винный погреб и насладились его содержимым, в особняке устроили погром. Жильцами особняка стали солдаты мастерских запасного броневого автомобильного дивизиона, которые уже в марте пустили к себе лидеров большевиков и обустроили внутри особняка штаб.

Кшесинская под присмотром солдат несколько раз бывала в особняке, испытывая чувство ужаса за ту потерянную красоту, которую она так старательно здесь продумывала.

После скитаний в Финляндии, Кисловодске, Анапе и других городах балерина и великий князь Андрей Владимирович решили уехать из России, «бежать, бежать от большевиков».

Так началась эмиграция, в которой предприимчивая и известная на весь мир балерина не потеряла энтузиазма. Она открыла танцевальную школу в Париже, где ее секретарем стал великий князь Андрей Владимирович, и прожила до 99 лет.

Привет из Самарканда

На Петроградской удивляли не только романтические истории, но и сама архитектура. Удивительно видеть среди доходных домов и особняков соборную мечеть, как будто перенесенную на северные просторы из Самарканда. Ведь архитектор Васильев и правда вдохновлялся голубыми изразцами мечети Гур-Эмир, добавив перекличку со стилем северного модерна и используя в облицовке серый камень. Петербургская мечеть, вмещающая около 5000 верующих, строилась по всем канонам исламской архитектуры, например, она стоит под углом к Кронверкскому проспекту – чтобы в соответствии с традицией ислама алтарь мечети был ориентирован на Мекку. В 1907 году прошел конкурс проектов – на него было подано 45 работ! Но победитель был очевиден – первые два призовых места заняли проекты одного архитектора – Николая Васильева. Его помощниками стали Александр фон Гоген (его фамилия уже упоминалась сегодня в истории про особняк Ксешинской) и Степан Кричинский.

Средства на строительство собрала мусульманская община, состоявшая в основном из татар, а для работ были приглашены мастера из Средней Азии. Большую долю стройки спонсировал эмир Бухарский – он выкупил землю специально для создания здесь мечети. Удивительного разнообразия мозаики создали Ваулин и его мастера: керамист отправлял сотрудников в командировки в Самарканд для детального изучения местных мозаичных техник. А сами знаменитые мастерские Ваулина находились в Кикерине под Гатчиной.

Соборную мечеть не успели закончить до революции, часть ее открыли для верующих, а часть достраивали до 1921 года. Но уже к концу 1920‐х годов появилась организация «Союз воинствующих безбожников», и вскоре мечеть частично отдали под склад, где хранили фрукты и овощи. Тем не менее религиозные службы здесь прерывали только с 1941 по 1955 год. После многочисленных писем к Хрущёву мечеть вернули мусульманам.

Петербург для киноманов

Поговорим теперь о петербургских развлечениях, ведь неподалеку, в здании цирка «Модерн» на Кронверкском проспекте, 11, раньше размещался синематограф «Колизей». Индустрия кино пришла в Петербург почти сразу после знаменитого показа «Прибытия поезда» братьев Люмьер в Париже. Предприимчивые горожане стали открывать кинотеатры и снимать фильмы. Весной 1896 года для съемки коронации императора Николая II из Франции пригласили работавшего на братьев Люмьер оператора Камилла Серфа. В этом же году открылся первый петербургский кинотеатр на Невском проспекте, 46. Сначала там крутили французские фильмы-короткометражки, причем сюжеты их сегодняшнему зрителю показались бы более чем странными. Что же мог посмотреть неискушенный зритель?

«Садимся. Свет гаснет и начинается сеанс.

Сегодня в программе две жуткие драмы. Обе французские. В одной показывается драма матери и нескольких ее детей, доведенных нуждой до отчаяния. В конце концов мать в слезах целует своих детей по очереди, прощается с ними, после чего вынимает из плиты жаровню с углем. Видимо, образуя от несгоревших углей угар, – семья корчится в предсмертных муках и на полу лежат трупы всей семьи.

Картина кончена. Зрители потрясены, кое-кто плачет.

2-я картина. Не так ясно помню содержание. Но, видимо, рабочий, возвращаясь в свою семью, спешит в дом, где находится его квартира где-то в верхнем этаже. Его радостно встречают ребятишки. Вот они уже все дома. Отец открывает окно, что-то чинит, стоя на окне. Мгновение – и он теряет равновесие и падает во двор с высоты не то 5-го не то 6-го этажа и бездыханный лежит во дворе.

Прибегают плачущая жена и ребятишки. Семья в отчаянии.

Опять всхлипывание – мелькают платки.

Видовая. Красивое озеро типа швейцарского. Плывет легкий парусник, навстречу медленно проплывает пассажирский пароход. Пассажиры машут платками.

Зрители умиляются красоте природы.

Комическая. Сплошной наворот трюков; падений, пощечин, драк, погоня, в общем ни смысла, ни сюжета. Публика хохочет. Сеанс окончен.

Сидел в первом ряду, разболелись глаза и голова. Моя мать, с которой я был, дала свое слово больше в синематограф не ходить».

А. И. Жуков, советский актер, побывавший на премьере

Со временем, пытаясь подстроиться под требования аудитории, репертуар меняли: стали показывать сюжеты из российской жизни. Встречались, например, фильмы о донских казаках или рыбном промысле в Астрахани, о добыче нефти в Баку, о визитах глав иностранных государств. Первые киносеансы устраивались в «балаганах», там были стоячие места по 15 копеек (где-то 200 рублей на современный лад), а впридачу духота, жара от рубки и опасность пожаров.

Интеллигентная публика побаивалась туда ходить, и, чтобы улучшить имидж синематографа, с середины 1910-х начинают строиться кинодворцы. Не склады с натянутой простыней, а роскошные залы с хрусталем, блестящим мрамором и изысканной атмосферой. В Parisiana на Невском проспекте в ложи даже провели городские телефоны – феномен для 1914 года. Билеты на такие сеансы стоили примерно рубль (на сегодня это около 1300 рублей) на первые ряды и порядка 30 копеек – на места в глубине зала. Кино бывало сложно понять без программки – их вручали перед началом сеанса. До нас дошли описания нескольких петербургских кинотеатров, современников «Колизея». Например, так выглядел кинотеатр «Танагра» на Невском проспекте в 1910‐х годах. «Фойе – малиновая комната. Малиновые обои. Малиновые тяжелые портьеры. Малиновая мягкая мебель. Мягкие ковры. С потолка свешиваются изящные, стильные люстры – “Модерн”. Без всяких задержек, не дожидаясь антракта, проходите в зал. Карлик-билетер отбирает ваш билет».

Стоит вспомнить, что звука в тех фильмах еще не было – «саундтрек» параллельно немому фильму ставили на пластинках или создавали тапёры, они сидели в оркестровой яме около экрана.

Чаще всего это был один человек, и только в исключительных случаях – целый оркестр. Профессия эта была сложной, работать приходилось по 7–10 часов в сутки, но можно было придумывать оригинальную озвучку фильму прямо на ходу, импровизируя. Иногда тапёр вообще не видел, что происходит на экране, трагическая сцена могла сопровождаться веселой игривой музыкой. Как вспоминал Николай Анощенко, «по какому-то неписаному правилу обычно при показе видовых картин играли вальсы, комические фильмы с погонями, драками и нелепицами иллюстрировали веселыми галопами и полечками, а вот под всякие сердцещипательные драмы играли всё, что приходило им на ум». Этой работой не брезговали даже будущие гении классической музыки, например Дмитрий Шостакович.

Кино постепенно отнимало аудиторию у театров, и в 1916 году стало настолько популярным, что в Петербурге успело поработать около 400 синематографов.

Люди приходили в кинозал, чтобы погрузиться в мир грез или пощекотать нервишки. Увидев мчащийся на них в клубах дыма паровоз в «Прибытии поезда» братьев Люмьер, некоторые люди верили в его реальность и бежали что есть мочи. Но обычно сеанс завершался комическими зарисовками, чтобы зрители ушли радостные и захотели вернуться еще.

Свидания на роликах

На том же месте находилось еще одно популярное развлечение для заскучавшего петербуржца: скетинг-ринг. Тренд на них появился сначала в европейских столицах, где стали кататься на квадах – предках роликовых коньков. И опять закопошились петербургские бизнесмены: кто сможет проехаться на волне новой моды. Успешнее всех стал инженер Владимир Татаринов, который ранее уже успел подпортить свою репутацию разработкой автомобиля, который так и не смог подняться в воздух. Но на этот раз судьба была к нему благосклонна: первый скетинг-ринг под названием Royal Skating в Петербурге на Кронверкском проспекте, 11, запустил именно Татаринов. Причем бизнес шел так хорошо, что он запустил собственное производство роликов и предлагал ринки-франшизы в других городах, которые обслуживало его Центральное бюро по организации скетинг-рингов в России. Спорт этот на первых порах был совсем не для бедных: утренний сеанс катания стоил 50 копеек, вечерний же вообще поднимался до 1 рубля. Первыми клиентами стали петербуржцы, имевшие опыт катания на европейских курортах. Узнав о новинке, подтянулись и другие зажиточные горожане, были и те, кто отдавал последние деньги, чтобы блеснуть на колесах. Но зато какой кураж, да еще и возможность завести новые знакомства.

«Едем на скетинг-ринг. Круглый, гладкий, как лед, манеж, а в местах для зрителей – пропасть публики, и, что всего обиднее, половина из них – наши хорошие знакомые, со многими из которых я имею солидные деловые связи. На манеже молодые люди обоего пола бегают и крутятся как сумасшедшие на коньках с колесиками. Грохот невообразимый!»

А. И. Куприн

Ринги мало кто воспринимал как спорт, хотя по катанию издавали пособия, а на площадке дежурили маршалы – инструкторы, которые также следили за порядком. Личным тренером хотели стать многие, профессия с заработком до 1000 рублей в месяц пользовалась популярностью благодаря хорошим чаевым от министерских и генеральских жен. Но большинство посетителей приезжали сюда ради атмосферы – покататься под живую музыку оркестра, выпить ликер или шампанское (крепкий алкоголь в буфетах был запрещен) и продегустировать закуски, некоторые посетители заводили интрижки и затем отправлялись в приватные комнаты.

«Зимой это своеобразный сборочный пункт петербургского полусвета – людей, не имеющих твердого общественного положения, но стремящихся во всем подражать родовой и денежной аристократии. К полудню сюда съезжаются дамы и молодые люди, катаются до глубокой ночи. Здесь заводят ни к чему не обязывающие романы, ищут и находят богатых поклонников, флиртуют, обмениваются сплетнями. По паркету скользят танцующие пары, новеньких вводят в курс дела прекрасные, атлетически сложенные инструкторы, имеются буфет и телефонные кабинки. С мужьями и женами ходить на скетинг-ринг не принято. Огражденные высокими ценами на билеты от простых посетителей, скетинг-ринги становятся своеобразными клубами столичной “золотой” молодежи. Здесь собирается множество искателей приключений, живущих не по средствам».

«Петербургский листок»

На роллердромах, помимо флиртующего бомонда в поисках второй половинки или состоятельных ухажеров, могли появляться и серьезные бизнесмены, надеявшиеся заключить выгодную сделку или получить конфиденциальную информацию о государственных заказах.

Негласным правилом заведения было – приходить без партнера. Такой накал страстей, конечно, приводил к курьезным случаям. Громкие события любили описывать журналисты в газетах. Одним таким вопиющим скандалом стало убийство богатой купеческой дочери Марии Толстинской, которая снискала славу королевы ринга. Женщина вступила в связь с популярным инструктором Альбертом Грейчунасом и стала его жертвой. Альфонс переехал жить к состоятельной вдове, украл из ее дома ценности, отравил Толстинскую и скрылся в неизвестном направлении. Грейчунаса нашли в Германии и приговорили к шести годам арестного дома и штрафу в 12 000 рублей. При этом приятельницы альфонса жалели «душечку Альбертика», пострадавшего от «стервы Толстинской».

Популярность скетинг-рингов была ошеломляющей, но очень быстро начала угасать, поэтому владельцы треков стали устраивать там кинопоказы, выставки и спортивные соревнования. Вскоре возник новый тренд – катание на льду, и в сентябре 1912 года при развлекательном саде «Аквариум» открылся первый в России каток с искусственным льдом. Завершением городского помешательства на скетинге принято считать снос ринга на Марсовом поле в 1914 году.

Зоосад

Зоосад, в отличие от скейтинг-ринков, публику манил всеми возможными способами – но безуспешно, популярность ему только снилась. Его хозяева Софья и Юлиус Гебгардт едва сводили концы с концами и даже получили право в течение 20 лет не платить городу аренду. Они превратили его в место увеселения с концертным залом, театром и рестораном, которые позволили зоосаду получать прибыль и приобретать новые виды животных, число которых дошло до 200. Главными любимицами зоосада стали слонихи Бетти и Жолли (Бетти проживет долгую жизнь и погибнет в годы блокады). Кроме того, здесь организовывали катания детей на пони и осликах, работали торговые киоски, три театра, где ставили главным образом оперетту, открытая эстрада, карусель, тир и ресторан. Афиши рекламировали представления человека-рыбы, гимнастов и эквилибристов.

А в конце 1880-х вошли в моду «этнографические выставки», вместе с животными стали показывать… людей. Сейчас нам такая идея кажется унизительной, но тогда публика желала видеть «дикарей» из далеких племен, порой с расистскими подтекстами. В Париже, Лондоне и других крупных городах практиковали колониальные турне, перевозя целые деревни с детьми, животными и предметами быта. Зачастую назад в свои края они уже не возвращались… На первом представлении в Петербурге показали племя зулусов, затем нубийцев, обнаженных амазонок. Такие сады очень запомнились 11-летнему Пастернаку, который потом писал, что испытал в тот момент «первое ощущенье женщины». Интерес к бушменам, кафрам и сенегальцам был огромен: зоосад посещали до 20 тысяч человек в день.

«28 сентября посетил зоосад в Санкт-Петербурге. Зашел посмотреть дикарей – дагомейцев. Сперва проделывают военные эволюции под убийственную игру собственных музыкантов, которые трещали немилосердно руками по барабанам. Дикари небольшого роста, все части тела, кроме ног, закрыты, да иначе и невозможно при нашей сентябрьской погоде. Рев и барабанный бой заставил даже некоторых уйти раньше окончания представления. Затем дагомейцы неистово плясали на коньках с колесиками. Грохот невообразимый!»

А. И. Коноров

Интересно, что с «этносами» заключался контракт, который предусматривал зарплату, одежду, питание и даже социальные гарантии – лечение и пенсию на возвращение домой. К сожалению, так было не во всех этнодеревнях, кое-где людей держали за заборами и не давали выходить в город в свободное время. Поэтому «человеческие зоопарки» считаются позорным пятном в истории колонизации. Последняя такая выставка прошла совсем недавно, в 1958 году в Бельгии.

Заячий остров и Петропавловская крепость

• Были ли зайцы на Заячьем острове.

• Как на воротах Петропавловской крепости оказалось изображение шведского короля.

• Где, забытая всеми, тонула знаменитая княжна Тараканова.

С Петропавловской крепости начался Петербург. Возраст города поребриков отсчитывают со дня, когда Пётр I заложил эту крепость в 1703 году. Сюда перенесли столицу, построили шикарные дворцы, а земля эта почти двадцать лет была фактически на вражеской территории. Только в 1721 году после подписания Ништадтского мира Петербург официально стал российской землей. Поэтому защищать город нужно было очень серьезно, в любой момент могли напасть шведы. Пётр задумал идеальный форт. По проекту императора он занял весь Заячий остров, и высадиться к его стенам было почти невозможно. А зайцы тут при чем? Да в целом ни при чем. Просто когда переводили финское название Яниссаари на русский – пропустили букву А, и остров Иоанна на русском превратился в Заячий.

С сооружением крепостей связан и первый житель будущих земель Петербурга. Историки считают, что им был шведский воевода Стен. Он упоминается еще в Новгородской летописи, и в шведской «Хронике Эрика», написанной неизвестным автором в 1320‐е годы, тоже есть упоминание о Стене.

Крепость достроили и укрепили.

Надолго запасами воинов снабдили.

Пора благородному войску домой.

Оставлен известный отвагой большой

Начальником рыцарь по имени Стен.

Новгородцы в итоге этот форт разрушили, шведы поставили здесь новую крепость Ниеншанц, вокруг которой возник город Ниен. А потом уже царь Пётр Алексеевич захватил и Ниен, и Ниеншанц, находившиеся на Охтинском мысу, и недалеко от этого места возвел новую крепость и новый город под названием Санкт-Петербург.

Почему Пётр выбрал именно Заячий остров для своего форта? Дело в том, что отсюда очень хорошо прослеживается передвижение кораблей по Неве, можно почти в упор стрелять из орудий и контролировать навигацию. Царь, как считается, сам придумал план крепости, а проект для него чертил архитектор Жозеф Гаспар Ламбер де Герен, предложивший форму шестиконечной звезды, каждый луч которой оканчивался бастионом. Назвать их решили именами сподвижников царя, а один – «Государев». Уже в апреле 1704 года крепость была построена, но это была деревянная версия, каменную создавали на ее основе еще 30 лет. Сегодня мы видим крепость времен Екатерины II, от Петровского форта остались только форма и напоминание об императоре в виде длинноногого памятника Шемякина, а еще – единственная дошедшая до нас с тех лет триумфальная арка в Петербурге, барочные Петровские ворота по проекту Доменико Трезини. В них – множество символов, говорящих о могуществе морской державы. В нишах ворот стоят две фигуры одной и той же богини, Афины, работы французского скульптора Пино. Но она представлена в разных своих образах: со змеей и зеркалом – олицетворение благоразумия и покровительницы мирных городов Афина Полиада, а справа, в воинских доспехах, – храбрости и силы.

На фронтоне над российским гербом – аллегорическое панно «Низвержение Симона-волхва апостолом Петром». В нем современники Петра I видели скрытые отсылки к политике: в фигуре волхва прослеживается портретное сходство с Карлом XII. Это – аллегория победы Петра I над шведским королем.

Легенда гласит, что волхв, то есть колдун, Симон объявил, что сам сможет взлететь на небо. Он, воспользовавшись черной магией и помощью нечистой силы, поднялся к облакам и возомнил себя повелителем мира. Но апостол Пётр разогнал демонов и низверг самозванца.

Пройдя через арку и попав во двор крепости, можно разглядеть Инженерный дом – в нем располагалась чертежная мастерская и цейхгауз, где базировались мастера по ремонтным работам крепости. За ним чуть подальше – Петропавловский собор – усыпальница русских императоров и самое высокое здание центра города. Строился собор по проекту Трезини, как считается, в стилистике римских барочных церквей и лютеранских храмов Прибалтики. Храм заложили одновременно с крепостью, сначала в дереве, а с 1712 года – в камне. Пётр I хотел покончить с привязанностью к Москве – перенес династическую усыпальницу коронованных особ из Архангельского собора Московского Кремля сюда. Здесь захоронены все российские цари, кроме Петра II и Иоанна IV. Некоторые могилы даже обросли легендами и преданиями: например, что если прислониться к крышке саркофага Павла I щекой, то пройдет зубная боль. Захоронения в усыпальнице продолжаются и в современности. Одно из недавних – трагически убитых членов семьи Николая II, останки которых перевезли из Екатеринбурга в 1998-м.

Внутри собор не поражал роскошью отделки – кирпичные части стен расписали под мрамор. Но зато как роскошен 20-метровый позолоченный иконостас, который доходит до самого подкупольного пространства! В иконостасе – иконы московской школы, а место около него во время служб занимала императорская семья.

Флюгер в виде трубящего ангела на шпиле колокольни заслуживает отдельного внимания: однажды в него ударила молния и шпиль накренился. Здание спас первый «промышленный альпинист», кровельщик Пётр Телушкин. Этот смельчак из Ярославля взобрался на шпиль по веревке, не используя леса, чтобы починить крест и ангела, и так поразил своей отвагой Николая I, что, по легенде, тот наградил его возможностью пить в любом трактире Российской империи за счет государственной казны. Нынешний флюгер – четвертый по счету. Второго ужасно попортил ветер во время сильной бури, а третьего ангела сняли во время реконструкции. В соборе также есть один удивительный механизм – карильон, редкий инструмент из 51 колокола, его реконструировали в 2001 году и проводят концерты карильонной музыки. Возле собора стоит очень важное для истории Петербурга здание – Монетный двор. Здесь еще при Павле I стали чеканить первые монеты, и делают это до сих пор! Напротив выхода из собора – невероятной красоты кованая решетка – она многим знакома, ведь это уменьшенная копия знаменитой решетки Летнего сада. Из других артефактов в Петропавловской крепости привлекает внимание копия деревянного ботика Петра I, которого ласково зовут «дедушкой Русского флота», а для его хранения был выстроен Ботный дом. В юности царь обнаружил в дедовском сарае в Измайлове корабль, на котором можно было ходить против ветра – и приказал его привести в порядок. Так началась история потешной флотилии: ходя на старом ботике по Яузе, Пётр изучал основы морского дела. Уже после заключения мира со Швецией ботику выпала честь пройти перед строем победоносных русских кораблей. На руле тогда был вице-адмирал Пётр Михайлов, то есть сам Пётр I. В августе 1723 года во время смотра Балтийского флота Пётр I сказал о нем: «Смотрите, как дедушку внучата веселят и поздравляют!»

Те, у кого получилось не увидеть в Питере Петропавловку – наверняка ее слышали. В полдень тут стреляют из пушек. Обычно из одной. А в особенные дни и с особенными гостями разрешают сразу из двух. Обычно так развлекаются по сигналу точного времени сотрудники музея города, а иногда – отличившиеся студенты. Первый пушечный выстрел прозвучал в цитадели почти сразу после постройки – в момент поднятия флага. Стреляла пушка, оповещая горожан о начале и окончании рабочего дня или опасном подъеме воды на Неве.

Наводнения постоянно нарушали покой петербуржцев, и Петропавловская крепость хранит воспоминания об этом: в углублении ворот есть отметки уровня воды при крупнейших наводнениях, а город их пережил более трех сотен. Первое произошло уже летом 1703 года. Вода поднялась на 2,5 метра, затопила строящуюся крепость и заготовки материалов для строительства.

«У меня в хоромах было сверх полу 21 дюйм, а по городу и на другой стороне свободно ездили на лодках… И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время всемирного потопа, сидели, не только мужики, но и бабы».

Пётр I (1706 год)

После катастрофического наводнения, когда вода поднялась более чем на три метра, Екатерина II издала «Указ об учреждении специальных знаков и сигналов». Он гласил, что «Когда вода возвышается в большой Неве до такой высоты, что оною поемлются берега реки в Коломне, то тогда производятся там З пушечные выстрела, повторяемые при постепенном оной возвышении. Сколь же скоро вода начинает наводнять город, то с Адмиралтейской крепости палят из 5 пушек и во время дня в Адмиралтейской башне по четырем углам галереи поставляются 4 белые флага, а ночью 4 фонаря; также и возвращается приумножающаяся опасность беспрестанным тихим колокольным звоном. В наиопаснейших местах всегда в готовности имеются суда для спасения людей в случае нужды».

Так что прислушивались к пушечным залпам все горожане, это было важно для жизни. А с 1865 года один залп возвещает о наступлении полудня, причем точность измерения отслеживалась тогда часами Пулковской обсерватории.

Крепость никогда не участвовала в боях. Так что, чтобы не простаивали эти пространства – в ней с XVIII века организовали политическую тюрьму, «русскую Бастилию».

Здесь размещались органы политического розыска: Тайная канцелярия, позднее – Тайная экспедиция. По традиции через эту тюрьму прошли интереснейшие люди страны. Царевич Алексей, автор путешествия из Петербурга в Москву Радищев, туча декабристов, Достоевский, Горький. Здесь томилась загадочная княжна Тараканова, знаменитая самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Григорьевича Разумовского. Городские легенды гласят, что княжну специально забыли в камере во время наводнения 1777 года, и она утонула. Вспомним сюжет драматичной картины Константина Флавицкого, за которую он получил звание профессора исторической живописи. Хотя историки считают, что на самом деле несчастная женщина скончалась от чахотки за два года до наводнения.

Каменный остров

• Почему дореволюционный дачник это – «раб, курицын сын и мочалка».

• Зачем бежали летом из города на дачи.

• Как Шерлок Холмс связан с дачами на Каменном острове.

Каменный остров с его старинными дачами, зелеными улочками, щипцовыми крышами – как будто вовсе и не в городе находится, а где-то в альпийской деревушке. Это место давно ассоциируется у местных с загородным отдыхом, летними развлечениями благородной публики. «Гости съезжались на дачу», – писал Пушкин в наброске к неоконченной повести. Вскоре дачный бум захватил умы и сердца петербуржцев всех сословий. Уехать на каникулы из Петербурга тогда, как и сейчас, было делом обязательным. В городе – шум, вечные стройки, пыль, аллергия, жара. Нет, гораздо приятнее, считали петербуржцы, проводить летнюю жизнь вне города, ходить на концерты, танцы.

Самые престижные дачи были здесь, на Каменном острове; немцы предпочитали Крестовский; дешевые дачи можно было найти у Новой и Старой Деревни. Были те, кто уезжал подальше, в основном это модные адвокаты, врачи и художественная интеллигенция. Они предпочитали ближнюю Финляндию: кажется, будто отдыхаешь в Европе, можно было по работе возвращаться в город, и такая дачная жизнь, в отличие от строительства своего жилья, не требовала катастрофических трат. Но, увы, для большинства петербуржцев и такой вариант был неподъемным. Для мелких чиновников или конторщиков, учителей был один выход – «интеллигентный пролетариат» снимал крестьянские избы с запахами навоза, сквозняками и пылью или сарайчики, строили которые только для сдачи в летний сезон около железнодорожных станций. На работу «дачные мужья» ездили в переполненных поездах, в духоте, потея.

«Выходишь из присутствия разбитый, измочаленный; тут бы обедать идти и спать завалиться, ан нет, помни, что ты дачник, то есть раб, дрянь, мочалка, сосулька, и изволь, как курицын сын, сейчас же бежать исполнять поручения. На наших дачах установился милый обычай: если дачник едет в город, то, не говоря уж о его супруге, всякая дачная мразь имеет власть и право навязать ему тьму поручений».

Из произведения А. П. Чехова «Трагик поневоле»

Но этим страдания не ограничивались: когда навьюченный «дачный муж» наконец вываливался из вагона и мечтал поскорее выпить, закусить и прилечь, выяснялось, что домочадцы намерены полным составом идти на танцы или в любительский театр. А ведь донимают еще и комары – «казнь египетская, инквизиция»! А утром снова на работу…

Но жить в городе летом тоже никто не хотел, и были на то причины.

Воздух был так задымлен, что, как писал Князев, один летчик, покруживший над городом, рассказывал: «Петрограда вы не видите. Там, где он должен быть, большое темно-серое, почти черное пятно». Шум и давка на улицах делались невыносимыми. По набережным было не пройти из-за причалов со снующими туда-сюда грузчиками.

Здесь, на Каменном острове, была своя, другая жизнь, далекая от суеты. Остров оброс своими легендами и волшебной романтикой. На старинных шведских и финских картах он обозначался под именем Кивисаари, что в переводе с финского и означает «Каменный». Существует предание, что около острова находился огромный валун, который был виден издалека в невских водах. Эта легенда вполне может быть правдой, в этом районе и на всей территории около Большой Невки оставалось множество камней, результат хода древнего ледника. В народе остров получил еще одно неофициальное название: «Каменный нос». Возможно, из-за восточного мыса, который напоминает нос по своей форме.

Впервые эти земли обжил в 1713 году канцлер при дворе Петра I – его звали Гавриил Головкин, и он себе выстроил на острове особняк. По легенде, помимо острова, царь пожаловал вельможе дуб, который высадил у его особняка собственными руками. Дуб простоял до наших дней, но постепенно превратился в гнилой пень, поэтому в дни 300-летия Петербурга вместо него высадили новый, как считается, с хорошей родословной. Преемник выращен из дуба из Екатерининского парка Царского Села, дошедшего с петровских времен.

Одна из важных построек острова – Каменноостровский дворец. Его скорее всего заказала у архитектора Фельдена для наследника Павла Петровича сама императрица Екатерина II. Но отношения между ними были напряженные, и Павел жить там не захотел, зато резиденция понравилась любимому внуку, будущему императору Александру I. Он любил прогуливаться в дворцовой оранжерее. По легенде, императора поразила красота лимонного дерева, на котором вот-вот должен был созреть плод. «Александр тут же поручил установить у дерева караульный пост, чтобы, когда лимон окончательно созреет, ему тут же доложили об этом. Бедные солдаты, борясь с неодолимым сном, днем и ночью вглядывались в лимон, боясь прозевать ответственнейший момент. Но однажды молоденький караульный солдат все-таки задремал и очнулся, услышав, как что-то упало на землю. Это был созревший лимон. Очумев одновременно и от страха, и от радости, караульный схватил лимон и бросился в покои императора с криком: «Созрел! Созрел!» – «Что, голубчик, с тобой? Пожар, что ли?» – остановил его царь, успевший уже забыть о своем распоряжении. «Лимон созрел, ваше величество!» Император все вспомнил, рассказывает легенда, поблагодарил солдата и присвоил ему чин «лимонного лейтенанта».

В XIX веке наступили лучшие времена в жизни острова – здесь проходили шикарнейшие вечеринки, построили Летний театр, в котором выступали артисты лучших трупп города. Сюда любил наведываться Николай I со своей свитой. Среди обитателей суперэлитного дачного поселка были важные бизнесмены – от купца Елисеева до ученого Бехтерева, основателя Харбина, инженера Свиягина. В этот момент строятся сказочные дачи – романтичные, нарядные, пряничные. Каждый архитектор показывает здесь свои стилевые пристрастия.

Один из ярчайших образцов дачной архитектуры – творение в стиле модерн архитектора Мельцера, дом на Полевой аллее, известный как «Дом-сказка». Архитектор его строил для самого себя, поэтому мог пуститься во все тяжкие и экспериментировать сколько душе угодно. Он вдохновлялся фольклором и народными мотивами. Броская деталь – языческий символ солнца над входом, ему вторят деревянный сруб и высокая черепичная крыша – получилась настоящая сказочная избушка. На углу – «светелка», а напротив загадочная гладь пруда. Мельцер экспериментировал с разными материалами, сочетая разнообразные породы камня и бревенчатую поверхность.

Следующий дом, о котором точно стоит рассказать, – дача с круглой башенкой, владела которой супружеская пара Гаусвальд, а хозяин был известным петербургским булочником. Вкусные завтраки в этом доме, видимо, были гарантированы. Такое же «вкусное» архитектурное решение со смелыми линиями и формами стиля модерн пара выбирает и для своего особняка. Напоминает он и английские коттеджи, и многие читатели наверняка вспомнят облик этой дачи по фильму «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Здесь у прекрасной Ирэн Адлер должен был выкрасть фотографию Шерлок Холмс. Также дом снимался в фильмах «Дон Сезар де Базан» и «Летучая мышь». В цокольном этаже особняка «визитная карточка» домов на Каменном острове – бутовая плита (такой камень получают из известняков и песчаников).

Среди особняков Каменного острова выделяется еще один – дом Фолленвейдера, известного портного. В народе за форму его крыши особняк прозвали «Сахарная голова». Сегодня мы не понимаем такой отсылки, потому что не покупаем, как делали это до революции, кусковой сахар конической формы. А в те времена он был почти в каждом доме. Сказочный замок построил архитектор, с творчеством которого мы уже знакомы по его личному особняку, – Мельцер.

В 1918 году, когда особняки на Каменном острове национализировали, в них поселились беспризорники из Детской колонии имени Луначарского. Несмотря на недолговременность этого заведения, в народе остров стали называть Детским.

«…Высота окна в столовой была в два этажа, внутренняя рама которого отделана разноцветными стеклышками, изображавшими цветы с зелеными листочками в свинцовой тонкой окантовке. Конечно, эти красивые стекла не давали покоя детским рукам. Они выковыривались из свинцовой окантовки. Свинец шел на грузила к удочкам, а красивые круглые, разного цвета толстые стеклышки находили применение в какой-нибудь игре или на что-то обменивались…»

Н. А. Бейнар

Но уже в 1920 году остров решили приспособить под дома отдыха для рабочих, военные санатории – эта местность стала снова престижной, и так началась новая веха в истории Каменного острова.

Крестовский остров

Какие отзывы в прессе получил первый в Петербурге чемпионат по женской борьбе.

В честь кого назвали улицы на Крестовском острове.

Как дворовый пёсик смог сорвать постановку «Ромео и Джульетты».

В Петербурге множество островов, по неофициальной версии, их 101, но среди всех лишь три зовутся с большой буквы – Островами: Крестовский, Каменный и Елагин. «Одновременно и город, и сельская местность», наличие «храмоподобных зданий» и близость к центру Петербурга «заставляет вас думать, что, находясь на островах, вы не покинули города», – писал французский путешественник маркиз де Кюстин, он приезжал на Острова еще в 1830‐х годах, но, кажется, словно ничего с тех пор не поменялось.

На острова приезжали как в «пригород в городе», пили шампанское, пускали фейерверки, слушали музыку, а их красоту описывал поэт Саша Черный. Конечно, мода эта возникла с появлением доступного транспорта, когда в городе шумном, перенаселенном оставаться не хотелось. А здесь – водная гладь и ощущение простора.

Немцы, татары и Христофор

Крестовский – самый крупный из островов, сначала он принадлежал другу и ближайшему сподвижнику Петра I Александру Меншикову. Название его идет еще от финского Ristisaari, и считается, что на острове издалека виднелась небольшая часовня с крестом, давшая ему имя. Хотя версий происхождения – уйма: и по крестообразному озеру, и по кладбищу, и по навигационным знакам, при помощи которых ориентировались между островами. В любом случае приметили лакомый кусочек природы сразу: Пётр подарил его своей любимой младшей сестре, Наталье Алексеевне. Затем, интересное совпадение, владельцем Крестовского стал фаворит Анны Иоанновны, граф Бурхард Христофор Миних, и тот решил: пусть будет остров Христофорским. До его появления остров был местом, далеким от цивилизации, поэтому здесь собирались те, кто не хотел оставаться на виду. Например, петербургские немцы устраивали очень неординарный ритуал во время праздника Ивана Купалы. Ночью они забирались на холм и парами сбегали с него, смеясь, визжа и крича. Традиция исключительно немецкая, и она дала имя холму – Кулерберг, а потом и сама стала называться Кулербергскими гуляньями.

Свой ритуал устраивали на Крестовском и татары: здесь они забивали лошадей, поскольку употребляли конское мясо. Делалось это не на глазах у всех, а на небольшом островке, образованном протоками. Народ назвал этот островок Татарским, но позже протоки засыпали.

Теннисные корты, богемные вечеринки и супрематизм

«Дичь и болота» позднее стали преобразовывать: строить трактиры и прочие веселые здания для праздного выходного дня. При Белосельских-Белозерских эти места обрели аристократический лоск. Они подошли к делу предприимчиво, разделив остров на зоны: в одной проходила охота, в другой располагались рестораны и проходили представления, в третьей были дачные участки и усадьба Белосельских-Белозерских. Почему бы не снять квартиру на выходные за городом, звучит очень современно! Дачников стало пруд-пруди, а князья неплохо заработали. Не только сдавая дачи в аренду, но еще и организовывая перевозки на остров, продажу сена, получая доход за зимовку лодок на берегах. На дачах часто варили варенье, заводили кур – старались почувствовать вкус сельской жизни, но недалеко от города. Частым развлечением был домашний театр, который устраивали без особых изысков: на полянке среди деревьев разыгрывались драмы. Мать Александра Блока вспоминала, как однажды во время пылкого объяснения Ромео и Джульетты на сцену вышел мохнатый дворовый пёсик. Романтика момента вмиг растаяла – а обескураженный Ромео удалился с «оскорбленным лицом». Спектакль пришлось на этом закончить.

«Наших бедных дачников совсем заели актеры-любители! Эти несчастные маньяки не пощадили бы, кажется, и девственных лесов, если бы проезд туда и обратно стоил не дороже 30 копеек. Всюду следуют за человеком с настойчивостью крыс и тараканов».

А. П. Чехов

Туристы на Крестовском не только по трактирам ходили, модники играли в теннис или крокет в роскошном клубе, посещали тренировки в обществе гребцов и устраивали регаты в яхт-клубе или голубиные стрельбища. Для любителей отдыха поспокойней были опции пикников с самоваром (его приносила прислуга), лекций и концертов звезд эстрады. Дачная жизнь, хоть многие в письмах ее описывали как «тоска и скука», была разнообразной, занятий было хоть отбавляй, а в город возвращаться никто вовсе не хотел! Можно было искупаться, покататься на лодке, ходить в гости и варить варенье на террасе, причем ягоды продавали разносчики, принося их прямо к порогу, в лес за ними горожане уже не ходили, а пользовались услугами доставки. «Крестовский остров есть теперь наше самое модное гулянье, особливо по воскресеньям», – пишет издатель журнала «Отечественные записки» Павел Свиньин. В 1903 году здесь прошло важное в истории женской эмансипации событие: первый чемпионат по женской борьбе. Мероприятие длилось целый месяц и вызвало у петербургских обывателей немало пересудов. Участниц называли не иначе как «борчихами», относились к ним с ехидством и снисхождением, хотя среди девушек были весьма известные спортсменки из России, Германии и Швеции. Простой люд, не имевший дач, съезжался на остров участвовать в массовых развлечениях, устраивать пикники, слушать граммофон, кататься с огромных деревянных гор и купаться.

Семья Белосельских-Белозерских решила закрепиться на острове не только физически, но еще и переименовав улицы в свои имена: Эсперов переулок, Константиновский проспект, Ольгина улица.

После революции остров решили сделать центром спорта, здесь с 1920-х базировались такие гиганты, как «Динамо», «Нева», «Знамя». Остров стал и местом, где рождалось искусство. С 1930 года после уплотнения здесь поселился ученик Малевича, авангардист Владимир Стерлигов. Его пленэры и занятия в мастерской были продолжением идей Малевича о духовном поиске через искусство. Именно во время проживания на Крестовском острове художник открыл новый прибавочный элемент в живописи, который назвал «прямо-кривой».

Адмиралтейский район

Адмиралтейская набережная

• Как зарабатывали на спуске судна из верфи прозорливые граждане.

• Когда шпиль Адмиралтейства стал «капсулой времени».

• Как Миш-Миш женился на внучке Пушкина и был изгнан из страны.

На этом берегу сошло на воду первое судно, построенное на Адмиралтейской верфи, хотя всего за пару лет до этого ничто не предвещало появления гиганта-города, выросшего на болотах.

От верфи к променаду

Спуск судна был для горожан целым шоу, поэтому многие приходили на противоположный берег «поглазеть» на чудо. Некоторые горожане понастырнее приплывали на лодках, но должны были соблюдать дистанцию, чтобы не попасться речной полиции. Помимо интереса технического, можно было на спуске судна и подзаработать: самые больше хитрецы собирали оставшиеся на воде комки животного сала, которыми в те годы смазывались спускные салазки корабля, и потом продавали той же верфи. Преодолев этот участок, который прозвали «речными воротами», корабли из верфи отправлялись по Большой Неве. Кроме склада материалов для строительства судов, здесь особо ничего не было. Сто лет спустя набережная была уже промышленным центром, достаточно сильно выделяющимся из общей парадной красоты города. Некоторые горожане мечтали ее преобразить, как мы бы сейчас сказали, ревитализировать. Одним из таких урбанистов был молодой и амбициозный Карл Росси. Он мыслил очень новаторски: построить 10 арок высотой 25 метров, а сверху арок разместить новую набережную. Комиссия не оценила буйство фантазий Карла Росси, проект его так и остался на бумаге. И только в 1870-х наконец-то было решено: набережная должна радовать горожан.

«Безобразная часть Адмиралтейства, выходящая на Неву, наконец примет тот вид, который так давно желателен всем жителям Петербурга… Вдоль реки будет устроена гранитная набережная, около нее – небольшая аллея в виде бульвара, затем широкая улица, а далее – отведено место для будущих палаццо Северной Пальмиры»

Из журнала «Зодчий»

Появились причалы, деревья и газоны. Внутри адмиралтейства стали распродаваться участки, но вот незадача, никто не хотел их выкупать! Оказалось, существовали «эскизы для постройки домов», шаблоны фасадов зданий, регламентировали декор. Это не сильно нравилось частным богатым заказчикам, которые, наоборот, не хотели иметь похожие дома. Пришлось это правило отменить, оставив лишь регламент высотности до 23 метров.

«На набережной выросли скучные или безобразные громады, закрывшие совершенно Адмиралтейскую башню со стороны Невы»

Н. Е. Лансере, архитектор

Как видно из этой цитаты, башня уже была знаковой для города, от нее по плану застройки города расходились главные магистрали, знаменитое трехлучие.

Капсула времени и тайна шпиля

Шпиль, который Пушкин прозвал «Адмиралтейской иглой», со сверкающим на макушке корабликом, стал историческим символом Петербурга, на его золочение ушло почти 18 килограммов золота! По легенде считается, что это были дукаты, полученные Петром I, – не позавидуешь тем, кому пришлось это добро тащить на огромную высоту. Под корабликом можно заметить золотой шар, и он, прямо как в сказке Пушкина, не простой, а с сюрпризом. Туда как-то раз спрятали послание в будущее – газеты, датирующиеся 1886 годом, а позже советские граждане решили к ним добавить и ленинградские газеты, в 1977 году снова вернулись с обновлениями, в шар доложили Проект Конституции СССР и очередную подборку газет, видимо, для поддержания актуальности послания. Получается, этот шар стал настоящей «капсулой времени». Адмиралтейство было одним из первых зданий города, первую его версию строили по чертежам, на которых стоит подпись самого Петра I. В его проекте ров разделял два корпуса, в одном работали морское и речное ведомства, а во втором – мастеровые. Считается, что император сам работал на стройке лично, весь в пыли и стружке, обливаясь потом, ожидая скорого нападения шведов. Нынешняя версия здания, строгая и классическая, спроектирована архитектором Андреяном Захаровым, автором Нижегородской ярмарки.

Помимо талисмана-кораблика, на башне Адмиралтейства есть и другие символы-хранители: всего 28 скульптур. Авторы не скупились на фигуры «стражников» города, которые должны были стать символами успеха морской державы: с погодой помогут времена года, с налаживанием контактов и успехом в других начинаниях – четыре стороны света, а также аллегории огня, воды, земли, воздуха. В науке поспособствует богиня Урания – муза астрономии, в технике – Изида, покровительница корабельщиков.

Фарс, шансонетки и скабрезные шуточки

На короткой Адмиралтейской набережной всего 6 домов, поэтому мы остановимся у некоторых из них. Дом № 4 прославился как Панаевский театр.

Забавно, что владелец постройки, инженер-путеец Панаев, успел разориться до окончания строительства, но его имя все равно вошло в историю.

Хозяева умели завлекать публику: здесь ставили фарс, самый популярный жанр начала XX века. Его можно описать как легкую комическую постановку повседневного бытового характера, но нередко достаточно скабрезную для привлечения массовой аудитории.

Актрисы в таком жанре выходили на сцену в очень глубоких декольте, на что активно шел посмотреть зритель.

«Новые злободневные куплеты! Новые модные танцы! Новые модные шансонетки!» – так выглядела, например, реклама «Невского фарса». Комедии про мужей-рогоносцев, канкан, шутки про политику – все вперемешку.

Ходили на фарсы прежде всего обыватели среднего достатка. Главная приманка – актрисы, которые иногда появлялись затянутыми лишь в трико или в полупрозрачных покрывалах.

Дискуссия о наготе на сцене стала одной из самых популярных дореволюционных светских тем: считать ли это недопустимым позором или, наоборот, развитием сценического искусства? Вышел даже сборник эссе «Нагота на сцене», где будущий нарком просвещения Луначарский провозглашал: «Борьба за наготу есть борьба за красоту, здоровье и свободу». Судьба театра оказалась незавидной: он сгорел в 1917 году, как злословили современники, из-за того, что беднеющий Панаев строил его из мусора.

Приличный дом

Рядом с этим привлекательным для обывателей заведением по улице соседствовал дом № 8, построенный для великого князя Михаила Михайловича архитектором Месмахером. Его история – удивительна. Миш-Миш Романов, как князя называли в семье, начал строить себе, как он сам говорил, «приличный дом», потому как была у него мечта: поскорее жениться и обзавестись семьей. Глаз на хороших невест у двадцатилетнего юнца был еще не наметан, и даму он выбрал совсем неподходящую.

«Кроме неравенства в этом браке пугает сближение с семейством, состоящим из завзятых интриганов… Государь, отказав наотрез в разрешении на подобный брак, назвал Михаила Михайловича дураком, сколько я могу догадаться, потому что он, не спросив родителей, обещал гр. Игнатьевой на ней жениться. Михаила Михайловича посылают за границу»

А. А. Половцев, статс-секретарь

В путешествии Миш-Миш надежды на свадьбу не терял, если не на одной красавице, то хотя бы на другой. Уже спустя пару месяцев появилась новая избранница: князь влюбился в Софью Маренберг, внучку Пушкина, и женился на ней, опять никого не спросив. Брак в семье не признавали, въезд в Россию князю запретили, лишили всех регалий, и они с любимой уехали в Англию. Там, совсем не бедствуя, снимали домик в Лондоне да еще и дачу в Каннах в придачу. Сам князь в Россию наведывался редко, уже когда его восстановили в должностях при Николае II. Он предпочитал проводить время в делах культурных, например устроил благотворительные концерты «Русского балета» Сергея Дягилева в Париже и Лондоне. Роскошный дворец в Петербурге остался одиноко ждать своего хозяина, а стройка затянулась на семь лет, что, конечно, не очень отразилось на доходах архитектора Месмахера. Проект он, несмотря на долг, не бросил, а создал один из красивейших интерьеров Петербурга с мраморными каминами, парадной лестницей и шикарными залами. Дворец строили, как полагается, по последнему слову техники. В нем были водопровод, канализация, подъемные машины. Перед дворцом был уложен асфальт. Жаль, конечно, что Миш-Миш эти старания так и не оценил по достоинству.

Загородный проспект

• Где в Петербурге появился один из первых автосалонов.

• На каком вокзале за бокалом вина или чашкой кофе можно было встретить Гумилёва или художника Судейкина.

• Какие рестораны в городе работали до трех ночи.

Название «Загородный проспект» вызывает ощущение приближения дачного сезона, поездок за грибами, на речку, костров и всяческих подобных забав.

Сады и огороды

Назвали эту улицу так по указу императрицы Анны Иоанновны – Большая Загородная улица. И не потому что она ездила на дачу; все гораздо проще, улица пролегала в те времена за городом. Место, которое сейчас мы прозвали «Пять углов», и его окрестности раньше очень нравились для жизни купцам. Цена ниже, чем у Гостиного двора, можно высадить огород, закрывать свои овощи и фрукты на зиму и жить неспешной жизнью вдали от суеты. Любили здесь, на краю города, принимать гостей и устраивать салоны дворянские семьи: в доме № 1 к поэту Антону Дельвигу сюда заглядывали на литературные встречи Пушкин, Жуковский, Плетнев, Одоевский.

«Купцов с бородами, особенно богатых, в Петербурге очень мало, и они кажутся решительными колонистами в этом оевропеившемся городе, они даже выбрали особенные улицы своим исключительным местом жительства: это Троицкий переулок, улицы, сопредельные Пяти углам».

В. Г. Белинский

Конец провинциальным замашкам

Какой купец без лавки – верно? Обживая местные земли, купцы еще и вкладывались в доходные дома, на первых этажах размещая свои лавки и мастерские. И жизнь лилась бы как песня – но и этой чудесной провинциальной сказке пришел конец, когда в 1848 году запретили строить деревянные дома. Купцы считали, что в дереве здоровый дух, да и обогревать и содержать такой дом было легче. Поэтому вместо садов и огородов стали расти как грибы огромные доходники.

Один из них – дом-утюг, что на площади Пяти углов, которой, кстати, официально не существует на карте.

Но эту точку, на пересечении проспекта Загородного и трех улиц – Разъезжей, Ломоносова и Рубинштейна, местные отметили еще давно, например, ее описал Фёдор Достоевский в романе «Идиот». В его время вместо дома с башней на площади стоял особняк купцов Лапиных, где можно было купить хлеб и сбитень. Отведав медового напитка и утирая усы, случайно столкнуться в дверях с Николаем Некрасовым, который преподавал здесь арифметику, историю и правописание в пансионе Бенецкого для мальчиков и описал здание в произведениях «Великодушный поступок» и «Федя и Володя».

Примечательная башенка художника на доме появилась благодаря купцу Шнеер-Залману Иофу, владельцу аукционного дома и торговцу антиквариатом. Его друг, архитектор Александр Лишневский, знал: чтобы дом был коммерчески успешен для сдачи, нужно привлечь к нему внимание, а в этом деле он был специалист. Огромные витрины для магазинов он разместил на первом и втором этажах, дальше посадил на фасад 40 фигур, каменных гигантов, а сверху поставил двухъярусную башню.

Вскоре просторные торговые помещения снизу были отданы автосалону «Шапиро» – одному из первых в столице. Тогда автомобилистов было не так много: по статистике, в 1912 году в России было продано более трех тысяч автомобилей, но регистрация их была хаотична, отследить точное количество очень сложно. Популярными стали автогонки, где собирались самые бесстрашные и неугомонные водители. Гоняли по маршруту Москва – Петербург, показывая иностранцам, что и по русским дорогам можно «развивать скорость свыше 100 км в час». Были и гонки по кругу, похожие на мини-ралли, там победителем с результатом 143 км/час стал Г. М. Суворин на «Бенце».

Вернемся к нашей башне, где рядом с автосалоном были другие заведения, тоже из разряда люкс: торговали, например, дорогими колониальными товарами (мехами, обувью и прочим). А в 1915 году здесь открыли огромный кинотеатр на 300 персон.

Среди известных людей в доме снимали квартиры астрофизик Матвей Бронштейн и его жена Лидия Чуковская, дочь знаменитого писателя. Во время репрессий Матвея Петровича арестовали и отправили в лагерь на десять лет. Позже стало известно, что его расстреляли. Чуковская продолжила жить в этом доме, а ее частой гостьей была Анна Ахматова, с которой их объединило общее горе.

На вокзал, как в театр

Уехать на дачу с Загородного проспекта можно было запросто – здесь в 1837 году построили первый в Российской империи вокзал. Задача была важная: соединить Петербург и Царское Село, и среди первых пассажиров, помимо самого инженера профессора фон Герстнера, управлявшего паровозом, был император Николай I. Станция, правда, тогда совсем не соответствовала императорскому размаху – это был обычный деревянный домишко, а весь путь до конечной остановки занял 35 минут.

Воздушное, ажурное здание с металлическим дебаркадером, как на картинах Моне, появилось позже – в 1904 году. Старичок-вокзал тогда перестраивался в стиле модерн как «ворота в город», он должен был продемонстрировать, как развита страна, стать ее лицом. Поэтому среди технических новинок были лифты для багажа и пассажиров, разнообразные транспортеры и электричество. Интерьеры могли дать фору какому-нибудь дворцу: лепнина, мрамор, цветные стекла, фонари, канделябры…

Еще одна необычная деталь вокзала – это его перроны. Они расположены на втором этаже, над Обводным каналом, который решили в то время не засыпать и не перекрывать мощный транспортный поток. Пассажиры прошлых веков на вокзале не только пробегали к поездам, сюда заходили и отведать вкуснейших блюд. Не в стиле фастфуд, как это теперь бывает на вокзалах, а чинно посидеть за столиком и обсудить с друзьями актуальные темы. Поэтому многие горожане специально приезжали на вокзалы пообедать, даже если не хотели никуда уезжать; кормили вкусно и обильно. Местные рестораны разных классов «гремели» своей популярностью.

Их интерьеры поражали своей элегантностью: архитектор С. А. Бржозовский создал витиеватый сад из заплетенных деревянных цветов, кованых оград и чарующих порталов. О кухне отзывались отлично, здесь за столиками можно было встретить за бокалом вина или чашкой кофе Гумилёва или художника Судейкина. Но вскоре ресторан испортился, кухня оставляла желать лучшего. Появилась даже забавная история про повод для разрыва между двумя поэтическими направлениями: символистами и акмеистами.

Однажды во время очередной поэтической тусовки поэт Северянин прочел «И, пожалуйста, в соус // Положите анчоус». Николай Гумилёв решил уточнить, где поэт добыл такой оригинальный рецепт. «В буфете Царскосельского вокзала», – выдумал Северянин. Гумилёв, знаток придорожных кафе и ресторанов, сразу почуял неладное. «Неужели? А мы там часто под утро едим яичницу из обрезков – коронное их блюдо. Завтра же закажу ваш соус!» – съехидничал Гумилёв. Так случилась поэтическая и кулинарная драма.

Тот самый буфет сохранился до наших дней, в бывшем зале 1-го класса уцелела даже оригинальная буфетная стойка.

Кстати, разделение на классы было для Царскосельского вокзала обычной практикой. Люд победнее входил в отдельный вход, разные классы ожидали поезда в отдельных помещениях, даже вагоны были разного цвета. Чем ниже класс – тем хуже условия, жесткие лавки, накурено, толпы людей. Вагоны 1-го класса были синие, 2-го – желтые, 3-го – зеленые. Перед отправлением давали три звонка: первый за 15 минут, второй – за 5, сразу за третьим поезд трогался. Поезда делали по 30–40 км/час, подолгу стояли на станциях, опаздывали. «Вагоны шли привычной линией, подрагивали и скрипели; молчали желтые и синие; в зеленых плакали и пели». Это – строки стихотворения «На железной дороге» Александра Блока, который испытал железнодорожную романтику и однажды записал в дневнике: «Вчера в сумерках ночи под дождем на Приморском вокзале цыганка дала мне поцеловать свои длинные пальцы, покрытые кольцами. Страшный мир. Но быть с тобой странно и сладко».

С тех пор вокзал почти не изменился, однажды он стал Детскосельским, тогда Царское Село по иронии судьбы переименовали в Детское. А в 1935 году его назвали в честь города Витебска, куда ведет эта железная дорога.

Витебский вокзал очень полюбился киношникам за аутенчичную архитектуру и легкую туманную дымку, стоящую на перроне. Здесь снимали «Вокзал для двоих», «Статского советника», «Идиота», «Гибель империи», «Анну Каренину». Сегодня с Витебского вокзала можно уехать в Минск или Калининград. Но нам сперва нужно закончить нашу прогулку по Петербургу, так что не торопитесь.

Если приспичило поесть глубокой ночью

Если ресторан на вокзале казался невкусным, а желудок требовал подкрепиться – можно было заглянуть в заведение под названием «Слон» в доме № 18 на углу Разъезжей и Загородного. Так как ресторан был первого разряда, самый шик, то работать он мог до 3 ночи. Часто этим пользовались революционеры, скрывавшиеся от полиции, а гулявших в ночи называли «странствующими энтузиастами».

Открыли ресторан со смешным названием коллеги-официанты из лучших петербургских ресторанов – «Вены» и «Кюба». У них обедали и ужинали сами великие князья! По сути, эти повара и официанты состояли в артелях и товариществах, отстаивавших их профессиональные интересы. Накопив нужный капитал, они могли открыть свое дело, в котором имели огромный опыт.

Шефом в «Слона» позвали знаменитого Савичева, повара прославленного ресторана «Кюба», который основал бывший метрдотель императорского двора Жан Пьер Кюба. Завтракать там любили денди, место было воистину аристократическое. Сейчас разряды получают спортсмены, а раньше их давали также и ресторанам.

«Если ты хорошо любишь жить и имеешь костюм ты нарядный, в ресторан можешь смело входить – перворазрядный. А заложите если пиджак, и цилиндр потускнеет парадный, заходи в ресторан, как-никак, – второразрядный. Но когда изъянчик найдешь и в последнем костюме изрядный, то, наверное, в трактир попадешь – третьеразрядный».

Из журнала «Ресторанное дело»

Чем же кормили гостей в этих фешенебельных заведениях?

Вот, например, какое меню ужина предлагал «Слон»: «Борщок или консоме де волей. Форель гатчинская, соус голландский. Жареные фазаны и рябчики…». У «Слона» было так много поклонников, что он работал даже после революции, во время нэпа. Конечно, это был уже не тот лоск, обшарпанный фасад и базовое меню лишь тоскливо напоминали о гремящем прошлом этого заведения.

«Открыт большой зал ресторана “Слон”, заново отреставрированного и оборудованного. Завтраки, обеды, ужины, пиво. Залы для заказов, бильярд. В ресторане ежедневно играет любимец публики Эмиль Гетруссо со своими солистами».

Из объявления в газете «Жизнь искусства» (17 октября 1922 года)

Весь свет того нового советского общества заглядывал в ресторан, это были представители элиты: актеры, чиновники, нэпманы – они могли отобедать в «Слоне» по меню из пяти блюд и кофе за 1 рубль. «Нынче семга и балык не считаются за шик!» – было крылатым выражением таких гостей. Взять бутылку шампанского за 10 рублей, разделить на большую компанию, поиграть в бильярд, послушать цыганские и городские романсы. Ближе к ночи подвыпившие «бывшие дворяне» заказывали оркестру романс, который так любил император, «Черные гусары».

Азартные игры в октябре запретили, карточную фабрику и клубы закрыли, так что оставалось только играть в бильярд в ресторанах, который власти разрешили «при условии недопущения азартной игры». Но надзора над этим не было, поэтому азарт и проигрыши в «Слоне» в те годы были обычным делом.

Большая Морская

• Где завтракали сливки петербуржского общества, включая Дягилева, Шаляпина и Кшесинскую?

• Почему Большую Морскую прозвали в народе Брильянтовой?

• Как «Астория» была связана с «Титаником»?

Большая Морская однажды успела побывать главной улицей Петербурга, где бокалов шампанского на завтрак выпивалось точно не меньше, чем на Шанз Элизе, и уж тем более на Невском проспекте. Сложно поверить, но это был настоящий «ренессанс». Произошел он в тот момент, когда Елизавета Петровна, сопровождаемая вереницей свиты в париках и кринолинах, вероятно, растянувшейся на всю улицу, временно перебралась сюда со своим двором, пока Растрелли не покладая рук строил Зимний дворец. За императрицей поехали и незаменимые фрейлины, подтянулись представители дворянства.

Так Большая Морская стала самой престижной улицей города, здесь даже впервые замостили мостовую деревянными торцами, которые были мягче и приятнее заставляющих смешно подпрыгивать даже самых знатных пассажиров экипажей булыжников. Первый участок нового покрытия, как ни странно, выложили под окнами дома генерал-губернатора Петербурга. Раньше за дорогу перед домами приходилось отвечать самим обремененным жителям – делать дорогу перед домом, да еще и ставить фонари… «Каждому жителю против своего двора посыпать песком и камнем, мостить гладко, как будет показано от мастеров, и чтобы были твердо утверждены, дабы весною и в дожди не заносило» – вот такие обязанности были у петербуржцев в 1718 году. Также они несли бремя уборщиков, им приказано было «всякий сор сметать». Если в дореволюционной столице вам хотелось встретить кого-то известного, можно было смело отправляться искать счастья на эту улицу. Здесь бывали и великие князья, и видные депутаты Государственной думы, и титулованные дворяне, состоящие при императорском дворе, и вечно спешащие чиновники, заходившие в офис одного из крупнейших банков империи, Азовско-Донской коммерческий банк в доме № 3–5. Большую Морскую можно в шутку прозвать Петербургской-Сити, здесь кипела деловая жизнь. Благодаря этому улица всегда была передовой, здесь появлялись городские новинки: первые, удивлявшие своим магическим светом газовые фонари в 1835 году. Первое электричество пятьдесят лет спустя, и даже первые электрические часы и Центральная телефонная станция.

Самые дорогие украшения, самые пафосные рестораны и самая нарядная публика – улицу даже прозвали в народе Брильянтовой.

Здесь было принято завтракать с шампанским, сплетничать, отправляться, как мы бы сегодня модно сказали, на бранч – праздная публика захаживала к Кюба на Большую Морскую, 16, как его еще назвали: не просто ресторан, а Ресторан Ресторанович. Француз Жан Пьер Кюба, правда, лично гостей не встречал, да и вообще здесь редко появлялся: его сам Николай II попросил заведовать императорской кухней, где он успел послужить и при отце, и при деде императора.

У ресторана было другое название, «Кафе де Пари», но имя Кюба прижилось у завсегдатаев. Завтраки в этом заведении были легендарны, помимо сливок съедобных за столиками по утрам можно было увидеть и сливки общества: Дягилева и Шаляпина, приехавших из Москвы Бахрушина и Мамонтова, скандально известную прима-балерину Мариинского театра Матильду Кшесинскую в обществе великих князей… Здесь не было лишних людей, средний чек хорошо отсеивал разношерстную публику. Здесь заключались миллионные сделки, обсуждали разлетавшиеся потом быстрее телеграфа новости бомонда. Первый завтрак стартовал в 9 утра, а второй – с 13 часов.

Ближе к вечеру начиналась развлекательная программа. Например, устраивали вечера в честь балерин. Бенефисы знаменитых артисток Императорских театров, или, например, Айседоры Дункан. Если хотелось порадовать артисток ароматным свежим букетом – можно было их найти в одном из лучших цветочных магазинов города, «Флора». Его открыл бывший садовник графов Юсуповых, флорист Герман Эйлерс. До XIX века цветочных не было – букеты собирали в своих или чужих оранжереях или покупали в «Аптекарском огороде». Украшать цветами, словно сочно пахнущее летнее поле, бальные залы, брать букеты как аксессуар в театр, сервировать цветочными композициями столы к званому ужину было чрезвычайно популярно. Нам сегодня кажутся странными предпочтения дам при выборе цветов: «Собираясь на бал, я очень обдумывала свой туалет; никогда я не желала казаться такой хорошенькой, как в этот вечер; на мне было белое платье и ветки репейника на голове, такая же ветка у лифа», – описала свой наряд Е. А. Сушкова. Сегодня дама с репейником вряд ли покажется публике очень модной, только если это не вызов общественному вкусу. Пока мода на цветы росла – бизнес Эйлерса цвел ярчайшими красками: в 1913 году у него было уже пять филиалов. Самый большой – напротив Казанского собора, на Невском, 30.

Русская кухня как диковинка

Если же богемная жизнь вас не привлекала, можно было зайти отведать русской кухни на любом из трех этажей ресторана «Малоярославец» на Большой Морской, 8. Владельцы заведения готовили не иноземные «фрикасе-курасе», а нормальные русские блюда вроде стерляжьей ухи и бараньего бока с гречневой кашей. Местечко это облюбовали чинные министры, чиновники средней руки и беллетристы, а бывало, что приватные кабинеты ресторана использовали для тайных делишек или передачи взяток. Ходила история о том, как «в кабинет ресторана к министру внутренних дел Игнатьеву заходил секретарь, принося по купюре. После этого секретарь выходил и говорил посетителю, “железнодорожному королю” Лазарю Полякову, что Николай Михайлович спит, и тот давал следующую купюру, пока не набралась подходящая сумма. По результатам этой встречи была построена Большая хоральная синагога».

Ювелиры и драгоценности

На Большой Морской можно было не только сходить на богемный завтрак, но и устроить богемный шопинг, правда цены кусались. Здесь находились лавки популярных и дорогих ювелиров, среди которых – дом Болина, мастера, создававшего короны для семьи Романовых. Изысканные, сверкавшие ярче звезд короны использовались в самых торжественных случаях: великие княжны надевали их исключительно на коронации и свадьбы.

Николай II был частым клиентом этого магазина, он выбирал здесь подарки на дни рождения и приятную мелочовку для себя самого, например жемчужные пуговички с бриллиантами всего лишь за какие-то семь тысяч рублей. После революции коллекционеры с азартом охотились на шедевры фирмы «Болин», и одна из корон оказалась в коллекции жены американского посла мадам Марджори Дэвис. Посольский особняк, где проживали супруги, описал в романе «Мастер и Маргарита» Булгаков где был великий бал у сатаны. Собрание русского искусства мадам Дэвис – одно из самых известных в мире, она даже открыла Музей русского ампира в Вашингтоне. Забавный факт, что в этом семействе прославилась не только Марджори, но и ее отец, изобретатель хлопьев для завтрака.

«Цацки» от Фаберже

Конкуренция на Большой Морской среди заведений и магазинов была неслыханной. Совсем неподалеку от дома Болина располагался магазин корифея ювелирного мастерства – Карла Фаберже, который начинал продавать свои украшения в другом сегменте, его шедевры были доступнее. Например, у Болина цена гарнитура начиналась с 10 тысяч рублей, а «цацку» от Фаберже можно было ухватить за 140 рублей (сегодня это примерно 50–60 тысяч рублей). Такой была средняя месячная зарплата поручика или чиновника, незавидной суммы могло хватить на претендующую на свадебный подарок кокетливую брошку для возлюбленной или брутальный портсигар для тестя. Карл Фаберже подошел к бизнесу творчески: еще 18-летним юношей он отправился в путешествие по разным странам, чтобы научиться самым передовым ювелирным секретам у лучших мастеров. Вернувшись, он в 24 года стал во главе семейного бизнеса и прославил его на весь мир. Главный успех Фаберже был в привлечении в свои клиенты царской семьи. Яйца «Фаберже» стали его визитной карточкой. История началась с яйца «Курочка», которое, вопреки расхожему мнению, придумал не сам Фаберже, а Александр III для своей жены в 1885 году, как напоминание о датской традиции и детстве императрицы. Фаберже воплотил кажущуюся наивной фантазию императора в жизнь. Подарок так понравился, что Карла сделали придворным ювелиром императорского дома. Заказывать яйца у Фаберже стало традицией – Николай II покупал по два яйца в год для матери и для жены. За все годы получилось более 50 пасхальных яиц, каждое из которых имело свою «фишку», зачастую с юмором: птички при нажатии кнопок оживали, скакали, а яйца таили секретики внутри. Чтобы изготовить один такой шедевр, нужен был почти целый год, причем работала над ювелирным чудом целая команда, сам Фаберже придумывал идеи и руководил мастерами.

При чем здесь «Титаник»

После утомительного шопинга у Фаберже пора заглянуть в одни из лучших интерьеров города, в гостиницу «Астория».

При одном из первых владельцев на этом месте – князе А. П. Львове здание выглядело не лучшим образом: «…‌отхожие места по их ветхости распространяют вонь, водосточные трубы не в исправном виде, и дождь портит наружную штукатурку стен; потолки, стены, полы, двери и окна требуют окраски и починки…». Колоритным был и состав жильцов дома, среди которых можно было встретить: шведку Брауер, занимавшую аж целых пять комнат, какую-то девицу Мейер, которой понадобилось иметь четырнадцать (!!!) комнат, доктора медицины Манасевича, придворного зубного врача Вагенгейма, часового мастера Пиля, владельца макаронной фабрики Тогнолатти, золотых дел мастера Якоби и других занимательных персонажей.

К 1890-м годам в здании размещались магазины: «мебельный, оптический и табачный; мастерские: сапожная, водопроводная, слесарная и механическая, булочная, трактир, посудная лавка, правление пароходства и даже – Городское училище». Со временем район поменялся, и выросла грандиозная гостиница «Астория».

Название ее связано с семьей богатейших бизнесменов Америки – Асторов. Они создали сеть фешенебельных отелей «Вальдорф-Астория», самая известная из которых располагалась в Нью-Йорке. Потом «Астории» стали строиться по всему миру, в том числе и Санкт-Петербурге. Братья Астор инвестировали и в российский филиал. Только одна беда – как раз под конец строительства гостиницы в 1912 году случилась катастрофа на «Титанике». Один из братьев погиб с честью, уступив свое место в спасательной шлюпке детям и женщинам. Это был Джон Джекоб Астор IV. Тем не менее гостиницу с помпой открыли, архитектор Лидваль построил настоящий шедевр.

«Новый грандиозный отель в Петербурге. Здание отеля задумано целиком огнестойким и будет оборудовано новейшими системами отопления, вентиляции, водоснабжения, канализации, лифтами, холодильниками и т. п. Оно будет заключать в себе около 250 жилых комнат, несколько больших зал, в том числе один со сценой и зимним садом, и пр.; подвальные этажи и пространства под дворами будут водонепроницаемыми и предназначаются для служебных помещений».

Из журнала «Зодчий» (1908 год)

Тончайшей работы мебель, белейшая и накрахмаленная постель, с возможностью в ней же отведать идеально приготовленный завтрак – за эти качества «Асторию» оценила богемная публика, сюда заезжала Айседора Дункан, Сергей Дягилев давал здесь обеды в честь известных балетных и оперных артистов. Великие князья приглашали сюда гостей на балы. В «Астории» в порыве моды на все английское, возникшей, видимо, из-за схожести погоды с петербургской, можно было поучаствовать в чайной церемонии и попробовать лучшие сорта чая из Цейлона в рамках файв о’клок (five o’clock), дегустируя напиток из сервиза с Императорского фарфорового завода.

Англомания перешла в повседневную жизнь: играли в лаун-теннис, ходили на скейтинг-ринги, и даже император увлекся велоспортом – купил себе и дочерям в магазине торгового дома «Победа» английские велосипеды.

В дни блокады Ленинграда «Асторию» бомбы не разрушили. Здесь были устроены военный госпиталь и стационар для писателей, художников, музыкантов. Ходил слух, что Гитлер берег отель для банкета по случаю взятия Ленинграда. Вроде бы уже отпечатали билеты с открытой датой на это мероприятие, вот только состояться ему, к счастью, было не суждено. Зато потом здесь побывали другие исторические личности. «В Ленинграде мне бы хотелось остановиться в “Астории”», – пожелала премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, готовясь к поездке в СССР. И ее мечта сбылась!

Праздную прогулку заядлый денди мог продолжить в направлении особняка Демидова, дома № 43, – ровесника Исаакиевского собора. И архитектором его был также Огюст Монферран. Талант Монферрана и деньги Павла Демидова – одного из богатейших промышленников России, владельца чугуноплавильных заводов, – позволили пуститься в невиданные до этого эксперименты. Демидов купил особняк, чтобы отметить женитьбу на прославленной петербургской красавице, дочери выборгского губернатора, фрейлине двора Авроре Шернваль фон Валлен. Шли пересуды, что Аврора, которая уже дважды отказала Демидову, купилась на «миллион в брачной корзине». А другие шептали, что замуж выйти свою фрейлину уговорила сама императрица, ведь Демидов был важным меценатом и одним из главных промышленников. Со стороны жениха тоже не обошлось без сплетен: его предостерегали злые языки, что Аврора Карловна прежде уже два раза была помолвлена, но оба жениха по странному совпадению погибли, не успев встать к алтарю. Демидов был непреклонен и решил жениться во что бы то ни стало. Для новобрачных выстроили невиданной красоты особняк, который прославился своим Малахитовым залом, где впервые для отделки помещения использовался натуральный малахит, добытый во владениях Демидовых на Урале, его брали за образец при отделке лектория Зимнего дворца и иконостаса Исаакиевского собора. Эта дорогая порода раньше использовалась только в прикладном искусстве – для декора табакерок или шкатулок. В особняке, правда, новобрачные почти не жили – больше времени проводили на лечебных курортах Германии. Возможно, зря Павел Демидов не слушал предостережения своих знакомых – уже через четыре года после свадьбы он скончался, в 1840-м. Аврора осталась с полуторагодовалым сыном Павлом Павловичем, будущим князем Сан-Донато. Тот уже не устраивал здесь балов, был транжирой и прославленным повесой, поэтому, как гласила молва, за проигрыш в карты, сдал особняк итальянскому посольству за 10 000 рублей в год.

Дальше дому была предначертана интересная судьба: он стал баптистской церковью. Новая хозяйка здания, княгиня Наталья Фёдоровна Ливен, проводила в Малахитовом зале «духовные беседы со свободным доступом всех желающих». И правда, прийти сюда могли все: от конюхов до аристократов. Последние жаловались, что во время собраний вынуждены сидеть бок о бок с кучерами и чувствовать запах навоза. Хозяйка призывала терпеть и принимать людей всех сословий: даже несмотря на то что малахит в зале редел – во время встреч гости тайком отколупывали кусочки ценного декора и забирали с собой сувениры от Демидовых. Журналисты с сарказмом писали об этих встречах евангелистов: «Тут княгиня, а рядом с ней кучер, потом графиня, дворник, студент, прислуга, фабричный рабочий, барон, фабрикант, и все вперемешку. Все слушают со вниманием, а потом встают на колени, обернувшись лицом к стулу, и молятся своими словами». Казалось бы, с чего описание приводится таким насмешливым тоном? Дело в том, что в то время евангелисты подвергались гонениям, их браки считались незаконными, активных проповедников высылали в Сибирь. Один из идеологов конфессии, Василий Пашков, был выслан из столицы по требованию государя. Но когда дело дошло до гостиной на Большой Морской – император смилостивился.

Наталья Ливен была бывшей фрейлиной, знакомой семьи Александра III, поэтому при попытке закрыть собрания произнесла: «Спросите у его императорского величества, кого мне больше слушаться: Бога или государя?»

Александр будто бы сказал на это: «Она вдова, оставьте ее в покое». Так этот дом остался оплотом евангельской общины на тридцать пять лет.

После евангелистов особняк выкупили итальянцы, разместив в доме посольство. Около 1925 года особняк остался без герба и без малахита – убранство Малахитового зала, включая колонны, камин, мрамор и наборный паркет, – демонтировали и направили в Италию, но ценный груз был потерян, и до сих пор остается загадкой – куда же он мог исчезнуть. Вам тоже захотелось отправиться на поиски и найти шедевр?

«Единственный дом в мире»

«Наш розовый гранитный особняк был № 47 по Большой Морской <…> Я там родился – в последней (если считать по направлению к площади, против нумерного течения) комнате, на втором этаже – там, где был тайничок с материнскими драгоценностями».

Такое описание своего дома оставил 55-летний Владимир Набоков в автобиографичном романе «Другие берега». Владелицей дома была его матушка, Елена Рукавишникова, наследница сибирских купцов и золотопромышленников. Особняк ей подарил отец накануне свадьбы с Владимиром Дмитриевичем Набоковым, сыном министра юстиции. Здесь же родился и провел детские годы будущий автор «Лолиты». Он помнил мельчайшие детали родных комнат, а особняк считал «Единственным домом в мире». Покинув его в 1917 году, Набоков больше сюда не возвращался. В своем определении писатель был предельно точен: после эмиграции он больше не обзавелся собственным жильем. Сначала снимал студенческие квартирки, в США арендовал дома. И даже после колоссального успеха «Лолиты» и полученных гонораров Набоков жилье не купил, а снял номер в отеле, где прожил почти полтора десятка лет, до самой смерти. Когда знакомые намекали, что пора обзавестись домом, – писатель лишь отшучивался.

Некоторые детали особняка на Большой Морской дошли до нас с его детских времен неизменными: витраж рижской фирмы Эрнеста Тоде, фасад в стиле модерн, мозаики под карнизом, стены, облицованные мрамором разных оттенков. Роскошную мозаику с тюльпанами и лилиями сделали мозаичисты из мастерской Фролова, известные своей работой для станции метро «Новокузнецкая» в Москве в 1943 году.

«У будуара матери был удобный навесной выступ, так называемый фонарь, откуда была видна Морская до самой Мариинской площади. Прижимая губы к тонкой узорчатой занавеске, я постепенно лакомился сквозь тюль холодом стекла… Из другого фонарного угла я заглядывался на более обильное падение снега, на более яркие, окруженные лиловатыми нимбами газовые фонари, и тогда мой стеклянный выступ начинал медленно подниматься, как воздушный шар…»

В. В. Набоков

Родители Набокова оборудовали особняк по последнему слову техники: провели электричество, отопление, телефонную связь (телефон стоял в специально отведенной комнате) и даже построили лифт, а также изолированную комнату на случай, если кто-то из домочадцев подхватит инфекцию. Набоковы владели внушительной коллекцией живописи, их собрание включало работы Бенуа, Бакста и других важных художников. Некоторые работы им дарили за благотворительную деятельность разные учреждения, например Мариинский театр. Книги из огромной семейной библиотеки Владимир Набоков, по его воспоминаниям, зачастую видел уже спустя много лет в букинистических лавках Франции (их было нетрудно узнать по экслибрису его отца).

Из всей семьи снова ступить на порог этого дома удалось только сестре Набокова. Теперь первый этаж особняка передали Музею Набокова, где можно хотя бы на мгновение погрузиться в то далекое и потерянное детство, о котором грезил всю жизнь писатель.

Малая Морская

• Какие дефицитные товары продавали в местной «Березке».

• Как можно было попасть в закрытый «Английский клуб» и какие привелегии это давало.

• Почему фотографии бородатых крестьян напугали английскую учительницу недалеко от Лондона.

Петербург и море, конечно, неразделимы. Поэтому морские названия здесь встречаются очень часто. Малая Морская так названа в честь одноименной Морской слободы, располагавшейся рядом с Адмиралтейством. Еще в начале 90‐х годов вы могли гулять по этой же улице, но называлась она по-другому, именем Гоголя. Писатель прожил здесь три года в доме № 17.

«Гоголь жил на Малой Морской в доме Лепена, на дворе, в двух небольших комнатах, и я живо помню темную лестницу квартиры, маленькую переднюю с перегородкой, небольшую спальню, где он разливал чай своим гостям, и другую комнату, попросторнее, с простым диваном у стены, большим столом у окна, заваленным книгами, и письменным бюро возле него».

П. В. Анненков, литературный критик, часто бывавший на «чайных вечеринках», которые любил проводить в этом доме писатель

Считается, что как раз в это время Гоголь вел активную работу над произведениями «Нос», «Записки сумасшедшего» и писал пьесу «Ревизор». Несмотря на огромный успех произведения, Гоголь чувствовал себя непризнанным и непонятым, гонимый этими идеями, он уехал из Петербурга. Начал вести аскетичный образ жизни, психологически страдал, скудно питался и погрузился в религию.

Но до этих событий жизнь писателя на Малой Морской была светской, он даже был постоянным клиентом местного портного Конрада Руча, одного из популярнейших в то время. В «Записках сумасшедшего» Гоголь упоминает Руча как отличного мастера, но с очень высокими расценками. Другим известным клиентом Руча был Пушкин, в злополучный день дуэли поэт надел сюртук именно от этого портного.

Дом № 1 по этой же улице напоминает по архитектуре венецианский «Палаццо дожей», а отделан он серым сердобольским гранитом с берегов Ладожского озера. Такой внешний вид он получил уже в 1910 году, после перестройки новым хозяином, банкиром Вавельбергом. По легенде, принимая работу у строителей, банкир неторопливо и придирчиво всматривался в детали. Все было сделано идеально, но одна деталь не ускользнула от него.

«У вас на дверях табличка: “Толкать от себя”, – это не мой принцип. Переделайте: “Тянуть к себе”». Позже, уже в советские годы, дом стал известен под именем «дом Аэрофлота», здесь можно было купить билеты или даже сесть на специальный автобус-шаттл до аэропорта Пулково. В 1950‐е годы в доме появилась «Березка» – валютный магазин заграничных товаров. Попасть внутрь могли в основном те, кто получал зарплату в валюте: загранработники, моряки, дипломаты, военные и их семьи. Хотя обычные граждане, если они добывали валюту на черном рынке, тоже могли позволить себе такую роскошь. В «Березках» можно было найти импортные кофе, шоколад, технику, итальянские сапоги и американские джинсы. А иностранцы здесь покупали сувениры. Иногда на полках можно было найти редкие, ограниченные в тираже книги.

«Как-то я зашел в книжную «Березку» на Кропоткинской. На столах были разложены двухтомник Ахматовой, синий том Мандельштама, книги Пастернака, Цветаевой… Настоящая поэзия стала цениться на вес золота».

В. М. Фридкин, физик

Не только элитарной «Березкой» славна Малая Морская, здесь любили собираться в закрытых клубах, например Английском. Почти 300 лет назад предприниматель Конрад Кизель заскучал от одиночества в большом городе и решил объединить иностранцев-аристократов, чтобы собираться в доме № 17 для общения, обсуждения новостей, игры в карты и прочей социализации. Это хорошо иллюстрировало знаменитое высказывание: «Если два англичанина окажутся на необитаемом острове, они прежде всего учредят клуб». Именно англичанам мы должны быть благодарны за эту придумку. Считается, что клубное движение появилось в Британии вместе с кофе. В те времена кофейни были открыты только для мужчин, и там они собирались за крепким бодрящим экзотическим снадобьем вдали от семьи и хлопот обсуждать, куда катится этот мир.

Первое Английское собрание в России было открыто здесь, на Малой Морской, 17. Туда могли ходить как многочисленные англичане, так и представители любых других национальностей. Идея так вдохновила русских дворян, что они стали доминировать в клубе и скоро вытеснили оттуда британцев. В 1842 году последние 14 британцев вышли из Английского клуба в знак протеста против того, что их соотечественник получил большинство черных шаров и не смог стать его членом.

Что это за процедура с черными шарами и как вы, проживая в те времена, могли тоже вступить в клуб? Обзавестись полезными знакомствами, наладить связи, отведать прекрасную кухню, поиграть в бильярд, карты, кегли, получить доступ к шикарной библиотеке, где можно было почитать главные газеты, даже заграничные, – это же всегда полезно. Итак, для начала вы должны были заручиться поддержкой двух членов клуба и пройти баллотировку. Во время этой процедуры участники, уже состоящие в клубе, должны были проголосовать за или против вступления новых членов, бросая шары в ящики: белый – за, черный – против. От этой баллотировки могли зависеть и политические настроения в высшем обществе. «В свое время был забаллотирован обер-полицмейстер Иван Гладков за участие в карательных экспедициях по усмирению крестьян. Накидали черных шаров графу Александру Чернышеву, недостойно поведшему себя на процессе декабристов (он пытался отнять состояние у своего дальнего родственника-декабриста, для чего добивался для него ссылки на каторгу)». Считается, что за время существования петербургского Английского клуба через него прошло около 4 тысяч человек. Наверное, у вас уже возник вопрос, а сколько же стоило членство в этом элитном клубе? Во времена Пушкина взнос был 150 рублей, при этом тогда за рубль с небольшим можно было купить целого барана или 8 килограммов муки! Если же вы взнос не оплатили или нарушили правила клуба – обсуждали свой бизнес в его стенах или влезли в карточные долги, – вас могли исключить. После Пушкина, кстати, осталось много долгов, в том числе Английскому клубу, их оплатил специально учрежденный опекунский совет.

Если вы были женщиной, конечно, в Английский клуб вас бы не пустили.

Но зачем расстраиваться, можно было пойти в дамское благотворительное общество. На этом, пожалуй, выбор заканчивался. Для мужчин были и другие опции: Музыкальный клуб, Коммерческое общество для соединения биржевого купечества, Танц-клуб для небогатых мещан и купцов, Мещанский клуб, Клуб приказчиков… Но мечтали попасть все, конечно, в Английский клуб. Член клуба поэт Николай Некрасов отмечал: «Самобытная жизнь здесь кипела. Клуб снабжал всю Россию умом». Здесь можно было познакомиться с аристократами и крупными политиками, среди которых были Воронцовы, Долгоруковы, Строгановы, Толстые, Юсуповы. В 1830-х годах членом Английского клуба стал Александр Пушкин. Новые кандидатуры утверждались один раз в год после тщательного отбора. Здесь даже существовали специальные комнаты для обсуждения политических вопросов, в московском клубе такая комната получила прозвище – «говорильня», она же «вральня».

Не пойти ли на фотосессию?

Если игры и дебаты с главными интеллектуалами страны вас не привлекали – Малая Морская могла предложить и иные развлечения.

Например, на месте дома № 19 в XIX веке находилось первое в России фотоателье Вильяма Каррика. Об этом человеке до недавних пор знали мало, совсем позабыв о его деятельности и огромном таланте. Но однажды неподалеку от Лондона учительница миссис Фелисити Эшби, собираясь выбросить ветхий комод, обнаружила в нем сотни снимков из дореволюционной России.

На них были огромные бородатые мужики в санях, на рынках, лоточницы, крестьянки, кажущиеся сказочными, а порой даже страшными.

Оказалось, что дядя Фелисити был тот самый Вильям Каррик, известный фотограф, чье ателье располагалось на Малой Морской улице. Начинало это шотландское семейство с лесоторговли и строительства, но отец видел Вильяма художником, даже устроил его учиться в Академию художеств. Юношу, правда, интересовала вовсе не живопись, а светопись, так в то время называли фотографию. После поездки в Рим Каррик загорелся идеей научиться этому чудному ремеслу, фотомастерству. После знакомства с фототехником Джоном Макгрегором в 1850 году и работы в фотоателье Ивана Гоха, было решено открыть собственный бизнес. Посмотреть на себя со стороны и заказать фотопортрет захотел даже князь Николай Александрович. Среди клиентов Каррика оказались даже те, кому фотография, казалось бы, навредила: художники, например Николай Ге, Виктор Васнецов и Иван Крамской. Для них Каррик делал не портреты, а фото картин, чтобы продавать потом тираж копий-открыток. Или, наоборот, придумывал фотоэтюды, с которых писали потом картины.

Каррика интересовала культура разных народов России, и это увлечение стало масштабным проектом альбома «Русские типы». Фотограф почти десять лет путешествовал по городам и деревням, побывал в Новгородской и Симбирской губерниях, Финляндии, Поволжье, где снимал жизнь крестьян, торговцев, людей разных профессий, запечатлевая культуру на своих снимках. У него получались очень колоритные и живые портреты в жанре этнографического фото. Иногда Каррик приглашал понравившихся ему персонажей к себе в ателье и устраивал им фотосессию на нейтральном фоне.

Так он запечатлел типажи и облик людей из разных социальных слоев, живших 150 лет назад.

Когда Фелисити Эшби обнаружила эти снимки, она настолько прониклась новой культурой, что решила выучить русский язык и отправиться в путешествие в Ленинград, ей на тот момент было около семидесяти лет. Портреты и негативы она передала Русскому обществу в Лондоне, и теперь их можно увидеть на выставках.

«Англетер»

Здание этой гостиницы сменило множество владельцев и имен, одно из них было «Наполеон», причем не в честь полководца, а в честь предпринимателя Наполеона Бокина. Другое название – «Дом Поггенполя», затем были «Шмидт-Англия» (по фамилии владелицы Терезы Шмидт), затем – просто «Англия», потом «Англетер», «Интернационал», опять «Англетер», с 1948 года – «Ленинградская». Судьба дома, так же как и у его названия, была очень переменчива. То здесь проходили романтичные свидания Мандельштама, то при загадочных обстоятельствах погиб Есенин. А начиналось все с развлечений: в 1830-е годы здесь был зверинец Карла Берга, где можно было посмотреть на крокодилов и змей.

Революционные события сильно повлияли на внутренний облик гостиницы, былая роскошь была на долгие годы утрачена. Здесь не работала вентиляция, телефоны, помещение бывшего роскошного ресторана с помощью перегородок превратили в номера, в 1928 году в отчете специальной комиссии, осматривавшей все гостиницы города, были и такие строки: «Все буфеты и столовые поражают своей неопрятностью, грязью и дороговизной блюд. Особенно грязно буфет содержится в “Англетере” с таким количеством проживающих там лиц. Из личных бесед с некоторыми из них выяснено, что проживающие благодаря неаккуратности и грязи буфета, арендуемого частником, вынуждены даже воздержаться от получения в нем чая». Чем дальше – тем хуже была ситуация с продовольствием, поставки продуктов стали задерживаться, некоторых базовых продуктов вовсе не было: мяса, масла, молока, что уж говорить об изысках. Несмотря на дефицит, «Англетер» статуса престижной гостиницы для элиты не потерял. В советские времена здесь и зарплаты были выше, доплачивали за знание иностранных языков, и давали питание.

«Англетер» любили творческие личности, его завсегдатаем был Василий Немирович-Данченко, частыми гостями – Александр Куприн, Андрей Белый и Осип Мандельштам, который снимал здесь номер для встреч с Ольгой Ваксель. Он вспоминал, как однажды вечером ждал возлюбленную в «самой обычной комнате с горящим камином и столом, накрытым для ужина».

А в начале 20‐х годов здесь поселилась американская танцовщица Айседора Дункан, приехавшая в Россию, чтобы открыть собственную танцевальную школу. Ее мотивация переехать в коммунистическую страну многим казалась безумием, но сама Дункан была полна энтузиазма.

«Я устала от буржуазного, коммерческого искусства. Я хочу танцевать для масс, для рабочих людей, которым нужно мое искусство и у которых никогда не было денег, чтобы посмотреть на меня».

Из письма А. Дункан наркому просвещения СССР А. В. Луначарскому

В ответ Луначарский пригласил ее в Москву.

Считается, что именно в «Англетере» судьба свела американскую танцовщицу с Сергеем Есениным. Четыре года спустя, 28 декабря 1925 года, в гостинице «Англетер» его найдут мертвым. «Не откроют нам причин потери ни петля, ни ножик перочинный. Может, окажись чернила в “Англетере”, вены резать не было б причины», – писал Маяковский. Пожить в том самом «номере Есенина» не получится, в советское время номера уплотнили и поделили на несколько помещений, даже ресторану досталось, а потом гостиницу перестроили, сохранив лишь внешнее сходство фасада.

Исаакиевская площадь

• Почему Исаакиевский собор строили 40 лет.

• Зачем в Мариинском дворце построили витиеватый чугунный пандус.

• Как связаны «Астория» и «Титаник».

Вот мы и добрались до Исаакиевской площади – любимого места для ночных прогулок. Но раньше здесь было не так безопасно и не так эстетично. Да и имена площадь меняла многократно: то Исаакиевская, в честь собора, то Мариинская – в честь дворца. До постройки собора площадь звали просто Торговой, а на месте красивых зданий были потрепанные жизнью соляные лавки и конторы. Там, где сейчас находится Синий мост, самый широкий в Петербурге, – раньше был деревянный подъемный. У него устроили «рабьий рынок», где нанимали и покупали работников для хозяйства.

Нынешний Исаакиевский собор – четвертый по счету, причем первые два находились в других местах. Первая церковь была возведена в день рождения Петра Великого архитектором Харманом ван Болесом на основе здания чертежного амбара, и ходили туда рабочие Адмиралтейских верфей. Пётр I, родившийся в день памяти святого Исаакия, решил дать церкви имя своего покровителя. Согласно христианским легендам, Исаакий жил в IV веке и защищал христиан от императора-еретика Валента. За это святой был подвергнут наказанию. Освободил Исаакия другой император – Феодосий. Эти сцены можно увидеть на горельефах собора, расположенных на его фронтонах. Эту же церковь Пётр I выбрал для значимого события в своей жизни – в 1712 году здесь он обвенчался с Екатериной I. Позднее уже ветхую деревянную церковь перестроили в камне. Та постройка была сильно схожа с Петропавловским собором – форма та же, архитектура та же, даже шпиль украшал флюгер с позолоченным ангелом, держащим в руках крест. Спустя полвека была построена третья версия, которую покромсал на кусочки Павел I, забрав материалы для своего дворца. Ну и, наконец, нынешняя, четвертая. На ней мы остановимся подробнее. Возводили собор целых 40 лет, успели смениться три императора, эту вечную стройку видел еще Пушкин! Получилось так, что император Александр I из всех проектов, а участвовали в конкурсе мэтры архитектуры Джакомо Кваренги, Василий Стасов, Чарльз Камерон, выбрал созданный Огюстом Монферраном, молодым и неизвестным в России французским архитектором, да еще и с образованием художника. Считается, что Монферран прекрасно нарисовал проект, но вот с инженерной стороны был не так подкован. Поэтому, когда собор начали строить, комиссия раскритиковала прочность фундамента и возможность использовать фрагменты старого здания – проект был на время заморожен, Монферран признал свои ошибки. Только спустя пять лет фундамент был готов, в глубокие траншеи из-за болотистой почвы вбили более 12 тысяч просмоленных свай, – наконец можно было приступать к созданию шедевральной архитектуры.

Горожане гадали: как архитектор решил сложную задачу установки 48 монолитных гранитных колонн, не разрушив основу здания? Представьте изумление публики, когда колонны стали ставить вокруг будущей постройки еще до строительства стен. И только спустя два с половиной года последняя колонна была поднята, и тогда начали строить стены. Сверкающий купол Исаакия создан не из камня, а из металла, что существенно облегчило вес конструкции. На золочение этого огромного купола, как считается, вдохновленного лондонским собором Святого Павла Кристофера Рена, ушло более 100 килограммов золота. Причем позолота эта держалась без обновления около полутора веков. Возможно, секрет стойкости в том, что золотили купол огневым методом: сплав из золота и ртути наносился на медные листы, затем их нагревали и выпаривали ртуть. В этой технике был огромный минус – ртуть выделяла ядовитые пары, которые отравляли рабочих, – от этой опасной работы на золочении купола погибли около 60 человек.

Внутри над отделкой собора позвали работать лучших художников того времени, среди них были Брюллов и Бруни. Сначала хотели украсить потолки фресками, но из-за влажности и петербургского климата краски отсыревали. Решили, что надежнее переложить живопись в мозаике.

В отделке стен словно ковром пестрят ценные породы камней – лазурит, малахит, гранит. Окружающие собор скульптуры – творения Ивана Витали. Помимо 12 статуй апостолов и 24 ангела на углах собора скульптор создал бронзовые двери с изображением святых, которые напоминают еще один шедевр мировой архитектуры – Золотые врата флорентийского баптистерия.

Масштабная стройка, в которой было задействовано около 400 тысяч человек и которая стала одной из самых дорогостоящих в свое время не только в России, но и во всей Европе, наконец-то была завершена. Казна опустела на 23 миллиона рублей, но результат был шедевральный!

Храм открывает двери

На освящение собора собрались посмотреть тысячи зевак, на нем присутствовал Александр II, а заняла эта церемония около семи часов. Чтобы пополнить опустевшую казну, решили продавать входные билеты и оборудовать зрительские места, они стоили немалых денег: от 25 до 100 рублей (средняя зарплата рабочего в те годы была как раз около 25 рублей в месяц). Те, кому повезло иметь квартиру с видом на Исаакиевский собор, – придумали воспользоваться моментом и сдать ее повыгоднее, чтобы оттуда зрители наблюдали за мероприятием. Несмотря на невероятные масштабы и красоту, многие не смогли по достоинству оценить Исаакий. Первое время из-за своей формы храм носил прозвище «Чернильница». По городу ходили слухи, что архитектору Монферрану предсказали, что его жизнь закончится, как только он достроит храм, поэтому он специально затягивал работы. Совпадение или нет, архитектор, завершив свою миссию, умер через месяц после освящения Исаакия. Монферран завещал похоронить его в храме, но, возможно, из-за его веры (он был католиком), этого не сделали. В советское время в здании собора открыли антирелигиозный музей, его задачей было доказать, что наука может объяснить чудеса. Одним интересным экспонатом стал подвешенный к куполу собора на 93-метровую нить маятник Фуко, который демонстрировал факт вращения Земли вокруг своей оси.

Огнестойкий подарок княжне-невесте

Как полагалось в семье Романовых, князьям на свадьбу дарили дворцы в Петербурге, а вот дочери императора обычно выходили замуж за иностранцев и по династическим традициям переезжали к ним. Но старшая дочь Николая I, которая, по воспоминаниям современников была копией отца, такая же властная и волевая, пошла наперекор устоям и заявила отцу: «Или никогда не выйду замуж, или вместе с мужем буду жить в Петербурге». Как же сложно было найти Марии Николаевне иностранного жениха, который бы согласился приехать в Россию, принять подданство и остаться жить в Санкт-Петербурге. Желающего нашла сама Мария Николаевна, его семейство с давних времен притягивали русские просторы – это был внук Жозефины Богарне, супруги Наполеона, герцог Максимилиан Лейхтенбергский.

У них с Марией взаимная симпатия возникла сразу, когда они познакомились во время путешествия императорской семьи по Баварии. Проблема была в том, что по традиции Романовы выдавали дочерей замуж только за представителей другого правящего дома, но Мария опять проявила настойчивость и вышла замуж по любви. В 1838 году состоялась помолвка, а потом и свадьба. В качестве свадебного подарка молодая невеста получила дворец, место для него выбрал отец, Николай I, – напротив Исаакия.

Архитектор, Андрей Штакеншнейдер, выполнил работу безупречно, поэтому позже ему заказывали и другие дворцы для императорской семьи. Постройка сразу стала привлекать внимание – мало что это единственный из более чем 400 дворцов города, названный женским именем, он еще и такой огромный, что по длине фасада уступает лишь Эрмитажу. Фасад впервые в Петербурге облицевали натуральным камнем в виде рустовки, она была популярна во времена итальянского Возрождения. Для российской архитектуры это был первый подобный опыт.

Посмотреть, что же построили для княжны, хотели многие – поэтому во дворце «дни открытых дверей» устраивали на несколько дней. Это для тех времен была настоящая сенсация! Столичный еженедельник «Иллюстрация» писал: «Толпы посетителей теснились в покоях». «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали: «Наружность этого дворца величественна… Нет пестроты в украшениях, нет тяжелых кариатид, все стройно, просто и красиво».

Штакеншнейдер придал дворцу вид итальянского палаццо, внутри были новинки техники: и водопровод, и придомовая канализация, и вентиляция, стены из песчаника сохраняли больше тепла. Наученный разорительными пожарами, архитектор решил сделать перекрытия дворца металлическими. На проверку их приехал Карл Росси, который впервые применил такую технологию в гражданских сооружениях.

Внутри дворца, во всю его высоту растянулся прочный витиеватый пандус из чугуна – он проходит прямо между покоями Марии Николаевны и герцога Максимилиана.

По одной из версий, это была имитация горной тропинки с диковинными растениями, ведь сверху утроено световое окно для большего количества солнечного света, а по другой – пандус создали для инвалидной коляски, на которой перемещалась Мария Николаевна из-за болезни ног, хотя у этой версии есть спорный момент, во время строительства дворца княжне было 25, до недугов старости было еще далеко. История любви княжны и Максимилиана Лейхтенбергского закончилась не так романтично, как хотелось бы, их брак распадался на глазах. Сложный волевой характер жены угнетал Максимилиана, и он стал отдаляться от семьи, проводя все время за любимыми делами. Изучал минералогию, горное дело, стал президентом Академии художеств. Благодаря увлечению Лейхтенбергского создали гальванопластический цех, где смогли изготовить облегченные и полые внутри скульптуры для Исаакиевского собора. Максимилиан, которого очень полюбили при императорском дворе, заболел чахоткой и был вынужден много времени проводить на лечении за границей. Мария Николаевна ехать никуда не собиралась, сверкала красотой на великосветских балах, стала членом Патриотического общества и устраивала его собрания в Зимнем дворце. По городу ходили слухи о романе Марии и графа Григория Строганова, и после кончины герцога дочь императора вступила с графом в тайный брак, который ее семья не приняла. Хотя историки считают, что Александр II знал о новом супруге сестры и после смерти отца узаконил его. Молодожены старались находиться подальше от пытливых столичных взглядов и жили в Европе. Григорию Строганову супруга тоже оказалась не по зубам, и со временем они развелись.

Княгиня поселилась во Флоренции в имении Кватро и всерьез увлеклась собиранием произведений искусства.

После смерти княгини ее дети не смогли содержать столь огромный дворец, и его выкупило государство, поместив там службы Государственного совета, Государственной канцелярии и Комитета министров.

Улица Чайковского (Сергиевская)

• В чем Кельхи почти обогнали семью Романовых.

• Где работала библиотекарем Анна Ахматова.

• Какая княжна на время стала кубанской казачкой.

Улица Чайковского, как ни странно, больше связана с литературой, чем с музыкой. Здесь Зощенко вылечился от депрессии и стал «нормальным человеком», Ахматова в последний раз увидела Гумилёва, здесь даже есть свой «Зимний многоквартирный дворец». А герои, жившие здесь в прошлые столетия, вообще знали улицу под другим именем: Сергиевская. Считается, так она называлась в честь собора Святого Сергия Всей Артиллерии, который возвели в 1731 году.

Дело в том, что раньше в этих местах находилась Артиллерийская слобода.

Но известна улица скорее своими аристократическими особняками князей Барятинских, графов Апраксиных, Кельха, Трубецких.

Остановимся у особняка последних, это дом № 29. Здесь в 2012 году жители Петербурга нашли клад, причем один из самых крупных в истории подобных находок города. Да-да, счастливчиками могли быть и вы.

Трубецкие как-то раз выстроили себе дворец на основании двух домов с глубочайшей историей: одним из них владел Ибрагим Ганнибал, известный в широких кругах эфиоп, приемный сын Петра I, давший Александру Пушкину в наследство его чудесные кудри.

Позднее домом владели Нарышкины, и когда они во время революции сбегали из Петербурга, то решили спрятать свои богатства под полом третьего этажа в маленьком тайнике, размером не больше шести квадратных метров. Там были серебряная утварь, награды и шикарные украшения. Причем сохранность столового сервиза оказалась превосходной, такие встречаются редко даже в музеях.

Соседний дом под номером 28 – тоже клад, только архитектурный.

Это – знаменитый своей роскошью особняк Кельхов, они умудрились собрать в свою коллекцию семь яиц Фаберже. Изначально этот дом строили для консула Греции, но спустя 40 лет двухэтажного красавца в стиле барокко приобрела чета Кельх – Варвара и Александр. Варваре Кельх, происходившей из семьи владельцев крупных сибирских золотых приисков, в юности повезло: она унаследовала от своего деда Ивана Базанова его промышленное производство, да еще и вышла замуж за представителя известного древнего дворянского рода, Николая Кельха. Стоп, подумает наверняка читатель, ошибочка. Дом ведь покупали Варвара и Александр, при чем здесь Николай? Дело в том, что первый муж достаточно быстро скончался после свадьбы, и вдова, может, от сильной любви, а может, чтобы не лишаться престижного статуса дворянки – вышла замуж за младшего брата почившего Николая Кельха – Александра. Молодые решили обустроить особняк в стиле неоренессанс: чудесной красоты эркеры, облицовка песчаником. На треугольном фронтоне – фигура наподобие Зевса, что уж говорить о внутреннем дворе, где прячутся фигуры готических горгулий и сцена битвы льва и рыцаря, химера и гномы. Чего только не выдумали мастера-архитекторы Шёне и Чагин. Внутренней отделкой занимался Карл Шмидт, знаменитый своим зданием фирмы Фаберже! И вот в 1903 году постройка была завершена, и это был настоящий шедевр. Шикарная мраморная лестница авторства мастеров бюро «Георгий Лист» с первого же взгляда удивляла головами крылатых львов и драконами. На расписном плафоне при входе гостей встречал свиток с латинской надписью Salve, что означает «Добро пожаловать». Влюбленные были идеальной аристократической семьей – он строил карьеру в Российской армии, дарил ей на Пасху яйца от Фаберже. Кельхи так увлеклись, что их коллекция была второй по величине после императорской. Но, похоже, это была лишь видимость счастья: Варвара жила отдельно, в Москве, где много времени посвящала благотворительности, например, давая средства нуждающимся студентам Московского университета, а потом решила начать новую жизнь в Париже, оставив бывшего мужа вести почти уже убыточный бизнес, приглядывать за тещей и воспитывать детей. Александр же проживал в столице, к 1900 году они расторгли брак.

Особняк пришлось заложить, а потом и вовсе продать.

Многоквартирный «Зимний дворец»

На Чайковского, совсем неподалеку от места с кладом, есть еще одна загадка – многоквартирный «Зимний дворец»! Причем мы говорим не о коммунальных квартирах и советских переделках. Он таким задумывался изначально, но хозяйка, статс-дама Елизавета Бутурлина, так там и не пожила. Да что уж говорить, она даже не планировала.

Дело было так: семейство Бутурлиных было чрезвычайно успешно, муж Дмитрий сделал сногсшибательную карьеру. Только вот одна проблема – злые языки все его успехи приписывали талантам его жены.

«Она была богата, всегда accoutréе, по-моему, совсем нехороша, а так себе: глаза – гляделочки. Говорили, что отец ее накрал во время войн, бывши подольским губернатором. Он, главное, наживался от безмозглых поляков. Они все были более или менее замараны в интрижках».

А. О. Смирнова-Россет о Е. П. Бутурлиной

Бутурлина, видимо, привыкла к сплетням, и решила, несмотря ни на что, построить один из самых ярких домов в столице. Барочный дворец, словно кремовой помадкой, оформленный гипсовыми завитками. Архитектором выбрали Геральда Боссе, профессора Академии художеств и опытного мастера необарокко, задачей которого было построить удобный и очень яркий доходный дом, который венчали герб хозяйки и скульптуры. Увы, эти детали не сохранились. По воспоминаниям, внутри многоквартирный дом был тоже вполне себе дворцом: с огромными люстрами, набивными тканями, витражами и стульями а-ля Людовик XVI. В 1868 году здесь арендовала комнату семья Софьи Ковалевской, прославившейся впоследствии как первая женщина – член-корреспондент Петербургской академии наук, а помимо этого еще и известный математик, и писательница.

Дом был настолько роскошен, что вскоре его решило выкупить себе посольство Австро-Венгрии, поэтому в начале Первой мировой гневная толпа закидала здание камнями и подожгла его, так что дворцу пришлось несладко.

Библиотекарь Ахматова

На улице Чайковского разворачивались и личные драмы. Когда дворец другой семьи, Нарышкиных, стал после революции соседствовать с Агрономическим институтом, туда устроилась работать библиотекарем в 1920‐м Анна Ахматова. Поэтесса тогда находилась в сильной бедности, и это место работы стало первым в ее трудовой книжке. Помимо работы, здесь ей выдали двухкомнатную квартиру «при службе». Помещения были холодные, входить нужно было через другую квартиру, этажом выше, внутри не было печки для обогрева. Для болевшей туберкулезом Ахматовой это было очень опасно, обострение могло случиться в любой момент. Здесь произошла одна из последних встреч Ахматовой и Гумилёва. Скрытая лестница, по которой она провожала его после встречи, была темной и старой, Ахматова тогда сказала: «По такой лестнице только на казнь ходить». Слова эти запомнились поэту на всю жизнь. В августе 1921-го Гумилёва схватили по недоказанному обвинению и расстреляли.

Княжна – кубанская казачка

Один из следующих домов, притягивающий к себе внимание, – особняк Барятинских на Чайковского, 46–48 (он же – Дворец великой княгини Ольги Александровны). Долгое время здесь обитал древний род Барятинских, известных дипломатов в Европе и Азии. Проживавший в особняке тайный советник князь Иван Иванович Барятинский считал, что его род уходит корнями к самому Рюрику. А другой их родственник, Александр, лично был знаком с Лермонтовым, вместе они учились в юнкерской школе. Другой известной личностью стала их прелестная родственница – княжна Мария Мещерская, закрутившая роман с будущим императором Александром III. Александр мечтал жениться на ней, но его семья не поддержала этот брак, из-за чего юноша даже чуть не отказался от престола. Мещерскую, опасаясь скандала, отлучили от двора, выслали за границу и выдали замуж. Александра III женили на датской принцессе, невесте его умершего старшего брата Николая. Но на этом связь особняка и императорской семьи не закончилась.

Когда младшая дочь Александра III, великая княгиня Ольга, вышла замуж за герцога Петра Ольденбургского, она переехала к нему в резиденцию. Интерьеров с тех времен сохранилось немного, только парадные залы и великолепная мраморная лестница. Раньше на входе зажигали фонарь-путти, который наполнял лестницу уютным светом. Гости могли оказаться в рокайльном танцевальном зале, знаменитом своей лепниной в виде морской пены и мраморным камином с резными цветами. Здесь, по моде времени, появилась гостиная в стиле модерн, с его растительными орнаментами, плавными линиями и любовью к керамике. Редкие дубовые панели в стиле модерн и керамическая отделка печей до сих пор радуют глаз гостей. Также сохранился кабинет хозяина, Петра Ольденбургского, с роскошными дубовыми панелями и удивительной работы потолками.

Несмотря на красоту особняка, жизнь пары в нем не ладилась. Принц Ольденбургский прославился в обществе как заядлый игрок и повеса.

Почему Мария Фёдоровна выбрала для дочери столь «экзотического» жениха, до сих пор неизвестно. Может, сильно не хотелось выдавать дочь за заграничных кавалеров и надолго с ней разлучаться.

Позже Ольга написала в мемуарах: «Мы прожили с ним под одной крышей 15 лет, но так и не стали мужем и женой». Брак трещал по швам, Ольга страдала от тяжелой депрессии, но однажды брат Михаил познакомил девушку с офицером Николаем Куликовским. Это была настоящая любовь, так начался их роман. Чувства были серьезные, поэтому Ольга запросила у Ольденбургского развод. Ходил слух, что тот придумал схему поинтереснее: предложил возлюбленному жены стать его личным адьютантом и поселиться в их семейном доме на Сергиевской улице. Так они и зажили втроем. Когда грянула революция, Ольга и Николай решили переждать волнения в Крыму, где родился их первый сын Тихон. Они понимали, что оставаться в усадьбе небезопасно, и прямо перед арестом семьи Романовых убежали к казакам, поселившись в казачьей станице Новоминской на Кубани, где жили как простые крестьяне почти два года. Узнав, что Красная армия скоро займет юг России, Ольга Александровна уже с двумя сыновьями и мужем решает бежать на пароме в Константинополь, а оттуда к матери в Данию. На этом история эмиграции семьи не заканчивается, ведь Советский Союз считал семью Романовых врагами народа и выдвинул Дании ноту протеста за их укрытие. Пришлось перебираться в дальние края, за океан, куда не дотягивались руки Советов. Ольга Александровна поселилась в небольшой деревушке Куксвилль в Канаде, дожила до 1960 года и оставила интереснейшие мемуары…Ольга зарабатывала на жизнь своим творчеством: она была ученицей Маковского и Виноградова – писала картины, получала заказы от коллекционеров со всех уголков мира и оставалась при этом последней великой княжной дома Романовых.

Миллионная улица

• Как Пётр I стал пиротехником и даже получил за это диплом.

• Какой транспорт горожане шутливо прозвали «обнимусь», и почему там и правда иногда обнимались.

• Что собой представляли «штакеншнейдеровские субботы».

Миллионную иногда называют улицей разбитых сердец. Драмы здесь было предостаточно. Но появилась Миллионная еще на плане города, который подписал Пётр I. Эта улица видела и первые омнибусы, и первые каменные дома на месте деревянных, и первое каменное мощение положили именно здесь.

Петербургская Сахара

Начнем изучение улицы мы не с домов, а с самого пустынного ее пространства – Марсова поля. Когда-то здесь был огромный плац без единой травинки. По нему гулял ветер и носилась пыль.

Устроено это поле было, конечно, не для посиделок с пикниками. Здесь проводили смотры войск и праздники в честь побед. Они обычно заканчивались фейерверками – «потешными огнями». От них и произошло первое название этого места – Потешное поле. Пётр I так сильно любил фейерверки, что прошел обучение и получил аттестат бомбардира, утверждавший: «Господина Петра Михайлова признавать и почитать за совершеннейшего, осторожного и искусного огнестрельного художника». Император сам участвовал в таких потехах, запускал пиротехнические снаряды. Ему принадлежит фраза: «Лучше б те деньги на фейерверк потрачены были, чтобы народ в сей час великий плезир имел».

Фейерверки стали не простым развлечением – а высказыванием, политической рекламой и способом обучения простого народа. В XVIII веке фейерверки заменяли сегодняшний телевизор: в них могли рассказать о победе в каком-нибудь сражении или, например, познакомить с устройством мира по Копернику. Издавались даже журналы, где публиковались «программки» – пояснения к фейерверкам, над которыми работали лучшие ученые, в том числе и Ломоносов.

Потешное поле во времена Екатерины I переименовали в Царицын луг, но попытки сделать из него зеленый регулярный парк никак не удавались – военные во время смотров и парадов вытаптывали на горе садовникам зеленые насаждения. Так и закрепилось имя древнеримского бога войны Марса. Придя сюда смотреть парад, можно было встретить Пушкина, Жуковского или Крылова. А в другие дни устраивались песни, пляски, народные гулянья с балаганами, каруселями и катальными горками высотой около 20 метров. На балаганных представлениях публика могла наблюдать выступления кукольников, фокусников, а также заезжих актеров-комедиантов. 4 апреля 1912 года было анонсировано солнечное затмение. А откуда лучше всего наблюдать подобное явление? С Марсова поля, естественно! Местные бизнесмены спохватились и быстренько соорудили к этому случаю маленькую частную обсерваторию. Отличный, кстати, маркетинговый ход получился! В отсутствие телевизоров и гаджетов просмотр природных явлений пользовался необычайной популярностью. Когда на поле не проходили мероприятия или гулянья, пейзажи порой здесь случались марсианские: пыль стояла столбом, дули ветра, местные за это прозвали его «петербургской Сахарой». В начале XX века Северную столицу буквально захлестнуло новое модное развлечение – skating ring, или, по-нашему, «ролледром». И, как вы думаете, где располагалась самая большая и популярная развлекательная площадка? Конечно же на Марсовом поле!

«Недавно в Петербурге одновременно открылось несколько скетинг-рингов (колесный каток). Теперь каждый день в больницы стали привозить катающихся с переломами ног. Характерным явлением перелома на скетинг-ринге является повреждение ноги сразу в трех местах».

Из газеты «Руль»

Площадка ринга была устелена паркетом, а пространство ярко освещалось гирляндами – это был настоящий праздник! Место, конечно, считалось элитным. На ролледроме собирались если уж не сливки общества, то как минимум «молочный состав повышенной жирности». Во время паузы между катаниями можно было отдохнуть в плетеных креслах и послушать журчание фонтанов в окружении растений. После бурного веселья гости могли заглянуть в буфет на шампанское или отведать изысканных блюд. Роллердром, за-за царившей здесь атмосферы неугомонной радости, прозвали «дворцом пьяноблудия».

«Под флагом скетинг-ринга вырос грандиозный ресторан для всепьянейшего препровождения времени с шампанским на десятках столиков, с отдельными кабинетами и с торговлей до часа ночи. Давно ли выступала Академия художеств за сохранение стильности старого Петербурга? И вот теперь испорчена красивейшая часть старого города. Ресторан-монстр заслонил вид, с одной стороны, на Летний сад и Инженерный замок, с другой – на Мраморный дворец».

Обозреватель «Не гласный» в «Петербургской газете»

Нынешний, не такой праздный и развлекательный вид, Марсово поле обрело после революции 1917 года, когда здесь захоронили более 180 солдат и рабочих, погибших в дни революции, создали памятник по проекту архитектора Руднева. Именно на Марсовом поле от факела из мартеновской печи Кировского завода впервые зажгли Вечный огонь, остальные такие по всей стране зажигались потом от него.

Мраморный дворец

Там, где сейчас находится Мраморный дворец, раньше был Почтовый двор. Главное тусовочное место петербургских старожилов, куда приходили за новостями или развлечениями, послушать оркестр из 12 музыкантов, которые по голландской традиции в полдень играли на трубах и рожках. Если хотелось посмотреть другие диковинки, то рядом находился «Зверовой дом», помимо леопардов и «морских котов», здесь содержали большого слона, дипломатический подарок Петру I от персидского шаха. В 1720 году на «Слоновий двор» привезли в качестве экспоната Готторпский глобус из Шлезвига.

Это была уникальная конструкция, внутри которой в гигантском шаре помещался планетарий со звездным небом и сиденьями для зрителей.

В 1726 году глобус был перенесен в башню Кунсткамеры. Увы и ах, все эти прекрасные постройки были деревянными, поэтому выгорели в 1737 году, и участок ждал своего нового предназначения много лет подряд, до 1768-го.

В этот момент на сцену вышла Екатерина II. Она решила, что такому месту нечего пустовать и стоит здесь построить дворец для главного своего фаворита – Григория Орлова, чтобы ему недалеко было от Зимнего дворца домой ездить, да и чудесные виды на Неву в придачу. Поговаривали, что сама императрица делала чертеж здания. А за прототип взяли французские замки: самый близкий по стилистике королевский дворец династии неаполитанских Бурбонов в городке Казерте. Но как бы то ни было, проект итальянского архитектора Антонио Ринальди удался на славу, он стал единственными на то время дворцом, облицованным натуральным камнем, а не оштукатуренным. Мраморным дворец тоже прозвали неспроста: на отделку, наружную и внутреннюю, собрали около 30 видов различного мрамора, добытого в Финляндии, например, чудесно контрастирующих на втором этаже капителей из розового тивдийского мрамора и голубого рускеальского мрамора. Крыша была покрыта медными листами, блестевшими на солнце, и казалась золотой.

Дворец строился долго, за 17 лет поменяться успели и отношения Екатерины II с Орловым, и моды. Фаворит к тому времени уже женился на своей двоюродной сестре, тронулся умом после ее смерти от чахотки, поборол эпидемию чумы в Москве, лишился благосклонности императрицы и умер в 1783 году. Дворец был достроен через два года после этого.

Екатерина II решила, что негоже добру пропадать, и вручила особняк своему внуку Константину на свадьбу. Мог бы и у этой сказки быть хороший конец, но брак Константина потерпел фиаско. Его жена, Саксен-Кобургская принцесса, в православии Анна Фёдоровна, сбежала от мужа после его диких выходок и измен. Константин в то же время предпочитал жить в Варшаве и стал главнокомандующим Польской армией. Так что после 1812 года в столицу он не возвращался – жил в морганатическом браке с польской графиней Жанеттой Грудзинской. А дворец передался следующему хозяину – сыну Николая I – великому князю Константину Николаевичу, известному своими либеральными взглядами и возглавлявшему Комитет по освобождению крестьян. Именно там разработали закон об отмене крепостного права. Но и этот герой счастлив в Мраморном дворце не стал. С женой, его троюродной сестрой, эрнестинской принцессой, в православии Александрой Иосифовной, у них слишком отличались интересы. Она увлекалась мистицизмом, он – флотом. Поэтому, несмотря на общих пятерых детей, Константин не стеснялся новых связей, его любовью стала танцовщица Санкт-Петербургского Большого театра – Анна Кузнецова. За такую открытую связь и неверность семье Константин был наказан императором Александром III, лишен должностей в Морском министерстве и флоте. Князя хватил удар, и он остался в Крыму под опекой своей официальной жены, которая запретила его встречи со второй семьей.

«Насколько можно понять, он требует свидания с ними… Не бессердечно ли лишать его такого утешения теперь, когда он в таком совершенно беспомощном положении? Мы даже склоняемся к тому, что было бы правильнее при теперешних условиях дать больному это утешение. Но тут встречается непреодолимое препятствие: Мама никогда не согласится на приближение той особы. У мамы на этот счет составились свои твердые убеждения. Она думает, что, послав Папа тяжелую болезнь, сам Бог порвал всякие связи его с прежней жизнью…»

Из дневников К. К. Романова

После смерти отца дворец должен был перейти к Николаю Константиновичу, но произошел один из самых громких скандалов в истории императорской семьи. В середине апреля 1874 года великая княгиня Александра Иосифовна поняла, что пропала важнейшая семейная реликвия: исчезли несколько бриллиантов с оклада иконы, которой Николай I благословлял ее с мужем на брак. После долгих поисков следопытами были найдены камешки в одном из ломбардов столицы, а отнес их туда, как оказалось, личный адъютант старшего сына, Николая. И это была не первая его кража, на вырученные деньги молодой человек хотел содержать свою любовницу, американскую танцовщицу Фанни Лир. В наказание семейным советом было решено отправить князя в Туркестан, где для него был выстроен дворец в Ташкенте. А Мраморный дворец достался другому брату, Константину. Он запомнился миру как прекрасный поэт, президент Императорской академии наук, любитель трюфелей в шампанском, покровитель искусств и завсегдатай «темной стороны» Петербурга. В своих мемуарах Константин упоминает приключения, происходившие с ним в банях, и невозможность борьбы с одолевавшими его страстями. Несмотря на такие происшествия, князь обзавелся крепкой семьей с девятью детьми, одному из них удалось при помощи Максима Горького сбежать из революционной России. Хотя с супругой, принцессой Саксен-Альтенбургской, в России переименованной в Елизавету Маврикиевну, князь не ладил, скучал и писал в дневнике:

«Со мной у нее редко бывают настоящие разговоры. Она обыкновенно рассказывает мне общие места. Надо много терпения. Она считает меня гораздо выше себя и удивляется моей доверчивости. В ней есть общая Альтенбургскому семейству подозрительность, безграничная боязливость, пустота и приверженность к новостям, не стоящим никакого внимания. Переделаю ли я ее на свой лад когда-нибудь?»

Последним литературным трудом Константина Романова стала драма «Царь Иудейский», позже сыгранная в Эрмитажном театре и вскоре запрещенная к постановке Святейшим синодом. Личные покои князя в Мраморном дворце дошли до нас, так же как и подлинные скульптуры в нишах – они олицетворяют четыре времени дня: утро, полдень, вечер и ночь.

Миллионная улица была законодательницей нового. Например, здесь пустили один из маршрутов первого общественного транспорта – омнибусов. Маршруты различались по цветам, здесь ездили темно-зеленые кареты, на которых можно было уехать от Аптекарского переулка в сторону Калинкина моста. Омнибусами интеллигенция, конечно, не пользовалась. Это был конный транспорт, который был по карману гувернанткам, мелким чиновникам, рабочему люду. Ходила шутка: «При посадке в переполненный омнибус пожилую даму сильно затолкали. “Неужели в Петербурге не осталось интеллигентов?” – возмущенно восклицает она. “Интеллигентов как грязи, омнибусов мало”».

По сути, это была огромная повозка, вмещавшая 15–40 пассажиров, метко прозванных петербургскими обывателями «сорок мучеников». Ее главные недостатки – сильная тряска и грохот, а также толкучка. Поэтому другое прозвище транспорта – «обнимусь». Хорошее чувство юмора все-таки было у дореволюционных петербуржцев! На тридцать лет омнибусы прочно вошли в быт горожан, но потом появился конкурент – конки и трамваи. Они были более плавными, меньше грохотали, и к 1910 году омнибусы совсем исчезли из городского пейзажа.

Миллионная не зря так названа, она была еще и местом, где проворачивали миллионные сделки. В доме № 10, где проживала семья архитектора Штакеншнейдера, были еще его мастерская и бюро. Заказчики могли посмотреть на проекты зданий в выставочном зале, подписать документы в приемной, а простые горожане имели возможность, если не заказать проект, то хотя бы снять одну из квартир во флигелях. Или если не хватает интересной светской жизни – заглянуть в литературный салон жены архитектора, там, к примеру, Достоевский познакомился со светилом юриспруденции Анатолием Кони. В этом светском салоне появлялись и Айвазовский, и Брюллов, и многие другие представители света.

Но все начиналось не так блестяще. Андрей Иванович Штакеншнейдер родился в Гатчинском уезде, как считается, на мельнице сына известного кожевенника из Брауншвейга. Мальчиком он любил рисовать и возводить замки из известняка, который находил рядом с домом. А в 13 лет поступил в Императорскую академию художеств, после которой работал чертежником в Комитете строений и гидравлических работ. Знаковая для него встреча случилась через четыре года – он был определен рисовальщиком к самому Монферрану на проект Исаакиевского собора. Благодаря этому знакомству Штакеншнейдер обрел заказчика – графа Бенкендорфа, которому хотелось обновить свой дворец в Прибалтике. Проект получился в лучших традициях романтических замков, словно выстроенный для рыцарей и их принцесс. Навещавший своего доверенного генерала император Николай заинтересовался работой зодчего – и пригласил его работать над проектами императорских домов. Мариинский, Таврический, Николаевский и Новомихайловский – можно сбиться со счету, сколько дворцов руки мастера Штакеншнейдера появилось в Петербурге. Архитектор обладал чудесным вкусом, о чем свидетельствуют объемы заказов и постоянная занятость. Свой личный дом на Миллионной улице он спроектировал во флорентийском стиле, окружал себя людьми интеллигентными – его жена проводила «штакеншнейдеровские субботы» и собрания литераторов.

После революции улицу переименовали в честь С. Н. Халтурина. Революционер прославился тем, что в 1879 году под псевдонимом устроился на работу в Зимний дворец и, планируя покушение на Александра II, умудрился пронести в здание около 30 килограммов динамита. Но план террориста не удался, и покушение 5 февраля 1880 года было неудачным.

Кирочная улица

• Как в часовне старинной кирхи оказались буфет и игровые автоматы.

• Почему холмы в Таврическом саду – искусственные.

• Из-за чего «кипятился» Лев Бакст в своей квартире в доме Бака.

Пламенеющая кирха и петербургские немцы

Путешествие в историю этой улицы мы начнем со здания, в честь которого ее назвали. Кирошная – по церкви Святой Анны, или, как она нам знакома, – лютеранской Анненкирхе. Место с сильной историей, ведь здесь венчался Брюллов, спустя годы можно было послушать в этих стенах группы «Ленинград» и «Король и Шут». И даже ужасный пожар в 2002 году не смог уничтожить кирху и ее невероятную историю. Прославленная своими неведомой красоты обгоревшими интерьерами, раньше Анненкирхе была центром притяжения петербургских немцев. А они, на минуточку, были вторым по численности представителей народом в городе после русского населения. От немцев к нам пришли многие традиции, например известный всем обычай украшать к Рождеству елку. В Петербурге, видимо благодаря императорской семье, эта традиция стала модной раньше, чем в других городах России. Немцев ценили за их навыки и мастерство: «Наиболее распространенными у немецких ремесленников были профессии пивовара, колбасника, часовщика, инструментальщика, сапожника и, конечно, булочника. В первой половине XIX века практически все хлебопекарное производство оказалось в руках немцев, объединившихся в цех…»

«Обилие вывесок на немецком языке, всегда бросавшееся в глаза на петербургских улицах, говорило о множестве торговавших здесь купцов из Германии».

Г. П. Ваилуа

Многие выходцы семейства Романовых имели немецкие корни, а кто-то, вспомним Екатерину II, и вовсе приехал из Германии.

Еще в петровские времена работавшие в городе немцы хотели построить лютеранскую церковь. Им приходилось вести службы в деревянных постройках, наконец в 1775 году была заложена каменная кирха. Строил ее звездный архитектор Юрий Фельтен, известный по таким значимым проектам, как Малый и Большой Эрмитажи и Каменноостровский дворец, решетка Летнего сада. Приход церкви с тех времен только рос, и к началу XX века составлял около 12 тысяч человек. Среди них были и известные немцы: Карл Брюллов, который здесь даже венчался, Карл Фаберже, Петр Лесгафт. Анненкирхе еще в те времена выполняла не только религиозные функции: для благого дела при кирхе работали училище и приют для девочек, богадельня, попечительство о бедных. Содержались эти заведения за счет немецкой общины, но помощь не имела национальных или религиозных ограничений – попасть в школу или найти кров в приюте могли люди любой веры.

Все сильно поменялось в 1930-х, когда здание кирхи по мановению руки превратилось в кинотеатр «Спартак». Сюда приходили смотреть фильмы капиталистических стран из собрания Госфильмофонда, которые не показывались больше нигде в городе.

После распада СССР в церкви проходили дискотеки и рок-концерты, в то время лютеранская община постепенно возобновляла воскресные богослужения и делила пространства с рок-клубом. В часовне находился бар (в советское время был буфет), на втором этаже – игровые автоматы. В главном зале этого храма выступали «Король и Шут», «Гражданская оборона», «Ленинград» и другие. В массовую культуру церковь попала еще и благодаря кино: в фильме «Брат» герой Сергея Бодрова заходит в магазин рядом с Анненкирхе купить пластинку. В 2002 году, после того как суд постановил вернуть здание лютеранской общине, здесь случился сильный пожар. Удивительно, как церкви удалось устоять – шесть лет она стояла без крыши, пока не была законсервирована от дальнейшего разрушения. Обгоревшее внутри здание передали общине – и оно стало настоящей достопримечательностью, с поразительной красотой, которая была создана разрушительной силой. Теперь в здании, помимо церковных служб, проводятся концерты, лекции, а собранные средства идут на поддержание его сохранности.

Таврический сад

Сложно поверить, что в Таврическом саду и озера, и острова, и холмы искусственные и что пейзажи, неожиданно открывающиеся взгляду, не природные, а рукотворные и четко выверены и запланированы садовым мастером из Англии, Уильямом Гульдом.

Началась история Таврического дворца и сада с князя Григория Потёмкина, получившего прозвище Таврический за его успехи в присоединении Крыма к Российской империи. Ему требовалась северная резиденция, а так как князь сильно скучал по конному полку лейб-гвардии, где он учился и начинал карьеру, то дворец он задумал около места размещения своего полка. Поэтому первоначально усадьба называлась «Конногвардейским домом».

Фаворит Екатерины II вложил во дворец мечты 400 тысяч рублей золотом, но казна выкупила усадьбу, и императрица в честь взятия крепости Измаил армией Суворова подарила дворец с окружавшим парком Потёмкину. Суворова, кстати, на шикарный бал в честь новоселья не позвали. Но ему удалось пожить во дворце после смерти Потёмкина.

Садовник Гульд воплотил на территории «Таврического огорода» все свои сокровенные мысли о том, как должно выглядеть идеальное английское поместье: здесь была специальная лужайка для выпаса коров, птичник, павлины, гулявшие вдоль прудов, домик садовников, конюшни, а в прудах, где по водной глади скользили лебеди, еще и плескались стерляди. Однажды персидский принц Хозрев-Мирза привез в город тюленя, которого решили поселить в местных прудах. Холмы здесь, кстати, искусственные, их насыпали специально для красоты и хороших видов на искусственно вырытые пруды. На первый взгляд кажется – как же природа парка красива в своей нетронутости. Но это всё – уловки садовника.

Таврический сад стал еще и полем для экспериментов: здесь изобретатель Иван Кулибин построил опытный деревянный образец однопролетного моста, на основе которого он задумывал создать переправу размером в 10 раз больше, чтобы соединить берега Невы. Конструкция пролета была настолько уникальна, что под мостом могли бы проходить парусные суда.

К сожалению, этот проект так и не реализовали, а мост в итоге разрушился от ветхости. Другим интересным опытом на территории сада стало появление в 1815 году первого российского парохода «Елизавета». Это был не огромный лайнер, а всего лишь лодочка с паровым двигателем, курсировавшая по пруду. Позже этот пароход совершил рейс с 13 пассажирами в Кронштадт. В те годы парк уже открылся для обычной публики, зимой на льду его живописных прудов, один из которых в народе назывался Лебединым озером, устраивались ежедневные катания на коньках. В фольклоре они назывались «Таврические катания». Для безопасности гуляющих парк изначально оградили бревнами и рвом, но в 1896 году решили установить элегантную чугунную ограду, изготовленную мастерами завода Сан-Галли, созданную по эскизам художника Александра Бруни. Его же авторства скульптура «Мальчик с уткой» стала точкой притяжения в саду – из клюва птицы вытекает вода, попадая в четыре чаши. Скульптуру похитили в 2008 году, и эта детективная история не распутана до сих пор.

Дворец и парк пережили много изменений и сыграли важную роль в общественной жизни города: с 1906-го по февраль 1917-го здесь заседала Государственная дума, на углу сада располагалось здание популярного театра от Общества попечительства народной трезвости.

«Началось с того, что значительную часть его территории заняло своими постройками Попечительство о народной трезвости. Затем понадобилось зачем-то вырубить старые тенистые деревья. Общество лаун-теннисистов, не довольствуясь выстроенным несколько лет назад домом, теперь сгородило какой-то нелепый помост… Потом появилось другое общество – садоводства, на опушке сада воздвигло огромное кирпичное здание».

Из газеты «Народное время»

Но мы постепенно покинем тенистые аллеи Таврического сада и переместимся к знаменитому дому Бака, на Кирочной, 24.

Известнейший доходный дом с витражами и уникальными переходами-галереями, он выстроен в стиле «третьего барокко» в 1905 году Борисом Гиршовичем для инженера путей сообщения и издателя газеты «Речь» Юлиана Бака. До нас дошли в отличном виде полы из метлахской плитки, дубовые входные двери в квартирах, чудесные витражи, выполненные мастерами фирмы «М. Франк и К°». В доходном доме царила творческая атмосфера – среди известных жильцов был художник Бакст, создававший часть своих знаменитых театральных костюмов и декораций именно здесь. Лев Бакст считался столичным франтом и денди, одевался «вырви глаз» – в клетчатые костюмы с пестрыми галстуками, за что ловил много и осуждающих, и восхищенных взглядов. Шокировав окружающих, Бакст тем не менее создал себе имидж и заставил о себе говорить, ходили слухи, что у него дома целый будуар с различными щетками, косметикой и парфюмами – забота о внешности была важной частью его жизни.

Был у Бакста и комплекс – насчет лысины. Говорили, что он очень злился, если кто-то затрагивал эту тему. По воспоминаниям друзей, Бакст был персоной мнительной, постоянно находил в себе какие-то болезни, но в то же время был по-детски наивным и притягательным для окружающих.

«…Он часто сердился, кипятился. Хлопал дверями, писал друзьям „принципиальные” письма, где пространно излагал мотивы своего разрыва. Обыкновенно эти мотивы сводились к спорам о том, о чем спорить нельзя, о „вкусе”. Достаточно было сказать что-нибудь непочтительное о Клоде Моне или признать хоть какие-нибудь заслуги за Виктором Васнецовым, чтобы Левушка лез на стену, хлопал дверями и писал „принципиальные” письма».

О Л. С. Баксте

Барские квартиры в доме Бака были огромными, по 8–10 комнат, и очень престижными. Стоили они в два раза дороже, чем в других домах, около 8000 дореволюционных рублей в год. Такая дороговизна оправдывалась тем, что в квартиры было проведено отопление и электричество, а еще три ванных с горячей водой. Уникальные парящие галереи на уровне 2-го и 5-го этажей были созданы не только для красоты: на одной из них можно было прогуливаться и отдыхать, как на террасе, а еще жильцы, снимавшие квартиры в менее пафосном корпусе во дворе, могли пользоваться лифтом и парадной, что повышало стоимость аренды. Одним из богатейших людей, снимавших здесь жилье, был Павел Осипович Гукасов, член совета Русского торгово-промышленного банка, финансист и миллионер. В его акционерное общество вложил средства Ротшильд, после этого они открыли нефтяные вышки. Гукасов планировал купить в Петербурге особняк, и пока шел ремонт – он снимал апартаменты здесь.

Дом Бака был богат не только на интересных жильцов, как обнаружили совсем недавно, здесь был спрятан клад. На входе в первую парадную под слоем пыли прятались файлы конторы Южной горнозаводской биржевой артели, их офис располагался здесь в квартире № 2 в августе 1918‐го. Помимо бумаг, здесь нашли упаковки от сигарет «Гаванера» и бутылку из-под вина Хамовнического пивоваренного завода. Как говорится, все тайное становится явным, пускай и через сто лет!

Ямская улица (Достоевского)

• Зачем извозчики мыли гриву лошадей квасом.

• Какой транспорт называли желтоглазым.

• За какое время можно было доехать из Петербурга в Москву, пользуясь услугами ямщика.

«Ямщик, гони-ка к Яру» – конечно, фраза московская. Тем не менее профессия эта была так популярна, что дала название целой улице и слободе. До того как в 1915 году этой улице дали имя Достоевского, она была Ямской, а жили здесь дореволюционные «бомбилы» в Ямской слободе. Местоположение тоже выбрано неспроста: рядом проходил Московский тракт, соединявший Златоглавую с Петербургом. Этот главный хайвей длиной 674 версты (678 км) оброс мифами и легендами, его воспевали поэты, на нем тестировали новые технологии, например шоссейные мосты или междугородний общественный транспорт – дилижансы.

Путешественники, по словам Льва Толстого, «верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики». А главными на этой дороге, конечно же, были ямщики. Эти уникальные персонажи не любили следовать правилам, например, для них ввели обязательное извещение о прибытии и отправлении при помощи звуков рожка – даже пригласили немецких учителей для обучения игре на иностранном инструменте. И что вы думаете? Ямщики ни в какую не хотели учиться игре не рожке, а сами свистели и кричали. Причем не боялись даже наказаний, поговаривали, что какого-то свистуна для воспитания побили батогами, но «немецкую загогулину» он так и не освоил.

Колоритные персонажи города – извозчики – были нескольких типов: ломовые, перевозившие грузы, и легковые. Из воспоминаний Л. В. Успенского: «Легковые извозчики в Петербурге до революции, вообще говоря, были трех категорий: „простые”, „лихачи” и „ваньки”». Последние были крестьянами из деревень, они добирались в город на своих телегах или нанимались на станции с чужим конным «парком» – тогда весь доход отдавался хозяину извоза, а сами «ваньки» получали от него кров и еду, и порой они возвращались в деревню не только без денег, но еще и в долгах. Их услуги стоили всего 30 копеек, как килограмм свинины на рынке, они ехали, куда прикажут. Но далеко не каждый считал их колымаги соответствующими по статусу, только простые мещане, приказчики, мелкие чиновники и другие непритязательные пассажиры.

Лихачи были самыми услужливыми, лощеными, мыли гриву лошадок квасом, по-хозяйски отдраивали свои сани, смахивали пыль с сиденья специальной метелкой из конского длинного волоса, а зимой предлагали шкуру медведя, чтобы согреться, – их брали аристократы или офицеры, а также богатые купцы, не имевшие своего выезда. Они работали после обеда и до поздней ночи, подбирали пассажиров у театров, причем беднякам могли отказать – дожидались богатых и щедрых господ, готовых заплатить от трех рублей за поездку, а то и больше. Торговаться при дамах было невежливо, поэтому такие пары были любимыми клиентами, им можно было завышать стоимость поездки. «Лихач был avis rara – птица редкая», а вот большая часть повозок все-таки выглядела бедненько.

И если в советские годы такси были зеленоглазые, то до революции извозчиков называли желтоглазыми.

Дело в указе 1775 года, который призывал извозчиков «обязательно красить экипажи в желтый цвет».

Указ действовал не очень долго и был отменен, но название это осталось, хоть экипажи были черными или темно-коричневыми. Появились также строгие правила, по которым извозчик должен был получить лицензию и оплатить пошлину. Специальный номер, бляху, выдавали мужчинам от 18 до 60 лет, ее располагали на спине возницы или под дугой экипажа. По этому номеру пассажир мог оставить жалобу на своего извозчика-хулигана в полиции, если он ругался, грубил, был нетрезв или неопрятен. Летом пересаживались в пролетки, их описание приведено в книге «Милый старый Петербург»: «Пролетка была обита темно-синим сукном. Из того же материала и того же цвета была и одежда извозчика, состоявшая из длинного до пят кафтана со сборками на поясе. Такая длина кафтана способствовала согреванию ног, в чем так нуждался извозчик, принимая во внимание неподвижное, сидячее положение в течение долгих часов работы. Головной убор в летнее время имел вид низкого широкого цилиндра».

Поднимались извозчики в пять часов утра, чистили лошадей и готовили экипаж, а на станцию возвращались далеко за полночь. Интересно, что цена поездки была «плавающей» и можно было поторговаться, извозчик предлагал довести либо быстро и дорого, либо медленно и дешево.

«Извозчик запрашивал сумму, учитывая общий облик седока, один он или с дамой, какая погода, какое время (день или ночь), торопится седок или нет, приезжий он или местный, много ли у него вещей, знает ли город и, конечно, главное – на какое расстояние везти. Седок, в свою очередь, оценивал ситуацию: много ли на стоянке извозчиков, удобна ли пролетка, хороша ли лошадь и т. д. Торговались, спорили, седок отходил, опять возвращался, наконец садился».

Д. А. Засосов. Из жизни Петербурга 1890–1910‐х годов

В начале XX века в городе действовало больше пятнадцати тысяч извозчиков. Но вернемся за город и посмотрим, как же проходили путешествия из Петербурга в Москву? Во-первых, дорога была изнурительная. Во-вторых, это еще была и «платка». За каждый пройденный участок нужно было оплачивать проезд станционным смотрителям. Им платили только за лошадей, а погонные, средства за пройденный путь, получали ямщики. Им было выгодно гнать что есть мочи, но все равно путь проходили за 4–5 суток.

Иностранные путешественники как огня боялись Государевой дорожки и в особенности лихих ямщиков, но в то же время восхищались ими.

«Русский ямщик, одетый в толстый суконный кафтан, с первого взгляда кажется жителем Востока; в том, как он вскакивает на облучок, заметно азиатское проворство. Изящество и легкость, быстрота и надежность, с какими он правит живописной упряжкой, живость малейших его движений, ловкость, с какой он соскакивает на землю, его гибкая талия, его стать, наконец, весь его облик вызывают в памяти самые грациозные от природы народы земли».

Астольф де Кюстин, автор книги «Россия в 1839 году»

Ямщики считались госслужащими, жили в том числе и на чаевые, получали 30 рублей серебром – многие умудрялись накопить бюджет на свое дело – открывали гостиницы и трактиры. Известный пример – Евдоким Пожарский в Торжке, знаменитые котлеты, которые готовила его дочь Дарья, воспел даже Пушкин. В шутливом письме Соболевскому он писал:

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке.

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке —

Там же поэт описал и тверской деликатес:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони,

Да яичницу свари.

До нас рецепт этого кулинарного шедевра не дошел.

Кто же мог себе позволить путешествия между Москвой и Петербургом?

Очень и очень состоятельные люди, например, Пушкин отдал за дорогу от Петербурга до Торжка целых 175 рублей (для сравнения: тогда корова стоила 50 рублей). Многое поменялось в 1820 году, когда появился новый вид транспорта: дилижанс. Уникальность его была в том, что лошади шли все сутки напролет, рейсы сопровождал комиссар, который отвечал за обеды, оплату всех прогонов, починку экипажа. Домчать можно было за три дня вместо привычных 6–7.

«Лошади расковались, и – неслыханная вещь! – их подковывали на дороге. Десять лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного».

А. С. Пушкин

В основном ездили чиновники, гувернантки или актрисы, что для женщин было неприличным поведением – они не могли сидеть с незнакомыми в одной повозке. Но нравы менялись так же круто, как мчал навстречу ветру дилижанс.

Где плескались Достоевский и Ильич

Помимо Ямской улицы, район известен еще и Ямскими банями, старейшими в городе. Изначально они звались Туляковскими и были показательными банями, где всегда поддерживалась чистота, сверкали полы, а главной аудиторией была интеллигенция. В баню полюбил захаживать Фёдор Михайлович Достоевский, даже иногда работал здесь над своими произведениями, и спустя время улицу переименовали в Достоевскую. Постоянными посетителями бань были Владимир Ленин, Модест Мусоргский, Александр Блок, Николай Гумилёв.

Говорящие названия

Около Ямской улицы проходит Разъезжая улица. Считается, что ямщики здесь разъезжались в разные стороны. Другое говорящее название носит Свечной переулок. Раньше этот необходимый для обихода предмет делали красного цвета, а при Петре I приглашенный им мастер Ян Рыцунский внедрил технологию беленого воска – так разноцветные свечи должны были порадовать покупателя и поднять продажи. Вышло все ровно наоборот, народ испугался новинки, считал, что свечи эти «сделаны с салом» и потому не могут употребляться в церквах. Рыцунский считал, что против него был устроен заговор и что во всем виновны попы церквей Николая Чудотворца и Рождества Богородицы. Тогда Священный синод обязал всех «красного воску свеч во святых церквах не употреблять», и бизнес Рыцунского на Свечной улице пошел в гору.

Близлежащие улицы также носят говорящие названия: Колокольная улица получила свое имя одной из первых в городе, в 1739 году, тогда она звалась Столовой. Рядом с ней тогда же по указу Анны Иоанновны появились Стремянная улица, Кузнечный и Поварской переулки. А объединяла их Дворцовая слобода, – там жили те, кто обслуживал императрицу: накрывали на стол, следили за конюшнями и экипажами – отсюда название Стремянная.

Гороховая улица

• Был ли горох на Гороховой улице.

• Почему пожарные разных страховых компаний устраивали перепалки во время тушения огня.

• Какая усатая княгиня стала прообразом «Пиковой дамы».

У Гороховой – одно из самых аппетитных названий улиц города, сразу вспоминается наваристый гороховый суп и зеленые стручки. Странно то, что супы и русская кухня здесь ни при чем. Название, считается, прижилось из-за одного немецкого купца по фамилии Гаррах. Он держал лавку на этой улице, тогда еще называвшейся Адмиралтейской. Тогда это была одна из трех важнейших перспектив-лучей, расходящихся от центральной башни Адмиралтейства. Горожане так пристрастились к товарам этого немца, что захаживали к Гороху (как они его прозвали на русский манер) так часто, что улицу стали называть по фамилии владельца излюбленного магазина.

Есть еще одна версия, по которой на месте улицы раньше был пустырь, где огородники продавали гороховые стручки. Как бы то ни было, забавное название привлекло массу персонажей в эти края.

Гороховую полюбили писатели: она встречается на страницах «Идиота» Достоевского, «Обломова» Гончарова, «Что делать?» Чернышевского.

«Шумная улица! Какие лавки, магазины богатые; всё так и блестит, и горит, материя, цветы под стеклами, разные шляпки с лентами… Богатая улица!».

Из произведения «Бедные люди» Ф. М. Достоевского

«Горю – и не сгораю»

Богатые дома, как в отрывке, – это только аристократическая часть улицы, от Адмиралтейства до Садовой.

Один такой, с саламандрами, – в самом начале улицы – дом Общества страхования от огня «Саламандра», под номером 6. Его рекламный слоган стал крылатой фразой: «Горю – и не сгораю» писали на страховых табличках общества, которые крепили на здания. Своим символом правление выбрало саламандру, и тоже не случайно. Ведь в Средневековье верили, что эта зверушка не горит в огне. Страховые общества предлагали множество услуг, можно было застраховать мебель, транспортные средства и даже рабочих от несчастных случаев на заводах. Со страхованием недвижимости от огня получалось интересно: пожарные бригады были частными, поэтому на пожар съезжались разные компании, которые очень хотели получить вознаграждение за устранение огня. Споры и выяснения права на тушение частенько заканчивались потасовками и драками, а здание тем временем, никого не дожидаясь, пылало в огне.

Чтобы не допускать таких споров и неэффективности работы пожарных, на застрахованный дом крепилась табличка страхового общества.

Дом с саламандрой снаружи выглядит неприступной крепостью с массивной дверью и гранитом – чтобы было чем впечатлить клиентов и внушить им состояние спокойствия, силы и контроля над ситуацией. Внутри, ближе к офису директора Страхового общества, где сохранились камин и отделка в стиле модерн, гостей встречают мраморная лестница и чудесные фонари-купидоны. Здание под номером 4 также прославилось своей крышей, которую полюбили рок-музыканты. Диана Арбенина писала, что это здание стало ее посвящением в Петербург. По словам ее друзей, загаданное на этой крыше желание обязательно сбудется.

«Ты идешь тайком по лестнице, очень тихо пробираешься на последний этаж, а потом выходишь на маленький пятачок, откуда видно весь город. Там очень высоко – ты вровень Исаакиевскому собору. Эта крыша настолько проникновенное место, она даже стала местом паломничества наших фанатов. Потому что именно здесь, я считаю, началась группа “Ночные снайперы”».

Д. С. Арбенина

В домах располагались не только офисы «Саламандры», но и обычные квартиры, только с необычными жильцами. Например, в первые годы советской власти квартиры заняли работники ЧК. После того как чекисты получили здание побольше и попросторнее – в дом № 4 въехали творческие граждане. Балерина Галина Уланова, певица Софья Преображенская и композитор Исаак Дунаевский.

Усатая княгиня и секрет трех карт

Аристократическая часть города, конечно, немыслима без особняков. Один из них – знаменитый Дом Пиковой дамы – утонченный особняк загадочной княгини Натальи Голицыной. Считается, что именно ее образ запечатлел Пушкин в своей мистической повести. Княгиня славилась своей бойкой натурой и дожила до 96 лет, при этом она была заядлой картежницей, с возрастом обросла усами и бородой, за что получила прозвище Княгиня усатая. Считается, что внучатый племянник Голицыной поделился с Пушкиным историей о сокровенной тайне его бабушки, и она легла в основу сюжета «Пиковой дамы». Однажды Голицын вдрызг проигрался и пришел к бабушке просить деньги в долг, но княгиня дала ему больше: она раскрыла секрет трех карт, который ей передал маг, пресловутый изобретатель философского камня, эликсира жизни, искатель приключений граф Сен-Жермен. Когда Голицын попробовал поставить на эту комбинацию – он отыгрался. Пушкин писал: «Моя „Пиковая дама” в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной и, кажется, не сердятся». По семейной легенде Голицыных, посвящение может быть еще и местью поэта за одно досадное светское разочарование. Когда Пушкин гостил у этого семейства в доме, то он воспылал страстью к дочери графини и так горячо об этом намекал, что был с позором изгнан из особняка. Эпиграф к произведению, взятый поэтом из старинной гадательной книги, гласит: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность». Интересно, что композитор Чайковский, тоже живший на углу Гороховой и Малой Морской улиц, решил продолжить историю пиковой дамы в опере и переосмыслить сюжет и героев. Не повлияло ли на него соседство с домом Голицыной?

Мир шопоголиков

Помимо картежников и мистиков, на Гороховую съезжались еще и шопоголики. Их притягивало здание – конкурент «Зингера», универмаг Au Pont Rouge, с его невероятным шпилем. Здесь одевалась императорская семья, частой гостьей была Александра Фёдоровна, супруга Николая II. Первый универмаг в России у Красного моста придумали бельгиец Эсдерс и голландец Схейфальс, приехавшие в Петербург покорять денди и модниц одеждой собственного пошива. Помимо одежды, в универмаге можно было купить фотоаппараты, канцелярские товары и модные журналы с выкройками. Здание должно было отличаться от других магазинов: быть светлым, привлекать внимание издалека, заманивать яркими витринами. Проектировать магазин поручили петербургским архитекторам Константину де Рошфору и Владимиру Липскому. За основу проекта взяли новейшие технологии: металлический каркас, смонтированный на ребристой железобетонной плите. Это позволило сделать огромные окна во всю высоту здания и просторный атриум.

Летом 1906 года здесь заложили первый камень. Все железные конструкции общим весом почти 1150 тонн изготовили и установили за три месяца.

В советские годы здание лишилось своего главного украшения – ажурного купола, по одной из версий, этот буржуазный элемент противоречил советскому плану монументальной пропаганды.

Шпиль вернулся на место только в 2010-е. Кстати, до революции прямо под шпилем находилась квартира управляющего универмагом, хорошая у него была должность! Ну а потом вместо богатых купцов сюда приходили скромные коммунистки закупаться «Большевичкой», и петербургский храм торговли проживал свою новую, не такую модную, но все-таки жизнь.

Винтажная аптека Пеля

Старейший многоэтажный универмаг на Гороховой соседствует с одной из старейших аптек Петербурга – аптекой Оскара Пеля. Самое удивительное в ней то, что она работает непрерывно с 1899 года. Наверняка вам знакома эта фамилия из-за музейной аптеки Вильгельма Пеля на Васильевском острове. Наш филиал открыл сын того известного фармацевта, поставщика императорского двора. И если главное здание стало музейным, то наш филиал все еще является действующей винтажной аптекой с деревянными шкафами, скляночками, аутентичной мебелью и метлахской плиткой. Словно мы переносимся в начало XX века, и вот-вот войдет галантный посетитель в котелке, фраке и с тростью в руке. В парадной аптеки можно найти историческую конструкцию фонаря, такие нынче большая редкость.

Ротонда и легенда о портале в прошлое

На Гороховой можно собирать мистические истории словно грибы после дождя. Одна из них касается дома Евментьева, под номером 57. Внешне он ничем не отличается от окружающей застройки, но внутри скрывается целый мир легенд. Культовое место прогрессивной советской молодежи 1970–1980‐х годов, андеграунда, рокерских тусовок, на которых бывали Виктор Цой, Константин Кинчев, Эдмунд Шклярский и другие музыканты. Это знаменитая парадная Ротонда, похожая на масонскую ложу с ее колоннами, купольным потолком и винтовой лестницей. В Ротонде устраивали концерты, выпивали, рисовали граффити с заветными желаниями на стенах: считалось, что раз они загаданы в таком сильном по атмосфере месте, – все обязательно сбудется.

Завсегдатаи Ротонды после бурных вечеринок рассказывали, что это – центр мироздания, а в подвалах можно попасть в другое измерение и выйти только через 15 лет, как это сделал один петербуржец. Даже провели расчет: если провести диагонали из шести крайних точек Санкт-Петербурга, то они пересекутся именно здесь. Сейчас в парадную можно войти и посмотреть на место силы, и, может, хоть на секунду поверить в чудеса или перенестись в лихие рокерские времена, включив песню Цоя.

Если переноситься в какой-то важный день в истории из парадной Ротонды, то можно выбрать 1880 год, когда неподалеку, на Каменном мосту, чуть не произошло очередное покушение на Александра II. Но судьба была благосклонна к императору, один из террористов оказался человеком неорганизованным, часы с собой не взял и опоздал (может быть, проспал), и динамит не разорвался. Император спокойно доехал на вокзал, ни о чем не подозревая. Динамит этот вытащили из-под моста только в 1881 году, уже после смерти царя от другого покушения.

Удивительное на Гороховой улице не заканчивается. В доме № 92, например, если войти во внутренний дворик, можно найти единственный в городе жилой круглый дом. Здесь дело уже не в мистике, а в обычной купеческой практичности. Так получилось, что на участке купца Устинова был пустующий внутренний двор, а ему сильно хотелось сдавать больше помещений в наем. Тогда он попросил архитектора Иосифа Шарлеманя построить такой дом, который не будет затемнять внутренние углы двора, чтобы во все квартиры поступал свет. Дом вышел диковинный, удобный, но почему-то больше так никто не строил. Здесь порой, вернувшись из ссылки, бывал Александр Сергеевич Пушкин. Он частенько навещал родителей, живших в этом доме, и даже праздновал свои именины 2 июня.

Конногвардейский бульвар

• Как в Манеже устроили «крысиное побоище».

• Где на бульваре покупали надувных свиней и громкие «тещины языки».

• Зачем стекло во дворце Николая Николаевича выкрасили в желтый цвет.

По Конногвардейскому бульвару, конечно, нужно скакать рысью, а не идти пешком. Поэтому и первое здание на нем – Манеж. Изначально ровно на месте бульвара шел канал для доставки древесины от Новой Голландии к верфи в Адмиралтействе. По одной стороне канала разместили Канатный и Прядильный дворы, а на другой стороне Джакомо Кваренги построил Манеж Конной гвардии, так как рядом располагались их казармы. Конногвардейский манеж успел побывать гладиаторским полем для грызунов, гаражом, местом дуэлей и концертным залом. Изначально построенный для дрессуры лошадей Манеж стал универсальной развлекательной площадкой. Однажды в мае 1878 года здесь устроили сражение крыс и охотничьих собак – и на это экзотическое зрелище съехался посмотреть чуть ли не весь высший свет. Публику посадили в амфитеатр в греческом стиле, поставили играть военный оркестр и запустили более двухсот грызунов-гладиаторов. Дорогущие билеты на это зрелище по 5 рублей были раскуплены как горячие пирожки. Главный приз, золотой ошейник, получила собака графа Шувалова, прославившаяся своими подвигами на «крысином побоище». Трудно даже представить, что за несколько лет до этого на этом же месте благородная публика собралась послушать маэстро Иоганна Штрауса. Чтобы уместить 900 кресел, их поместили прямо на земляном полу Манежа, рядом со сценой, где Штраус дирижировал оркестром Русской императорской оперы. С тех времен до нас дошли статуи Диоскуров, укротителей коней, более крупные оригиналы которых можно найти в Риме.

Их создал скульптор Паоло Трискорни в 1810 году, но через несколько десятков лет статуи убрали «по этическим соображениям». Дело в том, что духовенство не устраивало соседство обнаженных Диоскуров с Исаакиевским собором. И на целых 104 года их спрятали с глаз в Конногвардейский переулок.

Современный вид Манеж обрел в 1930-х, когда там располагался гараж НКВД. Причем перестраивал здание под эти цели репрессированный архитектор Николай Евгеньевич Лансере, обвиненный в шпионаже в пользу Франции. Его местом заключения стало Особое конструкторско-техническое бюро (ОКТБ‐12), которое располагалось прямо в тюрьме на Шпалерной улице. По проекту Лансере Манеж стал двухэтажным, тогда же для удобства въезда появились пандусы, по которым в гараж попадали служебные автомобили чекистов.

Базары и сплетники

Бульвары были местом обмена сплетнями и ежедневных прогулок в хорошую погоду, причем аристократы любили гулять именно здесь, по бульвару возле Адмиралтейства.

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

Некоторые историки даже приписывают появление слова «бульварный» при подаче новостей этому проявлению повседневной жизни горожан. Место для прогулок обустроили, поставили турникеты на входе и соорудили кофейный домик.

Любимым мероприятием горожан на бульварах были вербные базары. Пахло коврижками, сладкой ватой, пестрели конфеты в разноцветных обертках, шары, игрушки, веточки вербы, весенние лучики солнца добавляли действу радости и игривости. Вдоль улицы ставили деревянные торговые лавки, украшенные ярким кумачом, на котором писали: «Здесь вафли», «Чудеса». Толпа гуляк, детей, студентов покупала птичек, некоторые предпочитали их сразу отпускать на волю, ярко-желтые канарейки при этом могли быть крашеными воробьями. Здесь же торговали черепахами, аквариумными рыбками и «вербными» чудесами: встречались такие потехи, как надувные свиньи, громкие «тещины языки», «иерихонские трубы», «американские жители». Подробное описание одной такой игрушки дает Владимир Набоков, вспоминающий последнюю дореволюционную весну 1916 года.

«…пеструю от конфетти ярмарочную слякоть Конногвардейского бульвара на вербной неделе, писк, хлопанье, деревянные игрушки, горластых разносчиков восточных сладостей, картезианских чертиков, называемых „американскими жителями”, – крохотных бесенят из стекла, поднимающихся и опускающихся в стеклянных трубках».

Базары были местом, где общепринятые нормы не работали, можно было раздуть прямо в лицо незнакомцу «тещин язык» – бумажную трубку, которая пищала и трепетала – на что никто не обижался.

Рассказывают, что в одном из подобных балаганов у Адмиралтейства гостям предлагали за пятачок сходить на аттракцион «Александровская колонна в натуральную величину». После длинной очереди посетитель попадал в темное помещение, и перед ним распахивали окно… с видом на стоящую на Дворцовой площади колонну. Одураченный выходил с восторгом на лице, чтобы и другие также попались на эту хитрую уловку.

Торговцы сувенирами придумывали прибаутки и стишки. Бубнил доморощенный поэт из табачного ларька:

Купите спички Лапшина —

Горят, как солнце и луна!

Басовитый напев доносился и из киоска с парфюмерией. «Купец» в черном котелке рекламировал свой соблазнительный товар на французско-нижегородском языке:

Парле, Франсе,

Альфонс Ралле,

Шарман Брокар,

Фиксатуар! [1]

На вербные базары приходили полакомиться вафлями. За пятачок можно было отведать это особенное угощение.

«Повар черпаком на жаровню льет коричневое тесто. Через мгновение получается горячая вафля, свернутая в трубку наподобие листа писчей бумаги…»

В. Б. Рубинштейн

Николаевский дворец

В конце бульвара находится великолепный Николаевский дворец, творение архитектора Штакеншнейдера, автора Мариинского и Ново-Михайловского дворцов. Хозяин, великий князь Николай Николаевич, в личной жизни был не так успешен, как в другой страсти – разведении лошадей, а еще он с детства увлекался инженерным делом, и карьеру, как многие другие Романовы, строил в армии. Уже в 24 года Николай Николаевич стал членом Государственного совета, а спустя несколько лет его сделали главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. По описанию современников, князь «был человек добрейшей души, благородных стремлений, но слабого характера».

Его дворец выглядит слегка по-итальянски, великий князь там часто бывал с родителями и, возможно, скучал по мягкому свету и архитектуре палаццо. Фасад дворца выходит на солнечную сторону, а стекла намеренно для ощущения тепла выкрасили в желтый цвет, так же как и балюстраду лестницы создали из золоченой бронзы, – что также усиливало эффект от света, проходившего в особняк с южной стороны через витражи. Дворец, который обошелся казне в три миллиона рублей, строили к важной дате: великий князь как раз женился на дочери Петра Ольденбургского – Александре Петровне. Но их союз оказался ненадеждым: скромная и не интересующаяся светской жизнью жена спустя 20 лет совместной жизни была обвинена в измене, выселена из дворца и лишена всех украшений. Ей было запрещено возвращаться в столицу, и Александра уехала в Киев.

Отметим, что сам Николай Николаевич тоже имел бурный роман, причем поселил свою новую любовь, балерину Екатерину Числову, прямо напротив своего дворца. Ходила молва, что возлюбленная ставила две свечи на окно, что было знаком к свиданию. Увидев его, великий князь мчался к возлюбленной, бросив все. Армейская карьера Николая Николаевича была стремительной, и он командовал русскими войсками в 1877–1878 годах во время Русско-турецкой войны. Командир почти дошел до Константинополя, мечты многих русских правителей, но царь Александр II приказал не брать город штурмом и подписал перемирие с Турцией. Николай Николаевич с ним конфликтовал, оспаривая многие противоречивые решения императора. В итоге его здоровье сильно ухудшилось, и он покинул высокий пост, вернулся в Петербург и, по воспоминаниям современников, стал раздражительным, постоянно болел и тратил колоссальные суммы на развлечения, его обвинили в казнокрадстве. Дворец у Николая отобрали в 1889 году, а самого за ряд непристойных выходок сослали в Алупку, где он жил под присмотром врачей еще два года.

Дворец пустовал, но вскоре ему нашли предназначение: здесь открыли Ксенинский женский институт в честь свадьбы дочери императора, великой княгини Ксении Александровны. После революции здание превратили в Дворец труда, где разместились профсоюзы, они занимают здание и в наши дни.

Английская набережная

• Кто были лучшими тренерами по футболу и велоспорту в дореволюционном Петербурге.

• В каком особняке можно было найти мраморный пол из дворца римского императора Тиберия.

• Куда на спиритические сеансы заходила в гости императрица Александра Фёдоровна.

Английская набережная сейчас полна аристократического обаяния, но было время, когда здесь никто не хотел селиться и кругом стояли лишь деревянные лачуги. Изначально в этом месте планировалась промышленная зона, но за дело взялся Александр Меншиков. Он построил здесь свой дом – и с тех пор место стало престижнее. Англичане действительно любили селиться в этих краях, это были в основном коммерсанты, торговавшие российскими товарами, например пенькой для корабельных канатов, у себя на родине, и таких компаний в начале XIX века в Петербурге насчитывалось около 40. Импортировали в столицу развлечения, в особенности спортивные: из Англии приезжали тренеры по футболу, велоспорту, гребле и теннису, а также жокеи и садовники. Англичане даже основали Петербургскую футбольную лигу. Считается, что они оградили футбольное поле на Васильевском острове и организовали матчи между командами моряков.

В конце XIX века английские компании занимались в том числе и текстильной промышленностью и металлообработкой.

Английские купцы стали активно покупать недвижимость, когда по договору между двумя государствами их дома освобождались от налога (воинского постоя). Сначала они брали здания в долгосрочную аренду – а потом, хоть по закону это запрещалось, выкупали. В районе Английской линии появились Английский клуб, английский театр, и англиканская церковь Иисуса Христа, перестроенная по проекту Кваренги.

Сюда же, на набережную, прибывали иностранные корабли из Европы. В 1830–1840‐е годы Английская набережная стала любимым местом для променадов.

«Настало время года, в которое Невский не в моде для гулянья. Там ныне ходят и ездят только по делам… гуляющая же публика собирается от 2-х до 4-х часов на Английской набережной и наслаждается там первыми лучами весеннего солнца…»

Из газеты «Северная пчела»

Чуть позже напротив Английской набережной зимой на Неве стали заливать каток. Здесь устраивали иллюминацию.

«Иллюминация эта… ожидается обществом с таким же нетерпением, как в театральном мире постановка трагедии „Смерть Иоанна Грозного”… еще задолго до иллюминации толпы любопытных со всех сторон Петербурга засновали по Английской набережной и по льду Невы, осматривая ледяные беседки, катки и деревянные столбы с разноцветными фонарями. Но вот зажглось электрическое солнце, за ним другое, третье, четвертое… Замигал винтообразно газ, запылали в фонарях разноцветные огоньки, грянула музыка, и один за другим помчались щегольские экипажи с красавцами кучерами… на льду показались и барышни в щегольских костюмах, офицеры и джентльмены, почтенные люди и известные сановники».

Тогда же население района постепенно поменялось. С развитием промышленности русская знать выкупила особняки и перестроила их на свой вкус, но название прижилось. В особняках устраивали светские салоны или балы, на некоторые владельцы даже пускали всех приехавших, без предварительной подготовки пригласительных.

Одним из примечательных особняков на Английской набережной стал дом Лавалей, причем здесь вершилась история.

Графиня устроила здесь светский салон, на балы к ней съезжался весь свет Петербурга, а дом ее был настоящим музеем со старинными гравюрами, археологическими находками из Греции, здесь даже был представлен мраморный пол из дворца римского императора Нерона. На стенах красовались полотна Рубенса и Рембрандта, а гостям предлагали сыграть в «картинные рауты» – принять участие в создании живых картин. В доме Лавалей обсуждали философские темы и актуальные вопросы Жуковский и Вяземский, Карамзин и Крылов.

10 марта 1816 года Н. М. Карамзин прочитал здесь неопубликованные главы «Истории государства Российского», надеясь, что посетители салона Лавалей помогут с их изданием. Пушкин так вдохновился балом в доме Лавалей, что описал его в романе «Евгений Онегин».

Екатерина Ивановна Лаваль вышла замуж за будущего декабриста, князя Трубецкого. Он основал тайное общество – «Союз спасения». И стал составителем важнейшего документа восстания 14 декабря: «Манифеста к русскому народу». Но и по сей день историки спорят, почему же Трубецкой не явился к восставшим на Сенатскую площадь – возможно, он испугался кровопролития. Когда восстание было подавлено – в дом пришли с обыском и отыскали конспекты манифеста, а также разобранный печатный станок, за что Трубецкого арестовали и приговорили к пожизненной каторге.

Екатерина Лаваль, подав пример и другим женам декабристов, оставила особняк и последовала в Сибирь за мужем.

Другой аристократический особняк на Английской набережной, дом графа Румянцева, прославился как первый в России частный публичный музей. Доступ сюда был открыт для посетителей любых сословий, а на фронтоне особняка красовался девиз музея: «От государственного канцлера Румянцева на благое просвещение». Граф Румянцев был талантливым дипломатом, но, уйдя со службы, не завел семьи, а увлекся коллекционированием. Он собрал 28 тысяч книг, редких археологических находок и этнографических древностей. Летописи, рукописи, древние грамоты на пергаменте и старинные карты – чего только не было в его библиотеке. Сам граф жил в трех комнатах, а шикарные залы наполнил коллекциями: минералов, одежд далеких племен, старинных монет.

После смерти графа музеем занимался его брат, Сергей Петрович.

Но когда многочисленным экспонатам стало тесно в приходящем в упадок доме, их отправили в Москву, где поместили в доме Пашкова. Теперь миссия по хранению удивительных артефактов перешла к Российской государственной библиотеке.

Разгневанные духи и эзотерики

Другим развлечением местных аристократов стали оккультные занятия.

Спиритические сеансы устраивали в гостиных как светское развлечение.

Одним из эзотерических магнитов города стали собрания у черногорской принцессы, великой княгини Милицы Николаевны и ее мужа, Петра Николаевича Романова, в особняке на Английской набережной, 34. Две сестры, принцессы Милица и Стана, обожали устанавливать контакты с потусторонним миром, и частой гостьей в их доме была сама государыня. Именно они познакомили Александру Фёдоровну с кудесником-гипнотизером мсье Филиппом и с Григорием Распутиным. Для некоторых адептов общения с духами даже существовал оккультный журнал «Ребус», где можно было почитать слова духов с таких спиритических сеансов.

Порой духи вели себя очень скверно, кидались мебелью, сердились и выдавали полные нецензурной брани монологи. Однажды в 1908 году на квартире Николая Рериха сеанс проводил самый мощный спирит того времени – поляк Ян Гузик. С ним духи совсем разбушевались и вели себя крайне агрессивно: одному из участников едва не выбили глаз. Если никого из звезд спиритизма пригласить не удавалось – за дело бралась супруга Рериха, Елена Ивановна.

Порой увлечение потусторонним приводило людей в руки мошенников: бедный мнительный граф Орлов-Давыдов настолько поверил убеждениям духов, что обрел сына и жену, разделив с ними свои миллионы.

Исполнительница цыганских романсов Мария Пуаре как-то узнала, что Орлов-Давыдов увлекается спиритизмом, и стала приглашать его на сеансы со своей знакомой. Чудеса начали литься как по маслу: духи откуда-то знали, что у графа умер ребенок, и настаивали, что для обретения счастья ему срочно нужна новая семья. Граф-миллионер послушался, и избранницей его стала та самая Мария Пуаре, вскоре в возрасте пятидесяти лет родившая ему наследника. Телеграмма от любимой, гласившая: «Алексей приехал», – застала его в командировке в Калужской губернии. Но сомнение закрадывалось: слишком уж быстро, да и невеста немолода для таких свершений.

Тогда граф подал в суд, разбирательство было колоссальное, места в зале были раскуплены за считаные секунды. Актрису взяли под стражу, и нашлась свидетельница-акушерка, подтвердившая: младенец был куплен в роддоме. Но у Марии Пуаре был чудесный адвокат, он рассказал о судьбе актрисы, о ее страданиях, заключении бывшим мужем в психбольницу, когда она изъявила желание выступать на сцене, и вдобавок объяснил мотивацию: возлюбленная хотела сделать счастливым графа, мечтавшего о детях, в этом нет ничего плохого. В итоге суд присяжных Марию Пуаре отпустил, а граф, потратив силы, деньги и время, видимо, перестал верить в советы духов на спиритических сеансах.

Сенная площадь

• Почему Сенную прозвали Чревом Петербурга.

• В какие районы Петербурга порядочному горожанину лучше было не соваться.

• Кто ночевал в самой опасной ночлежке «Вяземке».

«Сенная – это единственное место в центре города, где полиция не требует даже внешней благопристойности».

Огромную Сенную площадь прозвали Чревом Петербурга. Здесь можно было увидеть город в самых ярких и неожиданных его проявлениях.

На Сенной, как вы, скорее всего, догадались, торговали сеном. Этот сильно воспламеняющийся товар был виновником парочки пожаров, например, в 1736 году именно из-за вспыхнувшего сена был уничтожен Морской рынок у Дворцовой площади. И было решено торговать сеном и лесом подальше от других рынков, чтобы они тоже ненароком не выгорели.

Сенная считалась одним из самых грязных и злачных мест города. Городская управа писала: «Сенная площадь и переулки, ее окружающие… издают такую страшную вонь, которая буквально может довести человека до обморока».

Со временем, помимо леса, здесь стали торговать всем подряд, а вокруг разместились ночлежки и притоны. Уже в 1865 году Городская дума выпустила акт: «…Нечистота площади и беспорядок во всем дошли до крайних пределов». Чтобы хоть как-то побороть этот хаос, вместо торговых балаганов решили возвести железные корпуса со светлыми стеклянными крышами – вдохновлялись проектом Чрева Парижа, знаменитого французского рынка. И тогда эта площадь зажила новой жизнью и заиграла новыми красками. Сенная всегда была очень оживленным торговым местом, особенно перед праздниками. Здесь стоял бесконечный гул, крики грузчиков и ломовиков, доставлявших товары, и возмущенных одураченных покупателей.

Самую неблагодарную работу – погрузки, переноску корзин со льдом или мясом – выполняли молодцы, а остальную мелкую работу, например, доставку товаров, – приехавшие из деревень «на стажировку» дети крестьян. Они должны были работать с детства, почти без выходных, одновременно обучаясь обслуживанию покупателей и выполняя поручения хозяина лавки. В общем, эти подростки были на побегушках, и делали, что прикажут: от таскания тяжестей до разноса товара по домам в качестве курьеров. Типичная для Сенной сцена: возвращается с рынка хозяйка с пустыми руками, сзади бредет мальчик с большой корзиной на голове, в корзине купленные хозяйкой продукты. За доставку мальчику давали 5–10 копеек.

Парное молоко

Колоритным персонажем на Сенном рынке были и деревенские молочницы-чухонки. Они приезжали в город раз в неделю из карельских деревень и других пригородов, торговали на рынке или привозили молоко на дом своим постоянным клиентам, те в прохладную погоду могли хранить его в природных «холодильниках», деревянных нишах за окнами. Торговали молочницы с воза, а затем отправлялись домой. Иногда ночевали в финских трактирах, коих было много у Финляндского вокзала.

Но была у Сенного рынка и темная сторона – бродяги и нищие города съезжались сюда, чтобы просить милостыню, а иногда и воровать.

Максим Горький рассказывал такую историю. Сенная площадь, булочная, входит бродяга, крестится, спрашивает: «Ситный теплый?» Ему в ответ: «Теплый». Он говорит: «Дайте, ради бога». То есть черствый хлеб он есть не будет.

Милостыню просили на паперти, а жили если не в ночлежках, то на свалках: в районе Горячего поля – по диагонали от Новодевичьего монастыря, там, где сейчас Московский проспект, – и Смоленского поля – между нынешними станциями метро «Приморская» и «Василеостровская». Идти в тех местах пешком было равно самоубийству – грабители мигом выскакивали, могли обобрать до нитки, ударить кирпичом по голове за штаны и тут же эти деньги пропить.

На Сенной также продавали ворованных лошадей. Их маскировали и «тюнинговали», могли перекрасить в другой цвет, изменить форму копыт и подпилить зубы. Порой коней для эффекта раскормленности надували через задний проход, это позволяло продать их дороже.

Вчерашний день, часу в шестом,

зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

крестьянку молодую…

Н. А. Некрасов

Не зря здесь же Достоевский нашел и тему своего романа «Пьяненькие», о проблеме алкоголизма в Петербурге, который позже преобразовал в «Преступление и наказание». Здесь он поселил многих своих героев: Родион Раскольников, герой романа приходит каяться именно сюда, на Сенную площадь.

Средоточием пьянства были рейнские погреба, около входа в которые упитые лежали, «как лепестки ромашки».

Местные хулиганы и воры, а также беглые каторжники собирались в «Клоповнике», где скупали ворованное или обсуждали новости воровского мира.

Печально известная ночлежка на Сенной, имевшая дурную репутацию, – это знаменитый доходный дом князей Вяземских. Чего в нем только не было: и сомнительные питейные заведения, и грязные комнаты, и дешевые бани, и темные склады с непонятным содержимым.

Русский писатель-беллетрист Алексей Иванович Свирский, сам прошедший школу тюрем, ночлежек и притонов, в очерке «Вяземка» писал о доме: «И в глухую полночь, и на рассвете, и темным вечером тут, не переставая, кипит и клокочет трущобная жизнь. Циничные песни, громкая площадная брань, плач детей и сатанинский хохот взрослых ни на минуту не умолкают в этом царстве нищеты и разврата». В этой ночлежке снимали даже не комнаты, некоторым жильцам приходилось всей семьей делить одну грязную койку, зачастую без постели, спали на своих же отрепьях. Многие болели, из-за грязи заводились клопы и тараканы, блохи.

«Пропившиеся догола мужчины, босые, грязные и полунагие, бегали по коридору взад и вперед и приставали ко всякому с просьбой дать им опохмелиться. Но еще безобразнее их были женщины. Беззастенчивая наглость этих мегер, их лица, опухшие от пьянства, громадные синяки под глазами и речи, полные цинизма, вызывали одно только омерзение. Хотелось скорее убежать, чтобы не дышать этой заразой, не видеть этого ужасного падения человека и не слышать этих возмутительных трущобных разговоров».

А. И. Свирский

Помимо Вяземки, ночлежек в городе была масса: знаменитый «Малинник», «притон самых грязных подонков», как пишет Михневич, дома «Порт-Артур» и «Маньчжурия» в конце Смоленской улицы, «Холмуши» на Боровой, за Обводным каналом, а проживали в таких домах в основном воры, грабители, продажные девицы, а также представители «непрестижных» профессий – сезонные рабочие (как правило, нанимавшиеся грузчиками в порт), стекавшиеся в столицу со всей России, старьевщики, уличные торговцы, ну и, конечно, нищие.

Хулиганы представляли самую большую опасность для горожан: ими становились отбросы общества, не имевшие семьи, уволенные с заводов или из лавок за проступки рабочие или просто-напросто пропившие деньги люди. Их с позором увольняли, и возвращаться в деревню, где все знали об их жалкой участи, было стыдно. Так формировались хулиганские шайки – у каждой были своя зона контроля и свои отличительные черты.

Например, на Петроградской стороне были шайки, которые назывались «Гайда» и «Роща». «Гайда» носила синие шарфы, а «Роща» – желтые шарфы, и папироски они курили специально по-особому, так что всегда было ясно, кто из какой банды.

В основном они орудовали в тех местах, где появлялись многоэтажные здания и жильцы были друг другу не знакомы, не знали друг друга с детства, а дворники все еще не очень хорошо работали.

Профессиональные воры отличались от уличных преступников, они выдумывали изощренные кражи. Однажды провернули операцию по ограблению ювелирной лавки Гордона. Воришки выбрали днем кражи субботу (Гордоны – евреи). В соседней писчебумажной лавке прямо перед концом рабочего дня появился мальчик, залез в сундук и подождал, пока все сотрудники уйдут домой. Тогда он вылез, открыл дверь и впустил «южных воров», а те вытащили пару кирпичей из стены, отделявшей ювелирную лавку. Утром в воскресенье ошарашенный Гордон обнаружил пропажу драгоценностей.

Были еще воровки-цапки, которые вели себя грубее «варшавских». Они просто цапали товар с прилавка и бежали что есть сил. Если одну из воровок ловили – другие слетались как стая ворон, галдели, вырывали подругу из рук торговцев, да еще и хватали часть товара с прилавка в придачу, пока хозяин отвлекся на ругань.

Петербург становился для этих воров, приезжавших из сел и маленьких городов, огромным лабиринтом, где их никто не знал, где можно было легко затеряться в толпе. Попав на Сенную площадь, можно было увидеть ту сторону города, которая обычно оставалась в тени и не желала пристального внимания.

Центральный район

Большая Конюшенная улица

• Где в XIX веке начисляли «кэшбэк» за покупки.

• Что производила знаменитая фабрика Мельцера?

• Как ресторан «Медведь» получил скандальную репутацию?

Большая Конюшенная возникла еще при Анне Иоанновне для обслуживания Придворных конюшен. Со временем здесь стали селиться иностранцы, открывать свои лавки и мастерские.

С тех времен улице достался калейдоскоп храмовой архитектуры: от немецкой кирхи, голландской реформаторской церкви до финской и шведской церквей – здесь разные конфессии живут бок о бок друг с другом.

Именно на Большой Конюшенной открылся прославившийся своими товарами универмаг, где можно было, не выходя из здания, купить все нужные товары.

Он принадлежал Гвардейскому экономическому обществу и был истинным раздольем для шопоголиков: здесь продавали офицерскую форму, снаряжение для лошади, покупали предметы роскоши, привезенные из-за границы. Чтобы купить товар, не нужно было вступать в общество, но у членов его, гвардейских и флотских офицеров, были свои бонусы – при покупках им начислялся «кэшбэк», который выдавали в конце года.

Дом с башенкой и мебель для императора

Около универмага, с советских времен носящего имя ДЛТ, стоит дом с полукруглым эркером и башенкой, на месте которого раньше располагалась мебельная мастерская «Ф. Мельцер и К°», выполнявшая императорские заказы. Дом перестраивал известный архитектор модерна Фёдор Лидваль в 1903–1904 годах, и за этот проект даже был удостоен серебряной медали. Но началась история мебельной мастерской с другого человека, купца Николая Штанге, он прославился как бронзовых дел мастер и продавал осветительные принадлежности. Его работы выставлялись на международных выставках, а с 1852 года ему выпала честь поставлять осветительные приборы Высочайшему двору. Штанге решает расширить бизнес и заняться мебелью, выкупает мастерские Тура, находившиеся на этом месте. Тогда-то в этой истории всплывает имя Фёдора Мельцера, известного каретного мастера и опытного мебельщика, которому доверяют управление фабрикой. Выбор этот оправдан: вскоре имя Мельцера стало ассоциироваться с качественной и модной мебелью, о которой мечтали многие. Мебельный бренд производил фурор на международных выставках, их гарнитурами оснащали Зимний дворец, Ливадийский дворец, особняки Кшесинской, Кельха, Нобеля и даже особняк Рябушинского в Москве. Причем некоторые предметы из апартаментов Николая II и его супруги дошли до наших дней, например готическая библиотека. Часто в проектах фабрики Мельцера использовался орех, из него отделка выходила фактурнее. А для заказов императорской семьи его сын Р. Ф. Мельцер разрабатывал эскизы лично. Фабричное дело шло в гору, мощности росли, и к началу XX века на фабрике было уже более 400 сотрудников. Это позволяло братьям Мельцер отводить время на творческие поиски – экспериментировать со стилями. Они одними из первых ввели в производство новые материалы: палисандр, целлулоид, стали использовать инкрустацию и запустили тренд на «шик по карману». Целлулоид, который внешне похож на изделия из кости, позволял расширить аудиторию, удешевить себестоимость мебели, не используя натуральную слоновую кость.

Также для нового рынка сбыта выпускали гарнитуры из дешевой сосны, сверху обитые шпоном из красного дерева, – притом что внешне все выглядело дорого-богато.

Оба брата Мельцер жили в доме на Большой Конюшенной, где сначала располагались и их квартиры (известно, что у Адама Мельцера было 14 комнат), и сам мебельный магазин, и мастерские (столярная, швейная, обойная, бронзовая, ламповая, машинная и лакировочная), а также конторы и общежитие на 30 рабочих (в восемь окон). Но с развитием и расширением компании «Ф. Мельцер и К°» производство переместили в новые корпуса на набережной реки Карповки.

Дочь купца Штанге, Мария, стала владелицей здания в 1880-х, семьи к тому времени успели породниться: Мария вышла замуж за одного из Мельцеров, Адама Андреевича.

Вскоре была устроена перестройка по проекту Лидваля, который внедрил в доме множество интересных решений по индивидуальным проектам, скорее всего, воплощенным как раз на фабрике Мельцера. Здесь были новые для того времени раздвижные двери-купе, узорчатые фактурные стекла или, например, камин-буфет с глазурованными изразцами с еловыми ветками и совами в духе северного модерна, над топкой которого размещено панно с изображением девушки в стиле западноевропейского ар-нуво. Само семейство Мельцер выбрало угловую квартиру № 4 на последнем, пятом этаже. И если раньше эта квартира относилась бы к недорогим из-за отсутствия лифта, то теперь высота проживания, наоборот, считалась плюсом.

Первый этаж сдавался под магазины крупных арендаторов: уже тогда продавала свои фотоаппараты компания «Кодак», здесь были их контора и главный магазин. Рядом с продвинутой фототехникой был автосалон с британскими автомобилями Wolseley Motors (существовала до 1975 года), а в 1910-х на первом этаже размещался склад итальянцев FIAT, их автомобили можно было рассматривать в огромных витринах, гуляя по улице.

Хорошие дрожжи

Тринадцатый по счету – доходный дом Вебера, который был построен очень быстро. Так быстро, что, по легенде, проезжая мимо, император Александр II решил уточнить, у кого же так хорошо идет стройка роскошной недвижимости. Узнав о том, что дом возводят для швейцарского булочника Вебера, император пошутил: «Видно, хорошие у этого булочника дрожжи, раз на них целый дом вырос!». Так выпечку иностранца стали доставлять к императорскому завтраку. В 1858–1860-е годы здесь проживал писатель Иван Тургенев, который собирал в квартире любительские спектакли. Когда ставили «Ревизора», среди актеров можно было увидеть Достоевского и Некрасова.

Медведь

Здесь же, на Большой Конюшенной, находился один из самых популярных и скандальных ресторанов дореволюционного Петербурга, с непривычным названием «Медведь». Его придумал бельгийский ресторатор Эрнест Игель, и броский нейминг шел наперекор традиционным «Вене», «Парижу» или «Депре». Гостей на входе в это заведение встречало чучело медведя с подносом в лапах.

Фишкой было еще и то, что в меню «Медведя» всегда можно было обнаружить русские блюда вроде блинов с черной икрой или осетрины.

Место облюбовали столичные литераторы – Эрнест Игель на волне внимания к богемной публике придумал проводить в подвальном этаже творческие обеды, да и финансово творческая интеллигенция себя чувствовала не хуже купцов и промышленников.

Первый такой обед литераторов прошел 1 октября 1878 года, а затем здесь начали праздновать юбилеи и торжественные события, на которых, по воспоминаниям, собиралось более тысячи гостей.

Здесь шиковали за обедами и политические деятели, и великие артисты: бас Фёдора Шаляпина, говорили ценители его таланта, раскрывался новыми оттенками после нескольких рюмашек. За контингентом следили швейцары и не пускали никого неопрятного или бедно выглядящего, также это касалось и военных низшего чина. Поэтому аристократ князь Владимир Трубецкой, на службе бывший простым рядовым, не мог сюда попасть целый год. Знатность его рода никого не убеждала, пришлось дожидаться назначения офицером.

«Заканчиваю я день, конечно, там, куда целый год не смел и помышлять даже взойти. Я заканчиваю этот день у „Медведя”, в знаменитом фешенебельном петербургском ресторане. За ужином я устало заказываю Moum sec cordon vert и выказываю подлинный фасон приличного гвардейца, едва выпив один бокал из поданной мне цельной бутылки дорогого вина».

В. С. Трубецкой

Ресторан этот вообще был очень популярен среди офицерской молодежи, поэтому здесь случались и скандалы со стрельбой, драками и вызовами на дуэли. В октябре 1918 года улицу переименовали в честь революционера Андрея Желябова, организовавшего покушение на Александра II, в результате которого он был смертельно ранен. Спас на Крови на месте этого покушения построен всего в нескольких сотнях метров от Большой Конюшенной, с разницей буквально в десять лет. Вот такие перипетии истории. Историческое название улице было возвращено только в 1991 году.

Невский проспект

• Сколько камней нужно было предоставить, чтобы въехать в Петербург.

• Как владельцы «Зингера» решили проблему вездесущих сосулек.

• Зачем Репины поили людей чаем из крапивы и кормили бутербродами из кореньев.

Невский проспект манит туристов, как бабочек. Местные жители, наоборот, стараются от него убежать.

Но как бы там ни было – эта улица в любое время была важной точкой города, его центром. И мало изменилась с начала прошлого века.

Елисеевский магазин и дом Зингера появились позднее, хотя их мы тоже не обделим вниманием. Но каково это было – пройтись по Невскому в позапрошлом веке? Да и вообще, кто-то гулял здесь или предпочитал стремительно проезжать его по пути в сады и парки? Еще Гоголь писал: «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все». Проспект получил свое название вовсе не в честь реки, хотя до нее рукой подать, а в честь Александро-Невской лавры, которая носит имя небесного покровителя города – Александра Невского. Городская мифология настаивает на том, что Невский от начала до конца планировался прямым, но, так как его прокладывали с двух сторон шведские пленные и монахи Александро-Невского монастыря, то две дороги встретились под углом. Кто-то ошибся в расчетах – вот и вышел такой излом в 30 градусов. Эта версия не учитывает один важный факт: дорога к монастырю была создана на несколько лет раньше, и только при строительстве Большой перспективы их объединили. На Невском мостовую выкладывали не из булыжников, а применили новую технологию, созданную в 1820-х инженером Василием Гурьевым – нигде в мире подобного не было, а называлась она «торцовое мощение». Деревянные шестигранные колышки смазывали смолой, чтобы их не портила влага, вбивали вертикально в землю, и это обеспечивало мягкую и бесшумную езду. В Европе и Америке заинтересовались «секретным методом» Гурьева, и его торцовые мостовые появились в Лондоне и Париже. Но Невский проспект стал самой длинной из мощеных улиц России.

От деревянных домиков до небоскребов

На Невском в самом начале его истории, еще при Петре I, стояли березки и деревянные домики, а белье сушили прямо на деревьях. После грандиозного и разрушительного пожара решили: строим только из камня. Каждого гостя города на въезде обязали скинуться камнями. По три камня с человека на телеге, 10 с лодки и 30 камней с судна. Нет камней – плати штраф. А остатки деревянных домов хитренькие рабочие под камень перекрашивали, так как материалов с кирпичного завода не хватало. Сам император в итоге одобрил такой метод, ведь глина, которой вымазывали дома, хорошо защищала деревянную основу. На Невском отмечались новаторы, кажется, из каждой эпохи. И лицо XX века – Зингер!

Трудно поверить, но это должен был быть самый первый в городе небоскреб! Швейная компания «Зингер» обзавелась небоскребом в Нью-Йорке, хотелось и в Петербурге. Но была одна проблема: нельзя строить выше Зимнего дворца. Архитектор Сюзор нашел выход: башня с двухметровым стеклянным глобусом.

Помимо этого, новинками стали лифты (по тем временам это был вау-эффект), и даже решили проблему вездесущих сосулек! Чистили крыши от снега паром.

А еще, если присмотреться, видно орлов с американских долларов – компания «Зингер» базировалась в США. Здание-реклама привлекало внимание, его отличиями стали встроенные отсылки к деятельности компании: купол напоминает наперсток, а на фасаде спрятаны формы швейных машинок. О машинках от «Зингера» мечтали многие рукодельницы, поэтому, руководство для удешевления продукции разместило фабрику в Подольске, а вот магазин и офис были в Петербурге. Партии новой продукции разлетелись как горячие пирожки. В советские годы здесь открылся Дом книги, что было важно в самой читающей стране мира, наверху поселились издательства, к примеру, «Лениздат», которое выпускало детские журналы «Ёж» и «Чиж» под руководством Самуила Маршака. Книги, которые задумывались на верхних этажах Дома книги, первым делом попадали в его торговые залы. Истертые ступени в отдел художественной литературы помнят, как дни напролет здесь стояли книголюбы, ожидавшие своего экземпляра дефицитной книги.

Казанский собор

А вы бывали в Риме?

Даже если не бывали, то, наверное, заметили, что Казанский собор подозрительно напоминает собор Святого Петра в Риме. Павел I поставил такое условие конкурса: чтоб было похоже на Ватикан! А победителем выбрали бывшего крепостного крестьянина Воронихина. Он смог решить главную архитектурную проблему. Дело в том, что проспект идет с запада на восток, и точно так же организованы православные храмы: вход на западе и алтарь на востоке. Получается, надо было строить храм боком к проспекту, а это как-то некрасиво. Решение – колоннада. Разместив ее сбоку собора и оставив главный вход на западе, Воронихин не нарушил парадного вида Невского проспекта. Тем не менее то, что все принимают за фасад Казанского собора – это его бок. Облицован собор пудостским камнем: его добывают под Гатчиной, и, вынутый из недр, он очень мягок и легко поддается обработке, но со временем твердеет и приобретает прочность гранита.

Над могилой Михаила Кутузова внутри храма можно увидеть связки ключей от взятых им крепостей.

Невский моцион

Невский был хаотичным, чего здесь только не увидел бы путешественник: мчались трамваи, кареты, коляски, извозчики. Причем никто движение не регулировал, по проезжей части туда-сюда бегали люди. Гоголь называл прогулку по Невскому «всеобщей коммуникацией Петербурга», здесь были и по делу, и без дела, и утром, и поздним вечером. Фланировали скучающие романтики или молодящиеся старички в поисках знакомств. Кто в булочную Филиппова спешит, кто в банк, а кто торговать в Пассаж.

«Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем. Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле. Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность и меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург…»

Н. В. Гоголь

Утром бежали на работу мелкие чиновники, торговцы, а к середине дня появлялись модники и модницы, охотники за покупками.

Под вечер картинка представала совсем другая: бежали с работы уставшие сотрудники, они вскакивали на ходу в переполненные конки. Или в хорошей компании шли в механический буфет «Квисисана», где можно было отведать бутерброды (за 5 копеек) и салаты (за 10–20 копеек).

И вот зажигались фонари, и ночная жизнь Невского стартовала. Публика сидела в ресторанах Андреева или «Ампир», в 11 часов они закрывались. Тогда приличные дамы не могли больше гулять по улице в одиночестве – только «ночные бабочки» позволяли себе такие бесчинства, они легко заговаривали с незнакомцами, боясь остаться без заработка, который отдавали своим «хозяйкам» или безжалостному возлюбленному.

Дам без сопровождения могли начать преследовать, подходить к ним с разного рода предложениями. Также они скрывались от полицейских, завидев которых с умоляющим взором брали первого попавшегося мужчину под руку и шептали: «Ради бога, пойдемте вместе, скажите, что я ваша знакомая, а то меня заберут».

Невский во все времена был и остается главной торговой улицей города. Население города росло очень быстро, к середине XIX века в Петербурге проживало около 500 тысяч человек. Торговля кипела, фланеры глазели на витрины, и одним из главных шедевров архитектуры для торговли стал Елисеевский магазин, он привлекал шопоголиков еще с 1903 года.

Архитектор Барановский выстроил привлекающее взгляд здание в стиле модерн с витражами, скульптурами и необычными деталями интерьеров. Скульптуры, олицетворяющие «Искусство» и «Науку», «Промышленность» и «Торговлю», рассказывают о разных гранях деятельности Елисеевых. Помимо знакомого нам универмага, в доме находились банки, зал для театральных представлений и коммерческие курсы, созданные самим Елисеевым. В подвалах поместили холодильники, склады с колониальными товарами и один из лучших винных погребов всей Европы. Торговые залы пестрели золотом, бронзовыми светильниками и хрусталем. В Елисеевском продавались дорогие вина, различные подарки и диковинки: мыло, стилизованное под книгу, китайские чаи, самыми популярными из которых считались «Хвост феникса», «Драконовы шарики» и «Воробьиный язык».

По легенде, дед Григория Елисеева, Пётр, был крепостным садовником графа Шереметева и однажды поднес хозяину на Рождество свежую землянику. Тот так обрадовался, что подарил садовнику вольную. Елисеев переехал в Петербург и торговал диковинными фруктами, а потом, разбогатев, его семья открыла огромный гастроном.

Несмотря на ошеломляющие успехи в бизнесе, в семье у Григория Григорьевича складывалось все не так гладко.

Через год после празднования 100-летия дома Елисеевых случился скандал. Именно на этой вечеринке Григорий познакомился с Верой Фёдоровной Васильевой, в которую влюбился.

Супруга Григория Елисеева, Мария Андреевна, подарившая мужу пятерых детей, не смогла простить измены мужа и отказывалась давать ему развод, заручившись поддержкой семьи. Тогда Григорий лишил детей наследства и заявил, что ни при каких условиях не желает восстанавливать отношения с женой. Она вывела свой капитал из предприятия, а позже покончила с собой. Когда Григорий Елисеев заключил брак с любовницей Верой Фёдоровной, дети официально отказались от наследства и разорвали все связи с отцом.

На Невском можно было встретить и городских шутников и, как мы говорим сегодня, пранкеров. Одним из них был знаменитый статский советник Дмитрий Кологривов, который любил веселые затеи, несмотря на важную должность. Он мог нарядиться старой нищей чухонкой и мести тротуары на Невском. Если приближался кто-то из его знакомых – Кологривов бросался к прохожему и жалобно просил милостыню, а получая отказ – мог грозить метлой и грозно ругаться.

Как-то раз к известной меценатке Татьяне Потемкиной пришли просить милостыню монахини. Только войдя в приемные покои, они ринулись на пол и стали молить о подаянии. Благотворительница Потемкина растрогалась и пошла за деньгами, а вернувшись, остолбенела от удивления: скромные монашенки отплясывали вприсядку, как бывалые матросы. То были Кологривов с приятелем.

Невский был срезом всех социальных групп Петербурга, здесь гуляли модники, ездили купцы, прохаживались студенты, суфражистки, здесь же были и главные места другой субкультуры – вегетарианцев. К началу XX века в Петербурге насчитывалось девять вегетарианских столовых. На Невском, 110 находилась одна из самых крупных из них. По данным газет, такие столовые могли обслуживать около 1300 человек в день – мода на жизнь без мяса возникла отчасти из-за «инфлюенсеров», вроде Льва Толстого и Ильи Репина, и из-за дешевизны вегетарианских продуктов.

«Стены всех комнат увешаны фотографическими портретами Льва Толстого разных величин, в разных поворотах и позах. А в самом конце комнат, направо – в читальной висит огромный портрет Л. Н. Толстого в натуральную величину на сером, в яблоках, коне, едущего по яснополянскому лесу…»

Мы знаем точно, что во всех четырех московских вегетарианских кафе в 1914 году побывало 642 870 человек – в Петербурге их было даже больше.

«Там приходилось подолгу простаивать и за хлебом, и за посудой, и за какими-то жестяными талонами. <…> Главными приманками в этой вегетарианской столовой были гороховые котлеты, капуста, картошка. Обед из двух блюд стоил тридцать копеек. Среди студентов, приказчиков, мелких чиновников Илья Ефимович [Репин] чувствовал себя своим человеком». Художник стал одним из самых известных российских адептов «безубойного питания» своей эпохи: он выступал с лекциями и описывал все плюсы такого рациона: «Я… справляю медовый месяц питательных и вкусных растительных бульонов. Я чувствую, как благотворный сок трав освежает, очищает кровь. Выброшены яйца (вреднейшая пища), устранены сыры, мясо уже и прежде оставлено. Салаты! Какая прелесть! Какая жизнь (с оливковым маслом!). Бульон из сена, из кореньев, из трав – вот эликсир жизни. Фрукты, красное вино, сушеные плоды, маслины, чернослив, орехи – энергия. Можно ли перечислить всю роскошь растительного стола? Но бульоны из трав – какое-то веселье. <…> Сытость полная на 9 часов, ни пить, ни есть не хочется, все сокращено – свободнее дышится»

Из письма К. И. Чуковского Перперу (1910 год)

На начальной стадии Репин был не в таком восхищении от подобной диеты, он писал Татьяне, дочери Льва Толстого: «Вегетарианство я должен был оставить. После того как писал вам, ночью меня хватила такая нервная дрожь, что наутро я решил заказать бифштекс – и как рукой сняло». На следующий год он напишет ей еще раз: «Как это ни грустно, я пришел к окончательному заключению, что я без мясной пищи не могу существовать. Если я хочу быть здоровым, я должен есть мясо; без него у меня сейчас же начинается процесс умирания». Но любовь всё поменяла, и вскоре художник последовал примеру своей второй жены, Натальи Нордман, которая была не просто вегетарианкой, а пропагандировала сыроедение.

Для газет того времени она была излюбленной мишенью. «Нас часто спрашивают, как это мы [с Репиным] питаемся сеном и травами? Жуем ли мы их дома, в стойле или на лугу, и сколько именно?» – так обычно она начинала свои публичные лекции. Помимо очарования и убедительности речей, Нордман обладала и кулинарным талантом – она угощала слушателей таким меню: «чай из сена, чай из крапивы и бутерброды из протертых маслин, кореньев и рыжиков… размоченная овсянка, размоченный горох, винегрет из сырых кореньев и смолотые зерна пшеницы, могущие заменить хлеб».

Литейный проспект

• Благодаря кому дом Мурузи стал известеным литературным салоном.

• В каком «парижском» дворике сидели Бродский, Довлатов и Цой.

• Как простая крепостная актриса Прасковья Жемчугова стала хозяйкой знаменитого Фонтанного дома.

Букинисты и парикмахеры

Название Литейный – сохранилось еще с тех времен, когда улочка выглядела неприглядно, в этом районе находился литейно-пушечный двор. Здесь в деревянных домиках проживали рабочие, открывали свои мастерские ремесленники, а на углу с Большой «першпективой» (будущим Невским) даже возникло что-то вроде биржи труда, на которую приходили мастера, искавшие работу. Место это в народе тогда стало называться Вшивая биржа, так как среди мастеров попадались и поденщики, люди без определенной специальности, которые брались за любую работу. В этой толпе кандидатов сновали в надежде на заказ уличные парикмахеры, готовые причесать и поменять имидж любому желающему тут же, на уличной тумбе.

Помимо парикмахеров, Литейный облюбовали и букинисты. В 1884 году здесь открылся культовый магазин «Букинист» Василия Клочкова, ставший символом любви к чтению. Этот книжник-антиквар был внучатым племянником Александра Смирдина, книгопродавца и издателя, которому удалось сделать книгу дешевле и популярнее. Ведь раньше массы читали лубочную литературу, на полноценные книги у многих не хватало денег, чтение было привилегией дворян. Смирдин же издавал красивые и доступные тиражи, Державина, Батюшкова, Жуковского, Карамзина, Крылова, сочинения Пушкина, причем его издания читали не только в столице, но и в провинции.

Потомок решил продолжать дело дядюшки с увлеченностью своим делом. Его считали одним из лучших букинистов эпохи – он изменил образ антиквара с ютящегося в подвале нищего на имидж статного ученого и знатока, способного проконсультировать книголюбов, дать совет, помочь найти редкую книгу. К нему заглядывали пополнить свою коллекцию Блок, Мамин-Сибиряк, Куприн; в его лавке завязывались дискуссии, проходили встречи увлеченных читателей. У Клочкова вышло самое большое в мире количество антикварных каталогов (более 600 за все время), которые он отправлял даже в отдаленные концы страны.

Вспоминали, как Василий Иванович в магазине «находился безвыходно целый день до поздней ночи, питаясь одной сухой пищей и чаем; составлял каталоги, занимался росписью поступавших собраний, писал ответы на запросы клиентов». Букинист так заботился о своем детище, что даже не завел семьи, видимо, еще и подорвал здоровье: не дожил и до пятидесяти пяти лет. Но наследие его осталось, и даже повлияло на ход истории. Магазин был настолько известным, что сюда захаживали за полезными книгами как седовласые старцы, так и юноши с горящими глазами, мечтами и амбициями. В 1890 году один из них посетил магазин Клочкова и купил книгу Янсона «Теория статистики». История умалчивает, горел ли в ту пору его взор, молодой человек по имени Володя Ульянов позже будет пользоваться статистикой, строя новое государство. Может быть, благодаря тому, что вождь мирового пролетариата был посетителем лавки на Литейном, этот магазин в советские времена никогда не подвергался никаким реорганизациям. Даже в годы блокады там продолжали торговать книгами. К сожалению, новое столетие он уже не пережил и закрылся в 2005-м.

Исчез и популярный в свое время (в 1950–1970‐х годах) магазин парфюмерии и косметики ТЭЖЕ, который находился в доме № 76. Ленинградские леди любых социальных слоев мечтали о небывалой редкости для советского ассортимента – губной помаде и пудре с этим романтичным французским по звучанию названием. Дамы порой даже не подозревали, что расшифровывалось название вовсе не по-французски: «Трест ЖирКость». А название ТЭЖЕ – всего лишь аббревиатура этого диковинного имени. Среди питерских щеголей даже ходила поговорка: «На губах – ТЭЖЕ, на щеках – ТЭЖЕ, целовать где же?»

Дом Мандельштама

Литейный богат на писательские и творческие адреса, «любовные треугольники» и вдохновенные закоулки. Дом № 15, например, прославился тем, что в 1904–1905-х годах здесь проживала семья Мандельштама, а также его романтическое увлечение – актриса и художница, прославленная красавица Ольга Гильдебрандт-Арбенина, в которую был также влюблен Николай Гумилёв и другие поэты Серебряного века.

«Этот дом существует и теперь, но он такой загрязненный и дворы такие темные и неуютные, что трудно поверить, что это тот же дом. Квартира 23 или 22 <…> Семья М. поселилась в этой квартире после того, как мы переехали в другую (налево) <…> Моя приятельница, жившая над этой квартирой, этажом выше, говорила, что она и ее брат очень жалели об этой перемене, потому что от нас не было протестов на их катанья на велосипеде по коридору, а мать М. протестовала. Сама она часто кричала через окно какие-то повеления сыновьям <…> Но садик во дворе был уютный, круглый, с кустами акаций и сирени и с большим шаром посреди, как на дачах тогда».

Из мемуаров О. Н. Гильдебрандт-Арбениной

Дом Мурузи

Совсем неподалеку, в доме № 24, построенном в восточном стиле с арабесками, терракотовыми колоннами и витиеватыми орнаментами, закручивались и другие драмы. Какой была повседневность творческих людей в дореволюционном Петербурге? Действительно ли они прожигали жизнь в кутежах, или, наоборот, днями-ночами терзали себя философскими размышлениями о бренности мира и любовных драмах? Дом Мурузи может нам поведать хоть и не о всех, но о части загадочных творческих личностей.

Здесь более десяти лет жил еще один любовный треугольник Серебряного века: символисты Дмитрий Мережковский, 10 раз номинировавшийся на Нобелевскую премию по литературе, Зинаида Гиппиус и критик, редактор литературного отдела журнала «Мир искусства» Дмитрий Философов.

Мережковский и Гиппиус были яркими персонажами своего времени, старались быть в тренде и в плане литературы, и в плане личной жизни. Они расширили привычные рамки отношений и пытались построить нечто, следующее традиции «тройственного устройства мира». В то же время Гиппиус говорила о том, что они с Мережковским прожили вместе 52 года, «…не разлучаясь ни на один день». Пара проживала в доме Мурузи долгое время и создала литературный салон. Его яркой и экстравагантной хозяйкой была сама Зинаида Гиппиус, которая изначально согласилась, что будет писать только прозу, а муж – стихи. Но талант каждого в этой паре был многогранен, поэтому соглашение пришлось нарушить.

Салоны изначально были дружескими встречами, но круг друзей был настолько интересен, что творчество обсуждали без конца. Начинающие писатели-символисты считали своим долгом побывать в этой квартире и услышать критику своих произведений. Причем авторитетом обладало мнение Гиппиус, женщины без специального образования, которая, помимо блистательного литературного таланта, обладала еще тонким умом и «роковой» красотой. Она постоянно эпатировала гостей своим внешним видом, курила, выбирала мужские костюмы и даже подписывалась мужскими псевдонимами: Антон Крайний, Лев Пущин, Товарищ Герман, Роман Аренский, Антон Кирша, Никита Вечер и другие). Это было равноправие в браке, эмансипация и раскрепощение – невиданные для женщин прошлых веков свободы.

«Высокая, стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки, в очень шедшем к ней голубом платье, она бросалась в глаза своей наружностью. Эту наружность несколько лет спустя я назвал бы боттичеллиевской… Весь Петербург ее знал, благодаря этой внешности и благодаря частым ее выступлениям на литературных вечерах, где она читала свои столь преступные стихи с явной бравадой…»

П. П. Перцов о Зинаиде Гиппиус

Гиппиус без нотки сожаления критиковала молодых поэтов, порой очень сурово, с высокими требованиями к произведению – оглашала «приговор» откровенно и резко.

В их салоне, «настоящем оазисе русской духовной жизни начала XX столетия», дискутировали не только на тему литературы, здесь обсуждали и политику, и философию, и актуальные новости. Поэтому стать завсегдатаем дома Гиппиус и Мережковского было равно войти в богемное творческое общество. Здесь можно было встретиться и пообщаться с Блоком, Белым, Брюсовым.

Причем прославивший направление символизма Блок тоже получил свою долю критики от Гиппиус. Она на тот момент была уже известной поэтессой и раскритиковала его в пух и прах: «Вошли ли эти первые робкие песни в какой-нибудь том Блока? Вероятно, нет. Они были так смутны, хотя уже и самое косноязычие их – было блоковское, которое не оставляло его и после и давало ему своеобразную прелесть», – вспоминала она позднее. Было на что обижаться, но поэты остались друзьями.

Гиппиус посвящала Блоку стихи, он – ей в ответ. Поменяла все Октябрьская революция. Гиппиус эти события возненавидела.

Как скользки улицы отвратные,

Какая стыдь!

Как в эти дни невероятные

Позорно жить!

Лежим, заплеваны и связаны,

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам…

З. Н. Гиппиус

Конечно, она порвала отношения со всеми, кто революцию принял. Не смогла простить Блоку слов о том, что эти события – «очистительный ураган».

Некогда творческий салон в их квартире стал обычной коммуналкой.

Пару слов стоит сказать и о самом доме Мурузи, для своего века он считался передовым. Поэты и писатели прозвали его парадную украшенной «под роскошную турецкую баню». О такой роскоши многие только мечтали: в барские квартиры второго и третьего этажей было проведено паровое отопление, а вот на самом верху обогревались старыми печками с дровами.

Дом Мурузи и дальше притягивал поэтов и писателей в свои стены. «Литературным» он стал в 1919 году, когда в одной из пустующих квартир разместилась студия при издательстве «Всемирная литература». Издательство это возглавлял Максим Горький, здесь читал свои стихи Блок, преподавали Гумилёв и Чуковский. В этом доме уже Гумилёв организует литературные вечера, носившие название «Дом поэтов». Причем не абы где, а в бывшей квартире известного банкира Гандельблата, где раньше размещался целый концертный зал с металлической мебелью. Апартаменты, в которых жил еще сам Мурузи, выкупил в 1992 году один финский пенсионер. В них когда-то стоял мраморный фонтан и были потолки с позолоченной лепниной.

В доме провел свои детство и юность будущий писатель Даниил Гранин, а после него в коммунальной квартире – Иосиф Бродский. В 2010 году коммуналку Бродского начали расселять для создания музея поэта.

«Разумеется, мы все [жители квартиры. – Ред.] делили один клозет, одну ванную и одну кухню <…>. Что до ванной – гигиенические привычки были таковы, что одиннадцать человек нечасто сталкивались, принимая ванну или стирая белье. Оно висело в двух коридорах, соединявших комнаты с кухней, и каждый из нас назубок знал соседское исподнее».

И. А. Бродский

«Дом Сен-Жермен»

Пройдя немного по Литейному вдоль веющего восточной сказкой дома Мурузи, можно попасть во дворик «Дома Сен-Жермен», или «Пале Рояль».

Со стороны проспекта кажется, ничего здесь интересного, обычный желтоватого оттенка дом, который Достоевский описал как «цвет балясины». Но, как это часто бывает, красивое скрыто от глаз: пройдя через тройную арку, попадаешь в потайной дворик с шуршащим фонтаном и завораживающими входными порталами дверей. Эту французскую роскошь строили для нефтепромышленника Гукасова, а в позднесоветские времена во дворе собиралась андеграундная рок-сцена Петербурга. Представить только здесь Цоя, поющего свои хиты в окружении скульптур и старинных фонарей. Но вернемся чуть-чуть назад, во время Гукасовых: это семейство на заре нефтяного бума предугадало, во что выгодно вложиться. Тогда на смену паровым двигателям медленно приходили бензин и электричество. Братья, рискнув, стали скупать нефтяные месторождения поблизости от Баку и стали важнейшими игроками отрасли, конкурируя с известными семействами Нобелей и Ротшильдов. Их тактика ведения бизнеса была построена в том числе и на родственных связях: каждый из братьев был главой представительства в разных странах. Абрам Осипович – в Лондоне, Аршак представлял компанию в Баку, возле нефтезавода, а старший брат Павел – в столице, Петербурге. Так получилось, что они занимали ведущие должности и в других компаниях нефтяной отрасли России, их насчитывалось около двадцати – в качестве членов советов директоров, управляющих, владельцев и так далее.

Для ведения бизнеса Каспийской нефтяной компании все трое получили соответствующие знания: Павел Осипович и вовсе разбирался в нефтехимии, добыче, переработке и транспортировке черного золота. Получая колоссальные доходы, нефтепромышленник Гукасов тратил деньги с щедростью индийского раджи и с небрежностью графа Монте-Кристо – об этом в столице знали все.

Часто проекты делались в расчете на то, что их выкупит Гукасов. Так получилось и с нашим особняком. Статский советник Фёдор фон Крузе специально вложился в перестройку здания, ожидая, что перебравшийся в столицу Гукасов захочет жить в шикарном особняке в парижском стиле – с парком и оранжереей, дворцовой мраморной лестницей и бальным залом. Дом же, стоящий на первой линии, стал доходным – источником средств, практически полностью компенсировавшим содержание фамильного особняка.

Почему же дворик прозвали Сен-Жермен? Все из-за схожести с французскими садами.

От того старинного дворика до наших дней дошли ограда, ваза и фонарный столб с не работающим теперь механизмом подъема фонарей с механической тягой, светильник в котором зажигали канатным способом. Фонарь произведен на чугунолитейном заводе Франца Карловича Сан-Галли. Местные старожилы утверждают, что это одни из первых фонарных столбов Петербурга. Вдобавок на зданиях во дворике можно увидеть три горельефа с головой Минервы в шлеме в стиле эпохи Возрождения, маски сатиров на фасадах и латинские надписи.

В самом же доме уцелели прекрасные изразцовые печи. В 1918 году в доме жила гражданская жена Максима Горького, она же комиссар театров и зрелищ Союза коммун Северной области Мария Андреева. Сюда любили приходить Николай Гумилёв и Анна Ахматова, жившие неподалеку. Есть предположение, что в саду выступал Фёдор Шаляпин. Эпохи менялись, а творческая элита по-прежнему любила это место, здесь искусство словно витает в воздухе. В 1960–1970-х во дворике Сен-Жермен снова встречались поэты и писатели, среди них Иосиф Бродский и Сергей Довлатов.

Часто здесь собирались музыкальные тусовки с участием Виктора Цоя, Бориса Гребенщикова и Константина Кинчева.

Фонтанный дом

Литейная часть Петербурга славится своими поэтическими адресами, один из которых – Фонтанный дом. Здесь, во флигеле Шереметевского дворца, почти 30 лет жила и творила Анна Ахматова. Дворец принадлежал одной династии более 150 лет, а земли здесь они получили еще при Петре I, но тогда их жилище было не таким грандиозным, всего лишь одноэтажным домом в саду. Шикарный барочный вид появился позднее при участии крепостного архитектора Ф. С. Аргунова, по проекту Саввы Чевакинского, главного архитектора флота. Он успел прославиться работами над застройкой Кронштадта и складов Новой Голландии, проявив себя как опытный и талантливый зодчий. Шереметевы со временем стали одной из богатейших семей империи, в их владении было 140 тысяч душ крепостных, поэтому их особо не обременяли жизненные заботы, они могли праздно проводить время, а талантливых крепостных брали в театральную труппу в Москве. Театр стал настоящей страстью Шереметевых, они собирали способных детей крестьян, обучали их актерскому мастерству, танцу, вокалу. Весь свет аристократии мечтал побывать на их спектаклях и посмотреть на игру взращенных Шереметевыми талантов.

По-настоящему яркая жизнь заиграла во дворце при графе Николае Петровиче Шереметеве, когда тому поручили управлять придворными театрами. Жизнь Николая могла перевернуться, когда ему предложили жениться на внучке Екатерины II, вельможа породнился бы с династией Романовых. Но его сердце завоевала простая крепостная актриса, Прасковья Жемчугова. Она обладала неслыханным талантом: когда актриса в Фонтанном доме пела в присутствии Екатерины II – та, не скрывая восхищения, подарила ей бриллиантовый перстень. Шереметев решил дать ей вольную и жениться, но императоры отказывали один за другим, и Екатерина II была против, и Павел I отказал, Александр I также дал согласие не сразу: негоже знатному вельможе вступать в союз с крестьянкой, даже если она очень талантлива. Тогда Шереметев тайно обвенчался с Прасковьей; многие его знакомые перестали из-за этого с ним контактировать, и только Александр I, молодой и свободолюбивый император, войдя в ситуацию, признал этот брак. В союзе родился сын, Дмитрий Николаевич, которого увлекли изящные искусства. Он был прекрасно образованным человеком, коллекционером и меценатом. Он покровительствовал художнику Кипренскому, который здесь, в Фонтанном доме, написал знаменитый портрет Пушкина. Дворец украшали произведения живописи и скульптуры, здесь хранилась большая коллекция оружия. При последнем владельце дворца Сергее Дмитриевиче здесь собирались на заседания члены исторического Общества любителей древней письменности, выступал Великорусский оркестр В. В. Андреева (первый в истории России оркестр русских народных инструментов). После революции Сергей Шереметев, стремясь сохранить исторические и культурные ценности, хранящиеся в Фонтанном доме, передал его государству.

Так наступает новая, литературная глава в истории Фонтанного дома.

Здесь, в квартире искусствоведа, теоретика авангарда Николая Пунина, деля с его первой семьей общие комнаты, часть своей драматической жизни провела Анна Ахматова. Их жизнь в доме была запутанной и сложной, угнетали не только времена, коммунальный быт, отсутствие работы и творческие рамки, но и невозможность вырваться из этого любовного треугольника. Пунин отдал Ахматовой свой кабинет, а в столовой они всей семьей принимали гостей, литераторов и ученых, старались сохранять свой привычный быт, вместо советских праздников отмечали Рождество и Пасху. В начале 1930-х квартиру уплотнили, сын кухарки Пунина получил право на отдельную комнату, из-за волны репрессиий продолжать привычный образ жизни было больше нельзя. В страхе ожидали, что в дверь позвонят. Так и случилось, Ахматова застала здесь три ареста ее сына Льва Гумилёва, который поселился здесь же, в конце коридора и спал на чемодане, отгородив себе место, и два ареста Пунина. Многие трагические события жизни в Фонтанном доме нашли отражение в «Реквиеме» и «Поэме без героя». Ахматова пыталась заступиться за близких ей людей, написала письмо Сталину, и вскоре их выпустили. Но через три года вновь арестовали Гумилёва, отправили в лагерь.

С Пуниным на тот момент поэтесса рассталась, но переехать было некуда, да и не хотелось после столь близких отношений, – приходилось делить жилплощадь. Гости Ахматовой по-разному описывали обстановку в квартире: кто-то как «развал и убожество», а для кого-то эта комната была освещена «волшебным светом», наполнена красивыми вещами, оставшимися от прошлой жизни. Здесь ей однажды нанес визит секретарь английского посольства И. Берлин. После этого визита, как она сама считала, за Ахматовой была установлена слежка, жизнь разделилась на до и после, а надежды таяли как лед. Ахматова стала жертвой знаменитого постановления «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», лишивших поэтов средств к существованию. Пришедшего с фронта сына в третий раз арестовали. Тем не менее, в этой удушающей и накаляющейся обстановке Ахматова продолжала творить. Она жила в Фонтанном доме до 1952 года.

Садовая

• Почему Апраксин рынок называли кладбищем моды.

• Где в Гостином дворе нашли настоящий клад.

• Когда у Юсуповых в саду можно было купить арбузы и смородину.

За Садовой прижилось прозвище Улица рынков. Здесь и знаменитая Апрашка, где до сих пор витает дух лихих 90-х и криминального Петербурга, а также в тайных закоулках прячутся лучшие китайские забегаловки с невероятным колоритом и отсутствием перевода на русский язык меню блюд.

Садовая – это и Сенной рынок, и Покровский, Гостиный двор, Морской рынок и мучные торговые ряды. Сейчас на месте последних расположился Мучной переулок.

Чем раньше здесь торговали и были ли эти рынки безопасными для посещения?

Разберемся в этой главе, но сначала – анекдот.

Когда 1923 году Садовую переименовали в улицу «3‐го Июля», в честь даты демонстрации большевиков во главе с Лениным – новое название стало героем шуточек. Например, такой: старушка спрашивает у милиционера, как пройти в «Пассаж». «Пойдете с 3-го Июля до 25-го Октября…» – «Милый, это мне три месяца топать?!»

Мы вслед за старушкой тоже пробежимся по лавкам, посмотрим, на что клевал честной народ и чем торговцы его завлекали.

Начнем с Апраксиного рынка, который в народе называли кладбищем моды.

Поговаривали, что любую украденную вещь можно найти на Апрашке за полцены. Туда съезжались за покупками те, кто не мог посещать именитых портных, а хотел выглядеть как аристократ (спойлер – у них не получалось). Название Апраксин двор это место получило по фамилии графов Апраксиных, чей род, по семейной легенде, уходил корнями к одному из золотоордынских ханов по имени Андрей. Он служил у рязанского князя Олега и получил прозвище Апракса, что в переводе с татарского означает «белый» – так произошла эта фамилия. Уже много лет спустя одному из Апраксиных здесь пожаловали около девяти гектаров земли, и он организовал торговые ряды.

К XIX веку хаотичный рынок разросся донельзя, здесь кипела торговля одновременно и мехами, и мясом, и овощами, и серебром. Рынок остался в истории благодаря Гоголю, герой повести которого, художник Чартков, за двугривенный купит портрет некоего старика, после чего жизнь его круто изменится. Как бы весело ни звучала рыночная эта суматоха для нас сегодня, увы, местные фэшен-шедевры расползались после первой носки, местные книги вместо страниц были набиты бумагой, картины «известных живописцев» рисовали, вероятнее всего, художественные гении-маляры из окружающих рынок ночлежек.

Рядом с модными рядами мясники забивали птицу, ее ощипывали прямо на месте для эффекта «свежести», а кровь сливали в чаны, расположенные в подвалах. Самыми популярными были курица и рябчики, причем последних жевали не только буржуи, но и обычные петербуржцы. Это, вопреки высказыванию Маяковского, было популярное рождественское блюдо. Покупателей на Апрашке обвешивали, продавали им несвежий товар. Порой придумывая очень креативные выходки. На дно ящиков, к примеру, продавцы могли подложить гнилые фрукты или овощи, а если их продавали в бумажной упаковке – ее знатно промасливали для увеличения веса. Конечно, такое положение дел попахивало криминалом, и рынок, и улица Садовая приобрели дурную славу. Считалось, что порядочному человеку сюда лучше не заглядывать, примерно как на Хитровку в Москве. Помимо торговцев, здесь обитали воришки и «промышленные люди». Это не заводские рабочие, а те, кто промышлял чем попало: от сдачи битого стекла до воровства. Причем крали не только у покупателей, но и прямо с прилавков. Бедолагам-продавцам приходилось придумывать уловки, как не дать примеряющим одежку клиентам внезапно убежать с товаром. Через рукава или штанины протягивали веревочку, конец которой шел к колокольчику или ноге продавца.

Рынок оброс массой забавных историй и курьезов. Одна из них – про чудодейственный фонтан, который внезапно забил прямо посреди Сенной. По привкусу вода напоминала минеральную, газеты растиражировали эту громкую новость, и вот к источнику стали съезжаться лечить разные заболевания. Даже знатные дамы просили своих извозчиков сюда заскочить набрать чудотворной водицы домой. Как позже оказалось, вода эта – старое русло Фонтанки или ее приток, который торговцы закидали досками и отходами, она перебродила, по старому руслу вытекла в канализацию на Сенной и забила фонтаном. Гомеопатия из этой воды вышла, конечно, так себе. Помимо волшебных фонтанов, приходившим в эти края, предлагалось отведать и другие снадобья, градусом покрепче.

А после кутежа посетителей многочисленных кабаков в подворотнях обирали как липку: Апраксин переулок считался самым «пьяным» местом в городе в XIX веке. Здесь случались драки, потасовки, о которых пестрили заголовки газет. Однажды повар-турок и итальянец-скульптор поскандалили на почве итало-турецкой войны и один откусил другому ухо. «Петербургская газета» в 1911 году провела исследование на самый алкогольный переулок города.

«За первенство этого рода спорят три переулка: Лештуков, Щербаков и Апраксин. Переулки эти небольшие, узенькие, но здесь и шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какой-либо кабак, трактир, портерную или ренсковый погреб, т. е. заведения, в коих торгуют так или иначе крепкими напитками, в одних «распивочно», в других «навынос», в третьих “распивочно и навынос”»…

И. А. Бродский

Всех перещеголял Апраксин переулок, в котором насчитывается около 20 кабаков. А так как в этом переулке 15 домов, то на каждый дом в среднем приходится по 1 и 1/3 кабака! Не оставили этот рынок петербургские пожары, и в 1862 году он полностью выгорел, пламя еще и перекинулось на Министерсво финансов, где уничтожило массу важных документов. Это был не последний такой пожар, местные торговцы пускали слухи о тайных поджигателях, что еще больше разогревало пламенеющий интерес к рынку и нервы посетителей и купцов.

В отличие от Апраксиного рынка Гостиный двор считался более престижным местом, это было самое крупное торговое помещение всей Российской империи, и, как поговаривали, ему «обширностью в Европе нет подобного».

Строили новый Гостиный двор вместо старого деревянного более 20 лет по приказу самой императрицы Елизаветы Петровны, вдобавок, под руководством шикарного француза с длинным именем (которое, кажется, могло бы войти в Книгу рекордов Гиннеса) Жан-Батист-Мишеля Валлен-Деламота, чей проект по масштабности казался дворцовым. Казус вышел с тем, за чей счет возводить дорогущие торговые ряды: сначала императрица хотела взять деньги из казны, но потом, посчитав расходы, решили заставить раскошелиться самих купцов. Те совсем не хотели сносить деревянные лавки, и так приносившие им доход, и деньги не давали. Слово Елизаветы Петровны было непоколебимо, а саботажников арестовывали до тех пор, пока те не согласились опустошить карманы. Другой проблемой для торговцев были пожары, из-за которых долгое время было запрещено использовать печи для отопления и свечи для освещения. Купцам приходилось работать только при дневном свете и утепляться как следует. Так продолжалось почти сто лет, пока в 1840-х сюда не провели газовое освещение. Местные дельцы славились своими манерами, которые в народе прозвали гостинодворской галантерейностью. До наших дней дошло немало реальных и вымышленных историй про Гостинку, которые рассказывали в Петербурге более ста лет назад. В их числе такая: один из великих князей влюбился в купеческую дочку и даже собирался сделать ей предложение. Нужно было только получить разрешение императора. Но Александр III заявил: «Я состою в родстве со многими дворами Европы. Но с Гостиным двором не состоял в родстве и не буду».

У Гостиного двора были четыре ряда, «линии», на каждой из которых можно было найти определенный товар: ткани, галантерею, парфюмерию и книги – на Суконной; за украшениями и, как мы сегодня говорим, «тяжелым люксом», шли на Зеркальную линию. На Перинной торговали одеждой, а на Ломоносовской линии – предметами дамского туалета. У лавок к клиентам часто приставали зазывалы, которые использовали любой предлог, чтобы привлечь внимание к своему товару. Знатный урок торговцам здесь приподал Крылов. Его затащили в лавку, где баснописец выслушал рассказы о качестве мехов, дав возможность продавцу вытащить весь ассортимент, который был в наличии, попутно задавая вопросы («А есть ли еще лучше?»), чтобы показали как можно больше. Когда свободного места для размещения товара уже не осталось – Крылов направился к выходу.

«Ну, благодарствуйте, – попрощался он наконец. – У вас много прекрасных мехов, да дороговато!» – «Как, сударь, да разве вам ничего не угодно купить?» – «Нет, друзья, мне ничего не надобно. Я прохаживаюсь здесь для здоровья, а вы насильно затащили меня в вашу лавку!» Таким же образом он поступил и в следующей лавке, куда торговцы также заманили его чуть ли не силком. Зато дальше уже купцы и сидельцы, узнав о проказах дедушки Крылова, лишь улыбались и перешептывались между собой, свободно пропуская его и учтиво кланяясь.

Он все-таки стал постоянным клиентом Гостиного двора, но интересовался в основном книгами.

Детективные истории в этих местах тоже случались, например, в 1960-е при строительстве метро здесь нашли настоящий клад! В стене Гостиного двора были обнаружены восемь слитков чистого золота, каждый весом порядка 16 кг. В помещении, где нашли ценный клад, до революции находилась ювелирная мастерская знатного купца Ивана Морозова. Он был поставщиком золотых и серебряных изделий для императорского двора и, видимо, надеясь вскоре вернуться после революции и продолжить бизнес, припрятал сырье для новых ювелирных изделий.

Мы с вами всё про рынки да про криминал, а при чем здесь тогда название улицы – Садовая? Где же сады…

В кишащем повозками и вечно загруженном Петербурге кое-где все-таки была и тихая размеренная жизнь. С садами, особняками, огородами. Это было на Садовой, но не всей, а только ее маленькой части между Невским проспектом и Апраксиным переулком. На этом участке разместились усадьбы Воронцовых и Юсуповых. Особняки располагались на берегу реки, а со стороны улицы устраивались сады и огороды. А в самом начале улицы – чудесные зеленые зоны Летнего сада и Марсового поля. Этим и объясняется название – Садовая.

Заглянем в пару усадеб, чтобы узнать, как там жилось. Первая из них, шикарный дворец Воронцова на Садовой, 26. Настолько шикарный, что даже сам владелец, граф Михаил Воронцов, не смог обеспечивать такую роскошь, и после 5 лет владения вынужден был продать шедевр Растрелли, который строил 9 лет, в казну. Вот незадача. Видимо, 50 парадных залов, облицованных искусственным мрамором, припудренных золоченой резьбой. Конюшни, огромный парк с аллеями и фонтанами, собственная домашняя церковь даже канцлеру империи были весьма обременительны в содержании.

Перейдя под крыло государства, дворец помимо обычных светских приемов служил самым загадочным целям.

Например, при Павле I он стал резиденцией Мальтийского ордена. В парадных залах собирались рыцари, над главными воротами появилась символика ордена, по проекту архитектора Кваренги была возведена Мальтийская капелла, в которой и сейчас проходят музыкальные концерты с органом, сохранившимся с 1909 года.

История парков на Садовой продолжается в Юсуповском саду. По проекту Кваренги там был создан большой пруд с четырьмя островами и искусственными холмами. Возле самого большого холма, Парнаса, Кваренги предложил создать грот и арку. Парк украшали мраморные скульптуры и беседки. А в водоемы были запущены золотые рыбки, и, по одной из легенд, на их плавники были надеты золотые кольца с бриллиантами. В определенные периоды Юсуповский сад был доступен для посетителей. Однако эта традиция продолжалась недолго. Практически сразу же стали появляться люди, которые вылавливали рыбок, портили скамейки и ломали кусты и деревья.

Кроме того, на территории сада располагались оранжереи, которые функционировали не только как декоративные объекты. Например, газета «Санкт-Петербургские ведомости» в 1801 году писала, что «в саду Его Сиятельства Князя Николая Борисовича Юсупова <…> имеются для продажи разные фрукты, как то: лучшие ананасы, дыни, арбузы, разных сортов смородина, фиги и шпанские вишни; желающие все сии фрукты купить оптом являться могут для условий… к садовнику Фёдору Нейгольцу».

Но как и в истории с дворцом Воронцова – этот сад и дворец были тоже проданы в казну, парк открылся для свободного посещения и сразу стал очень популярным местом для прогулок. В саду была лодочная станция, работал тир, гости могли запускать воздушные шары. В зимнее время года устраивались катания на санках с ледяных горок и катки, рождественские праздники с фейерверками. Также здесь располагались оранжереи садовника Эйлерса. Там продавались самые красивые цветы, которые можно было найти в Петербурге: камелии, азалии, гиацинты, тюльпаны, розы, нарциссы, крокусы, ландыши и многое другое. В Юсуповском саду проходили и международные соревнования по конькобежному спорту. А в 1887 году была создана первая в России хоккейная команда, которая так и называлась – «Юсуповский сад».

Совсем неподалеку, на Садовой, 34, стоит величественное и суровое здание Дома Второго общества взаимного кредита. Это – старинное здание банка в стиле северного модерна, по проекту звездного архитектора Фёдора Лидваля.

Серое, мощное, будто замок, с массивными дверями, головокружительной лестницей и сохранившимся стеклянным потолком операционного зала со старинными сейфами и конторками под зенитным фонарем на фермах системы Вигмана-Полонсо.

Если прогуляться немного дальше по улице, то под номером 55–57 можно увидеть Дом городских учреждений, с его примечательной башенкой в стиле европейских соборов.

Здание стало одним из самых высоких в Петербурге – чтобы было видно издалека. Это был этакий МФЦ начала XX века, в нем поместились все важные для горожан услуги: ломбард, статистическое отделение, магазины и конторы, аукцион, камеры мировых судей и городские комиссии, народные училища, жилые помещения, типография с интернатом для учеников и даже городской музей. Программой конкурса выдвигалось также условие: «Здание по внешнему своему виду должно служить украшением города».

Казалось бы, как это все можно совместить в одном здании, и как организовать такой хаос в красоту? Архитектор Лишневский вышел из ситуации игриво, сделав отсылку к средневековым ратушам, и добавил готические фигурки чудищ на фасады. А девизом проекта выбрал фразу: «В тесноте, да не в обиде». Видимо, жюри после двух месяцев тяжких споров осенило чувство юмора автора, и они решили строить именно по этому проекту. Что же мог подумать спешащий петербургский прохожий, увидев смотрящую на него с верхушки здания недовольную сову, символ «всевидящего ока» государства, летучую мышь с человеческим лицом, орущую химеру, грифона или внезапно – дракона-«велосипедиста»… Вошедших внутрь этого учреждения ждали маски дракончиков и других волшебных существ. Здание манит как магнит, и не зря: часто сюда заглядывают в МФЦ местные жители.

Итальянская улица

• Что ни в коем случае нельзя было делать дамам при посещении театра.

• Чем прославилось кабаре «Бродячая собака».

• Почему официантами в «Европейской» были обязательно татары.

Английская набережная, Египетский мост, Шведский переулок – на «иностранные» локации Петербург богат, так что можно устроить здесь приключение в стиле «Вокруг света за 80 дней». Итальянцев в столице было пруд пруди. Растрелли, Кваренги, Росси и многие другие таланты ехали искать в Петербурге успех, реализовывать свои мечты и устраиваться в жизни. Связана ли с ними Итальянская улица, жили ли они здесь?

Вышла запутанная история. На Фонтанке, с противоположного берега от улицы, раньше находился Итальянский дворец Екатерины I, супруги Петра, где проводили ассамблеи для знати. Сам же дворец был прозван итальянским из-за того, что строился по образцу итальянских увеселительных домов. Получается, что из-за вида на этот дворец улицу и назвали итальянской. Постройка та обветшала, и вместо нее возвели Екатерининский институт благородных девиц, куда могли пойти учиться дети незнатных, небогатых дворян. Девушек из более обеспеченных семей принимал Смольный институт.

В первые годы своего существования улица могла похвастаться великолепным садом с парниками и оранжереями, который простирался за дворцом вплоть до Знаменской (ныне Восстания) улицы.

Прославилась Итальянская улица, конечно, своими кабаре, театром, Дворянским собранием и гостиницей «Европейской», в этих легендарных местах дух светских развлечений существует и сегодня.

Площадь искусств

Какая же Италия без искусства, вот и здесь, на площади Искусств, как по волшебству: можно «пойти направо» и найти классическое или современное искусство, «пойти налево» и увидеть балет или оперу. Изначально площадь называлась Михайловской. Это – одна из немногих площадей, дошедших до нас со времен Александра I в своем неизменном виде. Назвали ее так из-за дворца великого князя Михаила Павловича, построенного зодчим Карлом Росси, теперь в нем расположен Русский музей, который уже в первый год работы посетило около 100 000 человек.

Кроме площади, имя Михайловский носил еще и театр, созданный по инициативе Николая I и поначалу, первые 20 лет существования, открывавший свои двери для развлечения одной лишь царской семьи и приглашенных лиц, а со временем доступный и широкой публике.

Как же проходил поход в театр у дореволюционных петербуржцев?

Начнем с наряда, который был строго регламентирован. Например, дамы приезжали в платьях с декольте, обязательно закрытого ювелирными украшениями, а также в перчатках, закрывавших руки. Хлопать женщинам в театре было нельзя, это считалось прерогативой мужчин. Главное в наряде было чувство меры. Однажды с княгиней Мещерской случилась курьезная ситуация: она сидела в ложе, увешанная роскошными бриллиантами, и тут в антракте к ней постучалась фрейлина императрицы Марии Фёдоровны и передала: «Такие бриллианты, как у вас, сегодня в театре очень нежелательны!» Пришлось бедной Мещерской ехать домой – ведь снять колье и открыть зону декольте было просто-напросто неприлично.

Также строго относились и к посадке зрителей: на первых рядах партера сидели значимые лица: послы, министры, офицеры. Начиная с четвертого – банкиры, чиновники, артисты и иностранцы. Кстати, дамы не могли размещаться в партере до второй половины XIX века, раньше им было предписано сидеть на балконе или в ложах, причем в одиночестве приходить тоже было крайне неприлично, так же как и выходить в антракте в коридор. Обязательно было сопровождение родственника мужского пола.

Театр ясно демонстрировал и классовое разделение: для бедных был отдельный вход, отдельный гардероб, поэтому гости разных сословий даже не пересекались.

Кстати, в Михайловском театре на каждом этаже и сегодня свой гардероб.

«Поднимите голову и обратите внимание на раек, набитый сверху донизу, где головы торчат как капустные кочни <…> Воротник сторожа, борода безграмотного каменщика, красный нос дворового человека, зеленые глаза вашей кухарки, небритый подбородок выгнанного из службы подьячего, занимающегося хождением по частным домам, красная, расплывшаяся от жира, мокрая от пота голова толстой кухмистерши, хорошенькое личико магазинной девушки, которую часто встречаете вы на Невском проспекте, рядом с ней физиономия отставного солдата…»

Н. А. Некрасов

Опаздывать на представление и есть в зале было запрещено всем, кроме зрителей в ложах. Те имели отдельный вход, поэтому арендовавшие ложу могли входить даже в середине спектакля и не отвлекать от постановки. Туда же им доставляли фрукты и напитки. Многие рассматривали детали в театральные бинокли, и по этикету их нельзя было направлять на публику в зале. Хотя этим любили пренебрегать, рассматривая наряды дам или подглядывая за возлюбленными. Михайловский театр был одним из любимых мест аристократов, здесь бывали Александр Пушкин, Пётр Чайковский, Лев Толстой, а на сцене можно было увидеть Матильду Кшесинскую, Фёдора Шаляпина и Иоганна Штрауса. Он закрывал здесь свои петербургские сезоны, которые длились 30 лет.

Нарышкины, любовь и Фаберже

На Итальянской улице не так много жилых домов, но любовные истории здесь тоже приключались.

Чета Нарышкиных, древнего рода, к которому принадлежала мать Петра I, жила в особняке на Фонтанке праздно и весело, их балы были блестящими, популярнейшими в городе.

А где бал – там и роман. Постоянный гость, цесаревич Александр Павлович влюбился в супругу Нарышкина, Марию Антоновну, и этот любовный треугольник затянулся на 15 лет. Глава семьи, конечно, был недоволен, но что поделать – как перечить самому императору. Пришлось смириться, и в придачу получить награды, земли в Тамбовской губернии, почести. Среди знакомых ходила шутка, они тоже наградили Дмитрия Нарышкина титулом – Верховного магистра ордена рогоносцев.

За все время их отношений с Александром Мария Антоновна успела родить шестерых детей, трое из которых погибли еще в младенчестве. Сколько детей было от законного мужа, а сколько от императора, точно не знал никто.

Известно только, что с детства слабую здоровьем дочь Софью император очень любил. Но подобный союз не мог существовать вечно, и после множества измен Мария и Александр прекратили свои отношения навсегда. В 1824 году после смерти дочери Софьи, а потом и кончины императора Александра І супруги Нарышкины покинули столицу и переехали на юг, в Одессу, оставив навсегда свой некогда веселый дворец на набережной Фонтанки.

«Бродячая собака»

Если регламентированные развлечения были вам не по душе, а театры наскучили – можно было заглянуть в легендарное декадентское кабаре «Бродячая собака», появившееся в 1912 году. Открыл его известный театральный деятель Борис Пронин, помощник Всеволода Мейерхольда. Он описал смысл названия и момент появления идеи так: «…Во время гастролей Художественного театра каждый сезон молодежь, да и старики были бездомными. И вот у меня возникла идея создать романтический кабачок, куда мы все “бродячие собаки” могли приткнуться, дешево покормиться и быть у себя…»

В этом подвале были драмы, любовь, расставания, искусство, кого-то здесь настигала скандальная слава.

Его по праву звали центром артистической жизни Серебряного века. На литературных вечерах и поэтических ночах здесь можно было увидеть выступления Ахматовой, Мандельштама и Гумилёва, послушать лекции или поучаствовать в диспутах. Среди постоянных посетителей был и граф Алексей Толстой, будущий советский писатель.

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам…

А. А. Ахматова

Те самые «Цветы и птицы» на стенах были росписями художника Судейкина и добавляли еще больше пестроты залам, в которых и так царил хаос веселья. Сохранились такие воспоминания о «Бродячей собаке».

«На эстраде кто-то читает стихи, его перебивают, звучат громкие звуки рояля… Тут же кто-то ссорится, кто-то объясняется в любви. Пронин в жилетке гладит свою собаку Мушку, пьяный, со слезами на глазах, приговаривает: “Ах, Мушка, Мушка, зачем ты съела своих детей?” А за соседним столиком Маяковский обыгрывает кого-то в орлянку и громко, точно ребенок, радуется каждому выигрышу. Жена художника Судейкина, похожая на куклу, танцует на эстраде полечку – свой коронный номер. А сам мэтр Судейкин, скрестив по-наполеоновски руки и зажав трубку в зубах, мрачно стоит в углу и наблюдает за женой…»

Порой дискуссии на тему истинного искусства заходили так далеко, что превращались в яростные ссоры и даже драки. Напряжение витало в воздухе, и в «Бродячей собаке» многие чувствовали, словно происходящее – это пир в предчувствии чумы. До революции оставалась буквально парочка лет.

Арт-кабаре закрыли, как считается, из-за скандала, который учинил Владимир Маяковский.

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие, нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова, поручика?..

В. В. Маяковский

Его стихи вызвали негодование, на следующий день пошли обыски, нашли запрещенные в те годы бутылки (по случаю войны тогда был сухой закон) – и, по официальной причине, подвал закрыли. После закрытия Пронин не стал отчаиваться и придумал новое арт-кафе, «Привал комедиантов», куда перекочевала творческая интеллигенция. Несмотря на короткую жизнь кабаре, которая продлилась всего три года, оно оставило яркий след в культуре города и было вновь открыто на историческом месте в 2001 году.

Гостиница «Европейская»

Богемность Итальянской улицы была бы неполной без гостиницы «Европейской». Она считается одним из самых старых в России отелей, а изначально здесь находились ресторан и гостиница Клее, их описывали безрадостно: «…Старое и закопченное заведение. Мне подали лафиту в 1 рубль, у меня после этого два дня болел живот…» – писал Пыляев.

Когда в здании случился пожар, его решили модернизировать, строили так настырно и с такой скоростью, что это поражало современников.

«Вот архитектура современной, огромной гостиницы – это уже деловитость, американизм, сотни нумеров, огромное промышленное предприятие: тотчас же видно, что у нас явились железные дороги, и мы вдруг очутились деловыми людьми…»

Ф. М. Достоевский

В газете «Голос» сразу после открытия нового здания в 1875 году напечатали восторженные отзывы: «Обстановка отеля отличается замечательной роскошью отделки и приспособлениями. В первом этаже помещается кафе-ресторан с большою залой – с отдельными кабинетами, с читальною комнатой, с мягкими диванами и креслами – снабженной всевозможными журналами <…> Большая часть номеров имеет рояли, полы устланы коврами, стены разукрашены бронзою и хрусталем… В день открытия все салоны гостиницы были переполнены публикою, желавшею ознакомиться с ее помещением».

Для нужд гостей в здании даже разместили собственную кондитерскую и коптильню, мебельную фабрику, прачечную и парикмахерскую, а также лифт для подачи еды на нижние этажи. Гостиницу полюбили и деловые люди, здесь были свое почтовое отделение и телеграф. Конечно, позволить себе проживание в такой роскоши могли далеко не все.

Вот примерный счет, выставленный постояльцу из «Петербургского листа»:

«5 июня – свеча 30 коп. Стакан кофе – 60 коп. Переноска маленького чемодана – 15 коп. от подъезда до номера. За проезд на омнибусе – 75 коп. Прислуга, чтобы не просила каждый раз у приезжих, – 25 коп. Помещение под номер – 2 р. 50 коп. 6 июня – ванна 2 руб. Мыло – 30 коп. Кофе – 60 коп. Прописка паспорта – 1 р. 80 коп. Прислуга – 25 коп. Помещение – 2 р. 50 коп.»

Завышенные цены, как ни странно, клиентов не отпугивали, даже наоборот, клиенты летели сюда, как бабочки на огонь. Снимали здесь комнаты очень состоятельные гости, купцы, аристократы или иностранцы. Предприниматели, видя повышенный интерес к новой гостинице, старались разместить свои лавки именно здесь. Престижа добавляло внимание к деталям, даже форма служащих была особенной. Встречали постояльцев «Европейской» швейцары в нарядах кавказских горцев – черкеске и папахе. Они передавали гостя администратору, который носил черный сюртук. Далее его провожал по коридору до номера «мальчик» в лакированных сапожках, синих шароварах и косоворотке. На работу весь персонал набирали исключительно по рекомендациям действующих сотрудников, выходных у них почти не было. Полные – только на Пасху и Рождество, еще два раза в месяц отпускали с часу дня, остальное время было рабочим. Официанты были все как на подбор, да еще и обязательно мужчины-татары, которые, как считалось, были самыми учтивыми, аккуратными и чистоплотными. Питались сотрудники при гостинице бесплатно, а зарплаты у них практически не было, 5 рублей в месяц – остальное набиралось за счет чаевых. Они в дореволюционное время были обязательны, и щедрые купцы могли оставить официантам за один вечер сумму, большую чем месячная оплата от самого отеля.

Поэтому увольняться из «Европейской» никто не собирался, а вот сам работодатель к сотрудникам был очень строг.

Гости, конечно, были в восторге от такого высококлассного сервиса. Например, была доступна доставка еды в комнату, постоялец мог оставить обувь за дверями, и ее бы почистили.

К услугам гостей были чайный буфет и бар, а также знаменитый ресторан «Крыша». Отведать гастрономических изысков с видами на весь город и послушать знаменитых на всю страну исполнителей на музыкальных вечерах желающие слетались как пчелы на мед. Сами исполнители и музыканты тоже здесь жили: Чайковский останавливался в отеле сразу же после своей женитьбы на А. И. Милюковой. Писал в письмах к брату: «Остановились в “Европейской”. Хорошо и даже роскошно…»

Айвазовский, Иоганн Штраус, Мандельштам, шведский король Георг V – это лишь малая часть имен известных постояльцев.

Отель был местом событий, всколыхнувших весь город, однажды в марте 1912 года в номер въехал постоялец по имени Джон Стюарт Морган. Он нанял переводчика, погулял с ним по городу, посмотрел музеи и попросил того съездить с ним по ювелирным магазинам и помочь в приобретении драгоценностей в подарок жене. Сделав дорогие покупки, бриллианты, кольца, в том числе и колье за 27 000 рублей в магазине Фаберже и оплатив их чеками известных банков, Морган попросил доставить в номер гостиницы. На следующий день постоялец распрощался с администрацией гостиницы и удалился с маленьким чемоданчиком, больше не возвратившись никогда.

Вопросы появились позднее, когда чеки в магазине оказались фальшивыми, а свидетели утверждали, что иностранец прекрасно изъяснялся на русском языке с извозчиком. Но и хорошие события помнят стены гостиницы. Когда в 1927 году постояльцем был композитор Сергей Прокофьев, к нему пришел на встречу еще совсем неизвестный Шостакович с сонатой собственного сочинения. Прокофьев похвалил юношу и посчитал его произведение талантливым, после чего Шостакович принялся писать фортепианные пьесы.

Сегодня в гостинице все еще работает ресторан со старинным витражом начала XX века.

Фонарный переулок

• Почему Фонарный переулок на самом деле должен называться Фонтарным.

• Какие петербургские бани выдавали кокосовые мочалки и бесплатные расчески своим клиентам.

• Где в Петербурге можно было попариться в интерьерах, как в Версале.

Фонарный переулок хочется связать с появлением в Петербурге фонарей, но, увы, их поставили впервые вовсе не здесь. Вначале он вообще назывался Материальной улицей. Река Мойка была транспортной артерией, по которой возили строительные материалы, а здесь их разгружали.

С 1775 года улицу стали называть Фонарной, по одной версии – из-за Фонарного питейного дома, а по другой – из-за фонтарных мастерских, находившихся поблизости. Да, это не опечатка, мастерские делали не фонари, а наборные шрифты (fonts). Так и жил переулок своей спокойной жизнью, пока здесь не появились красные фонари и публичные дома.

Домовладельцы негодовали и написали в Городскую думу с просьбой переулок этот переименовать – может быть, это улучшило бы обстановку. По легенде, об этом деле узнал сам император Николай II и вынес в резолюции следующее: «Ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения». Так что название дошло до наших дней, а репутация Фонарного переулка с тех пор значительно улучшилась.

Во многом этому способствовало появление здесь Воронинских бань.

Снаружи они кажутся обычным доходным домом, но внутри – это настоящий дворец пара. Фонарные бани, они же Фонари, были не просто местом для отдыха. Когда в 1863 году в Санкт-Петербурге наконец-то заработал водопровод – общественные бани стали «третьим местом». В них заключали сделки, обсуждали новости, общались и знакомились. Конечно, без сплетен не обходилось, поговаривали о вакханалиях, «афинских вечерах» и других острых подробностях запретного быта. Появилась даже дразнилка: «Дурочка с Фонарного переулочка». Но сплетни эти быстро сошли на нет, в бани ходили добропорядочные граждане и даже великие князья.

О роскоши интерьеров Воронинских бань ходили легенды. Если роскошные пальмы, мраморные ванные, венецианские зеркала были уже привычны богатым аристократам, то удивляли другим, инженерной начинкой. Архитектор Сюзор, известный нам по дому Зингера, создал настоящий технологический шедевр! Помимо вентиляции с подогревом воздуха, здесь были бассейны с регулируемыми уровнем и температурой воды, поступавшей из артезианской скважины, и даже асфальтовое покрытие для хождения босиком. Котлы топились бездымным кардиффским углем, вся кладка здания была выполнена на цементе Роше, который не боялся никакой сырости.

Сам хозяин, Михаил Воронин, отличался множественными талантами и уделял общественному здоровью и гигиене большое внимание, был не только статским советником и предприимчивым купцом, но также выдающимся ученым-биологом, основоположником российской микологии и фитопатологии.

В свое новое детище он вложил 200 тыс. рублей. Бани за первые десять лет работы приняли 433 тыс. посетителей, их считали одними из лучших в Европе. Уже в 1872 году архитектор Павел Сюзор (всего он построил 12 банных комплексов в городе, и каждый со своей изюминкой) получил за проект бань золотую медаль Политехнической выставки в Вене. А сами Фонарные бани стали эталоном. В конце 1870‐х годов власти издали указ, который обязал при строительстве других банных комплексов ориентироваться на стандарты Воронинских.

Но вернемся внутрь, заглянем в интерьеры и удивимся: это Версальский дворец или обычная петербургская баня? В женском отделении можно было отдохнуть, устроившись на мебели в стиле Людовика XVI, комнату отдыха украсили терракотовыми статуями авторства Йенсена, пространство было светлым благодаря огромному окну с венецианскими матовыми стеклами, выходившему в Фонарный переулок. На лестнице при входе гостей встречало чучело медведя. Убрали его только в 1950‐х годах. Можно было выбрать класс в соответствии с достатком: по 3, 5, 8 и 15 копеек и т. д. Если хотелось шика – были доступны пятикомнатные номера за 6 рублей, как месячная зарплата гувернантки.

Поговаривали, что подобные номера часто снимали великие князья, мы не осуждаем, по статусу им положено.

Если судьба не была благосклонна и родились вы не в императорской семье, приходилось довольствоваться номером за 30 копеек.

«В тридцатикопеечных мужских банях имеются: просторная передняя, отдельное помещение для прислуги, комната для парикмахера и мозольного оператора, раздевальная, разделенная дубовою триповою перегородкою на отдельные купе с одним или двумя диванами, со столиком и зеркалом; купе снабжено плотными занавесями, которые совершенно отделяют каждого посетителя; у долевой стены устроена печь, сложенная из писаных изразцов и окруженная изразчатою же скамейкою. При раздевальной имеется особая уборная с ватерклозетом и умывальником; из последней комнаты два входа ведут в просторную мыльную, в которой поставлены липовые скамейки для моющихся и устроены мраморные ванны, шкаф с дождями и душами, паровой шкаф и довольно значительных размеров бассейн с проточною водою, для плавания. Рядом с мыльною имеется парильная, с холодными душами, полком и особой конструкции печью…»

Отлично, продано! Если клиент заказывал услугу парения – банщик вызывался при помощи специального звонка. Пока гости очищали душу и тело – их одежды могли очиститься в прачечной, их сушили и гладили всего за 1 копейку. Можно было выбрать не только стиль парения – но даже и мочалку по своему предпочтению. Вот вы когда-нибудь встречали кокосовые мочалки? А в Фонарных банях они уже были, правда, изготавливались они на канатной фабрике Гота из манильской чесаной пеньки и «сия мочала употреблялась исключительно дамами». За хранение одежды, за веники нужно было платить, расчески выдавались бесплатно. Это кажется немыслимым, но штат бани – на минуточку! – насчитывал 500 (!!!) человек. В советские годы ситуация поменялась: в бани № 43 (так их переименовали) было очень сложно попасть, они считались «блатным» местом. Бывало, что в определенные дни билеты в кассе не продавались, а пускали «своих», знакомых сотрудников.

Таким завсегдатаем из петербургской богемы был Сергей Довлатов.

«Как-то мы сидели в бане. Вольф и я. Беседовали о литературе. Я все хвалил американскую прозу. В частности – Апдайка. Вольф долго слушал. Затем встал. Протянул мне таз с водой. Повернулся задницей и говорит: „Обдай-ка!“»

С. Д. Довлатов

Так вот дело происходило как раз в Фонарных, писатель действительно часто бывал там вместе со своим другом поэтом Сергеем Вольфом. Банная традиция здесь продолжается и по сей день. Фонарные недавно отреставрировали, и каждый может перенестись в XIX век и почувствовать дух времени.

Набережные и каналы

Дворцовая набережная

• Где императрица собственноручно пекла Петру I его любимые пироги.

• Какого цвета на самом деле был Зимний дворец.

• Как Анна Иоанновна однажды устроила ледяную свадьбу в Ледяном дворце и что из этого вышло.

Путешествуя по страницам этой книги, мы бывали и на загородных дачах, и в самых криминальных районах города. В этой главе нас ждут золото, балы, кринолины и шикарные дворцы – ведь мы отправляемся на Дворцовую набережную.

Дворец на голландский манер

Одно из первых зданий, встречающих нас в самом начале Дворцовой набережной, – голландский дворец Петра I. Скромное по императорским меркам здание всего из 14 комнат служило резиденцией царю и его семье в летнее время, с мая по октябрь, и получило имя Летний дворец. Построена эта его версия на месте бывшей шведской усадьбы майора Эриха Берндта фон Коноу в царском огороде, видимо, отсюда Пётр I наблюдал из окошка за своими чудными фонтанами-пранками и потехами. Царь после путешествия по Англии и Голландии, конечно, хотел популяризировать европейский стиль жизни среди своего населения. И начал, помимо обривания бород, прежде всего со своего собственного быта: построил летнюю резиденцию, как полагается европейскому монарху, в благоустроенном саду по проекту швейцарского инженера, перестроившего Петропавловскую крепость, – Доменико Трезини. В то время архитектор разработал типовые каменные проекты для новой петербургской знати. Этот дворец очень похож на них.

Что же он собой представлял? Это был двухэтажный дом с черепичной кровлей, флюгером с Георгием Победоносцем, большими золочеными оконными рамами и двадцатью девятью барельефами на фасаде, выполненными по проекту берлинского архитектора и скульптора Андреаса Шлюттера. Государь их лично заказал, и, видимо, сам выбрал мифологические сюжеты: они отсылают к Северной войне, но очень завуалированно. Например, в амуре со слоном, современники Петра сразу узнавали российского императора и шведского короля Карла XII, а вот нам сегодня эти отсылки не всегда понятны. Царь следил за работами скрупулезно, контролировал рабочих и раздавал указания: как правильно дворец оштукатурить, какими плитками выложить поварни, как украсить лестницу, где устроить погреба.

В Летнем дворце царь принимал послов и проводил торжественные празднества. Нижний этаж занимал он сам, верхний – Екатерина с детьми. У Екатерины на втором этаже была собственная кухня. В этой кухне большая русская печь, в которой, по легенде, императрица собственноручно пекла Петру его любимые пироги.

С летнего на зимний

О Зимнем можно говорить много, ему посвящают огромные монографии. Мне, как исследователю быта и повседневной жизни, интересна эта его составляющая.

Начнем мы с цвета Зимнего дворца. Можете ли вы представить себе это здание каким-то еще, кроме эталонного бирюзового? А большую часть истории дворец был охристый или цвета старой слоновой кости.

Более того, этот Зимний даже не первый, и не второй по счету.

Считается, что первый дворец здесь появился при Петре I. Был он, скорее, похож на дом зажиточного горожанина, как и Летний дворец. Вскоре дом, который Петру был не по душе, стал еще и слишком тесным для большого круга посетителей. Меншиков стал куратором новой стройки, пока царь был в разъездах. Вполне возможно, что он дорисовал план дворца, так как тот стал подозрительно похож на его собственный. Постройку прозвали «Свадебные палаты», именно там прошла свадьба Петра и Екатерины. На крыльцо этого здания можно было подниматься прямо с лодки, используя Зимнюю канавку для передвижения. До сих пор историки спорят, стоит ли современный Зимний дворец на фундаменте этого, старого, или же чуть ближе к Неве. Кардинальные перемены в облике здания происходят, когда к власти приходит Анна Иоанновна, любительница блеска, роскоши, танцев и торжественных приемов. О десятилетнем правлении Анны Иоанновны мало лестных отзывов – уж очень любила императрица веселиться и не жалела на это денег. Неудивительно: в 17 лет Анну выдали замуж за герцога Курляндского, но через несколько месяцев он скончался, а юная герцогиня оказалась на 20 лет в обедневшем имении покойного мужа. Получив в свое распоряжение Российскую империю, Анна Иоанновна бросилась наверстывать упущенное – начала устраивать пышные балы. Дошло до того, что расходы на праздники и содержание двора в десятки раз превысили суммы, которые выделялись на финансирование армии и флота.

Шутихи и шуты

Причуд у императрицы хватало. Любила она, например, страшные истории: заснуть не могла без того, чтобы не послушать одну из них. По ее приказу отовсюду свозили «говорливых баб», которые умели сочинять жуткие сказки про разбойников, убийц и грабителей.

Анна также собрала в качестве свиты людей со всяческими дефектами, есть версия, что так она выглядела красавицей на их фоне, ведь ее внешность была неидеальной, по описаниям современников: «Императрица Анна толста, смугловата, и лицо у нее более мужское, нежели женское», – так описывал ее испанский дипломат герцог де Лириа. Среди шутов, развлекавших императрицу, встречались карлики, великаны, горбуны и сквернословные бабки, а также представители других национальностей. Любимой диковинкой императрицы стала то ли калмычка, то ли камчадалка Авдотья Буженинова. Она была «исключительного уродства» подарком Анне Иоанновне от кабинет-министра Артемия Волынского. Поговаривали, что шутихе дали прозвище Буженинова, так как вместо парфюма она источала запах топленого сала, и кожа девушки сально блестела. Буженинова утверждала, что у ее народа такие традиции: не мыться, а мазаться жиром. Возможно, это была лишь легенда, которая позволяла Авдотье избежать приставаний жаждущих романтики любителей необычной внешности шутих. И правда, такая хитрость помогла Дуне вызвать отвращение, ею брезговали даже другие шуты, с ее силой и озлобленностью она могла дать отпор. Как-то раз Анна Иоанновна решила Авдотью выдать замуж смеха ради. Женихом выбрали грустного, скромного шута поневоле, князя Михаила Алексеевича Голицына. В шуты его занесла история любви, он женился на итальянке и ради нее принял католичество. Считается, что это очень разозлило весьма строгую к иным вероисповеданиям Анну Иоанновну, которая посчитала поступок князя вероотступничеством и жестоко покарала, приказав стать ее шутом или, при отказе, пойти на казнь.

Императрица была серьезна: как-то при ее правлении сенат осудил на сожжение заживо смоленского купца Боруха Лейбова и обращенного им в иудаизм капитан-лейтенанта Александра Возницына. Так и князь Голицын из почтенного рода стал дураком-шутом по прозвищу Квасник, он обслуживал за столом императрицу. Но на этом его страдания не закончились, придворные насмехались над князем, давали пощечины, плевали в лицо, заставляли носить шутовской колпак и как апофеоз издевательств – решили женить на «вонючей уродке» Бужениновой.

Анна Иоанновна хотела, чтобы торжество вошло в историю как одно из самых пышных и необычных. Для свадьбы возвели настоящий Ледяной дворец, причем температура той зимой стояла жутко холодная. Императрица задумала, что новобрачные проведут в ледяном доме брачную ночь и, скорее всего, замёрзнут насмерть.

По такому торжественному случаю наняли архитектора, и началось строительство 6-метрового в высоту дома из гигантских ледяных блоков, которые спаивали между собой, подливая горячую воду. Дворец стоял между Адмиралтейством и Зимним дворцом, украшен он был ледяными статуями, а внутри были гостиная, спальня, буфет и туалет. Посуда и мебель были ледяные, включая подушки и матрасы, но на этом не всё. Ледяной была даже еда, ее, как бутафорскую, разрисовали красками. Для торжественности момента построили и другие диковинки: ледяные пушки, которые били настоящими ядрами с порохом, дельфинов, у которых из пастей били струи горящей нефти, и огромного ледяного слона. «Сей слон внутри был пуст и так хитро сделан, что днем воду, вышиною в двадцать четыре фута, пускал, которая из близ находившегося канала адмиралтейской крепости трубами проведена была, а ночью, с великим удивлением всех смотрящих, горящую нефть выбрасывал. Сверх же того, мог он, как живой слон, кричать, каковый голос потаенный в нем человек трубою производил». И вот в холодную февральскую ночь 1740 года свадьба состоялась. Молодожены ехали в клетке, которую тащил на себе слон, а за ними 300 человек разных народностей России в парах: они были наряжены в костюмы своего региона, а везли их «на оленях, на собаках, на свиньях» и других непривычных нам животных. После венчания в церкви и буйного пиршества Михаила и Авдотью отправили ночевать в Ледяной дворец и уложили на ледяную постель – страже приказали молодоженов из этого жутковатого «иглу» не выпускать. Учитывая жуткий мороз, шансов не замерзнуть было мало, но ходил слух, что Авдотья смогла обменять у караульного жемчужное ожерелье, подарок императрицы, на теплый тулуп. После шутовской свадьбы Дуня и Михаил зажили вместе, и, возможно, это была любовь. Поговаривали, что Голицын перестал быть депрессивным и беззащитным, прославился своими шутками, которые потом пересказывали придворные.

«Кажется, я вас где-то видела», – сказала Голицыну как-то дама. «Конечно, сударыня, я там весьма часто бываю», – немедленно отозвался шут. Об одном художнике судачили: пишет отличные картины, а дети-то у самого некрасивы! Квасник, услышав это, пожал плечами: «Ничего удивительного: портреты он делает днем, а детей ночью».

Переодевания в мужчин

Спустя всего несколько месяцев после «дурацкой свадьбы» и смерти Анны Иоанновны пришла новая правительница, Анна Леопольдовна. Она считала, что «нечеловеческие поругания» над «дураками» нужно запретить, и распустила свиту шутов.

Следующая императрица, Елизавета Петровна, продолжила перестройку дворца. Переделывать работу Растрелли позвали… самого Растрелли. Почему бы и нет, архитектор был угоден любой власти и невероятно талантлив. Барочные завитки, лепнина, ажурность и кружевные детали, но одновременно с этим небывалый размах, многометровые анфилады, зеркала и позолота стали приметами растреллиевского стиля. Вместо сотни комнат теперь во дворце было выше полутора тысяч.

Роскошные балы, которые проводились Елизаветой в ожидании завершения строительства, были порой очень экстравагантными. Тогда она жила во временном Зимнем дворце.

Елизавета Петровна устраивала балы-маскарады, слава которых гремела на всю Европу. Сама она очень любила наряжаться в мужчину, ей, стройной и изящной, чрезмерно шел подобный наряд. В ее гардеробе имелись костюмы французского мушкетера, казацкого гетмана и голландского матроса. Называя это действо метаморфозой, императрица просила своих гостей поступать так же, поэтому дамы приходили в мужских костюмах, а мужчины – в пышных женских платьях. Масок гости не надевали. По воспоминаниям современников, Елизавета Петровна ввела такие правила, поскольку ей самой очень шел мужской наряд: в нем она была изящна и стройна. Во время правления Екатерины II маскарады проходили несколько раз в неделю, причем даже в частных домах. Зачастую императрица не предупреждала о своем присутствии и скрывалась под обличьем римской богини или в традиционном русском костюме, мода на которые благодаря Екатерине Великой сильно возросла.

Были также и регулярные пятничные праздники в Зимнем дворце, на которые съезжалось до 4 тысяч человек. К организации карнавала подходили масштабно: помимо буфета, гостям предоставляли карусели и даже костюмы, которые выдавали на месте случайным образом. Можно было на один вечер стать мельницей или башней.

Срывать маску было запрещено, это вызвало бы всеобщее возмущение. Пошить маскарадный костюм – дело недешевое, к примеру, Николай I сшил для себя костюм мандарина, не фрукта, как вы могли подумать, а китайского вельможи. Его описывают вот так: «с искусственным толстым животом, в розовой шапочке, с висящей косой на голове», а создавал его костюмер театра Балте. За китайское платье для праздника в 1837 году отдали 865 руб., парикмахеру – 70 руб., одна только китайская шапка обошлась в 40 руб. Весь костюм императора стоил 975 руб., в пересчете на современные деньги получится около миллиона.

Тематика маскарадов и декорации были на высшем уровне, словно огромное театральное действо: в 1770 году в честь визита брата короля Пруссии на маскарад приезжали в зеркальных каретах, даже соорудили копию Везувия, исторгающего пламя. В другой раз Потёмкин придумал маскарад по мотивам «Тысячи и одной ночи», так на нем одних только свечей сожгли на 70 тысяч, и за воском из Петербурга пришлось послать в Москву – не хватило. Примерно в те же годы Екатерина начала собирать искусство. Эти работы и стали ядром Эрмитажа. Одной из значимых сделок стала покупка коллекции премьер-министра Великобритании. Как ни противилась британская общественность, 204 картины благополучно доехали до Петербурга. Ценнейшие произведения разместили в укромных комнатах Зимнего дворца.

Коллекцию прозвали Эрмитаж – место уединения. На тот момент всё это действительно предназначалось скорее для уединенного созерцания самой императрицей и ее приближенными. Посмотреть коллекцию обычным людям было почти невозможно. Даже если вы – ну, например, Александр Пушкин. Он смог прогуляться среди великого искусства, как мы с вами, только после уговоров Василия Жуковского – он тогда имел влияние при дворе. Для обычных посетителей Эрмитаж открылся лишь через десятки лет после посещения Пушкина – в 1852 году – при Николае I.

В его времена популярность маскарадов пошла на спад, а при Александре III карнавалы и вовсе прекратились. Возродил эту традицию и провел самый большой маскарад в истории России Николай II. Это был грандиозный бал в 1903 году, тематикой которого стала эпоха Алексея Михайловича. Так в Зимнем дворце отмечали 290-летие династии Романовых. Придворные получили указание явиться на бал в одеждах XVII века. «Очень красиво выглядела зала, наполненная древними русскими людьми», – записал Николай в своем дневнике. Танцевали в костюмах допетровского времени, со вставками из самоцветов, обшитыми дорогим мехом и жемчугами. Дамы – в кокошниках и сарафанах, кавалеры – в костюмах стрельцов и сокольничьих. Сам Николай II был переодет в царя Алексея Михайловича: на нем сверкал кафтан из золотой парчи, царская шапка и жезл. Александра Фёдоровна была переодета в царицу Марию Ильиничну. Даже танцы в программу были добавлены тематические: русский, хоровод и плясовая. Лучшие фотографы города создали фотокарточки, которые рассказывают нам и по сей день об этом грандиозном событии.

Помимо балов, экспонатов и людей, в Эрмитаже также всю его историю жили кошки и коты. Они – неотъемлемая часть дворца, почти живая архитектурная частичка, – они тут резвятся, мяучат и, самое важное (!), гоняются за мышками еще со времен Елизаветы Петровны, заказавшей его постройку. Она издала «Указ о высылке ко двору котов». А при Екатерине Второй с появлением музея у котов и кошечек появился титул «охранники картинных галерей». Сейчас в Эрмитаже около 50 мяучащих комочков любви, они гуляют повсюду, кроме самих выставочных залов.

Набережная реки Фонтанки

• Почему Павел I назвал свой дворец замком и от чего пытался в его стенах защититься.

• В честь кого назвали скульптуру «Чижик-пыжик».

• Куда постоянно убегали кони Клодта с Аничкова моста.

Фонтанка – это квинтэссенция петербургской красоты. Мосты, невероятные аристократические особняки всевозможных эпох и стилей с собственными причалами, прямо как в Венеции, мистический Инженерный замок, знаменитый Измайловский сад, куда приезжали развлекаться петербуржцы. Жить и строить здесь дома было престижно с самого основания города. Появилась даже поговорка: «Лучше иметь доходный дом в Петербурге, чем золотой прииск в Сибири».

Сложно поверить, что когда-то здесь проходила южная граница города со шлагбаумом у Аничкова моста, где прибывающих в столицу просили показать документы. А сама река называлась по-другому, Безымянным Ериком.

Заглянем в особняки и дворцы ярчайших людей прошлых веков, а начнем с Михайловского замка. Вокруг него целый шлейф из мифов и мистики, и до конца не ясно, что же происходило в этом загадочном здании, появившемся на месте дворца Елизаветы Петровны в 1801 году.

Расскажем историю, которая звучит наиболее правдоподобно. Император Павел I, нелюбимый сын Екатерины II, очень боялся дворцового переворота. Настолько сильно, что решил построить замок, окруженный рвом с поднимающимися на ночь мостами, тайными ходами и черными лестницами. На всякий случай эскизы Павел тоже подготовил сам. Место он выбрал далеко непростое, именно здесь он родился, именно здесь его матушка провозгласила свержение отца Петра III, и так вышло, что именно здесь спустя 46 лет над ним самим расправились заговорщики. Как гласит предание, Павел, склонный к болезненному мистицизму, сказал однажды: «Хочу умереть там, где родился».

Стройке отдавался приоритет над всеми остальными, их пришлось остановить. Материалы изымали насильно: мрамор тащили из Исаакиевского собора, наборный паркет – из Таврического дворца, а из Царского Села, из дворца в Пелле и от Академии художеств доставляли декоративный камень, колонны, фризы и скульптуры. К участию в стройке привлекли почти шесть тысяч человек, уж больно торопился Павел уехать из Зимнего дворца, это стало его одержимостью. Рабочие строили днем и ночью при свете факелов. Мечту императора приводил в исполнение итальянец Винченцо Бренне, который дорабатывал эскизы Баженова, а в помощниках у него числились такие архитектурные звезды, как Карл Росси, Чарльз Камерон и Джакомо Кваренги – вот это, конечно, состав!

Почему же он Михайловский и замок, если строился дворец для Павла I? Время легенд!

Существует версия, что караульному солдату Летнего дворца, где родился Павел I, привиделся сияющий юноша и повелел передать императору свою волю: на данном месте «воздвигнуть храм и дом во имя архистратига Михаила». Как и когда об этом случае узнал Павел – загадка.

Но одно мы знаем точно: свой дом он замышлял как настоящую неприступную крепость. Слово «замок» тоже выбрано неспроста: принявший титул Великого магистра Мальтийского ордена, Павел I все свои дворцы именовал «замками». Внутри он планировал принимать мальтийских рыцарей, для них подготовили парадные апартаменты.

В целом план удался. С четырех сторон стены окружал ров из рек и каналов. Входные мосты на ночь поднимались, чтобы даже жук не проскочил. Страх этот можно объяснить: Павел боялся повторить судьбу своего отца. По городу пошел слух, что на Смоленском кладбище юродивая предсказывала императору скорую смерть, по ее пророчеству, жить ему столько лет, сколько букв в тексте изречения над главным фасадом Михайловского замка.

Недолго продлилось счастье императора в его безопасном уютном форте.

В Михайловском замке он прожил только 40 дней, успев провести один веселый маскарад. Заговорщики застали императора в его спальне и задушили шарфом, после отказа мирно отречься от престола. «ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ» гласила надпись на фасаде, в ней 47 букв, столько исполнялось императору в 1801 году.

Рядом с таким трагичным и масштабным местом находится еще одна важная точка на Фонтанке, «Чижик-пыжик», появившийся здесь в 1994 году. Чижик присел в свое уютное гнездышко на карнизе набережной Мойки по инициативе грузинского режиссера и скульптора Резо Габриадзе и архитектора Славы Бухаева.

Легендарный символ Петербурга возник из известной песенки «Чижик-пыжик, где ты был?»

Считается, что смешная частушка появилась из-за студентов Императорского училища правоведения, располагавшегося неподалеку. Они носили мундиры зеленого цвета с желтыми петлицами и обшлагами. За расцветку этого самого мундира, напоминавшую оперение чижа, и за пыжиковые шапки студентов училища горожане называли чижиками-пыжиками. Кстати, именно в этом училище учились братья Пётр и Модест Чайковские. Когда Пётр Ильич Чайковский, бросив училище, поступил в консерваторию, его дядя гневно воскликнул: «А Петя-то, Петя! Какой срам! Юриспруденцию на гудок променял!»

После уроков учащиеся собирались на пирушки в местных трактирах, а после компании веселых, подвыпивших парней гуляли по набережной реки Фонтанки. Слава студентов настолько разошлись по городу, что их «подвиги» запечатлела народная песенка.

Хотя некоторые историки находят упоминания песенки и до появления училища. Теперь сюда съезжаются туристы со всего мира, чтобы бросить монетку. Если она приземлится на постамент с «Чижиком-пыжиком» – желание сбудется. Кто-то так сильно верит в эту примету, что за 30 лет «Чижика-пыжика» похищали семь раз, но каждый раз скульптура возвращалась на место или восстанавливалась заново.

Продвигаясь вперед по набережной Фонтанки, мы добрались до пересечения ее с Невским проспектом, где стоит поговорить о двух великолепных дворцах.

Первый из них – Аничков. Интересно расположение этого дворца: на Невский проспект он выходит не фасадом, а боковой стеной. Почему так получилось? Потому что в годы его постройки главными считались не наземные дороги, а речные, и каждый уважающий себя дворянин должен был появляться в свете на собственной лодке. Логичный вопрос – откуда название? Может быть, от какой-то «Анечки»? Всё гораздо проще, дворец получил имя от Аничкова моста, а тот назвали в честь его строителя командира Михаила Аничкова. Ему еще в 1715 году посчастливилось получить приказ от Петра I на строительство моста и заодно шикарную возможность вписать свое имя в историю. Аничков дворец, с устроенным рядом садом, фонтанами и цветниками очень напоминал Петергоф. Вдоль канала возвели две галереи-колоннады, а над фасадом, выходившим к Невскому проспекту, появился невероятной красоты висячий сад. Дворец Елизавета подарила своему главному фавориту Алексею Разумовскому, он был ее сподвижником в перевороте и помог ей прийти к власти. Дворец строился больше 10 лет, и заканчивал его придворный архитектор Бартоломео Растрелли. Подарок этот оказался прощальным, у Елизаветы к этому моменту появился новый фаворит – Иван Шувалов.

Дворец дарили-передаривали или продавали друг другу с десяток раз. Например, Екатерина II, выкупив здание у Разумовских, передарила его уже своему любимому – Григорию Потёмкину. К подарку были присовокуплены 100 тыс. рублей на обустройство дворца «по вкусу». Именно в те годы в галерее с тропическими растениями стали давать знаменитые «вольные маскарады», которые гремели на весь город, в них принимали участие одновременно сто музыкантов, а число гостей доходило до двух тысяч. Императрица приходила туда обычно в седьмом часу, она прогуливалась, говорила с некоторыми знатными особами, садилась к игре.

Однако наступил 1776 год, и фаворит императрицы решил избавиться от своего подарка, отдав предпочтение Таврическому дворцу. Екатерина, узнав, что дворец продан, выкупила его обратно и вернула Потёмкину, а заодно спасла своего бывшего фаворита от банкротства. Императрица решила, что негоже отказываться от царских подарков. Говорили даже, что Екатерина и ее любимый граф таким образом «отмывают» казенные деньги. Год спустя Григорию, видимо, вновь потребовались деньги, и он навсегда избавился от своего подарка, предпочтя распорядиться большой суммой денег по-другому.

Яркая переделка дворца произошла при Николае Павловиче, для которого Александр I в качестве свадебного подарка купил этот дом и нанял для его перестройки архитектора Карла Росси.

В 17 залах заново расписали плафоны, стены затянули штофом, атласом и бархатом. В других помещениях стены расписали под мрамор, установили новые печи, камины, мебель, люстры, бра и торшеры. Абсолютно все предметы интерьера делали по рисункам Росси.

В 1825 году Николай стал императором, а на следующий год дал Аничкову дворцу статус императорского. Он продолжал месяцами жить здесь. Дворец называли «собственным Его Императорского Величества».

Именно при Николае I в Аничковом дворце проходили балы, которые так не любил А. С. Пушкин и которые так любила его жена Наталья Николаевна. В апреле 1838 года здесь проходила лотерея, в качестве выигрыша в которой была картина К. П. Брюллова «В. А. Жуковский». Вырученные от проведения лотереи деньги пошли на выкуп крепостного Т. Г. Шевченко. Именно тут А. С. Пушкин зачитал Жуковскому недавно дописанную поэму «Руслан и Людмила». Аничков дворец очень полюбился и другому императору, Александру III, который оказался здесь волей судьбы и трагического случая. Его брат, наследник престола Николай, был помолвлен с дочерью короля Дании, принцессой Софьей Дагмар. Но во время путешествия по Италии он сильно заболел и спустя полгода скончался. Объединенные общим страданием, Александр и Софья полюбили друг друга и сделали этот дворец своей резиденцией, когда Александр III взошел на престол.

Вернемся к истории Аничкова моста и, конечно, его прытких коней – творения Петра Клодта. Современники и не подозревали, что мальчик, выросший в Омске, сын потомственного военного, так любивший мастерить резные поделки лошадок из дерева, прославится на весь мир и получит звание почетного члена художественных академий Берлина, Рима и Парижа. Пётр пошел наперекор семейной традиции – и вместо военного поприща решился искать себя в мире искусства, поступив вольнослушателем в Академию художеств. Лошадей он обожал с детства, поэтому изображал их с наибольшим рвением. Его талант заприметил император Николай I и дал ему заказ на создание колесницы богини Победы для украшения Нарвских ворот. Пётр Карлович проявил себя великолепно и мастерски справился с задачей, став любимцем императора.

«Укротители коней», украшающие Аничков мост, – тоже заказ государя.

Причем скульптуры так понравились, что были отправлены как дипломатические подарки. Так что на одной стороне моста долгое время стояли бронзовые статуи, а на восточной части – гипсовые копии. Клодт сделал вторую пару бронзовых статуй, но их Николай I послал в подарок прусскому королю. Затем еще одну – их отправили в Неаполь. Тогда скульптор решил, что больше эта эпопея продолжаться не может – и создал новые статуи, в этот раз повествующие об укрощении мощных, неподдающихся силе человека коней. Существует городская легенда, которая гласит, что Клодт спрятал лицо одного из своих недоброжелателей прямо под хвостом одного из вздыбленных коней. Правда, другие уверены, что это профиль Наполеона, а поместили его туда по указу свыше, чтобы унизить самолюбивого французского императора. Как бы то ни было, проходя мимо моста, можно увидеть туристов, заглядывавших под хвост коню, и вспомнить о талантливом шутнике Петре Клодте.

Дом-торт с оттенками грусти: дворец Белосельских-Белозерских

Ярчайший дворец на Фонтанке, несмотря на свои позитивные тона и праздный вид, так и не осчастливил своих владельцев.

Белосельские-Белозерские были потомками Рюрика, уральскими горными заводчиками, богачами, и жили в подобающем эпохе классическом идеальном дворце.

Когда пришла мода на барокко – обустраивать дом позвали Андрея Штакеншнейдера, любимого зодчего Романовых. Он провозгласил: «Единственная моя цель – построить нечто похожее на Строгановский дворец». Новому хозяину, Эсперу Белосельскому-Белозерскому, идея эта понравилась. Замысел удался, получился нарядный дом с красивейшей ажурной волной лестницы, великолепными мраморными каминами и вереницами из огромных зеркал, в которых, считалось благодаря сверхтонкому слою серебра, люди выглядели моложе своих лет. Современники называли дворец Белосельских-Белозерских «одним из красивейших частных домов столицы как по внешней, роскошной архитектуре, так и внутреннему великолепию покоев». Эспер был чрезвычайно богат, так как мать, Анна Козицкая, была наследницей богатейшего купца-горнопромышленника, владевшего 15 металлургическими предприятиями на Урале – Ивана Мясникова. В общем, мог он жить-поживать и беды не знать в этом прекрасном особняке. Жаль только, что сам Эспер не успел насладиться дворцом и скончался из-за тифа, который он подхватил на работе, делая ревизию лазаретов Николаевской железной дороги.

Его супруга Елена Павловна, ветреная особа, не хранившая верность в браке, горевала недолго и вскоре переехала к новому мужу, князю Василию Кочубею, а дворец на Невском оставила для развлечений. Будучи статс-дамой и фрейлиной императрицы, она была законодательницей мод и светской львицей. По размаху и пышности балов княжеский особняк можно было сравнить только с Зимним. К тому же сюда частенько заглядывали венценосные особы из соседнего императорского Аничкова дворца.

Белосельские-Белозерские слыли поклонниками литературы и различных искусств, каждый из них владел каким-нибудь музыкальным инструментом. Здесь регулярно выступали знаменитости – например Антон Рубинштейн и Ференц Лист. А хозяева по последней моде немного коверкали русский язык на английский манер.

На балах нередко завязывались знакомства с «нужными людьми», с их помощью часто делалась карьера. Но главное, конечно, на таких балах были танцы.

Домашние балы были менее многолюдные и более уютные. Можно было рассмотреть большую коллекцию картин в галерее. Некоторые из них украшали концертный зал, кабинеты, приемные, столовые. Посидеть в уютных креслах, отдохнуть, пообщаться с гостями и хозяевами дворца.

Постоянными гостями во дворце были Александр III с супругой. В то время как император играл в вист или вел непринужденную беседу, императрица Мария Фёдоровна упоительно танцевала в Зеркальном зале. Поговаривали, если ее не остановить, – кружиться под музыку она могла до бесконечности… Но это нравилось не всем. Когда государю надоедали бесконечные танцы, его адъютант по одному вызывал музыкантов из оркестровой ложи и оплачивал их работу, только чтобы они больше сегодня не играли. В конце концов музыка прекращалась – можно было ехать домой. Как убывали музыканты, так убывали и средства на такую праздную жизнь у Белосельских-Белозерских. Пока громыхали балы – металлургические предприятия Урала, наследие предприимчивого предка, приносили все меньше прибыли. В итоге дворец за долги перешел Романовым.

Новым хозяином стал великий князь Сергей Александрович, впоследствии ставший московским генерал-губернатором и убитый эсером-террористом Каляевым прямо у Кремлевской стены. Сергей Александрович прославился как очень набожный человек и в то же время ярый антисемит. Во дворце он прожил всего семь лет, после чего Сергея назначили генерал-губернатором Москвы. Его неоднозначные решения вызывали много вопросов: например, он распорядился выслать из Москвы евреев. Еще одним мрачным эпизодом в истории его карьеры стала организация праздника на Ходынке в честь коронации племянника, Николая II. Как мы помним, трагедия, в результате которой погибла тысяча человек, оказалась одним из темных пятен правления последнего императора. Конечно, после подобных событий Сергей Александрович нажил себе тысячи врагов. В результате 4 февраля 1905 года он погиб из-за взрыва бомбы террориста из боевого отряда партии социалистов-революционеров – Ивана Каляева. После гибели Сергея Александровича его супруга Елизавета Фёдоровна обратилась к религии. Продав все украшения, она на собственные средства выстроила в Москве Марфо-Мариинскую обитель милосердия, где и поселилась как одна из монахинь в миру.

Египетский мост

Было время в Петербурге, когда в моде был не хай-тек и неон, а фараоны и сфинксы. Тогда и построили два инженера с неегипетскими именами мост-загадку, по концам которого сидели мощные стражники-сфинксы с удивительной шестигранной формы фонарями. Инженеров звали Вильгельм фон Треттер и Василий Христианович, и их творение удивляло прохожих и вызывало бурю эмоций: всем хотелось расшифровать иероглифы, разглядеть порталы и колонны в стиле древних гробниц фараонов.

К сожалению, мы с вами этого всего не увидим. От старого моста остались только сфинксы работы скульптора Соколова, изготовленные на заводе Берда, прославленного промышленника и владельца лучшего литейно-механического предприятия Петербурга.

Его имя было символом успеха – на вопрос «как ваши дела» петербуржцы лукаво отвечали: «как у Берда, только труба пониже да дым пожиже». Инженером он был абсолютно блестящим, строил частные пароходы, владел паровым сообщением по Неве и ее рукавам, а также между Петербургом и Кронштадтом. Встречается мнение, что скульптор лицо сфинкса сваял с реальной аристократки и сказочной красавицы тех времен Елизаветы Алексеевны, супруги императора Александра I. Она слыла музой множества гениев, о ее привлекательности и элегантности ходили легенды, Пушкин посвящал ей свои стихи, и вполне возможно, что именно эта прекрасная дама вдохновила Бетховена на создание «К Элизе».

По греческой же мифологии сфинкс с женским ликом является одним из самых жутких и загадочных демонов. Ведь именно это существо преграждало в Фивах путь одинокому путешественнику и задавало ему загадку: «Скажи мне, кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех? Никто из всех существ, живущих на земле, не изменяется так, как он. Когда ходит он на четырех ногах, тогда меньше у него сил и медленнее двигается он, чем в другое время?» Того, кто отвечал неправильно, сфинкс либо душил, либо съедал. А ответ был: человек. По легенде, у этих сфинксов есть близнецы, изготовленные тоже на заводе Берда. По одной версии, в них обнаружили брак, поэтому решили продать в частные руки. Теперь они стоят на набережной Малой Невки.

Египет всегда вызывает трепетные чувства, детективные истории поисков кладов, мистических легенд и проклятий фараонов. Мосту через Фонтанку не удалось избежать своей «египетской участи», и его местные жители стали считать проклятым и называть «поющим мостом». Все дело в том, что когда мост покачивался – цепи издавали тоскливые звуки, словно пели заунывную песню.

Город замер в ожидании какого-то подвоха, и вот 20 января 1905 года он случился, это была катастрофа. Этот случай теперь приводят в пример на уроках физики, как эффект резонанса. Так вышло, что в один момент друг другу навстречу мост пересекали кавалерийский эскадрон и два извозчика с пассажирами, как вдруг он обрушился на лед! Никто из пешеходов не погиб, от падения умерли три лошади. Спустя год специальная комиссия установила, что причинами обрушения моста могли быть недостаточная прочность металла на холоде, а также резонанс, возникший из-за совпадения частоты колебаний моста с частотой движущегося эскадрона. И якобы именно тогда и появилась команда «Идти не в ногу!», отдававшаяся любому строю перед входом на мост. Но есть и опровержения истории, говорящие о том, что все солдаты были верхом.

Набережная реки Мойки

• У кого из аристократов на обед подавали щеки селедок, лосиные губы и разварные лапы медведя.

• Где Юсупова щеголяла костылем, покрытым бриллиантами.

• Как после революции выкрали самую большую жемчужину La Peregrina.

По названию этой набережной хочется подумать, что на Мойке были прачечные или сюда приходили стирать одежду на реке крестьяне. А может, и не одежду вовсе, а самих себя. По популярной версии, когда-то на набережной стояли бани, и разгоряченные посетители прыгали, распарившись, прямо в воду реки. Причем парились зачастую вместе мужчины и женщины. Многие правители пытались что-то с этим сделать и ввести запреты еще со времен «Стоглава» 1551 года, но не выходило. Екатерина II тоже пыталась сделать бани более благочинными, но окончательно «победил» общие парения только Александр I. Приехавших в Россию иностранцев эта традиция забавляла, они восторгались: «ходят женщины разного возраста, не стыдясь, да еще и шутят над своей нескромностью».

Но вернемся к названию Мойки. Помимо версии с купанием в реке, есть еще одна, более правдоподобная.

Раньше здесь тек мутный слабенький ручеек, который прозвали Муя – «грязный». Он брал исток из топкого болота, на месте которого расцвел позже прекрасный Михайловский сад.

В те времена тарифы водовозов зависели от чистоты воды, поэтому самой дорогой была невская, за ней шла вода из Фонтанки, а после, гораздо дешевле, из нашей грязненькой Мойки. В 1843 году краевед Иван Пушкарёв писал: «Вода в Мойке мутна, неприятна для вкуса и издает от себя иногда даже дурной запах…» Чтобы избежать массовых отравлений горожан, даже вступил в силу приказ, запрещающий водовозам брать из Мойки воду для питья и приготовления пищи. Зато зимой предприимчивые граждане здесь устраивали катки с ледяными горами и платным входом. По воскресеньям на них даже играл духовой оркестр.

Мую соединили с Фонтанкой, она наполнилась и стала одной из главных водных магистралей города, на берегах которой выросли аристократические дворцы, министерства и банки. Тогда понадобилась и хорошая переправа через Мойку, построили мосты, причем их перила красили в разные цвета – зеленый, красный, желтый, синий, и, чтобы не мучиться с названиями, мосты прозвали по цвету перил. Зеленый мост тем не менее с названием своим до конца не определился, хотя цвет перил был всегда один. Но город подкидывал сюрпризы – то рядом разместилось городское полицейское управление, мост стал Полицейским, а после Октябрьской революции на контрасте – Народным.

Мойка хороша тем, что на ней, как на одной из главных артерий города, пересекаются судьбы очень разных людей. Начнем мы с дома № 1, известного как дом Адамини. Звучит очень по-итальянски, так как строил этот доходник архитектор Доменико Адамини, хотя заказчиком был купец Антонов. Но прославился дом не благодаря владельцу, а благодаря заведениям, здесь располагавшимся. В 1915 году в доме случилось событие, изменившее мир искусства. Открылась первая выставка супрематистов, тогда еще не таких известных Малевича и Татлина, называлась она «Последняя футуристическая выставка картин 0,10». А в 1916 году здесь открылось легендарное кабаре «Привал комедиантов», где бывали Ахматова, Мейерхольд, Мандельштам и Маяковский. При входе гостей встречали карлик Василий Иванович и сам хозяин кабаре, Борис Пронин, в белоснежной рубашке и фраке. Декор тоже удивлял: стены были расписаны известными художниками эпохи, на столах вместо скатертей лежали деревенские платки. Попасть в кабаре и посидеть за столиками рядом с кумирами мечтали многие, поэтому мест не хватало. Билеты сделали платными, для так называемых фармацевтов, людей с достатком, которые были готовы отдать среднюю месячную зарплату за поход в кабаре. Заведение пережило революцию, но его пришлось закрыть в 1919 году – творческий бизнес стал нерентабельным.

Заглянем теперь в несколько дворцов и поговорим об их владельцах. Рядом с Аничковым мостом на набережной Мойки, 46 расположен один из образцов русского барокко – Строгановский дворец. Сложно себе представить, что начиналась история этого великолепного дома с трех типовых деревянных зданий на Невской «першпективе», объединенных одними общими воротами. В одном жил повар, а в другом – представитель аристократии Строганов. Беда была в том, что повару нравился его дом и продавать его и съезжать куда-либо он не хотел. А вот Строганову очень хотелось жить красиво, и случай такой подвернулся в ноябре 1742 года.

«Наш петербургский дом сгорел до основания. И на том же месте я начал строить новый и такой огромный, и с такими украшениями внутри и снаружи, что удивлению подобно».

Из письма Сергея Строганова сыну

Строил это сказочное барочное чудо Франческо Бартоломео Растрелли, придворный архитектор императрицы, с присущей ему пышностью. После этого дворец сменил семь владельцев, и каждый из них хотел поменять что-то, оставить свой след в истории здания.

Кто же такие Строгановы? Как умудрился Сергей Строганов нанять любимого архитектора самой Елизаветы Петровны?

Строгановы были из поморов, и им принадлежали не только соляные предприятия, но и целые города и крепости, а в их владения входил чуть ли не весь современный Пермский край. Об их сказочных богатствах ходили легенды, под их покровительством были снаряжены сибирские экспедиции Ермака. С помощью их щедрого финансирования петровских походов ему удалось успешно завершить войну со шведами. Легенда сохранила забавный эпизод: угощая Петра I обедом, хозяин громадных солеварен и горных разработок преподнес на десерт бочонок с золотом. Заказчиками Строгановы тоже были чуткими и благодарными. Франческо Растрелли мог дать волю своему творческому порыву, создал величественный дворец уже через два года, и злые языки приписывали такую волшебную скорость воровству: мол архитектор взял материалы с царской стройки, которую вел на противоположном берегу Мойки. Архитектура вышла грандиозная на фоне маленьких деревянных домишек и пасущихся коров. Парящая композиция лепнины, гигантские окна второго этажа, через которые проглядывались ослепительные хрустальные люстры, а на фасаде маскароны и профили элегантного мужчины, возможно, самого архитектора или даже графа Строганова. Многие детали до нас дошли нетронутыми временем: например, часть великолепной ограды из чугунных тумб, четыре столбика со львиными масками которой сохранились до сих пор. 12 октября 1754 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили: генерал-лейтенант барон С. Г. Строганов дал бал в своем новом доме.

Его посетила сама императрица Елизавета Петровна. Через год великий архитектор с гордостью писал: «Я построил… дворец, принадлежащий господину Строганову…» И дальше объясняет, что в его стенах пятьдесят апартаментов и большой зал, оформленный весьма искусными мастерами. Кроме того, там имеется галерея, озаренная зеркалами и позолоченной скульптурой. Большая парадная лестница с богатой лепниной и железными вызолоченными перилами.

Строганов был счастлив, его шалость удалась. В благодарность мастеру Растрелли он заказывает его портрет для своей картинной галереи. Причем портрет этот пишет известнейший художник эпохи: живописец Ротари, который приехал в Россию писать императорскую семью. Как Строганову удалось отвлечь его и выкроить время для Растрелли – загадка, видимо, помогли связи и огромные средства.

Портрет удостоился места в роскошном Белом зале, где он и хранился до революции среди коллекции картин сына Строганова, Александра, покровителя искусств и президента Академии художеств. Эти залы он открыл для творческих людей как частную галерею: сюда могли приходить начинающие художники и копировать произведения прославленных мастеров. Александр оставил след и в истории архитектуры города. Именно он раскрыл талант своего крепостного, будущего архитектора Казанского собора Андрея Воронихина. Любители сплетен поговаривали, что зодчий был внебрачным сыном Строганова, и поэтому получил от него вольную, оплаченные совместные поездки за границу и устройство в Академию художеств.

Фамилию Строгановых сегодня знают во всем мире, не столько за их исторические заслуги, сколько за блюдо беф-строганов, в переводе – говядина по-строгановски. По легенде, Строганову надоело тратить огромные средства на званые ужины, особенно затратной была покупка говядины, и ради экономии домоправитель приказал повару мясо подавать не большим куском, а изрубить на мелкие, поджарить с пряностями и элегантно подать сверху гарнира, чтобы не терялся объем. Зная размах строгановских вечеринок и их легендарные богатства, сложно поверить этой версии. Другая легенда гласит, что графу Александру Сергеевичу на склоне лет было сложно жевать обожаемые им бифштексы. Тогда его повар изобрел блюдо, не уступающее по вкусу, но не требующее острых зубов.

Дом Строгановых, помимо пышных балов, был славен традицией «открытых обедов». Каждый день во дворце накрывали столы и отобедать мог любой желающий, конечно, соответствовавший по статусу такому мероприятию, крестьяне не проходили «фейсконтроль». На обедах у Строгановых бывали российские правители: Екатерина Вторая, Павел I, Александр I, заезжали иностранцы, например знаменитая художница Виже-Лебрен.

«Первое – закуска, которая состояла из блюд, возбуждающих аппетит: икра, редиска, даже фрукты вроде слив и гранат входили тоже в состав ее; самым ценным из закусочных блюд были щеки селедок, на одну тарелку такого блюда шло более тысячи селедок.

Во второй перемене подавались тоже пикантные блюда: лосиные губы, разварные лапы медведя, жареная рысь. Кстати сказать, это самое старинное русское блюдо, теперь совсем забытое, употребляемо было при дворе царя Алексея Михайловича – рысь не считалась тогда несъедобной: мясо этого зверя отличается белизною.

Затем шли жареные в меду и масле кукушки, налимьи молоки и свежая печень палтуса; третья перемена была устрицы, дичь, начиненная орехами, свежими фиговыми ягодами.

Как салаты здесь подавались соленые персики, очень редкие тогда ананасы в уксусе и так далее».

М. И. Пыляев об обедах у А. С. Строганова

Особенно роскошным считался воскресный обед, стилизованный под трапезу древних римлян. Гости лежали у столов на мягких диванах в окружении лебяжьих подушек, ковров и шелков.

Дворец-конкурент и проклятая династия Юсуповых

Соревнование дворцов на набережной Мойки длилось много лет – кто ярче, пышнее и дороже отстроит себе семейное гнездышко. Неподалеку от Строгановых поселилось семейство Юсуповых. Пять поколений этого древнего дворянского рода владели зданием вплоть до 1917 года. Их предки в свое время правили Дамаском и Египтом, а их корни уходят к правителю Ногайской орды – Юсуфу. Его дочь, Сююмбике, что означает «любимая госпожа», правила Казанью и играла важную роль во время взятия этого города армией Ивана Грозного. По легенде, царь узнал о невероятной красоте этой девушки и прислал к ней своих сватов, но Сююмбике отвергла его. Тогда Иван Грозный разгневался и взял Казань силой, а гордая царица, чтобы не попасть в плен, бросилась с башни, которая сегодня носит её имя.

Другая версия легенды гласит, что Сююмбике все-таки попала в плен и была насильно переправлена в Московское царство. Как бы то ни было – именно в этот момент начинается жизнь этого древнего рода в России.

Юсуповы верили в старое семейное проклятие, лежавшие на их роду. Считалось, что оно было наложено из-за перехода в православие и вероотступничество. Случилось это так: однажды предок Юсуповых, Абдула-мурза, принимал в Романове (нынешнем Тутаеве) патриарха Иоакима и угостил его гусем. Но не учел важного фактора: шел Великий православный пост, который требует отказа от пищи животного происхождения. Патриарх был оскорблен и рассказал о происшествии царю. Тогда Абдула-мурзу моментально лишили всех пожалований, и, чтобы вернуть себе статус и ублажить царя, он решил пойти на этот шаг: принять православие. После крещения в новую веру ему привиделось во сне наказание: «Из всего количества рожденных в одном поколении Юсуповых до двадцати шести лет доживать будет лишь один, и так будет продолжаться вплоть до полного уничтожения династии». Интересно, но предсказание сбывалось, и обычно у Юсуповых оставался лишь один наследник. Поэтому огромные средства не распылялись, а только аккумулировались, чему свидетельством стал дворец на Мойке. Шикарная парадная мраморная лестница и отделка дома, камень для которой привезли из Италии. Невероятные мебельные гарнитуры, позолоченные люстры, ткани и многое другое заказывали в лучших компаниях из Франции, Италии и других стран Европы. Современники вспоминали бесконечные анфилады комнат, заваленных сокровищами. На инкрустированных перламутром и слоновой костью столах, каминных полках, секретерах, горках стояли бесценные статуэтки, табакерки, зеркала, нефритовые и малахитовые шкатулки с драгоценностями. Картинная галерея, включавшая полотна Рембрандта и Рубенса, соперничала с Эрмитажем, домашний театр, в котором актерами были сами Юсуповы и представители других аристократических семей, вмещал до 180 зрителей, а оранжереи славились необычной коллекцией диковинных растений. Наследница Юсуповых, Зинаида, была девушкой с непростым характером. Богатейшая и красивейшая из невест Российской империи – она хотела влюбиться по-настоящему. Поэтому отказала многим аристократам, в том числе и иностранцам с шикарной родословной и огромными поместьями.

Зинаида вышла замуж в возрасте старой девы – по меркам тех времен – в 21 год, что было поздно, зато за красавца графа Феликса Сумарокова-Эльстона, которому было разрешено пользоваться титулом князей Юсуповых для сохранения фамилии по мужской линии. Зинаида была последней хозяйкой, при которой в этот дворец можно было попасть на знаменитые балы. Как это можно сделать? Давайте попробуем переместиться в 1904 год и поехать на бал. «Жить в свете – не значить бездельничать», – говорили в XIX веке. Балы и праздники для дворянства – это не только возможность потанцевать, но и решить многие вопросы в неформальной обстановке. Делом чести для богатого аристократа была организация широкого праздника несколько раз в году. Главный момент светского этикета – это правильно и вовремя разослать приглашения, учесть всех танцующих, а также женатых или незамужних членов семьи, продумать посадку на ужине. У Юсуповых, как это было принято в аристократических семьях, были специальные книги: «Особы, посещающие их сиятельств». Там был перечень всех взрослых гостей из знатных родов, от Строгановых до Шуваловых. Из семьи Голицыных, к примеру, внесли в список 19 человек.

Фамилию в списке сопровождали чин и затем адрес:

«Его превосходительство Николай Фёдорович Арендт – лейб-медик», или просто «Граф Антон Степанович Апраксин – офицер Кавалерийского полка». Далее был дан точный адрес: «Князь Голицын Александр Владимирович – в гостинице “Париж”» или «Князь Куракин Александр Борисович с супругой – в Гороховой дом Чернышева».

Именно по этим адресам затем отправляли приглашения. Если гостей было около 300 человек, за это дело бралась вся прислуга, доставлявшая приглашения в руки – а гости должны были обязательно дать ответ. Отказ от участия мог вызвать обиду, а вот отметка «болен» была допустима. На одном обеде у Юсуповых в 1845 году из 64 приглашенных четверо отказались. Итак, дата праздника выбрана, приглашения разосланы. Что же дальше? Наступает время бала.

Перед танцами, поприветствовав хозяев, можно было прогуляться по залам на втором этаже – посмотреть галерею редкостей и заглянуть в фуршетную. Разный цвет гостиных был не просто для красоты – по нему было проще узнать расположение гостей. Первый танец, полонез – танцевали все. А дальше регламент позволял уйти в гостиные и, взяв в руки бокальчик, обсуждать сплетни, новости или философствовать в приятной компании. Распорядитель смотрел, чтобы в зале всем хватило пары, и мог «заставить» кого-то пойти танцевать, благо там раздавали мороженое и прохладительные напитки. Дресс-код был строжайший, для дам – открытые платья, украшенные цветами. Бальные туфли были без каблука, почти как балетки, обязательным аксессуаром были перчатки. Незамужние девушки одевались очень скромно, а вот замужние красавицы могли себе позволить и яркие цвета, и обилие украшений. Дамы, чтобы не забыть, на какой танец и кем они приглашены, и не пообещать двум кавалерам один и тот же танец, записывали всех партнеров в книжечку. Если больше одного танца проходило с одним и тем же партнером – начинались пересуды, это было неприлично. Как-то раз Зинаида Юсупова, передвигавшаяся из-за травмы на костылях, все равно вызывала зависть и восхищение гостей, так как костыль был ее сверху донизу усыпан бриллиантами.

«Матушка от природы имела способности к танцу и драме, и танцевала, и играла не хуже актрис. Во дворце на балу, где гости одеты были в боярское платье XVII века, государь просил ее сплясать русскую. Она пошла, заранее не готовясь, но плясала так прекрасно, что музыканты без труда подыграли ей. Ее вызывали пять раз».

Кнзяь Феликс Юсупов

Это Феликс вскоре прославил семью и особняк на Мойке делом об убийстве Распутина. Второй же сын Юсуповых, Николай, увлекся красоткой Мариной Гейден, виделся с ней даже после ее свадьбы с графом Арвидом Мантейфелем, и тот, опозоренный, вызвал любовника супруги на дуэль. Дело завершилось смертельным ранением князя Юсупова, и знаменитая легенда о проклятом роде получила еще одно подтверждение. После революции Юсуповы эмигрировали в Париж, причем Феликс, как считается, успел тайно пробраться в особняк и забрать из него две картины Рембрандта, а также фамильные украшения, в том числе колье с самой большой жемчужиной «Пелегрина». После всех перипетий, не потерявшие деловую хватку Юсупов и его жена Ирина Романова, племянница Николая II, открыли модный дом «Irfé», помогали русским эмигрантам, и жили вполне зажиточно.

Их ждала публикация биографии Феликса, популярность, громкие судебные процессы с дочкой Распутина – Матреной, и распри с голливудской компанией Metro Goldwyn Mayer, но только уже вдали от пылающего заревом революции Петербурга.

Улица Рубинштейна

• Кто дал старт традиции «В Питере – пить», и при чем здесь строители-сезонники.

• Где впервые в 1900‐х годах появились вендинговые аппараты с шоколадками.

• Какой дом жители прозвали «Слезой социализма».

Эта улица известна каждому, кто ходил в Петербурге по барам. Рубинштейна – средоточие ночной жизни города, улица вечеринок, ресторанных посиделок и успеха. Если какой-то улице могут позавидовать другие, то, пожалуй, этой.

Как так получилось, что именно сюда идут «В Питере пить», есть и гулять?

Всё по порядку.

До 1929 года улицы Рубинштейна как таковой вообще не было, потому что была она Троицким переулком. В те времена она была вполне себе заурядной улочкой, на которой разместилось подворье знаменитой Троице-Сергиевой лавры, так название и прижилось.

В округе вдоль реки Фонтанки в те годы располагались дачи крупных чиновников и вельмож, причем к ним подъезжали на лодках со стороны реки, где были парадные фасады. А вот хозяйственные подъезды были как раз со стороны Троицкой. Питейные истории на этой улице начались еще в те времена, около Пяти углов можно было найти заведения на любой вкус: трактиры и портерные, куда захаживали проживавшие рядом строители-сезонники из Костромской губернии, они славились своей бесшабашностью и любили выпить, поэтому квартал воспринимался как разгульный. Ближе к центру Троицкой улицы, хоть длиной она была меньше километра, показывалась совсем иная жизнь: манящие интригующими витринами ювелирные, цветочные, мебельные и модные магазины, пестрая толпа бегущих за покупками горожан, булочки от Филиппова и вкуснейший шоколад от Жоржа Бормана. Но на гастрономии и шопинге дело тоже не заканчивалось.

Именно на Троицкой открылась первая в стране женская гимназия, здесь проходили легендарные театральные эксперименты с яркими выступлениями Маяковского, сюда ехали в первый советский рок-клуб и за бутербродами в кафе-автомат. На Троицкую многие приезжали развлекаться в «Зал собраний Павловой», где проводились благотворительные спектакли, громкие балы и выставки художников, здесь можно было проникнуться традициями Польши, заглянув в дом польской культуры «Огниско».

В кварталах, ведущих в сторону Владимирского проспекта, любили селиться купцы и приказчики, поближе к своему месту работы – Гостиному, Сенному, Апраксиному дворам. Рыночный быт доставал и до переулков возле Троицкой улицы – недалеко находился крупнейший в городе ломбард, поэтому публика здесь селилась колоритная: старьевщики, татары-халатники, торговцы казанским мылом и галантереей.

«Квисисана»: пирожки и свидания

Но помимо не очень респектабельной публики, на Троицкую заглядывали и состоятельные горожане, правда, с обратной ее стороны, которая ближе к Невскому проспекту. На Рубинштейна, 1, стоит интересный доходный дом, с балкончиками и ажурной лепниной, которым владел великий князь Сергей Александрович. Для нашего рассказа он важен тем, что здесь располагался культовый ресторан «Квисисана», в филиалы которого захаживали многие знаменитости, включая писателя Куприна и поэта Блока.

Буфет был не простой, а весьма необычный, автоматический. Его открыл как обычный ресторан в начале 1900‐х годов итальянский предприниматель, но продержался его бизнес совсем недолго, газеты о нем отзывались как о «ресторанчике дурного тона с тухлыми котлетами на маргарине, разбитым пианино и жидким кофе».

Итальянец не сдавался, решил попробовать снова, открыв заведение совсем поблизости – в здании петербургского отделения Московского купеческого банка на Невском. Но на этот раз он придумал заманивать посетителей экзотикой, показать, какой будет еда будущего из фантастических романов.

Официантов в заведении не было – все работало по принципу современных вендинговых аппаратов, только тогда назывались они буфет-автомат.

Ассортимент был тоже вполне простой: салаты по 10–20 копеек, бутерброды – по 5. Если примерно прикинуть, сколько это в переводе на сегодняшние рубли, то цены получатся весьма ресторанные: почти 800 руб. за салат и около 200 за бутерброд.

«Мы заходили в „Квисисану“, где были автоматы с бутербродами и чудесные филипповские пирожки. Ради того, чтобы посмотреть лишний раз, как вертится автомат, я съедала огромное количество бутербродов и уговаривала всех делать то же самое».

Ольга Ваксель, поэтесса и муза О. Мандельштама

Буфет-автомат стал частью фольклорной культуры города, и студенты переделали латинскую пословицу Mens sana in corpore sano (в здоровом теле здоровый дух) в «Мене сана ин Квисисана».

Удивительно, но ближе к ночи приличный буфет на Невском становился пикантным местом, куда отправлялись в поисках острых ощущений. Зал набивался битком, столы наполнялись пирожками, вином и пивом. Подобную ночную жизнь описал Блок в «Незнакомке». Остались воспоминания современников: мужчины и женщины могли здесь оценить «только мускульную силу, дородность, округлость, упругость форм, изящество, здоровье, страстность и выносливость». Женщин здесь было до 200–300, а мужчин в несколько раз больше.

«Квисисана» стала одним из символов дореволюционного Петербурга, она встречается в текстах Набокова, Мандельштама, Пастернака. А знаменитый «Пирожок из „Квисисаны“» вспоминался многими в эмиграции как призрак утраченного «блистательного Санкт-Петербурга».

«Кафе-гастритник» из будущего

Напротив, на ул. Рубинштейна, 2, тоже находится бывший доходный дом.

Именно здесь открылась первая в Российской империи гимназия для женщин. Вплоть до середины XIX века в Российской империи обычных женщин возможностью учиться обделяли, это была привилегия дворянок, и то только со времен Екатерины II. Многих представителей интеллигенции плачевная ситуация беспокоила, шли постоянные дебаты. На волне такого интереса к теме известный педагог Николай Вышнеградский обратился к императорской семье и принцу Ольденбургскому, которые его инициативу поддержали.

В новую гимназию на Троицкой, которую назвали в честь покровительницы, императрицы Марии Александровны – супруги Александра II, могла пойти учиться любая девушка. Ограничения были лишь по возрасту, учениц брали от девяти до тринадцати лет. Набор предметов, конечно, сильно отличался от училищ для мальчиков, а еще они делились на обязательные и необязательные. Первыми считались Закон Божий, русский язык, история, география, естественные науки, арифметика и геометрия, пение, чистописание, рисование и рукоделие. Ко вторым были отнесены французский и немецкий языки, «а равно музыка и танцование». Чтобы научиться танцевать или говорить на иностранном языке, нужно было доплачивать. Танцы, например, были не для бедных – по рублю за каждый урок!

В советское время в этом доме появилось кафе с автоматами самообслуживания, видимо, оммаж нашей прекрасной «Квисисане», про которую писали выше, но эти вендинговые машины советского кроя быстро вышли из строя. Горожане шутливо прозвали это кафе «Гастритник», тем не менее оно успело стать важной достопримечательностью на Троицкой. В кафе-автоматах меню было незатейливым: здесь можно было отведать автоматически поданную машиной солянку и котлету или сосиски со шматком квашеной капусты. Всё это, конечно, вызывало гастрономический протест в желудке, но воспринималось как аттракцион и вскоре закрылось – после, уже в 1980‐х годах там можно было запросто встретить Виктора Цоя. Хрущёвские «ящики с едой» за 15 копеек, брошенных в специальное отверстие, давали эффектную сцену из фильмов про космическое питание и межгалактические путешествия: машину начинало трясти, она издавала инопланетный гул, а потом выдавала бутерброд. Автоматы стали символами будущего, прогресса и научно-технической революции.

До революции на первом этаже этого же дома размещалась знаменитая булочная Филиппова, создателя сайки с изюмом. По легенде, которую рассказал Владимир Гиляровский в книге «Москва и москвичи», все произошло так: однажды за завтраком генерал-губернатор Москвы Арсений Закревский в выпечке обнаружил таракана. Он срочно пригласил к себе для строгой беседы булочника Филиппова, чтобы тот разъяснил недопустимую ситуацию. Смекалистый пекарь не стушевался, быстро схватил булку и проглотил ее, заявив, что внутри был всего лишь изюм. Вернувшись в булочную, Филиппов высыпал в тесто горсть изюма и немедленно запустил в продажу новую сайку, чтобы губернатор не подумал чего плохого. Покупатели были в восторге, получился хит! Булочные Филиппова стали расти как грибы после дождя.

Помимо свежейшей выпечки разных мастей и форм, будь то булочки с поджаристым загибом, обсыпанные мукой, маленькие копеечные французские хлебцы именовавшиеся «жуликами» или витушки из перевитых жгутов крутого теста, саечки, обсыпанные маком или крупной солью, сайки простые, в булочной предлагали «горячие и холодные блюда, а также всевозможные напитки и мороженое». Кроме того, здесь можно было выпить кофе и шоколад, отведать кулебяки, торты, крем, пломбир, и это всё в великолепных интерьерах с деревянными панелями, обилием зеркал, хрусталя и бронзы.

Товар всегда был первой свежести, а контроль качества был такой: изделие клали на полку, придавливали ладонью и через какое-то время оно возвращалось к прежней форме – это было показателем свежести и хороших ингредиентов.

Дом «слеза социализма»

Следующее здание, на улице Рубинштейна, 7, получило прозвище «Слеза социализма». Дело в том, что строилось это жилье как экспериментальное, в то время, когда популярными стали идеи обобществления быта и жизни в коммуне. Проживать здесь должна была техническая интеллигенция, а проект разрабатывала команда молодых инженеров и писателей во главе с учеником Фёдора Лидваля – Андреем Олем. «Дом-коммуна инженеров и писателей» был новаторским: здесь у жильцов не было кухонь в квартирах, женщины освободились от кухонного рабства, поэтому нужно было использовать общественную столовую на первом этаже, рассчитанную на 200 мест. Для удобства жильцов построили комнаты для отдыха, библиотеку, детские комнаты и даже солярий и площадку для игр на крыше. Но жильцы всё плакались: как можно жить в таких крохотных квартирках и пользоваться одним туалетом и ванной на этаже? Со временем у дома стала протекать крыша, появились подтеки на стенах, вот и прозвали за набор неудобств жилье «Слезой социализма». В 1960-е все-таки пришлось проводить перепланировку, и у каждой квартиры появились туалеты и кухни.

Самая известная жительница «Слезы социализма» поэтесса Ольга Берггольц прожила в квартире № 30 одиннадцать лет, но и она жаловалась и называла свой дом «самым нелепым домом в Ленинграде».

«Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят – „живи“… Выживу? Всё еще не знаю…»

Ольга Берггольц про допросы в НКВД

Ольга смогла выжить и даже поддержать в трудные времена других: ее голос по радио был одним из немногих лучиков надежды в дни блокады Ленинграда. Это ее слова: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Концертный зал тезки Анны Павловой, рокеры и Йоко Оно

Пока в одной семье разгорались такие страсти, улица Троицкая жила своей, совсем другой, более предсказуемой и беспечной жизнью.

В доме на Рубинштейна, 13, до революции был зал, которым владела Анна Павлова, но не прославленная балерина и десерт в ее честь, а простая купчиха. От хозяйки даже осталось послание внутри театра – это надпись перед входом в фойе второго этажа. Анна Павлова сама не пела и не танцевала, но позволяла этим заниматься другим талантливым людям и сдавала свой зал в аренду. Здесь проходили концерты и поэтические вечера, на которых можно было встретить, например, молодого Блока, читающего стихи, или послушать выступление создателя первого оркестра народных инструментов, виртуоза-балалаечника Андреева, а еще сходить на представление в студию Мейерхольда.

Здесь же проходили выставки картин, аукционы, находился Клуб художников, одним из создателей которого был Николай Николаевич Ге. У клуба была постоянная экспозиция и библиотека. Работала бесплатная воскресная рисовальная школа, устраивались лекции.

Самое жаркое время в истории дома началось в 1981 году, когда здесь появился Ленинградский рок-клуб. В этих стенах выступали Борис Гребенщиков и Виктор Цой.

«Правила, принятые в рок-клубе, теперь могут показаться необычными. По субботам проходили общие собрания, куда надо было приходить отмечаться. Все рассаживались, и в алфавитном порядке выкрикивались названия групп. “Аквариум!” – “Здесь!” – отвечал Гребенщиков. “Аукцыон!” – “Тут, тут”, – подавал я голос. За неявку на перекличку могли исключить из клуба… Несмотря на то что в создании рок-клуба принимал участие Комитет госбезопасности, он сплотил многих музыкантов, которые были разбросаны по всему городу. До него в Ленинграде не было мест, где все могли бы общаться, выступать, обмениваться чемнибудь, а в рок-клубе был нормальный зал и приличная аппаратура. Не могу сказать, что та система, в которой мы все жили, была лучше или хуже нынешней. Просто время было такое. Другое».

Л. В. Фёдоров

Концерты эти имели колоссальный успех. Зал был рассчитан примерно на 200 человек, а желающих увидеть своих кумиров было гораздо больше, поэтому вокруг здания, в его подъезде собирались толпы, люди залезали на деревья, пытались проникнуть через окна, чердаки и подвалы. Со временем в клуб стали приезжать и иностранные гости, например в феврале 1987 года гостьей стала Йоко Оно, в 1988 году неожиданно выступила группа Scorpions.

Дом Шерлока Холмса

Следующий знаменитый адрес на бывшей Троицкой улице – Толстовский дом, который с писателем Толстым связан лишь косвенно. Владельцем доходника был далекий, как другие галактики, родственник Льва Николаевича, его пятиюродный брат. Благодаря своим массивным аркам и красивым ракурсам дом полюбился киношникам и часто играл роль «европейской улочки» в советских фильмах, например в «Приключении Шерлока Холмса и доктора Ватсона», «Приключении принца Флоризеля».

Дом растянулся на целый квартал, у него три внутренних двора и уйма деталей: вазы в нишах, проездные арки с огромными фонарями, изысканные барельефы. Все это – элементы северного модерна, плод фантазии архитектора Лидваля, так любившего этот стиль. Помимо красоты – дом невероятно функциональный. Так как строился он в начале ХХ века, удобства здесь были примерно как у нас с вами: в квартирах было электричество, мусоропроводы, ванные комнаты, телефон, система вакуумных пылесосов, паровое отопление от собственных котельных, на этажи жителей доставляли изящные лифты. Наледи на крыше и страшной грозы петербуржцев, «сосуль», здесь тоже не было – под козырьком находилась труба с паром, который растапливал снег на крыше.

Квартиры, и десятикомнатные, и даже однокомнатные, которые стали популярными еще в те годы для холостяков, были невероятно просторные. К примеру, старший дворник проживал в служебной квартире, считающейся очень маленькой, а было в ней 77 квадратных метров. Оказывается, в объявлениях прежде всего указывали количество окон и куда они выходят – на улицу или во двор. Помещение меньшей площади, но с большим числом окон стоило дороже, чем противоположный вариант. Дом полюбился не только киношникам, но и другим творческим личностям. До революции здесь успели пожить Куприн и Аверченко, а в советские годы – певец Хиль, балерина Колпакова, дирижер Марис Янсонс. Даже Распутин здесь отметился, сюда он заглядывал в гости к князю Михаилу Андроникову, «одной из наиболее зловещих личностей в общественной жизни России», известному авантюристу, пытавшемуся использовать связи Распутина в своих корыстных целях и предоставлявшему помещения в квартире для тайных встреч с его сторонниками А. Н. Хвостовым и Белецким. Они по иронии судьбы позже задумали покушение на Распутина.

Другая квартира со странностями – под номером 660. Считается, что живший здесь востоковед Дмитрий Позднеев, родственник Булгакова, мог стать прообразом его Воланда. Помимо курения трубки главное совпадение – глаза. У Позднеева глаз был искусственный, и у Воланда, по описаниям, один глаз тоже был пустым и черным.

Коммуналка Довлатова

Совсем неподалеку находится дом № 23, где успели пожить Довлатов, Райкин и Джон Рид: его прозвали домом без башни. Сюда стоит заглянуть и ради архитектуры: изначально дом задумывали с башенками по углам и майоликовыми вставками, как настоящий сказочный замок, но средства быстро закончились. Зато сама форма удивительно геометрична и симметрична, особенно внутренний двор.

В 1917-м в этом доме гостил американский писатель Джон Рид, когда приехал освещать события революции, взять интервью у Ленина и написать книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Потом, спустя годы, здесь с 1944-го почти тридцать лет в двух комнатах коммуналки проживала семья писателя Сергея Довлатова. Ближайшая троллейбусная остановка на Невском была его мини-офисом: там, в тапочках и халате, искрометный писатель с фокстерьером Глашей под мышкой встречался со знакомыми, отдавал долги и делал новые. Теперь Довлатову даже поставили памятник: по замыслу писатель стоит в двери той самой коммуналки, рядом на столе его вечная подруга – печатная машинка «Ундервуд», а вокруг стола табуретки, которые намекают, что его творчество – для всех. И правда, многие фразы из текстов Довлатова стали крылатыми. «Какое это счастье – говорить, что думаешь! Какая это мука – думать, что говоришь!»

Васильевский остров

Университетская набережная

• Зачем купцы закопали слитки золота в здании Биржи.

• Кто помешал сделать в Петербурге каналы, как в Амстердаме.

• Были ли пенсионеры Академии художеств пожилыми людьми.

Биржевая площадь и стрелка

Успех Петербурга начинался со стрелки.

Тогдашний местный морской порт – это этакий Уолл-стрит XVIII века. Биржа, таможня, склады для товаров, гостиный двор. Сюда швартовались иностранные судна, а жили здесь в разные годы «сливки и умы общества»: дворяне, купцы, ученые и преподы.

Биржа выглядит как какой-нибудь древнегреческий Парфенон, не правда ли!? А по центру сверху – Нептун с двумя реками. По углам, по легенде, – золотые слитки, якобы закопанные там питерскими купцами для лучшего товарооборота. Да и без легенд Биржа – место элитное. Не все купцы имели право туда входить. Те, что попроще, ждали и толпились перед зданием. На местном жаргоне площадь даже прозвали перроном. Когда корабли стали слишком большими, порт перенесли отсюда на Гутуевский, судна проходили через Кронштадт. Там грузили всё на небольшие суда и везли сюда. Английские моряки по этому поводу шутили: «Путь от Лондона до Кронштадта гораздо короче, чем путь от Кронштадта до Васильевского острова».

На Биржевой площади открывается один из лучших видов на Неву и три острова.

Но самый большой в дельте Невы – Васильевский. Впервые его так назвали еще в 1500 году в описи новгородских земель, так и писали владельцу острова Василию Селезню – «Василию, на остров».

А потом уже остров прозвали Меншиковым – ведь здесь построил свой дворец один из главных сподвижников Петра I.

Почти северная Венеция

Тогда из города хотели сделать настоящую Венецию. Почти все улицы на Васильевском острове называются линиями. По плану это должны были быть каналы, которые служили бы артериями для передвижения и защищали бы город от наводнений. Меншиков и забабахал у стрелки шикарный дворец. Мы о нем еще поговорим. Из окон дворца особо изворотливые могли видеть ветряные лесопильни. Это как мельницы – только лесопильни. Отличная идея для того, кто решил построить свой флот на болоте.

Дворец петровского любимца Меншикова был примерно в 1000 раз круче, чем сейчас. Это был не дворец, а целый мини-городок. В придачу к самому дворцу, первому каменному строению города, у Меншикова были:

Деревянный посольский дворец для приема послов, церковь, каменный дом управляющего, бани, медоварня, хлебопекарня, кузница, сады. Ну и пара парков. Главный дом сам был верхом выпендрежничества. Если не считать 9 погребов только для вина и пива плюс 3 кухонь, самыми модными были отделанные расписной голландской плиткой стены. Эти дорогущие плитки в Голландии использовали как редкие вставки на стене, для украшения.

Но Меншиков в традиции русского нувориша покрыл ими стены нескольких комнат. И… потолок. Потом Меншикова сослали за кражу из государственной казны и государственную измену.

А в его дворце открыли корпус для кадетов. Каналы, увы, как в Амстердаме, не удались, когда Пётр вернулся из похода и решил проверить их ширину, даже взял у голландского посла чертежи его столицы, то оказалось, что на строительстве сэкономили. Только перед дворцом Меншикова все было вырыто неплохо, и получается, нужно было сносить здания и рыть все заново. Царь обругал губернатора Меншикова, который, по его словам был «не строитель, а разоритель городов», ну а каналы просто засыпали. И сейчас ширина улицы у Меншиковского дворца заметно больше, чем у других улиц.

Напротив стрелки Васильевского острова проходили зимние забавы горожан, чаще всего прямо на льду располагали ледяные горы, очень высокие, около 12 метров, с которых катались на санях, коньках, зачастую в парах, и это был повод для романтического знакомства, ведь разные разговоры завяжутся, пока вы на кураже ожидаете стремительного спуска с ветерком с невероятной 100-метровой высоты. Аристократы и приходившие в ужас от страха иностранцы в таких забавах не участвовали, а купцы – с удовольствием. «Сие увеселение столько нравится народу, что и простые женщины, и молодые люди лучшего состояния в оном участвуют. Некоторые молодые люди столь искусны в том, что спускаются с горы без санок – на ногах или коньках». Под горой обычно продавали разные угощения, а сами они приносили владельцам огромные деньги, за билет брали копейку, и насчитывали до 7000 скатившихся за день. Так что прибыльный ледяной бизнес мог легко принести деньги на доходный дом через пару-тройку лет, как говорил известный купец Елисеев.

Там же, совсем рядом с горами, шла заготовка льда для домашних ледников, прототипов холодильников, в которых лед не таял до года, можно было закупать продукты впрок.

Другим развлечением были скачки прямо на льду.

Строились трибуны, на которых сидела аристократия, а народ попроще – «болел» стоя. Делались ставки, был тотализатор. Заезды могли проводить довольно часто – по выходным, на праздники: в сочельник, на Масленицу.

Сфинксы и пенсионеры

Дальше по Университетской набережной расположилась Академия художеств.

Пётр был одним из первых правителей, заказавших написать свой портрет…

Императрица Елизавета на этом не остановилась: нужно строить Академию художеств и обучать лучших творцов современности, развивать таланты! Ее назвали зданием «Академии трех знатнейших художеств»: живописи, скульптуры и архитектуры. Самые успешные ее студенты становились пенсионерами. Не то, что вы могли подумать, бесплатного проезда на повозках и билетов в музеи им не давали.

Они получали стипендию на творческую поездку за границу. Интересно, что крепостные тоже могли посещать классы. Как вольнослушатели, то есть без прав студентов. А от слишком настырных крестьян и любителей всего прекрасного академию защищали настоящие 3500-летние египетские сфинксы, найденные при раскопках вблизи Фив.

6-я и 7-я линии Васильевского острова

• Как конка помогла сократить длину женского платья.

• Почему первые трамваи Петербурга ходили по льду Невы.

• В каком доме горожане по ночам слышали хлопанье крыльев грифонов.

Перемещаясь по линиям Васильевского острова, можно оказаться на «пешеходке», как ее называют местные, – 6-й и 7-й линиях. Сейчас это одна из приятнейших для прогулок улиц, с лиственницами и фонтанами, но так было далеко не всегда. В память о прошлом улицы перед метро стоит памятник конке, причем очень реалистичный, вагон выполнен по оригинальным чертежам Путиловского завода. Прямо на этом месте раньше проходила одна из первых линий конной железной дороги, по маршруту «6-я линия Васильевского острова – Конногвардейский бульвар – Адмиралтейская площадь». Сначала испытания прошли на Невском, и уже через месяц, в 1863 году, первые пассажиры поехали по Васильевскому острову.

Конные трамваи стали невероятно популярны, 30 линий перевозили миллион пассажиров в год, но, несмотря на такой успех, с конками случалось множество курьезных случаев, о которых мы поговорим.

Вагоны катились силой двух лошадей со смехотворной скоростью примерно 8 километров в час, поэтому уличные остряки шутили: «Конка, догони цыпленка». Вмещал один вагончик около 22 пассажиров, при размерах 8 на 2 метра. Как был возможен этот пространственный фокус-покус? Ответ простой – конки были двухэтажные, на «империал», площадку на втором этаже, пускали только мужчин. Забираться наверх нужно было по крутой винтовой лестнице – по моде того времени считалось неприличным обнажать щиколотки. Феминистки много лет бились за отмену ограничения, пока, наконец, в 1903 году питерская Городская дума нехотя согласилась, что не так уж это и неприлично. «Разумный покрой совершенно устраняет возможность видеть женскую ногу выше того, что дозволяется требованиями приличия» – постановили депутаты. Билет на этот обзорный этаж, как ни странно, стоил дешевле, три копейки вместо пяти. Дело в том, что наверху не было крыши, поэтому приходилось страдать от дождя, снега, пронизывающего ветра, палящего солнца и прочих капризов петербургской погоды. Так как путь был всего один – приходилось останавливаться на разъездах и ждать, пока проедет встречный вагон. Но самое курьезное действие происходило, когда конка ехала в горку. Около холмов в подмогу ждали лошади-помощники, их впрягали в конку, чтобы преодолеть горку. Вожатые свистели и орали на лошадей, стегая их кнутами. Публика, стоящая на площадке вагона, тоже принимала участие в этом понукании.

А после подъема лошадей вновь распрягали и ждали следующий вагон. В общем, спешащему деловому петербуржцу, конечно, было легче дойти бодрым шагом пешком. Только перед встречей обязательно сменить ботинки, ведь от конных экипажей дороги были полны навоза, что могло испортить первое впечатление, если компаньон шел по улице. Конки служили еще и рекламными билбордами, на них можно было увидеть баннеры с надписями: «Пейте коньяк Шустова», «Швейные машины компании „Зингер” – лучшие в мире», «Принимайте пилюли Ара», «Мыло Брокара № 711» и т. п. Внутри вагон тоже был сплошь залеплен всякими рекламами и объявлениями об открытии нового ресторана, кафе.

С появлением электричества конку по логике должен был заменить трамвай. Он был в три раза быстрее, развивал скорость около 27 километров в час. Но, увы, Петербург был вынужден отложить запуск трамвая до лучших времен, народ негодовал. Трамваи уже были в самых отдаленных частях империи, например, в Нижнем Новгороде его запустили в 1896 году. А в столице всё нет и нет.

Загвоздка была в том, что частные компании арендовали на долгий срок у города сеть рельсов и не давали электрическим конкурентам занять свое место. Пришлось строить линии трамвая в самых неочевидных местах: например, зимний вариант по льду Невы. Или прокладывать рельсы параллельно с конкой на одних и тех же улицах. Угадайте, какой транспорт предпочитали горожане? Конечно, трамвай, а устаревшая конка осталась проигравшей в этой непосильной гонке.

Теперь в этих краях не звонит колокольчик конки, и можно вообразить, как спокойно было на Васильевском острове, когда здесь селились первые жители. Об этом расскажет стоящий неподалеку памятник Василию Корчмину, лихо восседающему на пушке. Он был одним из главных сподвижников Петра I, начавшим свою карьеру еще в его потешном полку. Корчмин был известным дворцовым инженером, конструктором пушек, стоявшим у истоков создания Военно-морского флота. Он командовал артиллерийской батареей, стоявшей на стрелке Васильевского острова. Согласно легенде, Пётр I, посылая ему бумаги, указывал: «Василию на остров», именно так произошло название Васильевский.

Грифоны, алхимия и философский камень

В доме под номером 16 на 7-й линии расположена старинная аптека доктора Пеля, которая считалась одним из самых загадочных мест в городе. Лекарства отсюда поставляли императорской семье, ходили легенды про грифонов, вылетающих из огромной трубы соседнего дома, ведущей в лабораторию.

Когда-то в этом здании открылась одна из первых в Петербурге аптекарских лавок, и в 1850 году ее купил Василий Пель, обрусевший немец, сын придворного сапожника, имя которого изначально звучало как Вильгельм Христофор Эренфрид Пель. После окончания медицинского факультета Дерптского университета он женился на Альбертине Фрейман и погрузился в сложности фармацевтического бизнеса.

Старую аптеку на Васильевском острове сын Пеля, Александр, основательно переделал: построил здесь лабораторию для разработки новых лекарств, изобретал хитрые маркетинговые ходы, чтобы привлечь аудиторию к своим снадобьям.

Антураж аптеки был словно сказочный мир старинного замка, здесь даже продавали золотые пилюли – покрывали обычные лекарства сусальным золотом, расфасовывали в нарядные красные упаковки, – и покупатель словно ел целебные конфетки, убежденный, что они эффективнее обычных.

По городу пошла молва, что Василий Васильевич – чародей, а на досуге занимается алхимией и варит золото в подвалах своей аптеки (в том числе и для пилюль). От его лекарств пациентам действительно выздоравливалось быстрее – но дело было не в магии, а в отличном качестве ингредиентов лекарств, многие из которых Пель изобрел сам. Лекарственные растения он выращивал на своей плантации в Царском Селе. В его лаборатории проводили и благотворительные исследования, и работали на заказ: «Для научных целей и для бедных физиолого-химические исследования производятся безвозмездно».

Тогда же появилась легенда про грифонов, которых якобы вывел фармацевт в своей лаборатории. Жители квартир в округе отправляли жалобы на шум птиц с орлиными крыльями и с телом льва, которые, по их мнению, вылетали из кирпичной башни во дворе аптеки. Но свидетельств о таких жалобах в делопроизводстве не сохранилось.

Таинственная башня до сих пор стоит вплотную к дому – в ней нет окон, а внутри всего лишь дымоход, который вел в подземные лаборатории.

Там же находилась и стеклодувная мастерская, из которой вышли все симпатичные баночки и скляночки и другая аптечная посуда, на которой часто изображали двуглавого орла – символ поставщика императорского двора.

После Пеля-старшего управление аптекой перешло к его сыну, Александру, обладавшему большим талантом.

Александр Васильевич решил технически усовершенствовать дело отца, управлял семьюдесятью сотрудниками, достроил новые лаборатории, обновил библиотеку. Наука была для него делом жизни – для ее развития он учредил «Журнал медицинской химии и фармации». Результаты своих научных трудов он старался применять на практике – например, именно у него появилась аптечная ампула для дозировки и хранения инъекционных растворов.

Конечно, за эликсиром молодости и алхимическими опытами он не гонялся, но и экспериментальные препараты тоже производил. Например, о его знаменитом лекарстве, обещавшем омолодить пациента, реклама трубила: «Старческая дряхлость, атеросклероз, переутомление, общая слабость после перенесенных болезней, последствия алкоголизма и т. д., неврастения и нервные заболевания, половое бессилие, сердечные заболевания, истощение и худосочие с успехом лечат „Спермином Пеля“, о чем свидетельствуют имеющиеся в литературе многочисленные наблюдения известнейших врачей всего мира…» «Спермин Пеля», по словам в рекламе – «главное действующее начало Броун-Сокаровской яичковой эмульсии, выделенное в виде химического препарата, свободного от вредных белковых примесей и представляющего возможность вполне точной дозировки». И действительно, это лекарство даже экспортировали за границу.

Другие местные новинки с Васильевского острова – «Физиологическая соль профессора Пеля» – весьма эффективное наружное средство от насморка, «Броунсекардин» и «Орхидин». При советской власти аптека продолжила свою работу – поток клиентов не убавился. Только название поменялось: аптека Пеля стала зваться в честь лейтенанта Шмидта.

Новая Голландия

• Была ли Старая Голландия.

• Как связаны выражение «не лезь в бутылку» и тюрьма на Новой Голландии.

• Зачем Менделеев соорудил на острове 120-метровый бассейн и кто в нем плавал.

«НЕ ЛЕЗЬ В БУТЫЛКУ» – это выражение пошло вроде как от прозвища островной тюрьмы Новой Голландии. Но до того как стать местом заключения, остров был местом новаторского кораблестроения. Если эта – Новая, значит, была и Старая Голландия. И находилась эта старая верфь, где работало много голландцев, неподалеку – в двух шагах от Эрмитажа, у Адмиралтейства, там лежал корабельный лес. А в Новой – стоял. По новаторской системе вертикального хранения бревен. Так стволы лучше сохраняются и занимают меньше места.

Вокруг острова прорыли каналы, чтобы доставлять материалы из складов на Мойке, соорудили подъемные мосты, отсюда доносилась иностранная речь – вот и закрепилось название Голландия.

По легенде, помимо кораблестроителей здесь иногда жил в рабочей резиденции сам Пётр I. В то время уже возник пруд правильной формы, как видно на архивных документах, у его берегов и стоял небольшой дворец. В дневниках гостей города остались заметки о гуляниях, которые здесь устраивал Пётр после спуска на воду галер. «Он угощал вкусными блюдами и напитками за столом, накрытым под этими зелеными деревьями, либо выставлял бутылки с вином и холодную закуску на лежавшие на земле доски и, стоя, угощался сам и потчевал своих морских офицеров», – писал шведский посланник в России Карл Рейнгольд Берк. У него же можно найти описание рабочего быта острова, его устройства.

«Напротив канала у упомянутых пеньковых и такелажных складов расположена Новая Голландия, то есть амбары для дубового корабельного леса – как начерно обтесанного, так и в больших бревнах и досках. Амбары эти – деревянные, но все стены сделаны решетчатыми, чтобы воздух хорошо проветривал помещения и высушивал доски. Зимой и в сырую погоду все эти отверстия закрывают, опустив парусину».

Одним из запоминающихся символов острова стала барочная арка из необычного сочетания кирпича и гранита над каналом, построенная по проекту французского архитектора Ж.-Б. Валлен-Деламота и переработанная Герардом. Завораживающая структура ведет будто не на склады дерева, а является порталом в Венецию.

До XIX века склады были единственным типом построек Новой Голландии. Но начиная с 30‐х годов позапрошлого столетия функционал острова начал расширяться. Здесь решено было построить здание морской тюрьмы. Его возвели за два года, но использовать по назначению начали только в 1860-х. Тюрьма стала «первой в России, построенной на началах правильной пенитенциарной системы, принятой в лучших тюрьмах европейских государств». Камеры здесь были устроены так, что заключенные могли в них только спать, а в дневное время они работали, получали оплату и осваивали новые профессии. Освободившись, они могли выйти в мир новыми людьми с накопленным окладом. Из-за необычной круглой формы здание тюрьмы в народе прозвали Бутылкой, и с тех пор, по легенде, широко распространилось выражение «не лезь в бутылку». Считается, что форму его вдохновила другая тюрьма, находившаяся в Англии, в городе Оборн. В тюрьме на острове могли поместиться 195 арестантов. Первый этаж был отведен для хозяйственных нужд, а также там находилась тюремная охрана. Арестанты также могли посещать церковь, находящуюся на территории острова. Интересно, что среди убранства можно было встретить много «морских» деталей, иконостас был создан на основе парусины, старинные иконы были ранее на кораблях в плавании, их брали с собой моряки. Но остались эти детали лишь в воспоминаниях, в 1919 году церковь была разрушена, или, по другой версии, она находилась внутри тюрьмы, а не в отдельном здании.

Открытия Менделеева и опытовой бассейн

У Новой Голландии была и другая, научная жизнь. Здесь в 1893 году создали 120-метровый бассейн глубиной три метра «для производства испытаний над сопротивлением воды». Даже чета Романовых приехала взглянуть на эту чудо-конструкцию глубиной три метра, как писали газеты, позволявшую испытывать гидродинамические свойства разных моделей кораблей. Даже легендарный крейсер «Аврора» успел пройти здесь проверку еще до революционных событий. В начале XX века Новая Голландия пострадала от разрушительного пожара. На острове с момента основания верфи хранился лес – но в этот раз огонь чуть было не перекинулся на соседние районы. Всё дерево выгорело, было решено строить новые металлические конструкции.

Ныне вместо арестантов – яйца-пашот, каток, йога, кино под открытым небом и сайклинг. А вместо корабельных сосен – игровой кораблик. Всё же остров открыт впервые за 300 лет!

Выборгская сторона

Арсенальная набережная

• Что или кого содержали в «винном городке» на месте «Крестов».

• Почему «Кресты» построены в форме креста.

• Кто из заключенных ходил по тюрьме в шелковой рубахе и готовил простоквашу.

Арсенальная набережная начиналась как «промышленная» окраина Санкт-Петербурга. Об этом ее прошлом напоминают старые корпуса завода «Арсенал», которые и дали ей имя. Если бы мы переместились на пару веков назад, увидели бы вдоль набережной амбары «Компанейских дворов» – «приемные пункты» морских товарных судов.

К середине XIX века на эти территории решили вынести промышленность – чтобы не задымлять красивые улицы центральных районов.

Если смотреть на набережную с другой стороны Невы, виднеется одна из знаменитых на весь мир тюрем – «Кресты». Сколько историй и слухов вобрали в себя эти стены, а сколько легенд разнеслось по городу и за его пределы. «Кресты» наряду с Алькатрасом, Бастилией и Тауэром составляют список легендарных тюрем. Попробуем разобраться, что так привлекло к ним внимание.

Раньше на месте устрашающей замкоподобной тюрьмы находился «винный городок», но изначально никакие зинфандель и кьянти, там было, к сожалению, не найти, только пивоваренный заводик. Винные запасы для нужд города сюда начали свозить позже, а после судебной реформы Александра II, когда места для арестантов в одной большой тюрьме, Литовском замке, стали стремительно заканчиваться – свозили уже не вино, а заключенных.

Современный свой вид тюрьмы-одиночки «Кресты» обрели в 1899 году, когда перестраивались по проекту архитектора с не самым утомительным именем, Антония Томишко.

О нем появилась даже городская страшилка: по окончании работ Томишко сказал царю Александру III: «Ваше величество, я для вас тюрьму построил». Царь ответил: «Не для меня, а для себя!» – и заточил архитектора в камеру № 1000, где тот якобы и умер. Эту камеру, как полагается легендам, до сих пор не нашли, а прославившийся архитектор Антоний Томишко умер своей смертью в 1900 году.

Но почему же «Кресты»? Дело в самой форме здания. По «филадельфийской модели» существовало три оптимальных формы постройки корпусов: веерная, где корпуса с камерами отходят от центра веером; звездообразная, где корпуса выглядят как лучи звезды, и последний, крестообразный тип. Считается, что форма эта удобнее по двум причинам: эффективна для надзора, а еще дает надежду на то, что петербургское солнце каждый день будет светить во всех камерах. Их построили в итоге 999, как же при такой магии чисел не ожидать появления тюремных легенд. Возводили здание сами заключенные, при строительстве корпусов в раствор клали куриные яйца – чтобы стены были крепче.

Томишко создал тюрьму образцового содержания – одну из лучших в мире.

С электрическим освещением («Кресты» стали первой в России тюрьмой, куда провели электричество), горячей водой, водяным отоплением, вентиляцией и туалетами со смывом. Многие заключенные из низших сословий такого комфорта не видели даже на свободе.

«Зря нас пугали “Крестами”, эта тюрьма образцовая, с просторными светлыми и чрезвычайно чистыми коридорами, где не виднелось ни одной соринки».

Комнаты были как-то не по-тюремному хорошо обставлены.

Деревянные полы, окно и солнечный свет, отопление, стол с табуреткой, кровать и полочка для посуды. На полочке – миска, кружка, ложка и Евангелие. Арестанты должны были следить за порядком в камере, раскладывать вещи строго по местам: как-то арестант Инфантьев сделал это иначе – его среди ночи разбудили стуком в дверь и заставили сложить все «по уставу». Канцелярщина тоже доставляла много хлопот: например, чтобы получить назад собственные носовые платки, изъятые при досмотре, пришлось писать письмо на имя начальника тюрьмы. Через подобные заявления заказывали и продукты из тюремной лавки, ветчину или сыр. Кормили арестантов ужасно, например «разваренным в воде с разными приправами картофелем, который клали даже не чищенным, прямо в шелухе», у многих начинали выпадать зубы и развивалась цинга. Поэтому заключенные напирали на лимоны, которые постоянно были здесь в наличии.

«Политические» заключенные были здесь в большем уважении, чем уголовники, к ним обращались на «вы». Лучше всего причину этого поведения сформулировал один надзиратель: «Вот сегодня вы в тюрьме сидите, а завтра, может быть, министрами станете». Среди заключенных, например, оказались 167 депутатов I Государственной думы 1906 года, включая Владимира Дмитриевича Набокова (отца автора «Лолиты»). Подробности его пребывания в заключении дошли до нас в письмах жене, которые он писал на тюремной туалетной бумаге.

Набоков позволял себе ходить по тюрьме в голубой шелковой рубахе, привез с собой резиновую ванну, умудрялся готовить простоквашу из «превосходного» молока и писал жене: «Койка узка и жестка, но я уже приспособился и сплю хорошо (…) Днем койка поднята», – рассказывал он.

По распорядку кровати действительно поднимались, чтобы арестанты не спали днем. Скорее всего, после отбоя, выспавшиеся днем могли начать беспорядки. Набоков-старший имел возможность заказать себе неограниченное количество книг и держать их в камере. Позже его книги, как и книги других бывших депутатов, станут основой тюремной библиотеки.

Удивительно, но самой популярной книгой среди заключенных во все времена было «Преступление и наказание» Достоевского. В советское время «Кресты» перестали быть такой образцовой тюрьмой, а стали лагерем принудительных работ, здесь больше не было камер-одиночек. В них на восьми квадратных метрах могли набиваться и сорок человек, большинство – политические заключенные, особенно во время Большого террора. Так однажды они провели пятнадцать часов – прижавшись друг к другу вплотную, без возможности сходить в туалет, почти без воздуха. Но в духоте и смраде заключенные стали читать стихи Блока о Прекрасной Даме. А потом – и свои. В 1922 году впервые в истории «Крестов» отсюда удалось кому-то сбежать. Это был знаменитый налетчик – «Ленька Пантелеев, сыщиков гроза: на руке браслетка, синие глаза». Но длилась его свобода недолго – спустя несколько месяцев сбежавшего разыскали и убили.

«Кресты» видели много несчастья, видели Анну Ахматову, ждавшую в бесконечных очередях свидания со своим сыном, Львом Гумилёвым. Ахматова завещала поставить памятник «здесь, где стояла я триста часов», а теперь их даже два: гипсовый внутри здания, а бронзовый на противоположном берегу Невы.

Ахматова видела «Кресты» в те годы, когда «ненужным привеском качался возле тюрем своих Ленинград». И теперь эти кирпичи, каждый из которых был заложен кем-то из заключенных, помнят их истории, их мечты, может быть, раскаяние, а может, и злые умыслы, но главное – хранят память об ошибках жизни, которые уже нельзя исправить.

Улица Нобелей

• Как связаны Нобелевская премия и Выборгская сторона.

• Какое устройство должен иметь идеальный рабочий город-сад.

• Каким образом Нобели воспитывали «культуру трудящихся».

Имя Нобелей сегодня известно всем благодаря престижной международной премии. Но почему улица Нобелей есть в Петербурге? И как эта шведская семья заработала огромные средства, чтобы каждый год даже в наше время спонсировать ученых и научные исследования? Династия Нобелей прославилась своим вкладом в развитие науки, а их бизнес-империя растянулась от Баку до Стокгольма. Забавно, что семейная гордость и достояние – Нобелевская премия – появилась из-за ошибки журналистов, перепутавших Альфреда с его братом Людвигом. Однажды, взяв в руки местную газету, Альфред увидел там собственный некролог, а его заголовком было: «Торговец взрывчатой смертью мертв». Нобель был химиком, запатентовал динамит, владел бизнесом по производству оружия и решил, что хочет оставить о себе более позитивные воспоминания. Поэтому он переписал свое завещание и учредил из наследства основу Нобелевского фонда. Но до этого знакового для истории семьи момента было много других перипетий. Первые Нобели начинали карьеру в Швеции, но после банкротства переехали в Российскую империю, где жили около 70 лет. Выходцы из этого семейства придумали и запатентовали подводные мины, которые вовсю использовались во время Крымской войны российской армией, производили деревянные станки для обработки фанеры, придумали новый вид пароходов и даже – компоненты для системы центрального отопления с циркулирующей горячей водой. В то время, а была это середина XIX века, Выборгская сторона стала промышленным центром города. Нобели открыли очередной филиал, купив механический завод и дав ему имя «Людвиг Нобель», который выпускал военную и промышленную продукцию вроде паровых машин для кораблей, а также специализировался на чугунном и бронзовом литье, изготовлении водопроводной арматуры (раковин, сифонов), батарей для отопления. Их продукция славилась прекрасным качеством, поэтому вскоре поступил заказ от важного клиента: Артиллерийского ведомства. Заказчик не разочаровался – работа была выполнена мастерски, и так завод «Людвига Нобеля» стал постоянным поставщиком ведомства. Старший брат, Людвиг, вел дела предприятия в Петербурге, на его предприятии в 1899 году был произведен первый в мире дизельный двигатель, работавший на сырой нефти. Когда в 1876 году Людвиг оказался в Баку на заводе одного из братьев, Роберта, где добытая нефть перерабатывалась в керосин, он понял, что в этой индустрии нужны инновации. Людвиг запланировал масштабную реорганизацию процессов: не перевозить нефть к заводам, а построить трубопровод с паровым насосом, земляные ямы заменить железными резервуарами, организовать перевозку готовых нефтяных продуктов по Каспию и Волге в наливных железных судах. Подумать только, что до этих изобретений нефть от скважины до перерабатывающего завода перемещали на ишаках.

Активно Людвиг Нобель внедряет инновации и в жилье для своих сотрудников. Вокруг завода он решил создать идеальный «рабочий городок».

Поселок построили по типу британских рабочих городов-садов под Лондоном, в которых город-мечта становился реальностью с зелеными тенистыми садиками между корпусами, программой для воспитания «культуры трудящихся», развитием грамотности и запланированного досуга. Здесь также были бани, больницы и аптеки, начальные школы для детей рабочих, службы санитарного надзора, столовые и хлебопекарни.

В строительстве приняли участие именитые архитекторы: Шрёдер, Мельцер и сам король модерна – Фёдор Лидваль. Именно ему выпала честь закончить строительство этого нобелевского городка для рабочих, в 1911 году Лидваль построил здесь самый известный дом.

Служащие за умеренную плату получали в нем квартиры, которые в те годы были немыслимой роскошью – с каминами, ванными и даже центральным отоплением. Чем лучше была квалификация сотрудника – тем лучше жилье ему полагалось: в некоторых квартирах инженеров было до пяти комнат. Простым рабочим было сложнее, конкуренция была высокой, жилье получали только важные для фабрики сотрудники. Несмотря на это количество желающих поступить на работу не убывало. Нобели были ответственными работодателями, и на их фабрике было намного меньше революционных настроений, чем на других производствах.

На сегодняшний день от того масштабного проекта остались несколько жилых корпусов, Народный дом, этакий ДК тех времен, и особняк Эммануила Нобеля. Здание Народного дома в стиле модерн отдаленно похоже, благодаря башенке на углу, на маленький замок. Строили его по проекту архитектора Романа Мельцера, зодчего императорского двора, выполнявшего интерьеры царских резиденций: Зимнего и Аничкова дворцов, Александровского дворца в Царском Селе и многих других. В 1900 году Мельцер был назначен главным архитектором русского павильона на Всемирной выставке в Париже. В Народном доме сотрудникам фабрики организовывали досуг, они могли ставить пьесы, петь, играть на музыкальных инструментах – главное, лишь бы не ходили по кабакам.

Там же находилась библиотека, проходили открытые лекции с профессорами, была даже бильярдная. Именно здесь в зале для выступлений 30 октября 1901 года Эммануил Нобель показывал свое новое изобретение: дизельный двигатель. Он был его детищем, настоящей гордостью: в 1898 году Нобель за огромные деньги выкупил лицензию на двигатель внутреннего сгорания Рудольфа Дизеля и переделал его под работу на нефти, а не на керосине. Уже через год завод Нобеля начал массовый выпуск этих дизелей, на Всемирной выставке в Париже в 1900 году двигатель получил Гран-при. В Европе его прозвали «русский дизель». По иронии судьбы именно такое имя получит при национализации завод Нобеля, когда тот навсегда уедет из России.

Воспоминанием о хозяине фабрики сегодня остался не только рабочий городок, но и его личный особняк. Людвиг предпочитал жить поблизости к производству, видимо, так было удобнее следить за процессами. Свой особняк Нобель построил в стиле итальянских палаццо, внутри помимо жилых пространств располагалось и управление заводом. А проектировать роскошный дом доверили шведу Карлу Андерсону, также построившему шведскую лютеранскую церковь Святой Екатерины на Малой Конюшенной улице.

Сестра Нобелей, Марта, вышла замуж за человека незнатного происхождения, но талантливого и известного русского военного врача Георгия Олейникова. Их с Мартой объединяла любовь к медицине – она выучилась на хирурга и работала в Обуховской больнице, издала несколько работ по хирургии и рентгенологии. Эммануил Нобель приютил сестру с мужем, когда те испытывали трудности. В разгар Первой мировой войны семья Нобелей в Народном доме открыла на свои средства лазарет на 150 пациентов, а старшим врачом была сама доктор Марта Нобель-Олейникова.

Примечания

1

Ралле и Брокар – известные в Петербурге парфюмеры, фиксатуар – крем для смазывания мужских причесок.

Content

Екатерина Васильевна Полякова
История улиц Петербурга
От Невского проспекта до Васильевского острова

Вступление

Петроградская cторона

Петровская набережная

Австерия с цвибель-клопсами

В честь чего площадь Троицкая?

Домик Петра

Отсюда прекрасно видно крейсер «Аврора»

Почти Эйфелев мост

Каменноостровский проспект

Кино вместо аквариума

Дом трех Бенуа

Кронверкский проспект

Особняк прима-балерины Матильды Кшесинской

Привет из Самарканда

Петербург для киноманов

Свидания на роликах

Зоосад

Заячий остров и Петропавловская крепость

Каменный остров

Крестовский остров

Немцы, татары и Христофор

Теннисные корты, богемные вечеринки и супрематизм

Адмиралтейский район

Адмиралтейская набережная

От верфи к променаду

Капсула времени и тайна шпиля

Фарс, шансонетки и скабрезные шуточки

Приличный дом

Загородный проспект

Сады и огороды

Конец провинциальным замашкам

На вокзал, как в театр

Если приспичило поесть глубокой ночью

Большая Морская

Русская кухня как диковинка

Ювелиры и драгоценности

«Цацки» от Фаберже

При чем здесь «Титаник»

«Единственный дом в мире»

Малая Морская

Не пойти ли на фотосессию?

«Англетер»

Исаакиевская площадь

Храм открывает двери

Огнестойкий подарок княжне-невесте

Улица Чайковского (Сергиевская)

Многоквартирный «Зимний дворец»

Библиотекарь Ахматова

Княжна – кубанская казачка

Миллионная улица

Петербургская Сахара

Мраморный дворец

Кирочная улица

Пламенеющая кирха и петербургские немцы

Таврический сад

Ямская улица (Достоевского)

Где плескались Достоевский и Ильич

Говорящие названия

Гороховая улица

«Горю – и не сгораю»

Усатая княгиня и секрет трех карт

Мир шопоголиков

Винтажная аптека Пеля

Ротонда и легенда о портале в прошлое

Конногвардейский бульвар

Базары и сплетники

Николаевский дворец

Английская набережная

Разгневанные духи и эзотерики

Сенная площадь

Парное молоко

Центральный район

Большая Конюшенная улица

Дом с башенкой и мебель для императора

Хорошие дрожжи

Медведь

Невский проспект

От деревянных домиков до небоскребов

Казанский собор

Невский моцион

Литейный проспект

Букинисты и парикмахеры

Дом Мандельштама

Дом Мурузи

«Дом Сен-Жермен»

Фонтанный дом

Садовая

Итальянская улица

Площадь искусств

Нарышкины, любовь и Фаберже

«Бродячая собака»

Гостиница «Европейская»

Фонарный переулок

Набережные и каналы

Дворцовая набережная

Дворец на голландский манер

С летнего на зимний

Шутихи и шуты

Переодевания в мужчин

Набережная реки Фонтанки

Дом-торт с оттенками грусти: дворец Белосельских-Белозерских

Египетский мост

Набережная реки Мойки

Дворец-конкурент и проклятая династия Юсуповых

Улица Рубинштейна

«Квисисана»: пирожки и свидания

«Кафе-гастритник» из будущего

Дом «слеза социализма»

Концертный зал тезки Анны Павловой, рокеры и Йоко Оно

Дом Шерлока Холмса

Коммуналка Довлатова

Васильевский остров

Университетская набережная

Биржевая площадь и стрелка

Почти северная Венеция

Сфинксы и пенсионеры

6-я и 7-я линии Васильевского острова

Грифоны, алхимия и философский камень

Новая Голландия

Открытия Менделеева и опытовой бассейн

Выборгская сторона

Арсенальная набережная

Улица Нобелей

Примечания