Екатерина Мокрушева

Новый год в русской истории. Маскарады, разорение елки, балы и святочные рассказы

Информация от издательства

Мокрушева, Екатерина

Новый год в русской истории. Маскарады, разорение елки, балы и святочные рассказы / Екатерина Мокрушева. — Москва: МИФ, 2025. — (Страшно интересная Россия).

ISBN 978-5-00250-453-4

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мокрушева Е., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Глава 1. Новый год и Рождество: от древности до Петра I

Календарный Новый год

В марте, в день весеннего равноденствия, в древнем месопотамском городе Вавилоне уже отмечали Новый год. В этот день вавилоняне радовались возрождению природы. Праздник длился почти две недели. Под Новый год горожане устраивали театральное представление: бог-громовержец Мардук побеждал гигантскую змею Тиамат, а потом создавал из ее тела небо и землю[1].

В Древнем Риме до правления Юлия Цезаря Новый год тоже отмечали во время весеннего равноденствия. В первой версии римского календаря год состоял из 10 месяцев, он длился 301 день и начинался в марте. В VII веке до н. э. при царе Нуме Помпилии календарь поменяли, ориентируясь на лунный цикл: год стал длиннее на 50 дней, добавились новые месяцы — январь и февраль. Затем, в 47 году до н. э., Юлий Цезарь утвердил юлианский календарь, который придумал астроном Созиген. Теперь в году было 365 дней плюс один дополнительный день раз в четыре года, а год начинался с 1 января, когда вступали в должность представители высшей выборной власти Римской республики — римские консулы.

Цилиндрическая печать с изображением двух божественных фигур перед сакральным деревом. Месопотамия, VIII–VII вв. до н. э.

Badisches Landesmuseum / Peter Gaul

Название «январь» произошло от имени древнеримского бога Януса — двуликого бога перемен и начал. Янус словно одновременно смотрел в прошлое и готовился к будущему. Эта идея и стала основой празднования перехода от одного года к другому.

Ваза с изображением двух голов. Такие вазы называются яниформными в честь бога Януса.

The Barnes Foundation

Христианский мир жил по юлианскому календарю до 1582 года — тогда в католических странах его заменил григорианский календарь, введенный папой римским Григорием XIII на основании вычислений ученого Луиджи Лилио. Григорианский календарь очень похож на юлианский, но в нем есть важные уточнения.

Во-первых, в григорианском календаре по-другому вычисляют, какой год будет високосным: если год делится на 100 и не делится на 400, то високосного года не будет. Например, 2024 год — високосный, а 1700, 1800 и 1900 годы — нет.

Во-вторых, юлианский календарь отклонялся на 11 минут каждый солнечный год, и это привело к тому, что в итоге 1582 год пришлось сократить на целых 10 дней.

В григорианском календаре погрешность в каждом солнечном году составляет всего 26 секунд, а это значит, что в 4909 году потеряется только один день. Но разные страны переходили на новый календарь в разное время, и даже внутри одной страны два календаря могли существовать параллельно, а даты использовали «по старому стилю» и «по новому». Тем не менее в первой половине XIX века все страны восточного христианского мира перешли на григорианский календарь в гражданском календаре, но Иерусалимская, Русская, Грузинская, Сербская и Польская православные церкви до сих пор используют юлианский календарь.

Как именно восточные славяне — язычники праздновали Новый год, мы точно не знаем. Но для народов, занимавшихся в основном земледелием, характерны праздники, связанные с окончанием зимы и приходом весны. В 1348 году по решению Никейского собора православная церковь перенесла начало года на 1 сентября.

Историк XIX века Николай Иванович Костомаров в объемном труде «Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях» так описывал официальную часть празднования Нового года в Москве: «В XVI и XVII веках Новый год праздновался 1 сентября и назывался днем летопровождения. В Москве все духовенство собиралось в Кремле, тысячи народа толпились на площади. Патриарх с клиром и духовенством выходил на Красную площадь; выходил царь в сопровождении множества бояр и ближних людей, в великолепных нарядах. Патриарх целовался с царем в церкви, осенял его благословением, потом осенял весь народ на все стороны, призывая благословение на предыдущий год. Такое же благословение торжественно давали и епископы. День этот весело проводился русским народом»[2].

Немецкий путешественник Адам Олеарий в своей книге «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию» рассказал, как выглядела торжественная новогодняя процессия 1634 года: «Процессия, которую устроили русские, справляя этот праздник, была очень красива на вид. На кремлевской площади собрались более двадцати тысяч человек, молодых и старых. На верхнюю площадь вышел патриарх со всем клиром, с почти 400 попов в священническом убранстве, с очень многими хоругвями, иконами и раскрытыми старыми книгами. Они вышли из церкви, лежащей по правую руку, если подниматься вверх. Его царское величество, со своими государственными советниками, боярами и князьями, вышел с левой стороны площади. Великий князь с обнаженной головой и патриарх в епископской митре, оба поодиночке, выступили вперед и поцеловали друг друга в уста. Патриарх также подал его царскому величеству, чтобы тот мог приложиться, крест, с пядень длиною, осыпанный большими алмазами и другими драгоценными камнями. Затем он во многих словах произнес благословение его царскому величеству и всей общине, а также пожелал всем счастья к Новому году. Народ кричал в ответ: “Аминь!” Тут же стояло бесчисленное количество русских, державших вверх свои прошения. Со многими криками бросали они эти прошения в сторону великого князя: потом прошения эти собирались и уносились в покои его царского величества. Затем, в чинной процессии, каждый опять вернулся на свое место»[3].

Однако новая дата не соответствовала земледельческому календарю: 1 марта — первый день весны, начало теплого периода, а 1 сентября вызывало вопросы. Наконец Иван III утвердил 1 сентября как единую дату праздника, которая просуществовала почти двести лет, пока Петр I не назначил привычный всем нам день — 1 января.

Заодно неутомимый государь изменил и летоисчисление: если раньше годы отсчитывали от Сотворения мира, то теперь — от Рождества Христова. В указе говорилось: «Ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а с будущего генваря с 1-го числа настанет новый 1700 год, купно и новый столетний век»[4].

Новый порядок летоисчисления еще долго существовал параллельно со старым: в документах разрешалось ставить две даты — от Сотворения мира и от Рождества Христова: «А буде кто похочет писать и от Сотворения мира: и им писать оба те лета — от Сотворения мира и от Рождества Христова сряду свободно»[5].

Новый год при Петре I

Теперь праздник 1 сентября отменился, Петр I запретил праздновать Новый год в этот день, а 1 января царь повелел: «…По большим и проезжим улицам знатным людям и у домов нарочитых духовного и мирского чина перед воротами учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых и можжевеловых… А людям скудным каждому хотя по деревцу или ветке на вороты или над храминою своею поставь…»[6]

Почему Петр Алексеевич решил перенести праздник на другую дату? За год до реформы он посетил Пруссию, Голландию, Англию и понял, что России не помешает более тесное сотрудничество со странами Западной Европы. Поэтому молодой царь постарался приблизить русскую культуру к европейской. При этом главным зимним праздником оставалось Рождество — 25 декабря.

Петр I Великий, царь России. Неизвестный художник. XVIII век.

The Rijksmuseum

Часто можно встретить утверждение, что традиция наряжать елку началась с Петра I, но это не совсем так. В указе не уточнялось, что это должна быть именно елка и что она должна стоять в доме. Петр писал в первую очередь об уличных украшениях, и для этого подходили и еловые, и сосновые, и можжевеловые ветки.

Царь не просто подписал указ — он внимательно следил за его исполнением. Перед 1 сентября по улицам ходили дозорные, которые заглядывали в щели в ставнях, стучали в окна и кричали: «Десятый час, огни гасить!»

Чтобы показать, как правильно отмечать Новый год, Петр I устроил в Москве пышное празднество. Накануне нового, 1700 года Петр с придворными посетил праздничную службу в Успенском соборе. К Кремлю привезли пушки, которые после окончания богослужения сопровождали залпами многолетие. Божерянов Иван Николаевич в своей книге 1894 года «Как праздновал и празднует народ русский Рождество Христово, Новый год, Крещение и Масленицу: исторический очерк И. Н. Божерянова» писал: «Духовенство, послы и бояре обедали у царя, сидевшего за столом со всем своим семейством. <…> Народ пировал на площадях пред дворцом и угощался выставленными ему яствами, винами и пивом»[7].

А после в небо устремились фейерверки, зажглись на улицах костры и смоляные бочки, начались праздничные гулянья и потехи. Знатные люди по велению Петра I должны были ездить друг к другу в гости. Царь лично следил, чтобы приказ выполняли. Тех, кто рискнул ослушаться, доставляли на праздники силой. Петр I и сам активно участвовал в празднествах: накануне Нового года лично дарил подарки фаворитам и особо приближенным вельможам, посещал ассамблеи, а обязательным атрибутом праздника стали фейерверки.

«На новый [1711] год генваря 1 числа в Санкт-Питербурхе по отправлении божественной службы на вечер был феэрверк на два плана. На первом назначена была звезда в знак с турками войны с подписанием сицевым: Господи, покажи нам пути твоя. На втором — столб, на котором изображен был ключь и палаш с надписанном: Иде же правда, тамо и помощь Божия»[8]. «Сицевым» означает «таковым», а вторая надпись гласила «Где правда, там и помощь Божья».

Плаун — вечнозеленая многолетняя трава, которую и по сей день иногда добавляют в бенгальские огни.

Prof. Dr. Otto Wilhelm Thomé. Flora von Deutschland, Österreich und der Schweiz. Gera, Germany, 1885 / Wikimedia Commons

Фейерверки времен Петра не были похожи на современные салюты. В каждый фейерверк вкладывали свой смысл, создавая целые картины. Сначала сгорали фигуры первого плана, потом второго. Фигуры создавались из огненных фонтанов, огненных колес — трубок, вращающихся вокруг оси, «сияющих солнц» — искр, бегущих от центра к краю, и других приспособлений. Смысл самих картин часто было сложно понять без специальной книги, изданной в Амстердаме и переведенной по приказу Петра I. Книга называлась «Символы и эмблемата». Эмблемами называли аллегорические изображения абстрактных понятий — истины, мудрости, власти и т. д.[9] В русском издании добавили несколько символов, относящихся к войне со Швецией.

Благодаря книге Александра Корниловича «Новый год в 1724 году» мы можем заглянуть в один праздничный день Петра I. Этот день начался для императора в шесть утра, вместе с семьей он поехал к обедне в крытых санях на Петроградскую сторону в собор Святой Троицы. «Государь пел в тот день на клиросе с певчими, и сам читал Апостол. <…> В церкви с государем были самые приближенные к его особе»[10]. Перед собором государя ждали вельможи, генералитет и офицеры гвардии. Там же, чуть поодаль, выстроились Преображенский полк, Семеновский полк и войска Петербургского гарнизона. Петр был «в преображенском мундире, зеленом с красным откладным воротником, и красном камзоле, оба обложенные золотым позументом, в чулках полосатых, белых с синим, и в башмаках из кожи севернаго оленя мехом вверх»[11]. Петр лично поздравил солдат и поднес каждому ковш водки, а после отправился на обед в Сенат, где его уже ждал дипломатический корпус[12].

Так было в период правления Петра. Но после смерти императора его нововведения забыли: дома больше не украшали хвойными ветками, а пышные праздники остались только в домах богатых дворян и в императорской семье.

Новый год все еще не был главным зимним праздником, это место занимало Рождество.

Каталог Symbola et emblemata, изданный в 1705 году, откуда брали изображения для фейерверков. Скорее всего, фейерверк 1711 года изображал похожую звезду и столб с ключом и палашом.

La Feuille, Daniel de. Mulder, Joseph. Wetstein, Henricus. Symbola et emblemata. Amstelaedami: Apud Henricum Wetstenium, 1705 / Wikimedia Commons

Глава 2. Как менялось отношение к елкам

Елка на Руси и в России до XIX века была неоднозначным символом.

С одной стороны, ели и еловые ветки служили домашними оберегами для рекрутов.

В Костромской и Вологодской областях и частично на Урале существовал обряд проводов рекрута. Накануне ухода из дома парень срубал маленькую елочку или макушку ели и отдавал девушке — необязательно невесте, любой. Девушка шила тряпичного солдатика, одежду для него, вешала его на елку, само деревце украшала лентой и прибивала елку под крышу к фронтону дома.

В рекрутской частушке говорится именно о такой елке:

Скоро, скоро я поеду

Через Неюшку-реку,

Поставьте елочку зеленую

На том на берегу![13]

В другом варианте обряда девушки приносили в дом елку или еловую ветку в день проводов, наряжали и устанавливали в красном углу. После проводов ее также приколачивали к дому.

Хвойные деревья, растения и елка, в частности в народных легендах, помогали Иисусу Христу, его семье и святым. Так, на Русском Севере верили, что можжевельник помог Христу спрятаться от бесов. Похожие истории рассказывали не только в России: в болгарской легенде Христос под сосной спрятался от чумы, в благодарность он благословил дерево, и оно стало вечнозеленым. Похожий сюжет и у боснийской легенды: в ней святой Савва заночевал под елкой, Бог призвал его, и Савва, благословив ель, вознесся.

В разных концах России существовали легенды о том, как на елях являлись чудотворные иконы. Распространены были истории о рождении Христа под елкой, о том, как Святое семейство пряталось под елью во время бегства в Египет, и о елке как об одном из подарков младенцу Иисусу.

В наши дни люди продолжают относиться к деревьям как к святыне. В Свято-Введенском Толгском женском монастыре есть кедровая роща, в которую посетителей пускают только раз в год — 21 августа. После литургии в роще служат молебен, а затем кедровник открывают для паломников. Считается, что Ермак привез в подарок Ивану Грозному две большие кедровые шишки, царь, в свою очередь, пожаловал их монастырю, и монахи посадили более сотни кедров. Постепенно рощу стали считать священной: по одной из версий, в монастыре произошел пожар, однако икона Толгской Божией Матери уцелела, и ее нашли в ветвях одного из кедров[14].

Кедровая роща Толгского монастыря.

Vladimir Zhoga / Shutterstock

Елкам и соснам приписывали лечебные свойства: «Второе средство [от малярии]: нужно срубить елку или сосну и тащить по земле за вершину в задор сучьями, и, если встречный человек спросит, почему тянешь за вершину, тогда больной бросает елку и быстро убегает, а лихорадка переходит на встречного человека. Но этот способ разгадали и стали молча проходить при встрече с елками, боясь, чтобы лихорадка не перешла на него»[15].

В фольклоре вечнозеленая хвоя деревьев становится символом вечной жизни, но не здесь, на земле, а за гробом. В том числе из-за этого ели и сосны использовали в похоронных обрядах. Например, из них делали гробы. Такие гробы упоминаются в русских колядках, когда колядующие грозят тем, кто их не одарит: «Кто не даст лучинки — тому сосновый гроб», «А не подашь — на Новый год еловый тебе гроб, осиновую крышку»[16].

В одной из духовных старообрядческих песен говорится:

Деревян гроб сосновый,

Ради мене строен…[17]

Много упоминаний и в русской классической литературе: «После чего обратился к хозяйке и сказал: “А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог”»[18].

У восточных славян был распространен обычай устилать еловыми и сосновыми ветками дорогу перед гробом и за ним. Лапник клали на пол в комнате, где лежал покойник, а после похорон сжигали. Эти традиции в разных областях объясняли по-разному: где-то еловые и сосновые ветки по дороге к церкви указывали душе путь на небо, где-то они не давали умершему вернуться к живым[19].

Похороны ребенка. К. Е. Маковский. 1872 год.

© Севастопольский художественный музей им. М. П. Крошицкого

Еловыми ветвями выстилали не только дорогу, по которой повезут гроб, но и могилы. Героиня рассказа И. А. Бунина «Чистый понедельник» повествует, что она была на раскольничьем кладбище и видела похороны архиепископа: «А могила была внутри выложена блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит снег…»[20]

Дошли до нас и понятия «угодить под елку», «прогуляться по еловой дорожке» — умереть, «смотреть под елку» — тяжело заболеть.

Сохранились свидетельства, что на Русском Севере повесившихся хоронили между двумя елями лицом вниз: самоубийство считалось неправильной, нехорошей смертью, поэтому удавленников хоронили не так, как умерших «правильно», без постороннего вмешательства, — после исповеди и причастия. Старообрядцы Пермского края хоронили умерших бегунов (сторонников одного из беспоповских направлений старообрядчества) под елкой без креста: «Выкопавши яму, клали туда тело умершего без гроба, каждения и без всякого поминовения, поставя елушку на место, яко будто век тут ничего не бывало»[21].

Ель в фольклоре связана и с нечистой силой. «Венчали вокруг ели, а черти пели», — так говорили о невенчаной чете[22]. Елсом называли лешего и черта: «А коего тебе елса надо?»[23] С середины XIX века елки начинают сажать на могилах: в «Отцах и детях» на могиле Базарова растут две елки.

Несмотря на это, елки и их условные изображения использовали в свадебных обрядах. В словаре Даля говорится об узоре «в елку» на свадебном каравае[24]. У восточных славян установленную в доме елочку или еловую ветку выкупал жених, ими украшали свадебные караваи и дом невесты, елку ставили на стол во время свадебного пира[25].

Указ Петра об украшении домов наградил елку еще одним смыслом. После указа в трактирах и кабаках начали ставить на крыше и прибивать над входом молодые елочки или еловые ветки. Когда Петр умер, питейные заведения и постоялые дворы продолжили традицию. Мы знаем об этом благодаря упоминаниям в литературе, фразеологизмам и пословицам. Например, в словаре Владимира Ивановича Даля есть пословица «Елка (кабак) чище метлы дом подметет». В произведении Владимира Александровича Соллогуба (1841) читаем: «Налево красуется кабак с заветною елкой…»[26]

Дмитрий Васильевич Григорович, описывая одного из персонажей, использует эвфемизм «заглянуть под елку»: «Во время этого разговора к воротам постоялого двора подъехала телега; в ней сидели два мужика: один молодой, парень лет восемнадцати, другой — старик. Последний, казалось, успел уже ни свет ни заря заглянуть под елку и был сильно навеселе»[27].

Есть упоминания о том, что елки сажали вдоль дороги, по которой шел крестный ход, везли иконы или мощи святых[28].

С таким смысловым багажом елка добралась до личных покоев будущей императрицы Александры Федоровны, и 24 декабря 1817 года она устроила семейную елку, украсив хвойную красавицу свечами.

Глава 3. Рождество и Новый год в императорской семье

Прежде чем мы окунемся в праздничную обстановку в палатах и дворцах, давайте вспомним, что до перехода на григорианский календарь в 1918 году Рождество праздновали до Нового года — 25 декабря. Поэтому и начнем мы по порядку — с Рождества.

Богоугодное Рождество

До воцарения Петра I русские цари не устраивали балов на Рождество, главной частью праздника была церковная служба. Но чем дальше, тем больше светских увеселений добавлялось к религиозному празднику. Так, Алексей Михайлович, отец Петра I, проводил Рождество, занимаясь богоугодными делами. Накануне Рождества Алексей Михайлович в сопровождении охраны тайно посещал больных и заключенных, одаривал на улице нищих. А его доверенные лица в это время раздавали милостыню на Земском дворе и Красной площади. На Рождество Алексей Михайлович посещал заутреню в Золотой палате, а потом выходил в Столовую палату, где принимал патриарха и духовенство. В честь праздника Столовую палату украшали коврами, в переднем углу ставили кресло для царя, а рядом — кресло для патриарха. Бояре сидели на лавках, а подданные рангом ниже стояли. Когда приходил патриарх, все присутствующие славили Иисуса Христа рождественскими песнопениями. Потом полагалось пировать. О заключенных и пленных тоже не забывали: на Рождество в 1663 году праздничным обедом накормили 964 человека[29].

На неделе перед Рождеством во многих городах в церквях устраивали Пещное действо — церковный чин с элементами театра.

Действо рассказывало историю спасения отроков Анании, Азарии и Мисаила из огненной печи. «Пещь» — церковнославянское написание слова «печь». Сюжетная основа действа — истории из третьей главы Книги пророка Даниила. С одной стороны, оно было частью богослужения и происходило на всенощной во время Седьмой и Восьмой песен канона, с другой — это было театральное представление с огнем от печи, смелыми отроками, коварными злодеями и небесным ангелом. Пещное действо впервые упоминается в расходной книге Новгородского Софийского собора и датируется 1548 годом.

Трое юношей в огненной печи. Неизвестный художник. 1400–1410 годы.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 33, fol. 212v, 88.MP.70.212v

Постановку Пещного действа в Успенском соборе экранизировал Сергей Эйзенштейн в фильме «Иван Грозный».

Забавы, парады и государственные дела

Наследники Петра I не только ходили в церковь и сидели с подданными за праздничным столом, но и веселились. Например, Елизавета Петровна, которая очень любила наряжаться, особенно в мужское платье, предпочитала справлять Святки по старинным обычаям и велела придворным в эти дни носить карнавальные костюмы без масок. Также императрица пела с девушками[30] святочные песни[31].

Екатерина Вторая, несмотря на немецкие корни, тоже любила православные Святки. В Зимнем дворце играли в жмурки, пели и танцевали, а сама императрица даже плясала «русскую» на балах.

Одну из святочных игр описал офицер Семен Андреевич Порошин — воспитатель Павла I: «Справа, взявшись за ленту, все в круг стали. Некоторые ходили в круг и других били по рукам. Как эта игра кончалась, стали опять все в круг, без ленты, уже по двое, один за другого и гоняли третьего. После того пели “Заплетися, плетень”, плясали по-русски, плясали польский менуэт и контрдансы. Императрица Екатерина во всех этих играх сама участвовала и по-русски плясала с Никитой Паниным. Великий князь Павел Петрович тоже много танцевал. В начале увеселения вышли из внутренних государственных покоев ряженые. Их посадили за круглый стол, подносили пунш»[32].

Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Неизвестный художник. XVIII век.

Austrian National Library, Austria

При Екатерине играли в фанты, и сама императрица не стеснялась исполнять условия игры. Как-то раз императрице выпало сесть на пол, что она и сделала, хотя такой фант по правилам приличия никак не соответствовал ее статусу.

Портрет российской императрицы Екатерины II. В. Эриксен. XVIII век.

The Rijksmuseum

При Петре I Рождество стало приобретать черты светского мероприятия, с балами и карнавалами, а вот семейным праздником его сделал Павел I, который предпочитал проводить этот день в кругу семьи, без пышных торжеств и балов до утра.

В XVIII веке семейные отношения отличались от современных, а между родителями и детьми практически не было тепла и близости. Поэтому то, что дети Павла получали отцовское благословение перед сном и могли присутствовать при его утреннем одевании, уже выделяло его на фоне современников. Сын Павла Петровича, Николай I, вспоминал: «Отец часто нас проведывал, и я очень хорошо помню, что он был чрезвычайно весел с нами. Мы спускались регулярно к отцу в то время, когда он причесывался. Это происходило в собственной его опочивальне. Он тогда бывал в белом шлафроке и сидел в простенке между окнами»[33].

В начале XIX века Рождество продолжало быть главным зимним праздником. К нему готовились заранее и отмечали с пышностью и размахом, а вот Новый год отмечали скромнее. Александр I мог в этот день заниматься государственными делами: «31 декабря 1809 года вечером тридцать пять сановников, предназначенных состоять членами совета, получили повестки собраться на другой день (в Новый год) утром, в половине девятого, в одной из зал дворца»[34].

Портрет российского императора Павла I. Неизвестный художник. XVIII век.

The Rijksmuseum

«К девяти часам прибыл государь, — читаем мы у барона Корфа. — Собрание это было необыкновенно торжественно, и никогда еще никакое учреждение не открывалось так в России. Александр с председательских кресел произнес речь, исполненную чувства, достоинства и таких идей, которых также никогда еще не слыхали с престола»[35].

Портрет российского императора Александра I. К. Г. Я. Мёрнер. XIX век.

The Rijksmuseum

В целом типичное Рождество монарха выглядело так: обязательная литургия в церкви, днем — поздравления от иностранных гостей, приближенных и военных, торжественный обед. В этот же день или днем позже — маскарад.

Но бывали и исключения. При Николае I на Рождество в Зимнем дворце проходили военные парады.

25 декабря 1833 года в стенах дворца состоялся парад, в котором участвовали три сводных батальона из различных полков, один общий взвод из лейб-гвардии Литовского полка и два полувзвода из лейб-гвардии Гвардейского экипажа и Саперного батальона. Каждую часть сопровождали барабанщики и горнисты.

Сперва все подразделения собрали на первом этаже Малого Эрмитажа, в Манеже Зимнего дворца, а затем распределили по шести парадным залам. Когда построения были окончены, Николай I лично обошел ряды войск и поприветствовал участников парада, а затем отправился на литургию вместе с женой и сыном.

После божественной литургии императорская семья обошла все войска и вернулась в свои покои.

То есть такой парад был больше похож на торжественный выход царской семьи, но с участием войск. Подобные парады были распространены в правление Николая I, но в дальнейшем их уже не проводили.

При Александре III у императорской семьи появилась традиция посещать публичные елки. Каждый год 25 декабря император и императрица с детьми отправлялись в манеж Кирасирского полка на праздник для нижних чинов Собственного Его Величества конвоя, Сводно-гвардейского батальона и дворцовой полиции. На следующий день праздник повторяли для тех, кто был накануне в карауле. Мария Федоровна лично вручала солдатам и казакам подарки.

Портрет российского императора Николая I. Неизвестный художник. 1836 год.

The National Museum in Warsaw

Для офицеров елку устраивали 26 декабря в Арсенальном зале Гатчинского дворца: украшали ель, раскладывали на столе подарки, а после вручения презентов угощали всех чаем. Александр III считал правильным разделить Рождество с людьми, которые охраняли его самого и всю семью.

Николай II продолжал семейные традиции. Так, 25 декабря 1895 года вместе с семьей он посетил елку Конвоя и Сводного батальона в придворном манеже, 26 декабря император снова отправился на праздник, в этот раз — в манеж на елку второй половины Конвоя и Сводного батальона, а 27 декабря устраивалась елка офицерам.

Когда великие княжны подросли, то и они начали посещать елки в качестве представителей императорской фамилии. Такие выезды стали частью «работы» царской семьи.

Благодаря дневнику Николая II мы знаем, как император провел Рождество 1895 года.

Портрет российской императрицы Марии Федоровны (урожд. принцесса Дагмар). Георг Э. Хансен. Ок. 1865 года.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XD.1283.62

24 декабря: «В 6½ пошли ко всенощной и затем была общая елка в белой комнате… Получил массу подарков от дорогой мама и от всех заграничных родственников»[36].

25 декабря: «В 3 ч. поехали в придворный манеж на елку Конвоя и Сводного батальона. Как всегда, были песни, пляски и балалайки. После чаю зажгли маленькую елку для дочки и рядом другую для всех женщин, Аликс и детской»[37].

26 декабря: «В 2½ ч. отправились в манеж на елку второй половины Конвоя и Сводного батальона. После раздачи подарков смотрели опять на лезгинку и пляску солдат»[38].

Рождественские подарки

Рождественские подарки надо начинать готовить заранее, в начале зимы, ведь надо будет поздравить не только многочисленных родственников, но и слуг, гувернеров и учителей детей, фрейлин, министров, высокоранговых чиновников и просто хороших знакомых.

Например, близким друзьям и родственникам императорская чета обычно дарила драгоценности: ювелирные изделия и украшения. Детей ждали игрушки, книги, инструменты — то, что, по мнению венценосных родителей, могло быть им полезно.

Малышам могли подарить драгоценные погремушки. С XVI века погремушки для детей богатых аристократов делали из золота и серебра, инкрустировали драгоценными камнями, украшали их резьбой или чеканкой, наносили гравировку, а ручки изготавливали из перламутра или кораллов. Подобные сокровища обычно переходили из поколения в поколение. В семье Романовых тоже была такая погремушка: она есть на портретах Александра I и Николая II.

Еще одной популярной игрушкой для малышей были тряпичные мячики, внутрь которых клали бубенчики, чтобы мячики звенели, когда их катают или бросают. Мячики делали из сафьяна, бархата, их украшали золотыми и серебряными шнурами[39].

Кукла Минерва. Бушоу и Бек. 1888–1925 годы.

The National Museum of Finland

Детей постарше радовали заводные игрушки и игрушки-автоматоны: птицы, звери и даже люди двигались, издавали звуки, разговаривали.

Девочки часто получали в подарок кукол. В дневниках и письмах игрушкам уделяли мало внимания, поэтому мы можем основываться на дошедших до нас фотографиях и редких свидетельствах современников. К тому же после революции по приказу Луначарского кукольные производства закрыли, а большую часть самих кукол уничтожили.

Царским дочерям дарили дорогих фарфоровых кукол-модниц европейского производства, кукольные домики с полной меблировкой и миниатюрными жителями, сервизы из тончайшего фарфора — все эти игрушки должны были помочь девочкам изучить светский этикет и искусство правильно одеваться.

Внучка Александра II и двоюродная сестра Николая II Мария запомнила подарок президента Франции Феликса Фора великой княжне Ольге: в мягком кожаном футляре лежала восхитительная кукла с полным приданым — платьями, комплектом белья, шляпками, миниатюрной обувью и набором для туалетного столика.

Подобные заграничные фарфоровые куклы с роскошным гардеробом, который точь-в-точь повторял настоящие вещи, стоили целое состояние. Поэтому они обычно хранились в стеклянных шкафах, играть с ними можно было очень редко и осторожно. Для ежедневных игр использовали кукол попроще из композита, папье-маше или мастики. Продавались и отдельные головки, а туловище и одежду надо было сделать самостоятельно.

Мальчикам, как правило, дарили оружие, железные дороги, солдатиков и игрушечных лошадок. Форма солдатиков до мельчайших деталей повторяла мундиры русской армии, механические полки маршировали по столу, пушки стреляли. Но, кроме игрушек для развлечения, дети российских императоров получали изящные глобусы, карты, книги на русском и иностранных языках, настольные театры, письменные принадлежности.

На Рождество 1832 года Николай I подарил тринадцатилетнему наследнику бюст Петра I, ружье, саблю, ящик с пистолетами, вицмундир Кавалергардского полка, фарфоровые тарелки и чашки с изображением частей русской армии и французские книги. Великой княжне Ольге Николаевне родители на Рождество 1843 года подарили «чудесный рояль фирмы Вирт, картину, нарядные платья к свадьбе Адини и от папа браслет с сапфиром — его любимым камнем». А для придворных устроили праздник с лотереей: всем гостям раздали билетики с номерами, по которым потом случайным образом распределяли подарки. В основном это были милые фарфоровые вещицы — вазы, сервизы, статуэтки.

Фрейлина императрицы Александры Федоровны вспоминала, что цесаревичу Алексею часто дарили оловянных солдатиков, с которыми он играл в войну, а его сестра Анастасия одним взмахом руки разваливала строй, чем очень досаждала брату.

Александра Федоровна лично руководила всеми приготовлениями и осматривала столы с подарками перед началом праздника.

Коллекция оловянных солдатиков. Всадник прусской армии, сидящий верхом на белой лошади, с ружьем. На постаменте. Германия, Нюрнберг. Кон. XIX в.

© ГАУК ТО «Тюменское музейно-просветительское объединение»

Анна Тютчева, дочь поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина цесаревны Марии Александровны[40], описала елку 24 декабря 1855 года: «Сегодня, в сочельник, у императрицы была елка. Это происходило так же, как и в предыдущие годы, когда государь был еще великим князем, — в малых покоях. Не было никого приглашенных; по обыкновению присутствовали Александра Долгорукая и я; мы получили очень красивые подарки. Была особая елка для императрицы, елка для императора, елка для каждого из детей императора и елка для каждого из детей великого князя Константина. Словом, целый лес елок. Вся большая Золотая зала была превращена в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц. Императрица получила бесконечное количество браслетов, старый Saxe [саксонский фарфор], образа, платья и т. д. Император получил от императрицы несколько дюжин рубашек и платков, мундир, картины и рисунки»[41].

Рождественские подарки особенно ценились, их даже вспоминали после праздника. В одном из писем сыну Николаю в 1838 году Николай I упоминал подаренную в этом году статуэтку: «Надеюсь, что мои безделки на Рождество тебя позабавили; кажется, статуйка молящегося ребенка мила: это ангел, который за тебя молится как за своего товарища».

Пожалуй, самым знаменитым рождественским подарком эпохи Николая I стал подарок великой княжне Александре Николаевне. Дело в том, что накануне праздника в 1843 году в Санкт-Петербург приехал ее жених. Великой княжне ничего говорить не стали, а когда все вошли в Концертный зал Зимнего дворца, чтобы получить подарки, Александра Николаевна увидела, что ее жених привязан к предназначенной ей елке в качестве подарка.

Пишущий Путто: аллегория арифметики. И. Ф. Эберлейн. 1746 год.

Badisches Landesmuseum / Peter Gaul

Подарки получали и дети приближенных императора. Баронесса Мария Фредерикс долго хранила «письменный стол со стулом к нему, сочинения Пушкина и Жуковского, серебро и разные другие вещи». Как и для каждого члена императорской семьи, для приближенных императора тоже устанавливали и наряжали собственную елку, которую потом разрешалось забрать домой[42].

Когда императорская семья заканчивала разбирать подарки, все переходили в другой зал, где уже стоял длинный стол с изящными фарфоровыми вещицами Александровской мануфактуры. Здесь проходила лотерея для всех приглашенных: император выкрикивал номера и каждый гость получал подарок из рук Александры Федоровны[43] — жены Николая II. А фрейлинам императрица дарила еще и наряженные маленькие елочки.

За неделю до Рождества и главной елки устраивали маленькую елку у великих княжон Марии, Ольги и Александры: в этот день «юные великие княжны и малолетние великие князья дарили друг другу разные безделушки». На такой мини-праздник приглашали друзей, кузин и кузенов[44].

Дети тоже готовили подарки родителям. Такие подарки часто были самодельными, а подарки братьям и сестрам покупались на карманные деньги. Рассказывая в своем дневнике о рождественской елке в 1837 году, дочь Николая I Ольга Николаевна пишет: «У нас была зажжена по обыкновению елка в Малом зале, где мы одаривали друг друга мелочами, купленными на наши карманные деньги»[45].

Великая княгиня Ольга Александровна, дочь Александра III, вышивала отцу домашние туфли: «По-настоящему солидные магазины в то время не рекламировали своих товаров. Но даже если какие-то из них и рекламировали их, мы, дети, все равно их рекламу не смогли бы увидеть. Приносить газеты в детские было строго-настрого запрещено. Подарок, который я всегда дарила папа, был изделием моих собственных рук: это были мягкие красные туфли, вышитые белыми крестиками. Мне было так приятно видеть их на нем»[46].

Для детей бедняков тоже иногда устраивали елки. После свадьбы будущего императора Александра III такая елка была в Аничковом дворце. В Танцевальном зале маленьких гостей ждала огромная нарядная ель. Для сотни ребят приготовили игры и угощение. Потом цесаревич Александр разрешил повалить елку, чтобы каждый мог выбрать игрушку на память. Всем детям перед уходом вручили полушубок, обувь, теплую одежду, белье или платье. И каждой семье полагалась сажень дров — чуть больше двух метров. С тех пор Рождество для бедных детей стало ежегодными праздником.

Когда Александр III стал императором, он дарил подарки не только жене, детям, близким родственникам и вельможам, но и всем, у кого был доступ во дворец. Каждый такой подарок был целым состоянием для небогатых семей. Даже елочные игрушки, которые можно было забрать с собой, стоили недешево. Конечно, такие вещи старались хранить и передавать по наследству, все-таки они были ценными активами.

При Александре II венценосная семья дарила детям и подданным съедобные подарки. В 1880 году рождественские подарки состояли из «сюрпризов французских», конфет, мандаринов и яблок. Великим князьям добавили чернослив, а Александру II — абрикосы.

На Рождество семья Николая II посещала лазареты. Когда в 1914 году Николай II с женой и детьми приехали в эвакуационный лазарет, офицеры получили из рук Александры Федоровны и великих княжон шейные образки с изображением святого Николая Чудотворца, а нижние чины получили от государя серебряные медали на георгиевской ленте с надписью «За храбрость».

Револьвер Smith & Wesson. 1880-е годы.

Livrustkammaren, Livrustkammaren/SHM (по лицензии CC BY 4.0)

Об одном из таких посещений вспоминал начальник дворцовой стражи Александр Спиридович: «Ровно в два часа явился государь со всеми своими детьми и великой княгиней Ольгой Александровной. Солдаты по очереди садились за стол и бросали жребий вслепую. Великие княгини, цесаревич и офицеры отобрали подарки с соответствующим номером и принесли их Ольге Александровне. Она вручила подарки победителям. Для царевича это было большой радостью. Он был особенно счастлив, когда кто-то выиграл будильник»[47].

С 1904 года Рождество стали отмечать в Александровском дворце Царского Села. Детскую елку устраивали на втором этаже, потому что там жили дети, а елку для всех — на первом. У Николая II с женой была своя елка в комнате Александры Федоровны «с массой прекрасных взаимных подарков».

Российские императоры обычно дарили женам украшения, аксессуары, а в ответ часто получали картины, одежду, портсигары, оружие. Например, на Рождество 1849 года Мария Александровна подарила своему мужу, Александру II, ятаган[48] с ножнами. А Мария Федоровна вручила Александру III американский револьвер Smith & Wesson № 38 и сто патронов для него.

Глава 4. Новый год при дворе

Новый год до эпохи Советского Союза не был главным праздником страны. Несмотря на старания Петра I, массовые уличные гулянья не стали новогодней традицией — шумные празднества остались только в домах богатых дворян и императорской семьи.

1 января Анны Иоанновны

Давайте посмотрим, как праздновала Новый год 1 января 1739 года императрица Анна Иоанновна.

День императрицы начался с литургии и проповеди в придворной церкви. Когда служба закончилась, императрица вернулась в свои апартаменты, и ее приближенные, а также российские и иностранные министры поздравили государыню с Новым годом. Во время поздравлений в Петропавловской крепости палили из пушек. Затем Анна Иоанновна в сопровождении герцога и герцогини Курляндских отправилась на обед, во время которого звучала музыка итальянских композиторов. За столом звучали тосты. Например: «Ее императорское величество желает всем своим верным подданным благополучия на Новый год»[49]. Или: «Дай, Боже, добрый мир и благослови, Боже, оружие ее императорского величества»[50]. Как и утром, поздравления сопровождали пушечные залпы: орудия установили прямо на замерзшей Неве. А с шести до девяти вечера императрица любовалась праздничным фейерверком. Тем же вечером в зимнюю резиденцию императрицы приехали офицеры, которым от имени государыни вручили по бокалу вина.

Портрет российской императрицы Анны Иоанновны. Гравюра неизвестного художника. 1730/1780 год.

Leipzig University Library, Germany

Световые шоу и балы при Елизавете Петровне

Дочь Петра I, Елизавета, любила роскошь и ввела традицию устраивать новогодние балы-маскарады. Так, 2 января 1751 года «Петербургские ведомости» писали: «15 тысяч придворных в роскошных костюмах и платьях прибыли в восьмом часу и танцевали под музыку двух оркестров до 7 часов утра; затем они перешли в зал, где были накрыты столы, на которых поставлено было великое множество пирамид с конфетами, а также холодное и горячее кушанье. Гостей поили разными водками и наилучшими виноградными винами, а также кофеем, шоколадом, чаем, оршадом и лимонадом»[51].

Гвоздем новогоднего праздника при дворе Елизаветы были фейерверки — «иллюминации».

Для императорского двора их придумывал сам Михаил Васильевич Ломоносов. Он отвечал не только за техническую, но и за литературную часть: сочинял надписи — тексты, которые сопровождали световое шоу. Для праздника в честь наступления 1751 года подготовили глобус, на котором стояли инициалы Елизаветы Петровны в виде изящного вензеля и число 1751, по обеим сторонам разместили «отверстые храмы и олтари с возжженным на них пламенем»[52].

Поздравительная надпись гласила:

Отверсты храмы все, и олтари дымятся,

Желанья всех к тебе, монархиня, стремятся,

И ревность подданных со временем растет,

И оных счастие с числом восходит лет.

Полсвета, что твоя десница управляет,

Согласный шум до звезд усердно возвышает,

Да Вышний новый год с тобой благословит

И слух твой и другу полсвета удивит[53].

Для новогоднего празднества 1754 года Михаил Васильевич создал целое представление: «На двух фитильных планах изобразить два корабля для знаменования прошедшаго и наступившаго года и ради того у перваго на флаге поставить 1754, у втораго — 1755. Каюты и другия пристойныя места украсить резбою и протчия. За кораблем, новой год представляющим, можно изобразить дующих в парусы зефиров на том же или особливом малом плане. Потом на низком небольшом продолговатом плане изобразить несколько трубящих тритонов. Все щиты укрепить на санях, чтобы с одного места на другое передвинуть можно было. Корабль с 1754 поставить за средним бугром, что с башнею, корабль новаго году поставить за нижним бугром, сзади перваго, так, чтоб их закрыть от пункта зрения»[54].

По замыслу Ломоносова, в этой композиции правление Елизаветы Петровны уподоблялось тихой пристани посреди бурного океана, к которой приплывают корабли, чтобы обрести покой.

И нового дождав, монархиня, прихода,

Прими желания от верного народа,

Дабы среди твоих спокойных царства вод

Велик был счастием корабль сей новый год.

Да многие потом довольств увидим полны,

Не ведая, что вихрь, не ведая, что волны[55].

А в первый вечер 1755 года состоялось не менее пышное представление, автором которого был майор артиллерии Мартынов.

После залпа из 21 пушки на колесницах с двух сторон площадки выезжали богиня утренней зари Аврора и богиня радуги Ирис, а в центре загорался зеленым огнем вензель с инициалами императрицы, украшенный лавровым венком. Аврора и Ирис по замыслу автора были символами благополучного правления Елизаветы.

На переднем плане разместили подобие амфитеатра длиной 85 метров, окруженное столбами. Между столбами установили гербы российских провинций, а над четырьмя порталами повесили гербовые щиты Великого княжества Московского, царств Казанского, Астраханского и Сибирского — так майор Мартынов изобразил Российскую империю.

Изъяснение и изображение великаго фейерверка, которой по высочайшему повелению ея императорскаго величества Елисавет Петровны перед Зимним дворцом в августе 1745 года.

Российская национальная библиотека

В середине амфитеатра между двумя рядами пальм стоял столб чести со щитом, на котором под короной было написано имя императрицы. Под главным щитом расположили три щита с именами их императорских высочеств. На нижней ступени с одной стороны стоял двуглавый орел с распростертыми крыльями, с другой — горящая кадильница, из которой поднимался «фимиам всеподданнейших желаний о совершеннейшем благополучии ея императорскаго величества и всевысочайшаго императорскаго дому» (фимиамом тогда называли любые благовония и сам дым от сгорания вещества).

В это время из четырех порталов по обеим сторонам колоннад выходили четыре человека — четыре царства — и шли к столбу чести с кадильницами в руках. Над столбом расходились облака, и под радугой под числом 1755 появлялось время — девушка с оливковыми ветвями, на голове которой были песочные часы. Как только появлялось время, с нижней ступени взлетал орел и садился на пальму — так символически изобразили «радостное наслаждение» правлением Елизаветы Петровны.

Затем начиналось второе действие фейерверка — запускали «фонтанные, гремящие и восходящие огни». В «великом бассейне, огненному озеру подобном» стояла статуя, представляющая радость и выпускающая огненный фонтан. Чуть дальше горели еще несколько огненных фонтанов, пламя которых словно стекало по каскаду ступеней и заставляло вращаться огненные колеса.

Представление завершал салют: вверх поднимался «великолепный павлиний хвост о тысяче ракет, а с обеих задних же сторон еще два такие же хвоста, каждый о пятистах ракетах», которые украшали горизонт «преизрядным златозарным сиянием».

Балы Елизавета тоже любила. За несколько дней до праздника рассылались «повестки» — приглашения во дворец. Гости приезжали в резиденцию императрицы 1 января в десять-одиннадцать часов, чтобы поздравить государыню. После церемонии поздравления императрицы наиболее приближенные к Елизавете гости оставались на «обеденное кушанье». Как и во время правления Анны Иоанновны, за столом звучали тосты: подданные желали императрице здоровья, долголетия и благополучия.

К вечеру во дворце снова становилось людно: гости съезжались на бал. Обычно бал начинался в шесть-семь часов вечера. Как правило, в пригласительных билетах указывали, как надо одеться. Так, 1 января 1746 года дамам следовало надеть робы, то есть роброны — парадное платье с юбкой в форме колокола, а кавалеры должны были прибыть «в богатом платье». Когда бал заканчивался, садились ужинать. В том же 1746 году стол, за которым ужинали, выглядел вот так.

Схема стола для бального ужина 1 января 1746 года.

Российская национальная библиотека

Стол накрыли на 200 персон, за ним сидели: сама Елизавета Петровна, принц Август Голштинский, статс-дамы, фрейлины, иностранные министры, придворные кавалеры. В другой комнате разместились обер- и унтер-офицеры лейб-гвардии.

Для дворцовых маскарадов тоже существовали правила. Елизавета запретила «непристойные платья», и 2 января 1751 года надо было приехать «в пристойных масках, не имея арлекинского, пилигримского и деревенского платья». Для костюма нельзя было использовать сабли и кинжалы, а также «хрустали наподобие алмазов и других каменьев». В немилость попали и распущенные волосы у женщин. В присутствии императрицы нельзя было курить: она не выносила табачный дым. Кроме того, Елизавета любила наряжаться в мужское гвардейское платье и требовала того же от своих придворных: дамы должны были одеваться как мужчины, а мужчины — как женщины.

Как праздновали Новый год при дворе Екатерины II

При Екатерине II начали готовить специальные блюда для новогоднего стола. Для одного из новогодних пиршеств французский повар приготовил жаркое-матрешку: в поросенка поочередно были вложены фазан, куропатка и жаворонок. Оливки дополняли это великолепие. Блюдо назвали «Императрица».

Екатерина Алексеевна, как и ее предшественники, утром 1 января молилась в церкви, а затем принимала поздравления от приближенных и иностранных гостей. Так, 1 января 1779 года в десять утра в придворной церкви императрица была на благодарственном молебне, после которого вышла к гостям. А затем Екатерина уже вместе с детьми через парадные покои прошла в Большую придворную церковь на Божественную литургию. Обед в этот день подавали на золоченом сервизе. Бал 1 января тоже был, а после него Екатерина Алексеевна играла в карты с представителями генералитета.

Вечером 2 января ко двору на маскарад прибыли вельможи, «знатное шляхетство», иностранные и российские купцы с семьями. Темой маскарада стал Древний Рим: гости должны были танцевать кадриль в римском платье. В кадрили, кроме самой императрицы, участвовали граф Кирилл Григорьевич Разумовский, князь Григорий Александрович Потемкин, княгиня Наталья Александровна Репнина, графиня Прасковья Александровна Брюс и другие представители богатых семейств Санкт-Петербурга. Маскарад продолжался до двух часов ночи.

Портрет князя Г. А. Потемкина. Неизвестный автор. XVIII век.

The National Museum in Warsaw

Элизабет Виже-Лебрен, портретистка из Франции, назвала один из балов, устроенных Екатериной Великой, волшебным: «Императрица, весьма пышно одетая, сидела в глубине залы, окруженная первыми представителями двора; возле нее стояли великая княгиня Мария Феодоровна, Павел, красавец Александр и Константин. Открытая балюстрада отделяла их от галереи, где происходили танцы. Танцевали же все только полонезы, в которых и я тотчас приняла участие — прошла один тур с молодым князем Барятинским и затем села на одну из скамеек, чтобы лучше видеть всех танцующих. Просто нет слов передать, какое множество хорошеньких женщин увидела я проходящими передо мною; но могу сказать, что первенство оставалось за великими княжнами и княгинями. Все четыре были одеты по-гречески, в туниках, которые на плечах были схвачены пряжками из крупных бриллиантов. В туалете великой княгини Елизаветы Алексеевны я принимала участие, и он вышел более других верен, между тем как у двух дочерей Павла, у Елены и Александры, на головах были покрывала из голубого газа с серебряною насыпью, что придавало их личикам оттенок чего-то небесного. Великолепие всего, что окружало императрицу, богатство самой залы, множество красивых лиц, обилие бриллиантов, блеск тысячи свечей — все это делало бал чем-то волшебным»[56].

Через несколько дней художница вновь попала на придворный бал. После танцев гостей пригласили на торжественный ужин: «Когда я вступила в залу, все приглашенные дамы уже стояли на своих местах у накрытых столов. Несколько минут спустя распахнулись двери и появилась императрица. Я уже говорила, что государыня была не велика ростом, а между тем в торжественные дни ее высоко поднятая орлиная голова, орлиный взор, этот особенный вид, приобретаемый привычкой повелевать, — одним словом, все в ней так было величественно, что она казалась мне царицей вселенной»[57].

Несмотря на строгие указы в отношении придворных нарядов, за столом Екатерина II могла вести себя довольно свободно: «Лишь только ее величество заняла свое место, все дамы сели и, как принято всюду, развернули салфетки и положили на колени; одна государыня только приколола свою на грудь двумя булавками так, как повязывают обыкновенно детям. Вскоре она заметила, что никто из дам не принимается за еду, и вдруг сказала: “Mesdames, если вы не желаете последовать моему примеру, так делайте, по крайней мере, вид, что кушаете”. Я раз навсегда решила прикалывать салфетку; иначе не могу съесть и яйца без того, чтобы не уронить его себе на косынку»[58].

«Бал с мужиками» при Александре I

До середины XIX века существовала традиция приглашать на новогодний бал в Зимнем дворце всех желающих. В историю это явление вошло как «бал с мужиками». Придворные должны были приезжать на бал одетыми определенным образом: дамы надевали кокошники, а кавалеры — домино. Купцам и лавочникам следовало надевать длиннополые сюртуки с отложным воротником и лацканами на груди и круглые шляпы, а их дочерям — платья из парчи и шелка.

Владимир Соллогуб писал о таких маскарадах во времена правления Александра I: «Народный маскарад в царских чертогах повторялся согласно преданию каждое 1 января. К определенному часу весь дворец освещался, все двери отпирались. Милости просим кому угодно! Первого вошедшего гостя и последнего вышедшего записывали на память. Другого церемониала не было. Посетителей всех видов и сословий собиралось более 30 000. О полиции и помина не было. Народные массы волновались по сверкавшим покоям чинно, скромно, благоговейно, без толкотни и давки. К буфетам редко кто подходил. Праздник был вообще трогательный, торжественный, семейный, полный глубокого смысла. Царь и народ сходились в общем ликовании. Когда залы переполнялись, раздавалось громовое польское [имеется в виду полонез] — и государь со двором выступал из внутренних покоев. На мужчинах были накинуты сверх мундиров легкие венецианские эпанчи [речь о плаще домино]. Дамы были в кокошниках и русских платьях. Общее впечатление было великолепное, а вид придворного ужина был даже волшебен. Театр был превращен в сверкающий бриллиантовый шатер из граненых стеклышек, между собою плотно связанных и освещенных сзади. Магический свет разливался по амфитеатру. Если я не ошибаюсь, эта декорация была придумана при императрице Екатерине II. Во время ужина играла музыка. <…> Вообще придворные праздники того времени повторялись редко, но отличались художественностью»[59].

На «балы с мужиками» съезжалось множество людей: «В 9 часов вечера я отправился на придворный маскарад. Толпа купцов была такой большой, что с трудом удалось сквозь нее пробиться; жара — столь удушающая, что я не думал, что выберусь оттуда»[60].

Один такой маскарад устроили 1 января 1817 года, начинался он в 19:45. Первым на бал приехал служащий орденского капитула, коллежский регистратор Весхвалин. В 21:40 к веселящимся подданным вышел император Александр I. А ближе к полуночи император с семьей сели ужинать. Вместе с ними за столом сидело 463 человека.

И хотя людей на таких маскарадах собиралось много, никто не пил сверх меры и не воровал. Адьютант шведского принца Оскара-Фридриха Вольфганг Гаффнер отмечал: «К моему великому удивлению, я заметил на балу несколько прислуг и русских, довольно плохо одетых и с длиннейшими волосами. Они прогуливались довольно близко от императорской семьи, между придворными дамами, разодетыми в шелк и брильянты. Потом я узнал, что по этому случаю двери дворца были открыты для всех и вход был свободен. Но что было еще страннее — все посторонние люди ужинали во дворце. Бесподобно было прекрасное празднество для народа»[61].

Англичанка леди Энни Лондондерри вспоминала «бал с мужиками» 1837 года: «Роздано более 40 тысяч билетов; извозчики, прислуга, мужики и пр. входят, бродят повсюду, закусывают… Ни одного случая пьянства или непристойности, и, хотя все сокровища дворца на виду, не исчезла ни одна тарелка. Во время маскарада император обходил гостей под руку с дочерью, его супруга, императрица, тоже была на балу, но она почти все время находилась в отдельном помещении и там принимала гостей».

Но тем не менее некоторые вещи все-таки пострадали. Например, 3 января 1833 года хранитель 2-го отделения Императорского Эрмитажа действительный статский советник Лабенский отчитывался обер-гофмаршалу Нарышкину: «Во время маскарада 1-го генваря в военной галерее от необыкновенной тесноты, происшедшей от многолюдства, 25 генеральских портретов более или менее повредились, почему я велел снять оные для реставрации». В 1836 году он же снова писал: «По случаю бывшего 1-го генваря сего года маскарада в портретной галерее 40 портретов генералов более или менее от большого жара побелели»[62].

Танцы, визиты, итоги года

Что касается самих танцев, то к ним российские правители и правительницы относились по-разному. Например, Александр I любил танцевать. О Николае I сохранились противоречивые сведения: его дочь Ольга вспоминала, что он танцевал только кадриль и в полночь уходил спать, а современник барон М. А. Корф утверждал, что император предпочитал камерные вечера, где с удовольствием танцевал.

Императрица Мария Александровна, жена Александра II, в отличие от мужа, любившего камерные балы, по свидетельствам очевидцев, балы недолюбливала, было видно, что они ей в тягость[63].

До революции 1917 года новогоднюю ночь в России не воспринимали как волшебное время, когда надо загадывать желания, и не готовились к ней начиная чуть ли не с октября, как сейчас. Ночь с 31 декабря на 1 января была просто переходом от уходящего года к наступающему. В дневниках и письмах можно встретить описание надежд, связанных с календарной сменой года, размышления о том, что хотелось бы оставить в прошлом, но главной ночью года или ночью, когда случаются чудеса, этот временной рубеж еще не стал. И то, как отмечали Новый год в XIX веке, было совсем не похоже на современный праздник.

Жена Николая I, императрица Александра Федоровна, встретила новый, 1854 год со своими фрейлинами. Об этом писала в дневнике Анна Федоровна Тютчева: «Наступил Новый год. Я встретила его с стесненным сердцем, ибо, как всегда, в нем кроется неведомое. Вечер под Новый год я провела у императрицы, где говорили о войне и щипали корпию для армии. В одиннадцать часов подали шампанское, поздравили друг друга, и императрица отпустила нас: так принято в царской семье, чтобы к двенадцати часам каждый удалялся к себе. М-elle де-Грансе, Александра Долгорукая и я подождали цесаревну, когда она проходила, чтобы пожелать ей счастливого Нового года…»[64]

У сыновей Александра II, Александра и Владимира, вечером 31 декабря 1861 года была елка, а в целом это был обычный день: подъем в семь утра и завтрак, затем мальчики наклеивали лотерейные билетики на книги, потом они зашли к отцу и отправились на литургию, после наследники занимались уроками и обедали вместе с родителями. Когда елка закончилась, императорская семья пошла ко всенощной. После службы цесаревичи остались с родителями, а спать легли до полуночи. То есть никто не сидел до полуночи, как в наши дни.

1 января Александра и Владимира ждали праздничные визиты: «По обыкновению, вся семья собралась утром поздравлять папа… Завтракали en famille[65]. Таскался целый день с визитами, ужасно много, голова болит, спать хочется»[66].

А вот традиция подводить итоги года существовала уже тогда. В дневниках членов царской семьи есть примеры таких итогов.

Дневник шестнадцатилетнего великого князя Сергея Александровича, сына Александра II, 31 декабря 1873 года: «Вот кончился милый 1873 год, мне жаль, потому что я был счастлив в этом году, и всегда грустно покидать старое, хорошее!!!»[67]

А великий князь Константин Константинович Романов не любил встречать Новый год: «31 декабря. Остается полтора часа до наступления нового, 1891 года. Прошли времена, когда я суеверно боялся этой минуты, я теперь незаметно и почти равнодушно перехожу из старого года в новый, а все-таки по старой привычке хочу и сегодня лечь спать пораньше, чтобы не слышать, как пробьет двенадцать часов»[68].

Наряды

В чем же приезжали ко двору и танцевали на балах императрицы, их фрейлины и императоры?

В 1834 году Николай I специальным указом закрепил вид женского придворного костюма. Во всех его видах использовали детали, присущие национальной русской одежде, поэтому за таким нарядом закрепилось неофициальное название «офранцуженный сарафан». Этот тип парадного женского платья существовал до 1917 года, менялись лишь незначительные детали.

Наряд состоял из трех частей: верхнее распашное бархатное платье со съемным шлейфом надевалось на нижнее, состоявшее из лифа и юбки. Цвет лифа сочетался с цветом шлейфа, а нижняя белая атласная юбка — с белой вставкой на корсаже.

Платье — в зависимости от ранга владелицы — украшали золотым или серебряным шитьем. Длина шлейфа тоже зависела от чина придворной дамы: чем выше чин, тем длиннее шлейф.

Русское придворное платье от французского модельера Чарльза Уорта, 1888 год.

Indianapolis Museum of Art at Newfields

Фрейлинам императрицы следовало являться ко двору в красном сарафане с золотым шитьем, белой юбке и резном золотом кокошнике-диадеме. Фрейлины великих княгинь приезжали в таких же красных сарафанах, но с белым или серебряным шитьем. Фрейлинам великих княжон полагались синие сарафаны с золотой вышивкой. У статс-дам, камер-фрейлин и наставниц великих княжон тоже были свои цвета и модели платьев[69].

Мария Бок, дочь П. А. Столыпина, вспоминала: «На всех торжествах при иностранных дворах, где требуется придворное платье, особенно эффектно всегда выделялись русские дамы. У всех остальных придворных костюм состоит из шлейфа, прикрепляющегося к плечам при обыкновенном бальном платье. Традиционный обычай требует лишь от англичанок особого головного убора, состоящего из трех страусовых перьев. Русские же дамы неизменно привлекали всеобщее внимание красотой и богатством наших национальных платьев. Кокошник, фата, богато вышитое исторического покроя русское платье с шлейфом и большое количество драгоценных камней не могли не производить впечатления»[70].

Парадный наряд фрейлин ее императорского величества. 27 февраля 1834 года.

Wikimedia Commons

«Дресс-код» для того или иного события всегда прописывали в «повестках» от императорского двора, поэтому все знали, как одеться, чтобы не нарушить правила.

К сожалению, бальных платьев представительниц династии Романовых до нас дошло очень мало. Русские императрицы часто завещали свои роскошные наряды церквям и монастырям, где из них потом шили облачения, а часть гардероба была уничтожена во время революции.

От гардероба Екатерины II почти ничего не осталось — только несколько военных платьев, но ее придворные и бальные платья можно воссоздать заново[71].

Благодаря воспоминаниям художницы Элизабет Виже-Лебрен мы знаем, что императрица надела для одного торжественного ужина после бала: украшенную золотым шитьем тунику с широкими рукавами, сшитую из кисеи — тонкой полупрозрачной хлопковой ткани, и бриллиантовый пояс. Под туникой был красный бархатный доломан с короткими рукавами — жакет в гусарском стиле. Завершал наряд чепец, который «был убран богатейшими бриллиантами»[72].

Платья модного дома Чарлза Уорта.

The Metropolitan Museum of Art

Художница отмечает, что это был постоянный костюм императрицы с той лишь разницей, что бриллианты она надевала только в дни балов и торжеств, плюс в зависимости от времени года менялась материя доломана.

Платье модного дома Чарлза Уорта.

The Metropolitan Museum of Art

Сохранились некоторые платья жены Александра III (Марии Федоровны) и жены Николая II (Александры Федоровны).

Мария Федоровна, миниатюрная брюнетка, предпочитала наряды от парижского модного дома Чарлза Уорта. До кончины мужа, Александра III, императрица носила платья насыщенных цветов: красного, винного, золотистого, а потом в ее гардеробе преобладали кремовые, серебристо-серые, лиловые оттенки.

Александра Федоровна, жена Николая II, любила платья пастельных оттенков: цвета слоновой кости, пыльной розы, нежно-голубые, жемчужно-серые, изредка — золотистые.

Супруга Павла I Мария Федоровна завещала свои лучшие платья женским институтам, которым она покровительствовала. Позже эти платья передали музеям.

В этом плане мужским военным костюмам повезло больше: императоры обычно раздавали их гвардейским полкам, в которых состояли.

Российские императрицы носили платья не только из Европы, от парижских домов моды House of Worth, Paquin и Morin Blossier. До 1917 года в России были свои талантливые модельеры, которые одевали российских правительниц и их дочерей. Среди них известны Надежда Ламанова, Ольга Бульбенкова и Авдотья Иванова.

Надежда Ламанова была официальной поставщицей императорского двора. Сначала она шила для великой княжны Елизаветы Федоровны — свояченицы Николая II, а затем и для Александры Федоровны — последней российской императрицы. Кроме того, она шила костюмы для спектаклей, например для «Женитьбы Фигаро» и «Принцессы Турандот». В ее ателье работало 300 мастериц.

Нежно-розовое бальное платье из атласа и шифона со шлейфом принадлежало Александре Федоровне. Подол украшен изысканной гирляндой из бантов и объемных цветов. Шифон приглушает блеск атласа, и на свету платье мерцает[73]. Ламанова виртуозно работала с кружевом. Подол платья украшает волан, который в сочетании с белым кружевом создает эффект морской пены на фоне золотого песка.

Многие платья Надежды Ламановой выглядят эффектно во многом благодаря игре с фактурой.

Ольга Бульбенкова создавала парадные наряды для женщин из семьи Романовых. Платья, придуманные и сшитые в ее мастерской, носили императрицы:

Платье из бархата. Мастерская А. Т. Ивановой.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2025 / Фотографы Теребенин В. С., Хейфец Л. Г., Молодковец Ю. А.

— Мария Александровна — жена Александра II;

— Мария Федоровна — жена Александра III;

— Александра Федоровна — жена Николая II.

В этой же мастерской шили парадные костюмы для приданого великих княжон, например семь парадных платьев для приданого великой княжны Ксении Александровны. Ткани для нарядов — бархат, парчу, атлас — закупали в основном на русских фабриках, в частности у московской мануфактуры Сапожниковых, которая прославилась прекрасными узорчатыми шелками.

Если нужно было расшить платье золотыми нитями, то обращались в петербургскую мастерскую И. Л. Васильева на Екатерининском канале или заказывали работу мастерицам из Новодевичьего и Ивановского монастырей, иногда даже вызывали золотошвей из Торжка[74].

Мастерская Авдотьи Ивановой в 1898 году получила официальное звание «Поставщик Высочайшего двора». В коллекции Эрмитажа хранится вечернее платье Александры Федоровны, сшитое около 1897 года. Это элегантный наряд из атласа, бархата, тюлевой сетки и шелка, расшитый бисером и блестками[75].

Император в день бала мог надеть мундир. Какой именно — зависело от обстоятельств. Если на бал должен был приехать иностранный гость из королевской семьи, император мог выбрать мундир подшефного полка страны гостя. Также император мог надеть мундир полка, который нес караул в Зимнем дворце в день торжества или мундир подшефного императору полка[76].

Глава 5. Как аристократы праздновали Рождество и Новый год

Перед Рождеством и Новым годом города гудели от суеты: надо было купить подарки и обновить гардероб.

«Невский проспект словно горит. Кареты и сани мчатся наперегонку, встречаются, путаются, ломают, давят. Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эполеты, шляпы, аксельбанты, примеривать мундиры и заказывать к Новому году визитные карточки — эти печатные свидетельства, что посетитель радехонек, не застав вас дома. Фрачные, которых военная каста называет обыкновенно “рябчиками”, покупают галстухи, модные кольца, часовые цепочки и духи — любуются своими ножками в чулках à jour и повторяют прыжки французских кадрилей. У дам свои заботы важнейшие, которым, кажется, посвящено бытие их. Портные, швеи, золотошвейки, модные лавки, английские магазины — все заняты, — ко всем надобно заехать»[77].

Наряды и бальный этикет

Если императоры и императрицы могли устанавливать свои порядки, то их подданные могли только приспосабливаться к новому и следовать примеру правителя.

Петр привез в Россию европейские традиции, и дворянам пришлось быстро привыкать к новой одежде, осваивать новый этикет и новые танцы.

Если Петр Алексеевич танцевал, то все гости тоже должны были танцевать. Тот, кто решил остаться в стороне, в наказание осушал огромный кубок с вином — «кубок большого орла». Так же наказывали кавалеров, оставшихся без дам во время танца «гросфатер» — любимого танца императора.

В этом танце все присутствующие парами под медленный марш не спеша проходили по комнатам, внезапно медленную музыку сменяла веселая, дамы оставляли своих кавалеров и выбирали новых. Поскольку никто не хотел пить из кубка, начиналась толкотня и беготня: все хотели успеть встать в пару. «Между дансерами в то время отличались граф Ягужинский, князья Трубецкой и Долгорукий и граф Головкин. Из дам первые танцовщицы были великая княжна Елизавета Петровна и княжна Кантемир»[78].

Несмотря на решительность Петра Алексеевича, дворянство поначалу не спешило осваивать сложные танцевальные па и воспринимало танцы скорее как долг, который надо исполнять под страхом царской немилости и наказания. Тогда танцы не были импровизацией под музыку в меру собственных возможностей: каждый танец состоял из фигур, приходилось кланяться, делать реверансы, приседать — и все это в строгой последовательности. Дамам мешали тугие корсеты, широкие фижмы, тяжелые парики. Кавалерам тоже доставалось: обтягивающие панталоны, узкие чулки и увесистые башмаки не добавляли грации и легкости. А ведь надо было еще не толкнуть соседнюю пару и не упасть самим. Но через несколько лет дамы «так изменились к лучшему, что не уступают немкам и француженкам в тонкости обращения и светскости, а иногда в некоторых отношениях даже имеют перед ними преимущество»[79].

В первый день Рождества вельможи должны были быть готовы принять у себя императора: Петр Алексеевич любил ходить в гости «с вокальною музыкой и поздравлением».

После смерти Петра I на российский престол взошла его жена Екатерина I, после нее страной правил внук Петра Великого Петр II, а затем императрицей стала Анна Иоанновна — племянница Петра I. Она царствовала всего десять лет, но за это время успела изменить порядки при дворе. Современники отмечали, что Анна Иоанновна любила роскошь. Князь Щербатов писал: «Сказал уже я выше, что императрица Анна Иоанновна любила приличное своему сану великолепие и порядок, и тако двор, который еще никакого учреждения не имел, был учрежден, умножены стали придворные чины, серебро и злато на всех придворных возблистало, и даже ливрея царская сребром была покровенна», — отмечал князь Щербатов[80].

Согласно заново утвержденному этикету, придворным запрещалось участвовать в каких-либо балах, проходивших не во дворце. Дамам не следовало надевать на праздники одно и то же платье. Также Анна Иоанновна запретила черные наряды на приемах и балах.

Екатерина II тоже занималась одеждой своих придворных. Она издала несколько указов, в которых говорилось, какие наряды следует носить, в том числе в дни приемов и праздников.

В большие праздники, к которым относилось и Рождество, при дворе дамы и кавалеры могли носить наряды из золотой и серебряной парчи московского производства, с шитьем или без. В прочие праздничные дни дамам разрешалось надевать шелковые платья с шитьем, а кавалерам — одежду из шелка или сукна.

Так что дамы и кавалеры не могли одеваться, сверяясь с журналами мод: главнее всего было слово императрицы.

Частные балы

Несмотря на Рождественский пост, дворяне не отказывались от увеселений. Журнал «Семья» 1893 года сообщал: «Несмотря на пост, сезон в полном разгаре: балы, вечера следуют один за другим».

Аристократы, подражая двору, начали устраивать балы в своих домах и усадьбах. Как правило, хозяева не устанавливали никаких строгих ограничений для гостей, и такие балы и маскарады были более непринужденными, чем придворные. Частные праздники устраивали в честь помолвок, дней рождения, именин, любых важных для семьи хозяев событий и, конечно, в честь Рождества и Нового года. Список гостей зависел и от личных симпатий хозяев, и от их интересов: приглашали друзей, родственников, деловых партнеров и первых лиц города.

Когда в Санкт-Петербурге начинался сезон балов, петербургская знать проводила время, посещая праздники, и это был привычный для аристократов образ жизни.

Элизабет Виже-Лебрен, французская художница, мастер светского портрета, часто бывала в богатых домах и отмечала, что «в Санкт-Петербурге все высшее общество составляло как бы одну семью: вся знать считалась точно в родстве между собою»[81].

Приглашения на рождественские и новогодние вечера по правилам этикета полагалось отправлять минимум за десять дней, а ответить на приглашение надо было в течение двух дней.

Несмотря на то что на частных балах не действовали придворные правила, моду никто не отменял, и тут уже тон задавали журналы и справочники хороших манер. Зачастую рекомендации звучали довольно категорично: «Для балов существует только единственная обувь, состоящая из белого, тонкого и прозрачного чулка и атласного белого или черного башмака; всякая другая обувь носит печать дурного вкуса»[82].

На домашние праздники тратили огромные деньги. Французский поэт Шарль Массон жил в России с 1786 по 1796 год и успел посетить немало камерных балов. В своих записках он вспоминал: «Удовольствия домашние доведены до совершенства. Роскошь и изысканные удобства, пышность и изящный вкус покоев, изобилие и утонченность яств, веселость и непринужденность разговоров вознаграждают человека, любящего удовольствия… Танцы и празднества следуют друг за другом, каждый день может оказаться праздником, и человек находит в большом доме собрание шедевров всех искусств, товары со всех концов света, а часто, даже посреди стужи, — весенние сады»[83].

В XVIII веке на весь Петербург славились балы во дворце князя Григория Александровича Потемкина, а сам граф был известен расточительностью и тягой к роскоши. На одном из приемов «одного воска в свечах и шкаликах сожжено было на 70 000 руб., так что воска, бывшего в Петербурге, недостало, и за ним по почте посылали в Москву». А за самим Потемкиным личный адъютант носил шляпу, на которой было столько бриллиантов, что князь не мог ее надеть[84].

Живые картины, шарады, фанты

Чтобы бал наверняка впечатлил гостей и запомнился надолго, хозяева старались придумать как можно больше интересных и необычных развлечений. На балах не только танцевали, но и слушали музыку в исполнении лучших музыкантов, смотрели спектакли.

Принцесса Гессен-Дармштадтская (в центре) в окружении принцесс Уэльских и принцесссы Ганноверской. XIX век.

Elsa Louisa / Flickr

«Вечером большой праздник у Нарышкина, начали танцевать, пока звон цимбалов не провозгласил наступление Нового года. Все общество отправилось в театральный зал. Давали балет, похожий на комедию, озаглавленный “Лотерейный билет”. Он продолжался до половины второго. На террасе был устроен великолепный фейерверк. В это время были уже убраны декорации и накрыт ужин. Весь праздник был великолепным и достойным обер-камергера»[85].

Еще одной популярной забавой были живые картины, моду на них ввела Элизабет Виже-Лебрен. Живые картины — это разновидность пантомимы: несколько человек, надев соответствующие костюмы, создавали сцену с сюжетом, чаще всего по мотивам литературного произведения или исторического события, и на короткое время замирали.

Описания живых картин нередко публиковали газеты и журналы. Так, благодаря статье в «Московском телеграфе» известно, что на зимнем празднике у московского генерал-губернатора Д. В. Голицына представили мифологический сюжет о Дидоне и Энее. В этой постановке участвовала юная Наталья Гончарова — будущая жена Александра Сергеевича Пушкина[86].

Постепенно живые картины перестали быть только любительским развлечением в перерывах между танцами, и для их постановки начали приглашать профессиональных актеров, декораторов и музыкантов.

Сохранилась фотография, на которой шестнадцатилетняя будущая жена Николая II изображает девушку перед постригом, а вокруг нее в костюмах монахинь расположились принцессы Уэльские и принцесса Ганноверская.

Среди любимых развлечений знати были и игры, например шарады и фанты. В них чаще всего играли на званых вечерах, которые устраивали и просто так, и по праздникам. Такие вечера, переходящие в ужин, собирали и на Новый год.

Шарады — это загадки. Только слово загадывают не целиком, а по частям или по слогам. Обычно каждая часть образует полноценное слово. Есть варианты, в которых части — это предлог или одна буква. Для каждой такой части есть подсказка, обычно в стихотворной форме.

Вот, например, шарада, которую в XVIII веке сочинил некто, подписавшийся «П-р К-в, Верхне-Уральск»:

Ищите в азбуке начальную частицу;

Последним де бедняк ломает поясницу,

Чтоб только хлеб себе насущный получить.

Простите, девушки, что смею обратить

Шараду к вам: коль скоро отзовется

У вас в сердцах Любови глас,

То в целом, милые, найдете

Предмет, любезнейший для вас[87].

Что можно найти в азбуке? Букву. Значит, первая часть или первый слог — просто буква, пока непонятно, какая именно. Чем может ломать поясницу бедняк? Чем-то тяжелым. Автор обращается к девушкам и говорит, что целое — это предмет их любви, то есть человек мужского пола. Слово «мужчина» не подходит: в нем нет никаких частей, которые образуют слова, и автор адресует загадку именно девушкам, не женщинам. Берем слово «юноша», проверяем: в азбуке есть буква «ю», а «ноша» тяжелая. Значит, ответ — юноша.

Вот две шарады XIX века, чтобы попробовать разгадать их самостоятельно.

В начальном мы лес красный вырубаем,

Вторым великих воспеваем,

А целым мы себя от женщин отличаем.

(Бор-ода)[88]

Начальное есть горькое растение,

И для настойки нам годится иногда;

Последнее — местоименье;

А целое в начале зим всегда

На всех почти реках бывает;

Оно есть место, где вода не замерзает.

(Полынь-я)[89]

Игра в фанты дожила до наших дней: каждый игрок клал в шляпу или любую предложенную емкость принадлежавшую ему мелкую вещь — брошь, запонку, браслет и т. д., затем ведущий случайным образом доставал предмет из шляпы и объявлял, что надо сделать его обладателю. Например, изобразить голос птицы, рассказать стихотворение, станцевать.

Шарады «Триумф Клитемнестры». Иллюстрация к роману У. Теккерея «Ярмарка тщеславия». Неизвестный автор. XIX век.

Thackeray, William Makepeace. Vanity Fair, 1848 / Wikimedia Commons

Маскарад в Аничковом дворце

Некоторые праздники были так тщательно подготовлены, что становились почти полноценным театральным действом.

Жена великого князя Михаила Павловича, великая княгиня Елена Павловна, 4 января устроила в Аничковом дворце святочный маскарад на тему античной мифологии.

Внучка фельдмаршала Кутузова, Долли Фикельмон, рассказывала о празднике в своем дневнике: «Был представлен в карикатурном виде весь Олимп. Дамы выступали в роли богов, а мужчины — богинь. Старый, исключительно уродливый и подслеповатый граф Лаваль, Анатоль Демидов и Никита Волконский изображали граций. Станислав Потоцкий, высокий и толстый, предстал в облике Дианы. Князь Юсупов, настоящее пугало, — в роли Венеры. Все дамы были прелестны, Катрин как Циклоп, а Аннет Толстая как Нептун — обе восхитительны»[90].

Это был не просто маскарад, а целое представление, в котором у каждого персонажа был свой монолог. На маскарад собирались приехать император с императрицей. Графиня Екатерина Тизенгаузен, которая играла Циклопа, решила прочитать им стихотворение. Графиня обратилась за помощью к Александру Сергеевичу Пушкину. Так появилось на свет стихотворение:

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на вас глядели[91].

Был на этом балу и баснописец Иван Андреевич Крылов, он изображал музу Талию. Муза Талия говорила о себе:

Про девушку меня идет худая слава,

Что будто я весьма дурного нрава

И будто вся моя забава —

Людей расценивать и на смех подымать.

Коль правду говорить, молва такая права:

Люблю, где случай есть, пороки пощипать.

(Все лучше таки их немножко унимать).

Однако ж здесь, я сколько ни глядела,

Придраться не к чему, а это жаль; без дела

Я, право уж, боюсь, чтоб я не потолстела[92].

Праздничный стол

Немногие дворяне в XIX веке скрупулезно соблюдали все посты. Однако Рождественский пост и постный ужин перед Рождеством долго оставались данью традиции, поэтому даже в богатых семьях накануне праздника на стол ставили кутью с изюмом и постные пироги.

Кутья, она же сочиво или коливо, была постной пищей в сочельник. Кутью обычно готовили из пшеницы. Зерна распаривали и заправляли медом, разведенным в воде, добавляли орехи и сухофрукты.

На рождественский и новогодний стол ставили горячие мясные блюда: гусей, барашков, молочных поросят, перепелов. Были и колбасы, копченые окорока, осетрина, очищенные раковые шейки, икра. Запивали все это вином.

В середине XIX века на столах знати появились омары, рябчики, индейка. Тогда же начали пить шампанское и есть мандарины.

В центр рождественского или новогоднего стола ставили хрустальные и фарфоровые вазы с фруктами, которые привозили из-за границы или выращивали прямо в городе в теплицах. Особой роскошью были живые цветы: ими оформляли бальные залы и украшали праздничные столы. Цветы тоже выращивали в теплицах круглый год, как и фрукты.

Глава 6. Рождество и Новый год в городе

В семьях купцов и дворян со средним достатком Рождество долго сохраняло черты народного праздника, особенно в уездных городах. В купеческих домах собирались на святочные вечеринки, в которых сочетались народные традиции и модные тенденции. Мужчины играли в карты, дамы пили чай со сладостями, листали журналы и обсуждали подготовку к празднику. Если в компании оказывались музыканты, тогда устраивали танцы под фортепиано или пели. Многие девушки гадали: лили в воду расплавленный воск, всматривались в зеркальный коридор. Ряженые ходили редко, обычно это была прислуга.

Стол

В отличие от аристократии, горожане со средним достатком и купечество соблюдали посты, и, в частности, Рождественский пост. Когда наступали первые морозы, на рынках начинали продавать навагу — одно из основных постных блюд для небогатых людей. Перед Рождественским постом во многие дома приглашали священника, чтобы он благословил семью на пост.

В сочельник на стол обязательно ставили постное сочиво. Выбор злаков и добавок зависел от вкуса хозяев, их финансовых возможностей и региона. Примерный рецепт выглядит так: высыпать стакан пшеничных зерен в чугунок, залить тремя стаканами воды, чуть-чуть посолить, накрыть крышкой и отправить в духовку на два-три часа. Пшеница разварится, зерна станут мягкими, могут даже полопаться. Затем чугунок надо вынуть из духовки и дать пшенице остыть. Из горшочка зерна выкладывать не надо: они могут подсохнуть, а сочиво должно быть мягким. Затем можно смешать пшеницу с любыми сухофруктами, орехами, полить медом, разведенным водой в пропорции один к одному. Есть рецепты сочива из риса, когда в хорошо проваренный рис добавляли толченый миндаль и изюм.

Во многих семьях пекли постные пироги с капустой и готовили супы, некоторые из них были совсем непривычными для нас. Миндальный суп с саго — крахмалом — готовили на миндальном молоке: саго варили до мягкости, потом откидывали на сито, проливали холодной водой и соединяли с миндальным молоком.

А когда наступало Рождество, тут уже каждый накрывал стол в соответствии со своим достатком. Популярным блюдом на праздничном столе была свинина, готовили зайцев в сметане, пулярок и гусей. Гусей выбирали тщательно: перед Рождеством продавцы пользовались поднявшимся спросом и надували гусей, чтобы они казались больше. В рецепте 1834 года предлагается жарить гуся на вертеле или в печи, почаще смазывая маслом.

Сочиво.

Alexandra Harashchenko / Shutterstock

В качестве дополнения к мясным и рыбным блюдам подавали хрен, который смешивали со сметаной, чтобы он не был слишком жгучим.

На Рождество пили алкогольные наливки, настойки или домашнее вино, а из безалкогольных напитков подавали сбитни, взвары и компоты. Среди хмельных напитков встречались такие, которые не дошли до наших дней. Например, запеканка — пряная водка.

Детские праздничные книги и периодические издания

И дворяне, и купцы, и учителя, и простые служащие — все стремились вырастить детей умными, воспитанными и прилежными. В этом им должна была помочь детская литература. В сказках, рассказах и стихотворениях добро всегда побеждало зло, а благонравных детей ждала награда.

На тему Нового года и Рождества создавались сотни текстов. Выходили даже специальные рождественские номера детских и взрослых газет и журналов, такие выпуски иногда были в два раза толще обычных. Первым детским журналом, который ориентировался на календарь и печатал тематические тексты, стал журнал «Звездочка» под руководством писательницы Александры Осиповны Ишимовой. Он выходил с 1842 года. Как правило, в последнем и первом номере года помещали произведения о Рождестве и Новом годе.

Одна из главных тем праздничных детских произведений — наряженная елка. Однако тексты можно разделить на две группы: в одних авторы описывают красоту деревца и радость, которую оно дарит детям, а в других праздник превращается в похороны елки, отчетливо звучит тема страдания и самопожертвования во имя счастья других.

Как бродяга под забором, елка бедная умрет

Хороший пример текста второго типа — рассказ 1914 года «Счастливая елочка», опубликованный в детском журнале «Доброе утро». Это история о елке, которая росла в лесу «не теряя своей жизнерадостности и того счастья, которым была полна каждая ее веточка». Но вот в лес приехал мужичок с топором и начал рубить елочку. «“Больно… мне больно!..” — застонала она и смолкла. А удары так и сыпались на нее. Сначала елка отзывалась стоном на каждый удар, но затем все в ней как-то притупилось. Она даже не почувствовала, как повалилась на бок и как затем, взвалив на плечи, потащил ее в город мужик»[93].

Судьба рождественской елки. Неизвестный автор. 1874 год.

The Rijksmuseum

Елочку привезли в дом, вставили в деревянную крестовину и украсили игрушками. А вечером на елке зажгли свечи, впустили в комнату детей и начался праздник. Елка снова радовалась, ведь она была так красива. «Когда же вокруг нее забегали и затанцевали ребятишки, елочка вся так и сияла от счастья и, вспоминая всю свою красивую и короткую жизнь, ласково загрезила под звуки рояля»[94].

А через несколько дней с елки сняли все украшения и вынесли на задний двор. Елка лежала под снегом, замерзала и шептала: «Немного я прожила на Божьем свете, но столько пережила хорошего и светлого. Пусть сейчас я умираю… Но так и умереть хорошо… Я умираю счастливой и довольной… А это так редко бывает»[95].

Таких текстов в детской прессе очень много, и у всех похожий сюжет: в лесу растет елка, ее срубают, она короткое время радует детей и взрослых, а потом умирает счастливой оттого, что успела порадовать людей.

В стихотворении Елены Хвощинской 1913 года елка уже знает, что обречена, — об этом ей рассказали звезды[96].

Звезды — странницы ночные —

Нашептали ей давно,

Что раз в год во дни святые

Елкам гибнуть суждено[97].

Как и в рассказе, елка в восторге от праздника и радостного блеска детских глаз. Но все равно она не забывает, что ее скоро ждет:

Завтра лягу у забора

Одинока, чуть жива[98].

Но елке «сладко жертвовать собой для счастья человека», и она хочет, чтобы ветер унес эти ее последние слова к родному бору.

Несмотря на то что с середины XIX века в праздновании Рождества появляется все больше и больше светских деталей, тема самопожертвования отсылает нас к изначальному, христианскому смыслу Рождества. Однако эти параллели не мешали печатать на соседних страницах рекламные объявления о продаже игрушек и конфет к праздникам.

Образ безжалостно выброшенной елки использовали и противники новомодного обычая: авторы старательно сгущали краски, рассказывая о судьбе деревца после праздника. В «Рязанских епархиальных ведомостях» 1915 года опубликован рассказ автора под псевдонимом С. С., который рассказывает, как и почему дедушка не разрешил наряжать в их деревенском доме елку.

Рождество. Неизвестный автор. XIX век.

The Rijksmuseum

«Когда же пройдет Рождество и снимут с нея весь наряд, то горничная или кухарка безжалостно выбросят ее на двор; и будет она, обезчещенная и жалкая, валяться на грязном снегу, где-нибудь около помойной ямы, пока дворник не догадается изрубить ее и бросить в огонь на кухне»[99].

Сравнение выброшенной елки с обесчещенной женщиной встречается крайне редко. Это не символическая жертва ради счастья детей, а незавидная судьба, и утешить себя елке нечем. Люди здесь выступают как жестокие злодеи, а сам праздник — как порочное действо. По словам автора, дедушка сравнил детский праздник с языческими плясками и велел пустить елку на дрова.

На страницах рождественских и новогодних произведений послушные и добрые дети раскаиваются в шалостях, отдают свои подарки ребятишкам из бедных семей, а дурные исправляются и обещают стать хорошими.

Кроме назидательных рассказов в праздничных выпусках публиковали познавательные тексты: откуда взялась традиция наряжать елку, как зимуют разные звери и птицы, как празднуют Новый год другие народы. Немало было и подробных объяснений, как самим смастерить елочные игрушки из бумаги, ткани или картона. В иллюстрированных журналах печатали картинки с забавными подписями и просто красивые изображения украшенных елок, зимние пейзажи, варианты костюмов для детских маскарадов.

Кроме периодических изданий выпускали специальные подарочные книги, которые можно было вручить на Рождество. Такие книжки-подарки начинали рекламировать в периодике за несколько месяцев до праздника. В эти сборники входили стихи и рассказы одного или нескольких авторов, переводные тексты, сценарии детских праздников и так далее.

«Хорошей детской книгой мы назовем ту, которая выработает в ребенке здоровое и бодрое отношение к жизни, воспитает активную любовь к людям, основанную не только на чувстве жалости, но и на чувстве солидарности… и, наконец, — написана хорошим литературным языком…»[100]

В XIX веке распространяется традиция, возникшая еще в предыдущем столетии, — декламация поздравительных стихотворений. Стихи обычно читали на домашних праздниках и адресовали их родителям и родственникам. Издательства быстро подхватили эту моду и начали выпускать сборники, в которых были стихи «Любимой маменьке», «Сестрице», «Братцу» и стихи, посвященные Рождеству и Новому году. В одном таком сборнике 1829 года под названием «Стихи на разные случаи. Детские стихотворения Бориса Федорова» были и описания природы, и стихи о животных, и басни, и поздравления для родных. Было там и новогоднее стихотворение «Детский хор на Новый год» с рефреном:

Обнимайтесь, поздравляйте,

Новый год, друзья, встречайте,

Новый год нам Бог послал[101].

Особенно интересно стихотворение «Святочные маски», которое рассказывает скорее о городском детском маскараде, чем о традиционных Святках с ряжеными.

Пришли наши Святки,

Забав вечера,

Наряды, загадки

И в фанты игра[102].

На маскарад приезжают маски-гости: Тиролец, Араб, Римлянин, Петух. Но под масками скрываются обычные дети.

Кто как ни хитрится

Себя прикрывать,

Но маска свалится,

Нетрудно узнать[103].

Автору милее всех мальчик Коля: у него самый простой костюм и нет маски.

Пусть пышность блистает;

Себя простота

Сама украшает.

Ей вся красота!

Цветок ароматный,

Прельщая наш взор,

Милей, чем нарядный,

Мишурный убор[104].

Здесь мы снова видим, как к незатейливому сюжету — дети приехали на праздник — автор добавляет мораль: природная красота и простота ценнее мишуры и масок.

Ах, сколько прелестей вокруг!

О светлых моментах праздника тоже не забывали. Борис Федоров в стихотворении 1829 года «Елка на Новый год» описывает украшенную елку:

Освещенье,

Загляденье!

Зеленеет

Пирамидой,

Вся в листочках!

Сколько свечек на сучочках!

Озарилась,

Расцветилась![105]

Заканчивается стихотворение поучительными строчками о пользе образования:

Ведь и елка

Освещеньем,

Украшеньем

Привлекает:

Так ученье,

Просвещенье,

Человека

Украшает[106].

Встречаются произведения, в которых короткая жизнь елки сравнивается со скоротечностью жизни в целом. В стихотворении 1883 года автор, подписавшийся А. М-в, сначала описывает тот момент, когда дети вбегают в комнату и видят наряженную елку и подарки:

На темном фоне тяжких веток

Блистают сотни звезд, свечей,

Орехов, пряников, конфеток

И фруктов лакомых на ней[107].

Счастливого Рождества. Открытка. 1934 год.

Biblioteka Narodowa

А затем говорит о том, что скоро огни погаснут, а беззаботное детство закончится:

Елка в богатом доме. Рисунок Б. В. Смирнова. 1904 год.

ГАУК НСО «НГКМ»

Но жаль, тот праздник жизни краток:

Померкнут радостные дни,

Как щечки красные ребяток,

Как елки яркие огни[108].

Были и стихотворения без особой морали:

Елка, елка! Прелесть, диво!

Сколько свечек, фонарей!

Как обвешана красиво,

Сколько фрукт, конфект на ней![109]

Праздник рождественской елки быстро становится синонимом счастья. На нарядное деревце хотя бы одним глазком хотят посмотреть персонажи детских рассказов и стихотворений — птицы, лесные зверюшки, даже внучка Месяца — Звездочка — хочет узнать, что же это такое:

Поздравление с Рождеством. Открытка. 1921 год.

The New York Public Library Digital Collections

Свечки между веток,

Сласти да игрушки,

Куколки, лошадки,

Пестрые хлопушки…

Столько здесь живого

Детского веселья,

Словно тут справляет

Счастье новоселье[110].

Но так как, по мнению педагогов XIX века, детям надо помнить, что в мире существует не только радость и что они должны быть благодарны за ту жизнь, которая у них есть, Звездочка видит Рождество «в углу подвальном»:

Кто-то стонет-плачет,

Охает, вздыхает…

Это мать над сыном

Горько причитает:

«Умер мой соколик,

Умер ненаглядный;

Сиротой покинул

В доле безотрадной!»[111]

Святочные рассказы

Святочные рассказы — наследники святочных быличек, историй, которые рассказывали долгими зимними вечерами. Такие истории относятся к календарной словесности — текстам, которые приурочены к определенному времени. Обычно в быличках речь идет о встрече человека с нечистой силой. В большинстве таких историй герой нарушил установленные правила поведения — вышел на улицу, не перекрестившись, пошел ночью на кладбище и т. д. — и поплатился за это. На помощь могли прийти либо ангел-покровитель, либо старший опытный защитник, например крестная. Герои могут столкнуться с нечистью и во время гаданий, особенно если гадали в неосвященном месте — бане или овине.

Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Неизвестный автор. 1887 год.

Российская национальная библиотека

Но, конечно, литературные рассказы сильно отличаются от устных. Во-первых, в быличках мораль отдельно не проговаривается. Да, действие начинается, потому что герой повел себя неосторожно, но последствия он и так прочувствует в полной мере, специально это не выделяют, как и в большинстве сказок. Во-вторых, в фольклоре нет подробных описаний обычаев. А городской читатель оторван от народных традиций, поэтому авторы часто сначала поясняют, о чем речь. То есть из святочных рассказов можно узнать, как праздновали Святки в разных уголках России. В-третьих, авторы святочных рассказов стараются не только рассказать занимательную историю, но и передать характеры персонажей, обрисовать мотивацию их поступков. Плюс былички, как правило, начинаются сразу с происшествия, а в литературных рассказах напряжение нарастает постепенно: необычному случаю предшествует развернутое описание — кто такие герои, почему они оказались в этом месте. Одно из главных отличий авторских рассказов от народных — реалистичное объяснение всего сверхъестественного. Если в быличке повествуется о встрече с чертом, которая произошла на самом деле, то в святочном рассказе герой встретит черта во сне, в бреду или будучи пьяным.

В XIX веке был настоящий бум святочных произведений: даже самые скромные издания публиковали приуроченные к Святкам стихи и рассказы. Если пролистать праздничные выпуски, то можно заметить, что газеты и журналы словно соревновались друг с другом и старались предложить читателям как можно больше разнообразных святочных рассказов. Часть святочных рассказов строится вокруг встречи с той или иной нечистью, как «Ночь перед Рождеством» Н. В. Гоголя.

В центре другой группы рассказов — рождественское чудо, которое помогает герою или героям в безнадежном, на первый взгляд, положении. В рассказе Александра Ивановича Куприна «Чудесный доктор» бедную семью выручает случайно встреченный незнакомец, оказавшийся хорошим врачом и добрым, щедрым человеком. В детских журналах часто печатали рассказы об обездоленных ребятишках, которым в конце помогает внезапно появившийся бездетный покровитель.

Есть рассказы, в которых нет ни чуда, ни нечисти. В начале XX века авторы пытались переосмыслить устоявшийся жанр и хотели дать ему вторую жизнь, чтобы не использовать избитые сюжеты и штампы. Так, в рассказе Валерия Яковлевича Брюсова «Дитя и безумец» рассказывается об искренней вере: «Дитя и безумец — оба шли поклониться Христу. Благо тому, кто и сознательно жаждет того же»[112].

Мотив безумия есть и в рассказе Григория Наумовича Брейтмана «Елка для мертвых»: одного из персонажей автор напрямую называет маньяком. Извозчик Семен в поисках таинственного седока, который просил передать весточку своей бывшей невесте, попадает на кладбище, и сторож провожает его на праздник для мертвецов. «Он с каким-то смутным беспокойством устремил взор в другой, отдаленный от него конец залы, остановив внимание на огромной елке, сиявшей огнями. Елка была воткнута в отверстие, проделанное в большом гробообразном ящике, который служил ей подножьем, и стройно тянулась к потолку. По ее веткам была разбросана масса зажженных свечей, и издали казалось, что она усыпана звездочками»[113].

Счастливого Рождества. Открытка. 1931 год.

Biblioteka Narodowa

В зале с елкой повсюду лежат трупы мужчин, женщин и детей. Сторож рассказывает Семену, что он каждый год устраивает такой праздник: «Радость я чувствую, когда им праздник устраиваю, потому что знаю, никто им того не дал, что я им даю»[114].

Сторож объясняет, что все лежащие в зловещем зале погибли, потому что «за праздником гонялись»: нищая девочка замерзла на улице, когда пошла за елкой; молодая женщина не смогла купить гостинцев детям на Рождество и спрыгнула с моста; мужчина, оказавшись на Рождество без денег, напился до смерти.

Наконец Семен узнает в одном из покойников своего седока, и сторож снимает с него кольцо, чтобы извозчик передал его женщине, как и обещал.

Безумны и персонажи другого рассказа Г. Н. Брейтмана — «Беглецы»: несколько пациентов психиатрической лечебницы убегают, чтобы устроить себе настоящее Рождество, и попадают на кладбище. Там они встречают пьяного горбатого сторожа и предлагают ему пригласить всех умерших в сторожку, чтобы устроить праздник. Сторож принимает безумцев за воскресших покойников, гонит их обратно в могилы, но тут они видят елку. «Словно огонь разлился по крови безумцев, такое магическое впечатление произвел на них вид зажженной елки. Они стали… рваться в сторожку, где их… манила незабвенная елка, таящая в себе всю сладость воспоминаний, детских, счастливых дней, ласки матери и домашнего очага»[115].

Сторож разрешает им войти, но, поскольку все еще считает их мертвыми, велит с первыми петухами улечься по местам: «Пусть покойнички повеселятся, они ведь тоже из христиан»[116].

Иллюстрация к рассказу Ф. М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Неизвестный автор. 1885 год.

Wikimedia Commons

В итоге умалишенных принимают за беглых преступников и арестовывают, а настоящие бандиты спокойно убегают.

В отличие от рассказа Брюсова, в котором затрагивается тема веры, рассказы Брейтмана больше похожи на классические страшилки. Тем не менее и в «Елке для мертвых», и в «Беглецах» рассказаны истории о вопиющей несправедливости жизни.

Интересно, что один из главных героев — сторож, своеобразный посредник между живыми и мертвыми, охраняющий одних от других. Только в первом рассказе безумен сторож, а во втором — его гости.

Встречаются и тексты с грустным концом, где видно, как несправедливо устроен мир: чуда не происходит, герой умирает, ничего к лучшему не меняется. Яркий пример такого рассказа — «Мальчик у Христа на елке» Ф. М. Достоевского: мальчик-сирота замерзает на улице, а после смерти попадает на Христову елку, где веселятся такие же безвременно умершие дети. В общем, если захочется почитать святочные рассказы, выбирать их надо аккуратно.

Глава 7. Как украшали елку до революции 1917 года

Итак, 24 декабря 1817 года Александра Федоровна устроила елку для своей семьи. Придворные, не желая отставать от монархов, подхватили эту традицию, и уже в 40-х годах XIX века богатые люди считали обязательным установить наряженное деревце у себя дома.

Елочные игрушки из картона. Дрезден. Ок. 1900 года.

Staatliche Museen zu Berlin, Museum Europäischer Kulturen (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Первые стеклянные игрушки привозили из-за границы, и стоили они очень дорого: массового производства еще не было. Отечественные мануфактуры по выпуску новогодних украшений открылись только в 1861 году.

Более доступными елочными игрушками были канитель (блестящие металлические нити), золоченые орехи и сладости — конфеты, пряники, пастила из яблочного пюре.

Также новогоднее дерево украшали хлопушками, которые тоже сначала привозили из-за границы, а потом заменили на российские аналоги кустарного производства. Хлопушки были очень нарядными — с бантами, блестками и поталью. В них часто клали небольшие сюрпризы — солдатиков или маленьких куколок.

Одними из главных и самых популярных украшений стали картонажи — фигурки из тонкого картона. Они стоили дешевле стеклянных, и их могли себе позволить люди со средним достатком. Сперва картонажи приезжали в Россию из Германии, но, как и в случае с хлопушками и прочими украшениями, позже появились российские производства. Картонажи делали и цельными, и в виде открывающихся барабанчиков, корзин, миниатюрных коробок. Такие игрушки изготавливали не только из картона: прейскуранты елочных украшений предлагали украшения из плюша, атласа, шелка и бархата.

Еще одним вариантом елочных украшений были восковые игрушки. В умелых руках воск легко принимал любую форму, и игрушки выходили очень аккуратными и изящными. Правда, такие фигурки стоили дорого и легко плавились от тепла горящих свечей.

Ангел. Иностранная игрушка.

Kulturparken Smaland AB / Kulturparken Smaland / Smalands museum

Не уступали картонажам в популярности бонбоньерки — картонные, жестяные или обтянутые тканью коробочки любых форм и цветов со сладостями внутри. Их можно было сделать даже самостоятельно по инструкциям из детских журналов.

Самыми доступными елочными украшениями, помимо картонажей, долго оставались сладости всех видов. На пушистых ветках висели виноград, изюм, пряники, леденцы. К Рождеству кондитеры делали человечков и животных из сахара, соленого и пряничного теста и шоколада. Были популярны и полые шоколадные фигурки — предки современных яиц с сюрпризом. Так, в овалы, ананасы, барашков и курочек прятали маленькие игрушки, колечки, ленты.

Игрушки из папье-маше тоже пользовались спросом. Легкие, яркие, поблескивающие в свете свечей фигурки можно было использовать не один раз, если до них не добирались мыши.

Много было ватных фигурок. На елках парили ватные ангелы, скакали обезьяны и висели аппетитные фрукты.

Здесь висит конфетка с тачкой,

Как у Никсика на даче,

А к тому еще в придачу

В тачке пестренький букет…

Шоколадный пистолет!

Шарик розовый стеклянный,

Золотое фортепиано!

Вон — стеклянный виноград[117].

Книгоиздатели тоже поучаствовали в украшении елок: в серию «Библиотека-крошка» в 1903 году входили миниатюрные книжечки с баснями, сказками и рассказами для детей, которые можно было повесить на елку. Были там и нехудожественные книги: биографии великих писателей, «Химия без лаборатории», «Электротехник-любитель», «Собиратель грибов»[118].

И какая же елка без свечей? Магазины предлагали не только обычные свечи, но и цветные, а также подсвечники разных форм — в виде звезд, цветов и снежинок.

Самодельные игрушки

Даже в богатых семьях дети любили мастерить игрушки своими руками, а родители всячески поощряли эти стремления. В зависимости от достатка семьи можно было использовать блестящую бумагу, картон, разные ткани, глину, золотую и серебряную краску, настоящие грецкие орехи и яблоки. Детские журналы каждый год публиковали инструкции, как сделать игрушки самостоятельно.

Рождественская елка. Гравюра неизвестного автора. XIX век.

Williams, Joseph Lionel. Godey’s Lady’s Book. Philadelphia, 1830–1878 / Wikimedia Commons

«Мы сами приготовляли украшения, выстраивали из золотой бумаги лошадок, солдатиков, собачек, домики. Одна из сестер — Соня, которую недаром шутя звали скульптором, из глины лепила такие фигуры, что все удивлялись ее искусству. <…> Она увлекалась, выделывая мужичков, кучеров и разных животных из глины. Она же лепила домики, делала искусственный виноград»[119].

На праздниках поэтов и художников, которые сейчас бы назвали перформансами, самодельные игрушки часто были важной частью творческого замысла.

«Под Крещенье группа молодых художников устроила весьма оригинальную елку для взрослых на даче академиста К. под Петербургом. Громадное дерево вместо традиционных бонбоньерок и хлопушек было увешано комическими работами устроителей — в виде статуэток и миниатюр на злободневные темы, а также шутовскими картонажами, сделанными из ломбардных билетов, “монопольного белья”, написанных этикетов и т. п.»[120]

Где продавали елочные украшения

Первыми рождественские украшения начали продавать кондитерские. Они торговали как отдельными игрушками (бонбоньерками с наполнением, картонажами, сахарными фигурками, конфетами в нарядных обертках), так и маленькими, заранее наряженными настольными елками. Потом моду подхватили магазины игрушек и парфюмерии.

«В особенности бросались в глаза окна игрушечных и парфюмерных магазинов. Чего, чего там только не было! Были там металлические освещенные елочки, которые вертелись, целые кучи картонажей и бонбоньерок, нитки разноцветных бус, куколки из папье-маше, крохотные фарфоровые собачки, кошечки, мышки, колясочки с парой упряжных лошадей из золотой бумаги, клеточки с попугаями, целые коллекции разноцветных бабочек — и все это было опутано ниспадавшими откуда-то сверху серебристыми и золотистыми нитями, изображавшими фантастический фонтан»[121].

Постепенно появились целые каталоги игрушек от крупных торговых домов — «Мюр и Мерилиз», «Пуришев и сыновья».

Каталог торгового дома «Мюр и Мерилиз» 1900 года предлагал готовые наборы елочных украшений стоимостью от 3 до 50 рублей. В самом дешевом наборе лежали: 1 пачка свечей, дюжина хлопушек, 5 открывающихся орехов с сюрпризами, 5 картонажей, 1 стеклянная макушка, 1 стеклянные бусы, 5 стеклянных шаров, 20 подсвечников, блестящие нити и мох, чтобы положить под елку. Кроме того, в набор можно было добавить 2 вида украшений на свой вкус по 4 и 6 штук каждого. Для сравнения: на 1 рубль можно было купить четыре десятка яиц или примерно 800 г сливочного масла. В наборе за 50 рублей украшений было больше, плюс в него входил Рождественский дед, речь о котором пойдет чуть ниже.

Елочный торг. Картина Г. М. Манизера. 1910-е годы.

© Омский областной музей изобразительных искусств имени М. А. Врубеля, 2025 г.

Игрушки можно было купить и на рождественских базарах, которые открывались по всей России незадолго до праздника. Часто выручка с продаж на таких базарах шла бедным или сиротам.

У московского базара Глазунова в Столешниковом переулке был собственный каталог. В номере за 1914 год подчеркивалось, что особое внимание стоит обратить на готовые коллекции украшений и что у фирмы есть немалый опыт в составлении таких коллекций. Кроме того, покупателей призывали приобретать только оригинальную продукцию: «Всеобщий успех и громадный спрос этих коллекций повлекли за собой попытки подражаний, от которых предостерегаем наших покупателей»[122].

То есть конкуренция уже была, и продавцы старались перетянуть покупателей.

Дед с елкой

Образ доброго дедушки с подарками сформировался не сразу: сначала Мороз был могущественным существом, которого старались задобрить. Считается, что первым литературный образ Мороза создал Владимир Федорович Одоевский в сказке «Мороз Иванович»: Мороз Иванович живет в колодце, потому что там прохладно, и может наградить за хорошую службу. В поэме Николая Алексеевича Некрасова «Мороз, Красный нос» образ Мороза — жестокого и безжалостного существа, которого надо бояться, — очень похож на образ из народных поверий. В историях из детских периодических изданий и рождественских сборников Мороз часто предстает хозяином леса, который заботится о его обитателях.

Но, несмотря на немалое количество текстов о предке современного Деда Мороза, в дореволюционной периодике у него не было устоявшегося имени. В рекламных объявлениях и каталогах украшений персонажа зовут Рождественский дед, Дед или Старик с елкой, в сказках и стихотворениях он Мороз, дед, Белый дед.

Снег идет и веет, заметает след;

С полной корзиной ковыляет дед.

Деточкам на елку кукол он добыл;

Дедушка, спасибо, нас не позабыл[123].

Иногда Мороза называют царем, как в сказке Аполлона Коринфского «Царь-Мороз». Царь-Мороз уходит от весеннего тепла в дремучую тайгу и лежит там в подземелье на камне «за дверями за дубовыми, за двенадцатью засовами». Несмотря на то что зима всегда считалась непростым временем, которое надо пережить, поэт называет землю без Мороза осиротелой. В сказке у царя есть внучка — метель, с которой он вместе летает над землей.

Игрушка елочная «Рождественский дед». Конец XIX века.

© Государственный музей-заповедник «Гатчина», 2025 г.

Внешний вид Мороза до эпохи Советского Союза тоже по большей части зависел от художника. Его шуба могла быть серебристой, синей, серой, а на голове красовалась шапка, колпак или капюшон. Обували дедушку в сапоги или лапти. Кроме того, Рождественского деда иногда рисовали одетым как Санта-Клаус.

«В окнах магазинов выставлен пресловутый Старик с елкою — эмблема зимы: из гипса отлита согбенная фигура деда с седою бородою, с красным от мороза лицом, одетого в шубе и в лаптях»[124].

В качестве рождественской игрушки Дед с елкой мог быть любого размера: торговцы на улицах продавали небольшие фигурки, которые поместились бы даже под маленькой настольной елочкой.

«Купите старичка почтенного! — кричит Ванюшка, одетый по-зимнему, в полушубке, с корзиною в руках, где лежат гипсовые фигуры стариков»[125].

Частая деталь костюма Рождественского деда — посох и мешок с подарками. Правда, посох становился то тростью, то суковатой палкой. Редкий вариант — клюка. Обычно с клюкой ходят старухи, причем недобрые, да и в целом клюка не воспринимается как нечто достойное волшебника или повелителя леса. Однако в рассказе «Елочка» Евгения Шведера 1918 года Дед Мороз ходит по лесу с ледяной клюкой: замораживает ручьи, украшает инеем деревья[126].

Чтобы успеть раздать все подарки, Рождественский дед то ездит в санях, то седлает ослика, а то и садится за штурвал аэроплана.

Мешок с подарками иногда заменяли корзинкой. В целом он был очень похож на привычного нам персонажа, только вот Снегурочка вместе с ним детишек не поздравляла: постоянной спутницей и внучкой Деда Мороза она станет только после революции 1917 года.

Обычно Рождественский дед работает один, но бывало, что авторы придумывали ему помощников.

Взял орешков нам у белок

Дед Мороз для посиделок,

А сынок его Снежок

Притащил зеленых шишек…[127]

С Рождеством! Открытка. До 1918 года.

Biblioteka Narodowa

В стихотворении «В сочельник» 1912 года Деду Морозу помогает сын Снежок.

С Рождеством Христовым. Открытка. До 1917 года.

Wikimedia Commons

Подглядели мы тайком,

Я и Вася вместе в щелку,

Как с сынишкою Снежком

Дед Мороз принес нам елку…[128]

Сын Мороза — крайне редкий персонаж в новогодних текстах, чаще встречается внучка и всякие лесные зверушки. Он так и не закрепился как постоянный спутник Деда Мороза.

Еще одним зимним праздничным персонажем была Зима или Бабушка-зима. Она тоже могла приносить подарки детям. В ироничном стихотворении «На лыжах» 1898 года автор под псевдонимом Лыжник говорит:

Зима! Пусть старухою злою

Она средь народа слывет,

Но лыжник зиму молодую

Красавицей пышной зовет![129]

Там же автор описывает Мороза:

Привет и тебе, красноносый,

Лихой старикашка-мороз!

Твои не страшны нам заносы,

Твоих не боимся угроз![130]

То есть классический образ «мороз, Красный нос» устоялся уже к концу XIX столетия.

Образ нарядной рождественской елки быстро связался с образом счастливого детства. А традиция украшать елку на Рождество быстро распространилась и прижилась среди большинства социальных групп — от аристократов до рабочих. Однако периодически возникали предложения переделать немецкий обычай на русский манер: «Почему, в самом деле, у нас не восстановляется (конечно, с некоторыми видоизменениями) существовавший на Руси с самых древних времен, но теперь забываемый обычай украшать весною березку?»[131]

В стихотворении «Елка» автора под псевдонимом Апек есть редкий мотив буквального вреда лакомств для здоровья: на долгожданном празднике мальчик съедает раскрашенный пряник в виде гусара на лошади, ему становится плохо — знобит, мутится в глазах, и его отводят в постель.

Дети разом присмирели,

Разлюбили свою елку,

Когда мальчика велели

Уложить скорей в постельку.

Тем покончилась забава,

Что желали столько дети:

Краски пряничной отрава

Детей резвость вдела в сети[132].

Но поскольку императорская семья всячески поддерживала обычай украшать елку, подобные выступления в печати не приносили результата.

Подарки

«Как известно, рождественский праздник называют детским праздником: хоть раз в году дети становятся героями дня; около них сосредотачиваются все заботы. Производятся деятельные приготовления “на елку”. Лесники потирают руки… Книгопродавцы и издатели выпускают “на елку” тысячи разных книг с затейливыми переплетами. Игрушечные магазины с утра до вечера переполнены прекрасными покупательницами, выбирающими замысловатые детские игрушки на елку»[133].

Уже упоминавшийся торговый дом «Мюр и Мерилиз» выпускал предпраздничные каталоги с перечнем и изображениями возможных подарков. В каталоге 1898 года магазин предлагал для детей небьющихся кукол с натуральными волосами в шелковых платьях, металлических заводных зверюшек и человечков, детские швейные машинки, спиртовые плиты и настольные игры.

Литография А. В. Малюкова в Москве.

Российская национальная библиотека

В рассказе «Ночь под Рождество» 1875 года девочка Юля из обеспеченной семьи идет с няней по зимней Москве, смотрит на витрины магазинов и выбирает, что купить на червонец, полученный от бабушки по случаю Рождества. Юле, конечно, интереснее всего разглядывать игрушки. «Тут были куклы, которые кричат и повертывают головкой, чайные приборы, столовые, деревянные лошадки, сабли, игрушки, вагоны железной дороги, зверьки, птички, кошки, которые мяукают»[134].

Одним из главных подарков были книги.

В том же рассказе говорится, что Юля очень любит читать, поэтому она засматривается и на витрины книжных магазинов: «…Девочка знала, что в этих книжках много картин рассказов, которые заставляют то смеяться, то плакать и в которых мы узнаем много того, чего не знали, много нового и полезного»[135].

В рождественском каталоге фирмы А. Ф. Девриена в Санкт-Петербурге 1894 года можно было выбрать книги для детей и подростков. Книги в каталоге распределялись по возрасту, и для каждой составили небольшое описание: или краткое содержание, или фрагменты из критики в печати.

Для самых маленьких продавали прочные книжки с толстыми страницами, скрепленными холстом: сказки, книжки-картинки (аналог современных виммельбухов).

Для детей младшего возраста каталог предлагал «Чудесные приключения барона Мюнхгаузена» с красивой обложкой, иллюстрированные басни Эзопа, сказки Г. Х. Андерсена, сборники стихотворений и рассказов; для среднего и старшего возрастов предназначались пересказы былин, «Кожаный чулок» Фенимора Купера, исторические повести российских авторов и более сложные для понимания сказки, например «Бабушкины сказки» Жорж Санд. Чем больше было иллюстраций, тем дороже стоила книга.

Одежду детям тоже дарили. Платья и костюмчики из шелка или бархата стоили дорого, смесовые ткани были доступнее, но и их не все могли себе позволить.

«А вот бы хорошо было, если бы маменька подарила нам этой полушелковой материи, что мы намедни видели в лавках! Какие бы у нас были прекрасные праздничные платья! Но что об этом и думать! Это слишком дорого! Вероятно, нам достанется по ленточке на кушак, по паре башмаков, по платочку! Ах, как весело!»[136]

Так рассуждает благоразумная девочка Анюта из поучительной рождественской пьесы «Подарок на Новый год». Полушелк в XIX веке делали с добавлением хлопка, льна или шерсти, и его цена для людей с доходом ниже среднего оставалась достаточно высокой. Поэтому Анюта и говорит о лентах для поясов: на них и денег хватит, и уже имеющиеся платья с ними будут выглядеть чуть-чуть иначе.

На елках, которые обеспеченные люди проводили для бедных детей, привычным подарком были конфеты, пряники и яблоки.

Максим Горький писал о празднике, устроенном по его инициативе: «Елка для беднейших детей окраин, устроенная в прошлом году в зале городской думы, была для ребятишек блестящим, никогда раньше невиданным праздником. Помимо удовольствия, полученного ими от развлечений и гостинцев, 500 детей получили подарки».

В 1904 году на елку в манеже пришло уже 1 204 человека, и никто не ушел с пустыми руками. «…Роздали подарки. Ребятишки оживились, послышался смех, веселые крики:

— У тебя сколько конфет в мешке? — спрашивал один другого.

— Шестнадцать… Здорово дают черти…»[137]

Предпраздничная суета с подготовкой подарков объединяла всю семью и стала важной частью Рождества. «До завтрака мы украшали елку, затем устроили под елкой столики для детей, а потом разложили подарки и для взрослых и закрыли их бумагой, чтобы никто не мог видеть своих вещей. На этот раз мы как-то скоро покончили со всеми приготовлениями: никто не суетился, не торопился, а главное, не сердился. После обеда мы отправились в церковь, и там, как и обыкновенно в этот день, было замечательно хорошо. Нюське тоже очень понравилось, и она совсем не соскучилась»[138].

Много рассуждалось и о вреде подарков: предполагалось, что они будят в детях жадность и любовь к праздности. Поэтому в многочисленных детских рождественских и новогодних произведениях юные герои отдают свои подарки бедным или просят родителей отдать нищим деньги, предназначенные для праздника.

Для взрослых магазины предлагали картины, кожаные кошельки и часы. Такие подарки были дорогими: замшевый кошелек стоил 2 рубля 70 копеек, а кукла в шелковом платье — 5 рублей. Письменные принадлежности и иллюстрированные отрывные календари стоили дешевле, еще одним бюджетным подарком были ежедневники с карандашом и ластиком в комплекте: они стоили 25 копеек.

Для сравнения: в конце XIX века средняя зарплата профессора в Москве составляла 275 рублей в месяц, а рабочего — 14 рублей. Так что магазин «Мюр и Мерилиз» был, конечно, не только для богачей, но и не для рабочих. «Ничем не заменимым рождественским подарком в нынешнем году» издатель Яков Шпицер называет «новейшее декорационное украшение стен и салонного стола» — набор из десяти «фотографически верных» картин с изображениями царя и царской семьи. Объявление в «Русском инвалиде» 1897 года обещает поразительный эффект «ввиду их изящества и дешевизны»[139].

В качестве лучшего подарка рекомендуют и волшебный фонарь «Эдиссон»: «Новоусовершенствованный, прочной конструкции волшебный фонарь “Эдиссон” снабжен конденсатором и ахроматическими стеклами. Дает сильное и резкое изображение»[140].

Дети, в свою очередь, готовили подарки родителям. Дарили, как правило, вещицы, сделанные своими руками: вышитые игольницы и кошелечки, бонбоньерки из картона и ткани и прочие милые безделушки, которые под силу сделать ребенку.

Подарки раскладывали под елкой на столе, покрытом белой скатертью, или на полу. Сначала взрослые наряжали елку, отправив детей в другую комнату. Если елку привозили за день-два до праздника, то держали ее в отдельном помещении, детям запрещалось заходить туда. В детской литературе много описаний того, как дети с нетерпением ждут, когда же им разрешат войти в заветную комнату. Потом под елкой раскладывали подарки, зажигали свечи, открывали двери — и начинался праздник.

Разорение елки

И открылись двери. Елка

Вся разобрана стоит,

Огоньки везде сияют,

Наверху звезда блестит[141].

Программа праздника была простой: дети взрывали хлопушки, пели рождественские песни, любовались елкой и получали подарки.

В честь Рождества часто устраивали детские танцы и карнавалы. Это могли быть и многолюдные праздники, и камерные вечера для нескольких семей.

Заиграла на рояле

Мама танец для детей,

И кружат они по зале

Все быстрее и быстрей[142].

В журналах публиковали варианты детских карнавальных костюмов и выкройки к ним.

В начале праздника дети вели себя довольно сдержанно и благовоспитанно: «Я застаю еще ту минуту, когда дети чинно расхаживают по зале, только издалека посматривая на золотые яблоки и орехи, висящие в изобилии на всех ветвях, и нетерпеливо выжидая знака, по которому елка должна быть отдана им на разграбление»[143].

А в финале ребятишкам давали сбросить напряжение после целого дня ожидания и следующего за ним бурного восторга — разрешали разграбить елку, даже повалить ее. Дети срывали игрушки, сладости, ломали дерево: «…Елка уже упала, и десятки детей взлезали друг на друга, чтобы достать себе хоть что-нибудь из тех великолепных вещей, которые так долго манили собой их встревоженные воображеньица»[144].

Если взрослые такой разрядки не давали, то праздник часто заканчивался скандалами и дракой.

Праздничные забавы

Если почитать мемуары и дневники XIX века, то можно заметить, что дети проводили с родителями не так уж много времени. К тому же родители были священными фигурами, их боготворили, обожали и побаивались. А Рождество стало временем сближения детей и родителей, когда эта дистанция сокращалась: все вместе мастерили елочные украшения, готовили праздничные стихи и спектакли.

«У нас ежегодно бывали елки. Папа сам всегда устраивал их, сам вешал игрушки, сласти, картонажи, сам зажигал свечи, руководил нами и нашими маленькими гостями, постоянно подбадривал нас, не давая нам скучать, устраивал танцы, пение»[145].

Домашние спектакли любили и дети, и взрослые. «Готовиться к спектаклю начинали за целый месяц. Выбирали пьесу, расписывали по ролям, делали репетиции по вечерам — репетиции, которые мы ужасно любили. Нас одних не хватало для исполнения полной пьесы, поэтому к нам приезжали дети общих знакомых, тоже принимавшие участие в нашем спектакле»[146].

Дети в санях зимой. Картина Н. П. Богданова-Бельского. 1914 год.

Частная коллекция

Костюмы и декорации делали из подручных средств, все зависело от умений, фантазии и бюджета юных постановщиков. «Покупали клеевых сухих красок, разводили совсем жидко столярный клей; декорации пишутся обыкновенно на холсте, но это было бы слишком дорого нам, и мы попросту склеивали большими полотнищами газетные листы или старые ненужные черновые тетради; клеевая краска ложится густо, и чернил и букв из-под нее незаметно»[147].

Для костюмов использовали бумагу, ненужную одежду, обрезки тканей.

На Рождество катались на санках с горок. И. Д. Голицына (в девичестве Татищева) вспоминала о зимних забавах в Ярославле: «Иногда мы садились по трое или четверо на одни санки. Тяжело нагруженные, они проезжали дальше»[148].

Новый год

Как и в наши дни, в Российской империи ожидание Нового года заставляло людей задумываться об итогах уходящего года и строить планы на будущее.

«31 декабря. Еще несколько часов, и человечество встретит новый век. Когда подумаешь, какое море печатной и писаной бумаги оставит по этому поводу девятнадцатый век своему преемнику, — перо падает из рук и не хочется писать. На всех углах земного шара люди ждут его, пишут, рассуждают, подводят итоги, пытаются заглянуть в темную даль не только нового года, как они привыкли это делать, но и нового века. И есть отчего работать фантазии…»[149]

Несмотря на то что Новый год не считался главным зимним праздником, в XIX веке ему начинают уделять больше внимания в личных записях, прессе и литературе. Люди задавались вопросом: «Отчего накануне 1 января с каким-то тревожным ожиданием смотрят на часы и следуют за движением стрелки, приближающейся к полуночи?»[150]

В предисловии к книге детских рассказов 1861 года Л. Ярцова утверждает, что причина такого отношения к Новому году — неизвестность: никто не знает, что его ждет в будущем.

«Как и всегда, ожидание неизвестного сильно тревожит наше воображение»[151].

Подводить итоги года, чтобы оценить свое поведение, призывали даже священнослужители: «Церковь Божия для того новый год праздновать уставила, дабы мы, что должны всякой размышлять день, хотя бы сей один нового года день приняли в рассуждение прошедшего года дела и рассмотрели бы оныя, в таком ли состоят расположении, как требует закон, совесть, честность, должность»[152].

Елочный торг. Картина Б. М. Кустодиева. 1918 год.

© Краснодарский краевой художественный музей имени Ф. А. Коваленко

В этом смысле ожидание Нового года в императорской России мало отличается от современного.

Даже фраза «С Новым годом, с новым счастьем!» тоже пришла к нам из царской России. Сказать точную дату ее появления невозможно, но в первом номере «Журнала для хозяек» 1917 года ее уже называли шаблонной и предполагали, что она «давным-давно до тошноты должна была надоесть всем».

А Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин в «Недоконченных беседах» писал: «Пришел и Новый год. Пришел и, по обыкновению, новое счастие принес. Счастие пока еще не определилось, но надежд и уверенности более чем достаточно. Не было, я полагаю, того угла в целом Петербурге, где бы в ночь с 31 декабря на 1 января не ободряли себя приятными перспективами. Конечно, и в прошлом году в этот момент точно так же все поздравляли себя с новым счастием и льстили себе новыми надеждами. <…> С первого же дня газеты предприняли ревизию старого года. Рассматривают его во всех смыслах и очень хвалят»[153].

То есть связь «очередной временной рубеж — счастье» выстроилась давно и была очень крепкой.

Вопрос «Что такое счастье?» занимал многих авторов. Согласно статье в «Журнале для хозяек» 1917 года счастье — это то, что доступно каждому, если приложить усилия, но оно не приходит по умолчанию вместе с Новым годом. Чтобы быть счастливым, человек должен стараться и безжалостно изгонять из своей жизни лень, эгоизм и скупость. Женщины, в частности, не должны забывать, что они могут найти счастье в своей семье, если не будут забывать о ней[154].

Визиты и визитные карточки

В первые дни нового года в крупных городах было принято делать визиты — объезжать с официальными поздравлениями родственников и тех людей, которые могли быть полезными. Многим эта традиция не приносила ни малейшего удовольствия, количество поездок в день доходило до абсурда. Чрезмерное усердие визитеров-чиновников описал Антон Павлович Чехов в рассказе «Новогодние великомученики»: «На улицах картина ада в золотой раме. <…> На тротуарах, высунув языки и тараща глаза, бегут визитеры. Бегут они с таким азартом, что ухвати жена Пентефрия какого-нибудь бегущего коллежского регистратора за фалду, то у нее в руках осталась бы не только фалда, но весь чиновничий бок с печенками и селезенками».

Героя рассказа Синклетеева привозят в больницу, потому что он упал в обморок, поздравив всех нужных людей. Синклетеева хотят оставить в больнице, но он не успел объехать всех, кого собирался, и уходит. Завершается рассказ сообщением городового: «Еще пятерых чиновников подвезли!»

Чересчур старательные визитеры часто становились героями сатирических произведений. В пьесе «Визиты провинциала, или Охота пуще неволи» богатый купец Толстосумов собирается ехать к графу Разсудову, бывшему губернатору. Пока он одевается, к нему в гости заходит знакомый, который не понимает, зачем нужно посещать малознакомых людей. Толстосумов поясняет: «Я не невежда какой-нибудь: надобно съездить поздравить с праздником почтеннейших вельмож, моих знакомцев». А Новый год купец видит как «годовой праздник, день отдыха и торжественных связей, существующих между людьми порядочными»[155].

Для Толстосумова визиты — вопрос чести. Более того, он строго отчитывает другого знакомого, потому что тот не приходил в другие праздники и сейчас зашел всего на минуту.

В приемной Разсудова выясняется, что граф не принимает. Слуга велит купцу добавить свое имя в список тех, кто приезжал. Толстосумов читает список: «Князь, Граф, Генерал, Сенатор, еще Князь, еще Генерал… (Тихо.) И наше имя между ими будет!»[156]

То есть смысл визита далеко не всегда был в том, чтобы лично увидеть человека, — для кого-то было необходимо посетить влиятельную персону и попасть в список посетителей.

В следующем доме Толстосумова тоже не хотят пропускать к хозяину, и он проходит самовольно, увязавшись за чиновником с бумагами. В итоге Толстосумов надоедает хозяину длинными речами, пытаясь высказать свое почтение, а хозяин не знает, как от него избавиться.

Принимать посетителей тоже было утомительно: всем требовалось внимание, каждому следовало сказать хотя бы несколько вежливых фраз.

С Рождеством! Открытка. 1923 год.

Biblioteka Narodowa

Детей с собой не брали. Герой рассказа Н. И. Познякова «Первый визит» гимназист Коля Сомов не ездил с визитами до шестнадцати лет[157]. В итоге первый в жизни самостоятельный визит ему не понравился: Коля не знал, как реагировать на вольное поведение хозяина дома, который не соблюдал приличий и не следил за речью, не умел начать и поддержать светскую беседу с дочкой хозяев. И хотя Коля ездил в гости на Пасху, а не на Новый год, суть не менялась: по большей части разговоры сводились к общим фразам, все делалось ради приличия, а не для души.

Традиция рассылать или развозить праздничные визитные карточки добавляла хлопот: «…Теперь ясно, почему ты, о читатель, покупая пачку визитных билетов, смотришь на нее с грустной задумчивостью! <…> При виде гладких лоскутков с твоим именем тебе грезятся и мороз, и усталый рысачок, и промерзнувший кучер, и поздний обед, и головная боль к вечеру, и вся твоя прислуга, навестившая ближайшую таверну в твое отсутствие!»[158]

Визитные билеты могли заменять личные посещения. Если надо было поздравить с праздником очень много родных, знакомых и приятелей, то в первую очередь навещали самых важных лиц из списка, а остальным в день праздника или в первый день после рассылали карточки. Состоятельные дворяне поручали это слугам, остальные развозили карточки сами. А когда появилась городская почта, визитки начали отправлять через почтовые отделения.

Мода на визитные карточки зародилась еще при Екатерине II, тогда их украшали причудливыми, зачастую вычурными растительными орнаментами. В середине XIX века ценили изящные шрифты и использовали для подписи билетов орешниковые чернила, на бумаге они становились красивого бронзового цвета.

На визитной карточке указывали фамилию, имя, отчество, чин, должность, герб, титул. У девушек собственных визиток не было, они дописывали свое имя на карточке матери. Мужчина, если он приходил в знакомый дом, оставлял одну карточку для хозяина, одну для хозяйки и еще одну для взрослых дочерей.

Существовала целая система: если посетитель загибал у визитного билета левый верхний угол, значит, он хотел отплатить визитом за посещение; загнутый верхний правый угол означал поздравление; нижний правый угол — соболезнование; нижний левый — прощание[159].

Рестораны

В отличие от современного представления, Новый год в императорской России не был детским праздником. В новогоднюю ночь обычно детей отправляли спать, а родители уходили в гости или ждали наступления полуночи дома за праздничным ужином. В детской литературе середины XIX — начала XX века встречаются редкие упоминания совместных ужинов родителей, их гостей и детей, но только старших — малышей все равно отправляли в постель.

Ресторан «Эрмитаж» в Москве. Открытка. 1900-е годы.

Wikimedia Commons

В конце XIX — начале XX века состоятельные люди полюбили отмечать Новый год в ресторанах. В Москве больше всего гостей собиралось в ресторане «Стрельна»: две тысячи человек веселились в просторных залах. Были популярны рестораны «Эрмитаж», «Альпийская роза», «Прага», «Метрополь» и, конечно, «Яр».

Рестораторы изо всех сил старались перещеголять друг друга и придумывали изысканные блюда и необычное праздничное оформление.

В 1910 году в «Метрополе» назвали последний ужин уходящего года Авиационным карнавалом в честь достижений современной авиации. Все столы украсили живыми цветами, а в главном зале под потолком закрепили огромный дирижабль с флагом «С новым, 1911 годом».

В «Яре» делали тематические залы. Например, белый зал превращали в корзину цветов: стены увивали гирлянды из роз, под потолком соорудили купол из них же, разбавляли это великолепие островки тропических растений. Живые цветы использовали и в «Альпийской розе» — ими оформляли огромную елку. А ресторан «Прага» в конце вечера дарил посетительницам букет из роз и гвоздик, а также веер и душистую эссенцию «Коти», привезенную из Парижа.

У каждого ресторана были свои постоянные посетители. Промышленники облюбовали «Эрмитаж» и «Славянский базар», военные и юристы предпочитали «Прагу», заводчики лошадей и любители скачек — «Метрополь», а люди искусства — «Бар» напротив Малого театра.

Во всех уголках Российской империи рестораторы предлагали гостям отметить Новый год с размахом. Семейный ресторан — сад «Эрмитаж» в Томске обещал «вина вне конкуренции, русских и заграничных погребов», а ресторан «Россия» — «беспрерывное веселье на сцене и море света»[160].

Интерьер главного зала ресторана «Альпийская роза» в Москве. Фотография. 1913 год.

Wikimedia Commons

Была у новогоднего ресторанного великолепия и обратная сторона: «И во всех кабаре, шантанах, ночных кутильных притонах стоном стоит бесстыдный желудочный смех, и в густых волнах табачного дыма, при бросании конфетти и серпантина, тут же, между столиками публики, бешеный канкан…»[161]

В ночных загулах участвовали не только представители творческой интеллигенции или богачи. Кабаки и питейные заведения с минимальной увеселительной программой привлекали инженеров, адвокатов, техников и купцов средней руки[162].

Новогодние и рождественские открытки

Когда открытки только появились, их называли карточками для корреспонденции, затем — почтовыми карточками и открытыми письмами. До 1904 года текст писали на той же стороне, на которой печатали изображение.

Сон. Открытка. 1904 год.

Российская национальная библиотека

Первые российские рождественские открытки появились в 1895 году. Их выпустила Община святой Евгении в Санкт-Петербурге, чтобы заработать больше денег на устройство курсов сестер милосердия и содержание больницы. На открытках были изображены произведения искусства, по большей части — русского. А в 1898 году вышла серия открыток с акварелями петербургских художников: «Сердце сердцу весть подает» и «Мальчик» Елизаветы Бем, «Церковь» Михаила Виллие, «Голова старушки» Константина Маковского, «У пристани на Неве» Эмиля Визелеля, «Запорожец» Ильи Репина, «В саду» Елены Самокиш-Судковской, «Головка» Валерия Овсянникова, «Охотник на коне» Николая Самокиша, «Головка боярышни» Сергея Соломко. Каждую открытку напечатали тиражом 10 тысяч экземпляров.

Счастливого Рождества. Открытка. 1920–1940 годы.

Biblioteka Narodowa

В 1904 году на открытках общины красовались акварели Льва Бакста для постановки балета «Фея кукол» в Мариинском театре и игрушки с акварелей Александра Бенуа. Тогда же напечатали и открытки «Дни недели» Константина Сомова с изящными орнаментами-рамками, в которых надо было писать.

Письма и открытки в начале XX века доходили до адресатов очень быстро: если открытку отправляли рано утром в пределах небольшого города, то днем ее уже можно было получить.

Период с момента появления первых открыток и до 1917 года считается золотым веком русской открытки. В это время их печатали огромными тиражами, а изображения можно было выбрать на любой вкус — от репродукций картин великих художников до простеньких фотосюжетов.

В зимние праздники у покупателей большой популярностью пользовались сюжеты с детьми, и художники создавали сотни изображений с малышами у елки, с детишками, которые катаются на санках или просто приветливо улыбаются. Часто рисовали ангелочков, картины деревенского быта, тройки лошадей, семейные пары или людей на коньках.

Глава 8. Рождество и Новый год в деревне

В праздничные дни, включая Рождество и Святки, крестьяне могли немного отдохнуть от ежедневной тяжелой работы и делать что-то необычное, например надевать маски. Кроме того, Святки были временем, когда, по народным поверьям, стирались границы между миром людей и миром иным, поэтому гадания становились особенно точными. Любой праздник — время всего необычного, выходящего за рамки рутины, и даже в самых бедных семьях на Рождество старались принарядиться во все новое и доставали чистые полотенца и скатерть.

С Рождеством. Открытка с изображением ряженых. 1927–1947 годы.

Biblioteka Narodowa

Еда и традиции рождественского застолья

Во многих крестьянских семьях пост держали до первой звезды, особенно строго соблюдали пост пожилые члены семьи.

Вообще обычной крестьянской пищей были щи из крапивы, лебеды, сурепки, свежей или квашеной капусты, хлеб, горох, пареная репа, редька, сало, просяная каша, лепешки и пироги. Если в хозяйстве водилась скотина, ее резали только на праздники.

В последний вечер рождественского поста хозяйки в Псковской губернии пекли блины: многие верили, что иначе сорняки заглушат лен. А когда блины были готовы, девушки брали первый испеченный блин, клали его за пазуху и ходили по деревне, слушая под окнами, о чем говорили в избах и в какой стороне лаяли собаки. Если на улице встречались несколько девушек с такими блинами, тогда они шли на околицу деревни или на перекресток и по очереди слушали, откуда донесется человеческий голос или собачий лай, — так определяли, откуда ждать сватов. Причем слушающая девушка клала блин себе на голову.

Когда на небе показывались первые звезды, все спешили в избы. Семья садилась за накрытый белой скатертью стол и «справляла коляду». Ели только постные блюда — кутью с медом (сытой) или овсяный кисель. Кисель не был жидким, его не пили, а ели ложкой холодным или горячим. Кутья на столе могла быть одного или нескольких видов. Если достаток позволял, готовили кутью разного цвета: белую — из риса, желтую — из пшеницы, разноцветную — из смеси зерен.

С Рождеством! Открытка с изображением хоровода вокруг елки. 1937 год.

Biblioteka Narodowa

В некоторых домах под скатерть клали сено — символ того, что Христос родился в яслях. Сено с праздничного стола крестьяне считали освященным. После праздника его делили на небольшие порции и скармливали скотине.

Во время ужина кто-нибудь из членов семьи открывал окно или выходил в сени и говорил: «Мороз, мороз! Иди в хату есть кутью. Зимой ходи, а летом под колодиной лежи». Так крестьяне пытались умилостивить мороз, чтобы он весной не портил урожай.

Святочные игры, ряженые

Первый праздничный день проводили тихо. Хозяйки готовили обед еще до рассвета, а потом вся семья, кроме малышей, шла в храм к обедне. После обедни возвращались домой — разговляться. Согласно традиции, до возвращения ушедших в церковь членов семьи есть скоромную пищу нельзя: весь пост будет нарушен. После обеда крестьяне либо отдыхали либо ходили в гости поздравить соседей.

В первые три дня, особенно в первый день, по деревне ходили славильщики — дети, которые пели, поздравляли хозяев и получали за это монетки. Поздравления обычно были в стихах.

Маленький юнчик

Сел на стульчик;

Стульчик обломился,

Иуда задавился.

Хозяину с хозяйкой —

Многие лета![163]

Ходили славильщики и в Пскове, и во многих уездных городах, в сочельник они носили по улицам рождественскую звезду. Звезду делали из бумаги или картона, украшали чем-нибудь блестящим, закрепляли на палке или надевали на руку, как пальчиковую игрушку. «…Два мальчика-христослава — один в женской ватной кацавейке, другой в рваном пальто с взрослого человека, поют перед образом “Дева днесь пресущественного рождает”. У одного из мальчиков бумажная звезда, изукрашенная фольгой и вздетая на пальчик»[164].

Носили с собой и вертеп. Внутри вертепа были передвижные картинки, изображающие поклонение волхвов, бегство в Египет и другие библейские сюжеты, связанные с Рождеством. Двигались картинки благодаря скрытым пружинам или теплу свечи внутри вертепа.

Славильщики. Открытка. 1910 год.

Российская национальная библиотека

Под оконцами стучатся,

«Рождество твое» поют.

Христославы, христославы! —

Раздается там и тут…[165]

Христославами становились не только дети. До переноса столицы в Санкт-Петербург цари в Москве ходили на Святках в гости к подданным. Славление начиналось в полдень: первыми шли два чиновника с барабанами, за ними в санях ехал царь с боярами, князьями и священнослужителями. Приехав в дом какого-нибудь вельможи, царь со свитой начинали петь «Тебе Бога хвалим» и поздравляли хозяев с Новым годом. После хозяин подносил царю деньги в подарок и угощал его и всю свиту.

В городах христославов не всегда пускали в дома, могли даже прогнать. Клавдия Лукашевич упоминает о таком случае в сборнике повестей и рассказов «На жизненном пути»: «В большом красном доме не пустили… Кухарка дверью хлопнула, закричала: “Еще обворуете…” Рядом в квартиру тоже не пустили»[166].

С Рождеством! Открытка с изображением вертепа. 1932 год.

Biblioteka Narodowa

Но обычно ребятишек угощали булками, пряниками и давали деньги.

Взрослые люди тоже пели песни на улицах, особенно это было распространено среди купеческого сословия. Правда, мужчины не носили с собой звезду, а просто катались по городу в санях или ходили пешком. «Рождество Христово. Пообедав, был у Покровского, где вальсировали и чай пили. После с Николаем Слесаревым катались по улице на его лошади и пели песни (да в сей день каталось множество)… Потом на кулачный бой, а с бою ходили по улице — я, Николай Покровский и Павел — и песни пели, и нас городничий позвал к себе, чтоб мы спели песенку, чтоб послушали находящиеся у него дамы; и мы там пели: “Желания наши совершились”, “Стремлюсь к тебе всечасно” и “Гер брудер, их виль мит дир вас шпрехен”, где нас очень благодарили и по две чашки чаю нас снабдили»[167].

Деревенская молодежь в первый день готовилась к гуляньям: выбирали парней-распорядителей, которые собирали деньги и снимали на все Святки у кого-нибудь из односельчан просторную избу, протапливали и освящали ее.

На второй день начинались гулянья, с размахом которых могла сравниться разве что Масленица. На улицах слышались звуки гармоники и песни — припевки, четверостишия разного содержания. В Новоржевском уезде пели так:

Если б не было погоды —

Не пошел бы снег.

Если б не было миленка —

Не пошла бы сюда в век[168].

Или:

Сшей-ка, батюшка, сапожки —

Вдоль деревни мне ходить:

Накладу часты следочки —

Пускай миленький глядит[169].

Когда опускались сумерки, молодежь собиралась в избе. Приходили туда и пожилые люди и дети. Начинались песни, танцы — словом, деревенский бал. Плясали «русскую», кадриль, «чижика» — танец, похожий на кадриль.

На Святки устраивали множество игр, чаще всего игры сопровождались песнями. Одной из самых любимых забав была игра с колечком: сидящие в избе девушки передавали друг другу кольцо, а водящая угадывала, у кого оно. Та, у которой находилось кольцо, становилась водящей, а девушки вокруг нее пели:

Уж я золото хороню, хороню,

Чисто серебро хороню, хороню,

Я у батюшки в терему, в терему,

Я у матушки в высоком, в высоком.

Пал, пал перстень,

В калину, в малину,

В черную смородину…[170]

Обязательной частью святочных забав было ряжение. Чаще всего брали овчинные шубы и надевали их, вывернув наизнанку. А вот женщины в мужчин и наоборот в деревне не переодевались, это осталось городской господской забавой.

«Крестьянин, даже самый юный, ни за что не согласится одеться в женский костюм»[171].

Ряженые одевались в цыган, гадалок, купцов, солдат, скоморохов, животных и птиц. Костюмы делали из доступных подручных материалов. Чтобы изобразить журавля, парень надевал шубу шерстью вверх, в один из рукавов продевал палку с крюком — получался клюв. Журавль клювом стучал по пришедшим на гулянье девушкам, а те бросали на пол орехи, конфеты и пряники, чтобы откупиться.

Войти в дом и начать представление ряженые могли и без приглашения, их не выгоняли: плохая примета. Представления были простыми: ряженые пугали хозяев костюмами с рогами и горбами, лицами в муке или саже, плясали «бычка» — русский, белорусский и украинский танец, в основе которого топочущие движения ногами, пили поднесенное хлебное вино.

В Ярославской губернии было ряженье молодежи — парней и девушек, ряженье баб — замужних женщин с детьми, ряженье мужиков. Молодежь наряжалась для удовольствия, просто потому что это весело. Парни собирались компаниями по пять-шесть человек и шли «на беседу» в свою или соседнюю деревню. Наряжались в стариков: маска из сахарной бумаги, ветхая одежда, старая шапка. И в старух, колдунов, солдат. Обычно костюмы мастерили сами, покупные использовали очень редко.

Ряженые. Открытка. 1899 год.

Wikimedia Commons

Мужчины рядились, чтобы беспрепятственно выпить: ряженым, как мы помним, позволялось вести себя достаточно вольно. Популярной забавой было «вождение медведя». Один в вывернутой наизнанку шубе изображал медведя на цепи; он ползал на четвереньках с веревкой в зубах или на шее и рычал. Другие были дрессировщиком и музыкантами. «Медведь» плясал, а в конце представления показывал, как мужики пьют водку.

Женщины участвовали в этом в основном ради выгоды: сельская интеллигенция давала ряженым гривенники «на гостинцы». Женщины часто одевались цыганками: надевали яркое платье, на плечи и голову накидывали платки, мазали лицо золой, брали в руки сверток из тряпок, изображающий младенца. Такие «цыганки» гадали всем желающим и получали за это монетки.

Шутки ряженых не всегда оказывались приличными, а игры — безобидными. Но ссадины и синяки после посиделок были делом обычным, так что никто не жаловался и не давал сдачи.

Встречались игры, которые считались непохвальными и даже кощунственными. Например, игра в венчание. Посередине избы ставили ступу или большую корзину, накрывали ее тканью, а сверху клали крест из палок и соломы и книгу. Эти предметы обозначали аналой, крест и Евангелие. Выбирали жениха и невесту — парня и девушку, надевали на них венки и изображали обряд венчания. После жених и невеста должны были целоваться. Если девушка отказывалась, ее били жгутами. Парень за такую забаву платил от 10 до 50 копеек. На собранные деньги парни устраивали кутеж.

В Архангельской области рядились «по-хорошему» и «по-плохому». Ряженые «по-хорошему» надевали костюм медведя, специально сшитые кокошники и сарафаны, «по-плохому» — костюмы чертей, цыган или старую рваную одежду. В Каргопольском и Няндомском районах играли «в покойника». Одного из играющих наряжали во все белое, делали ему огромные зубы из картошки или брюквы, мазали лицо мукой и отправлялись обходить деревню. Когда ряженые подходили к избе, они клали «покойника» на скамейку, заносили внутрь и начинали оплакивать его, а «покойник» неожиданно то дрыгал ногой, то шевелил рукой, пугая хозяев. Был вариант, когда «покойник» заходил в избу на ходулях[172].

Церковь ряженье не одобряла. Еще в VII веке постановление Вселенского собора запрещало людям носить маски и надевать одежду, предназначенную для противоположного пола. В книге «Кормчий», изданной при Алексее Михайловиче Романове в 1653 году, говорилось, что маски на Святки надевать нельзя. А в конце XVII века патриарх Иоаким отдельным указом запретил в Москве «скверные и бесовские действа и игрища в навечери Рождества Христова», отдельно упомянув, что мужчины и женщины «преображаются в неподобных от Бога созданий»[173].

Да и сами ряженые понимали, что их затеи не сочетаются с православием, поэтому охотно смывали грех в крещенских прорубях. В начале XX века еще существовал обычай отдания Святок, когда участники игрищ погружались в прорубь, несмотря на мороз.

Но хулиганили не только ряженые. Подростки собирались компаниями и озорничали как могли: заколачивали снаружи ворота дома, разбирали поленницы. Еще одна потеха — украсть что-нибудь со двора, но не потихоньку, а с песнями и шумом[174].

Колядки

Колядки — веселые песни, прославляющие Христа или хозяев дома. Согласно народным поверьям, эти песни должны были приносить удачу.

А дай Бог тому, кто в этом дому,

Ему рожь густа, рожь ужиниста:

Ему с колосу осьмина,

Из зерна ему коврига,

Из полузерна пирог[175].

Колядовать начинали с рождественской ночи. Обычно колядовать ходили в первые три дня Рождества, накануне Нового года и в его первый день и накануне Крещения. Колядующими могли быть девушки, парни, мужчины и женщины — это зависело от местности. Так, в Псковской области с колядками ходили только девушки и бабы[176].

Колядующих ждали и радушно принимали в каждом доме. Угощение для них обычно готовили заранее: пекли хлеб, лепешки, булочки. Если колядующих не отблагодарят, то ничего хорошего таких хозяев не ждет.

Иногда вместе с колядующими ходили ряженые, тогда под песни разыгрывали короткие сценки. Кроме религиозных и величальных колядок, пели ритуальные песни, которые сопровождались обрядами: колядующие разбрасывали в избе зерна, выметали ее углы, поливали водой всех живущих в доме. Такие ритуалы проводили, чтобы приманить в семью достаток и обеспечить хороший урожай.

В Курской губернии мальчики ходили «засевать» рождественским утром. Два или три мальчика заходили в дом, разбрасывали зерна ржи, проса, овса и приговаривали:

Зароди, боже, жита-пашеницу,

Всякую пашницу,

В доме — добро,

В поле — зерно,

В доме — пирожисто,

В поле — колосисто[177].

В ответ хозяева угощали детей или давали деньги.

Подойдя к избе, колядующие звали хозяина и просили разрешения начать петь. Когда песня заканчивалась, хозяева либо выносили угощение во двор, и тогда колядующие шли дальше, либо приглашали певцов войти, тогда пришедшие исполняли развернутый вариант своего репертуара. Правда, в некоторых областях приглашать колядующих в дом было не принято.

Христославы. Картина Н. Н. Соколова. 1872 год.

© ГАУК ТО «Тюменское музейно-просветительское объединение»

У восточных славян рождественские песни называют колядками, а новогодние — овсенями, усеньками, таусенями.

Таусины, таусины!

Кишки, лепешки,

Свиные ножки,

В печи сидели,

На нас глядели,

Каши захотели.

Ты не режь, не ломай,

Подай целый каравай,

Кишку с лутышку,

Краешку с колбешку![178]

Просьбы одарить колядующих или даже угрозы в адрес тех, кто ничего не даст певцам, встречаются постоянно.

Коляда, Коляда!

Ты подай пирога,

Или хлеба ломтину,

Или денег полтину,

Или курочку с хохлом,

Петушка с гребешком,

Или сена клок,

Или вилы в бок![179]

Требовали подарков и дети. В Тульской губернии пели:

Ты, хозяин-мужичок,

Полезай в сундучок,

Доставай пятачок —

Нам на орешки,

Вам на потешки[180].

Часто использовали устоявшиеся сравнения: хозяина называли светлым месяцем, хозяйку — красным солнцем, детей — звездами.

Певцы привносили в изначальные тексты колядок и песен, прославляющих Христа, много своего, пропускали и меняли имена собственные, искажая изначальный смысл. Например, со временем Бог-отец стал отправлять архангела Гавриила с благой вестью в лазарет, а не в Назарет[181].

Гадания и приметы

Святки — время гаданий. Гадать начинали накануне Рождества и заканчивали на Крещение. Девушки верили, что самые точные предсказания можно получить в сочельник и накануне Нового года.

Существовало множество способов попробовать узнать свое будущее. Гадали на предметах: что вытащишь из корзины, из-под скатерти или из воды, то тебя и ждет. Кусок хлеба обещал сытую жизнь, кольцо — скорое замужество, уголь — бедность, кукла — много детей. Значения предметов в разных областях отличались мало, но встречались и необычные варианты. В Псковской губернии, например, сломанный замок означал, что муж будет вором.

Гадали и с помощью животных. Девушка ставила миску с зерном и выпускала кур. Если курица жадно клюет зерно и отгоняет других кур, то жди мужа-драчуна.

Использовали все, что было под рукой, — дрова, лучины, даже ручные жернова: клали между ними иглу и начинали крутить верхний жернов. Визг иглы толковали по-разному, но сходились в одном: в какую сторону игла выпадет, туда девушка выйдет замуж.

Гадали и по звездам. Девушки смотрели на небо и пели-причитали:

Ай, звезды, звезды,

Звездочки!

Все вы, звезды,

Одной матушки!

Белорумяны вы

И дородливы!

Засылайте сватей

По миру крещеному,

Состряпайте свадебку

Для мира крещеного,

Для пира гостиного,

Для красной девицы![182]

Гадание. Картина Н. Г. Пимоненко. 1880-е годы.

© Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Если Девичьи Зори — Млечный Путь — оказывались справа, это было хорошим знаком, если слева — удачи не жди.

Одним из самых страшных было гадание у замочной скважины церкви или колокольни. Представьте: зима, темно, девушка без креста на шее идет к церкви на краю села, которая, как правило, окружена кладбищем, припадает ухом к замочной скважине и слушает. Если слышно пение — выйдешь замуж за человека духовного звания, если доносится стук — муж будет кузнецом или сапожником. Главное — не испугаться и не перекреститься, иначе гадание не сбудется.

Во время Святок действовали свои приметы. Запрещалось плести лапти и шить: родятся некрасивые или слепые дети. Нельзя было гнуть что-либо (полозья для саней, коромысла) — тогда весь скот или родится кривоногим, или не даст приплода. Если в дни Святок погода пасмурная — коровы дадут много молока, если солнечная — куры будут хорошо нестись. Иней на земле в Рождество — к урожаю хлеба, много звезд на небе — к урожаю гороха[183].

Новый год

Как и городские жители, крестьяне считали Новый год особенным временным рубежом. Например, запрет подметать дом, который действовал с сочельника, снимался именно в новогоднюю ночь. В Смоленской области в первый день нового года хозяйки тщательно подметали избу, чтобы в ней не завелись тараканы и клопы, а в Тульской области — чтобы сорняки не загубили овес[184]. То есть крестьянки символически избавлялись от чего-то нежелательного, будь то насекомые или растения.

Существовали разные оригинальные варианты встречи Нового года. Например, перед тем, как наступит полночь, один из участников вечеринки наряжался старым годом — стариком в плохенькой одежде, а другой парень, наоборот, изображал молодой наступающий год: надевал красную рубашку и специально приготовленную белую шапку, украшенную кисточками и галунами. Когда часы били двенадцать, старый год уходил из избы, а новый входил, и его встречали криками «Ура!». Затем все присутствующие начинали поздравлять друг друга и выпивать.

Был в Псковской губернии еще один вариант проводов старого года: один мужчина — старый год — садился на стул посреди избы, а затем в полночь в избу вбегал молодой парень — новый год, спихивал мужчину со стула и занимал его место. Старый год, подгоняемый насмешками, покидал избу.

1 января крестьяне Псковской губернии старались управиться с домашними заботами: кто быстрее всех закончит все дела, тот и в наступившем году будет справляться лучше других. А потом сидели дома до обедни. После обедни некоторые крестьяне обходили свои поля с хлебом и солью в руках и приговаривали: «Уродися, хлеб, так же хорошо, как и в прошлом году» или «Уродися, хлеб, лучше прошлогоднего»[185].

В Порховском уезде 1 января в большие сани запрягали тройку лошадей, украшали их лентами и катались по деревне, поздравляя всех с Новым годом.

Во многих деревнях России в первый день нового года проводили обряд посевания: рано утром дети ходили по избам, осыпали овсяными зернами углы или пороги домов и приговаривали:

Сею, сею, посеваю,

С Новым годом поздравляю,

Со скотом, с животом,

С малым детушкам![186]

«Наша деревня страдает отсутствием осмысленных и нравственных удовольствий для детей»[187]

Как видите, в крестьянских домах ни елки, ни подарков на Рождество и Новый год не было. Полюбоваться елкой крестьянские дети могли в школе или если их приглашали на праздник в господский или богатый дом. В конце XIX века елка была редким явлением в деревнях и селах.

Школьные елки устраивались на деньги учителей, попечителей и на добровольные пожертвования. Чем больше средств удавалось собрать, тем наряднее была елка.

Игрушка елочная картонажная «Бабочка».

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

«Елка была уже украшена. На верху ея висела из темно-желтого стекла “вифлеемская” звезда в бронзовой рамочке. <…> Медведи, волки, тигры, собачки, хорошенькие куколки с румяными щечками, хлопушки, казачки, храбрые наездники на вороных лошадках… Я обратил больше всего внимание на бумажного ангела, который парил вверху, как бы в воздухе… с поднятыми крылышками и с золотой трубой, держа ее в правой руке… Зажгли свечи… Елка блеснула множеством разных огоньков»[188].

Такую школьную елку в деревне Митрофановка видит мальчик — герой рассказа «Елка в сельской школе» 1911 года. Столько игрушек могли себе позволить далеко не все школы.

Благодаря периодическим изданиям, особенно епархиальным ведомостям, мы знаем имена некоторых учителей, которые старались не только подарить детям праздник, но и помочь показать, чему они научились.

В «Тобольских епархиальных ведомостях» упоминается Евстолия Сосунова, которая организовала сбор средств и устроила настоящий рождественский концерт в церковно-приходской школе Екатерининского поселка. В программе было два отделения: хор учеников исполнял песни, ребята ставили короткие сценки, читали стихи и басни.

«До того хорошо все было исполнено учащимися, что публика приходила в восторг, появлялись даже слезы на глазах родителей…»[189]

Священнослужители тоже помогали проводить рождественские елки и даже считали, что такие праздники полезны для ребят. Во время подготовки к елке дети занимались полезным делом, узнавали что-то новое, учились декламировать стихи и разыгрывать сценки. Кроме того, праздник отвлекал от игр в «орлянку»[190], кулачных боев, пьянства и не позволял детям становиться невольными свидетелями святочного разгула взрослых. Педагоги и священнослужители настаивали, что на празднике обязательно надо разъяснять собравшимся смысл праздника Рождества и что на беседе хорошо бы присутствовать не только ученикам, но и взрослым. Если этого не делать, то праздник превратится в чествование дерева[191].

«Что из елки сделано и в домах, и в школах неразумное употребление — с этим мы не спорим. <…> Праздник около елки можно сделать и национальным, и не противоречащим церковным правилам»[192].

На таких праздниках дарили что-то съедобное и полезное: кулечки со сладостями, отрезы ткани, чтобы сшить из них одежду, маленькие иконы, письменные принадлежности. В статье о школьных елках для крестьянских детей автор под именем К. Син-кий подчеркивал, что игрушки им нужны меньше, чем пеналы, гребни и мыло[193].

Также автор советует наряжать елку вместе с детьми, а не втайне от них.

«Уже одно путешествие в лес за деревцем для елки составит целое событие в их школьной жизни»[194].

А если ребята своими руками будут мастерить украшения — цветы и цепочки из бумаги, раскрашенные орехи, коробочки с сюрпризами, — им будет весело, а у взрослых станет меньше хлопот. Такую программу елки в сельской школе советовали в «Самарских епархиальных ведомостях» 1897 года[195]:

Игрушка елочная картонажная. Конфета-хлопушка. Футляр серебристый. 1930-е годы.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

1. Гимн «Коль славен».

2. Чтение из русской истории.

3. Чтение стихотворений религиозно-исторического содержания.

4. Чтение детьми басен и рассказов.

5. Марширование пред елкой при пении для того составленных школьных песен.

6. Раздача подарков и гостинцев.

7. Пение народного гимна.

Праздник рождественской елки хорошо влиял и на взрослых — во всяком случае, в печати елке отводили важную воспитательную роль: «Даже горькие пьяницы на этот раз пришли вполне трезвыми, и на их сияющих лицах можно было смело прочитать их душевное настроение, их благодарность, что хотя сегодня по случаю елки они воздержались от поклонения Бахусу и сердца их как будто силились произнести: “О если бы почаще устраивались елки или другие вечера, быть может, и мы реже напивались бы, а там и совсем бы перестали пить”»[196].

Авторы не раз описывали изумление и восторг деревенских ребятишек при виде рождественской елки: «Один мальчик, желавший почесать затылок, так и остался с приподнятою рукой: уж очень поразил его этот вид целого моря огня, цветов и разнообразных предметов. Одна девочка стояла с раскрытым ртом, а другая все твердила: “Батюшки мои, батюшки мои!..”»[197]

Деревенские дети не всегда понимали, что и зачем надо делать на празднике. В 1913 году в сибирской деревне Цепошниковой устроили елку для школьников. На рождественском дереве висело много хлопушек с разноцветными колпачками внутри. Школьники боялись надевать их, пока ребята из поселка не нарядились в такие же[198].

Потом дети уже не боялись и не стеснялись: пришел гармонист, начались танцы, а затем всех напоили чаем с печеньем и подарили каждому по кульку с игрушками, яблоками, сладостями и вручили по книжке с картинками. Рады были и школьники, и их родители.

Однако находились и те, кто пытался не пустить елку в деревню, считал наряженное дерево и подарки вредной барской чужеземной затеей и советовал оставить детям в качестве развлечения славление Христа. Им возражали, что ребята покупали бы на полученные в славление монетки нечто запретное и участвовали бы в «преступных» развлечениях взрослых, но на убежденных противников иноземного, а то и дьявольского обычая такие аргументы обычно не действовали[199].

После уже упомянутой елки в деревне Цепошниковой приехал «наставник старообрядческий» и отчитал всех, кто разрешил праздник или пришел на него.

«В середине-то елки сам диавол сидел, ему вы кланялись, перед ним плясали»[200].

В итоге крестьяне умилостивили старца подарками, и он простил их.

Глава 9. Рождество и Новый год во время Первой мировой войны и революции

Всюду елки

К началу XX века Рождество без елки уже не представляли, и даже церковь утверждала, что елочные праздники приобрели «некоторое гражданское равноправие», а «лучи культурных деяний проникли наконец в захолустья, где доселе знали лишь о будничных елях».

Газеты ежегодно бодро рапортовали о подготовке к Рождеству: «В магазинах — вавилонское столпотворение. Некоторые московские магазины, подражая загранице, щегольнули в этом году громадными выставками, затратив на них тысячи. Одна фирма устроила “царство льдов” с северным сиянием, с белыми медведями и пеликанами; в колоссальном окне другого магазина — “Гулливер в царстве лилипутов” (на плечи сказочного великана по лестнице карабкаются маленькие жители)»[201].

Поток товаров, текущий в крупные города перед зимними праздниками, не иссякал. В заметке «Предпраздничная лихорадка. Москва перед Рождеством» живо описана зимняя Москва: «И зеленый лес в Москве растет с каждым днем. К счастью, ртуть в Реомюре[202] опустилась и от вокзалов дорог, с которых обычно доставляется в Москву битая птица и другая святочная провизия, тянутся обозы, нагруженные морожеными тушами и корзинами с провизией. Самодовольная рожа святочного поросенка уже видна и в Охотном, и в окнах мясных лавок. Под Сухаревой башней перед Рождеством торгуют целую неделю сряду. Московская беднота “поправляет” свои дела перед праздниками. Здесь торгуют и хризантемами из папиросной бумаги, и самодельными грошовыми елочными украшениями»[203].

Елка была нужна всем без исключения, независимо от возраста и профессии.

В книге «Как устроить солдатские развлечения в казармах», опубликованной в 1912 году, подробно рассказывалось, какой должна быть солдатская елка. Украшать ее советуют самодельными игрушками — картонажами, золочеными яблоками и орехами, разноцветными бумажными цепочками, гирляндами. Мелкие подарки тоже рекомендуют повесить на елку: это может быть мыло, коробочки с ваксой, ножницы, катушки ниток, письменные принадлежности, кульки со сладостями. А книги надо разложить на столах. «Очень уместно устроить вечеринку с чтением, сценами, хоровым пением, живыми картинами. Все это может иметь воспитательное значение и оставить глубокий след во впечатлительных душах наших солдат»[204].

Для этого во втором разделе книги напечатано несколько стихотворений и коротких сценок: о зиме, родине, крестьянах. А живые картины, по замыслу автора, изображают славу России и героев сказки «Морозко». Кроме того, приведены инструкции, как сделать маскарадные костюмы великана, слона, петуха.

В конце раздела собраны фокусы с подробными описаниями их подготовки.

Проводили рождественские и новогодние елки и в больницах, в том числе в больницах для душевнобольных.

В Томской лечебнице для душевнобольных на Рождество устанавливали елки в большом зале и в отделениях, устраивали танцы под граммофон или гармошку[205].

31 декабря 1898 года в Красноярске в женском психиатрическом отделении нарядная елка «привела в полный восторг» всех пациенток.

«Никто не ругался, все выражали благодарность за доставленное удовольствие и хотя на короткое время почувствовали себя в иной обстановке».

Газета «Сибирская жизнь» сообщает, что такая елка была едва ли не первой и единственной в Сибири. Средства для праздника пожертвовала больнице госпожа Рачковская. В обычные дни отделение «напоминает собою одну из ужасных картин Дантова ада»[206].

В 1901 году 28 декабря в Николаевском военном госпитале тоже устроили праздник в отделении душевнобольных. В зале зажгли большую елку со множеством украшений. Автор заметки в «Русском инвалиде» отмечает: «Вид елки произвел очень приятное впечатление на больных, — они повеселели»[207].

Пациентов ждал еще один сюрприз — спектакль «любителей драматического искусства», ставили комедию «Жених из долгового отделения». Во время антрактов офицеры танцевали с дамами, занятыми в спектакле. А после спектакля всех угощали чаем, фруктами, сладостями. В качестве гостей на празднике присутствовал весь медицинский персонал[208].

В стихотворении Георгия Андреевича Вяткина «Из милого далека» говорится о радости, которая остается с человеком на всю жизнь:

Склоняется юность к закату,

Приходят, уходят года, —

А радость рождественской елки

Не меркнет в душе никогда[209].

Первая мировая война

Первая мировая война началась 28 июля 1914 года и стала первым глобальным конфликтом с участием большого количества стран. Однако, несмотря на то что людям приходилось постоянно думать, как пережить еще один день, елка оставалась желанным атрибутом праздника и символом счастливого детства, теплым воспоминанием из недавней обычной жизни, которая вдруг стала далекой и недостижимой. Даже военные находили время и возможность нарядить новогоднее дерево. «По возможности достали все для встречи Рождества. Вот стоит елка, вернее не елка, а кедр, ибо в этом году в Севастополь елок не привезли. Ну конечно, и кедр, украшенный безделушками, напомнит нам милые светлые переживания детства и юности. Украшают елку все, кто не занят вахтенной службой»[210].

Рождественское перемирие 1914 года. Фотография неизвестного автора.

Wikimedia Commons

Со всех концов страны солдатам отправляли подарки, обычно их централизованно собирали в церквях, школах или общинах. В печати активно призывали собирать подарки на фронт и рассказывали, как им радуются все, кто сейчас не дома.

В подарок солдатам отправляли теплое белье, одеяла, сало, окорока, хлеб, сухари, сахар, чай и деньги.

Вот пример наполнения солдатского подарка от Смоленского Епархиального комитета[211] 1917 года[212]:

1) 1 Св. Евангелие или молитвослов,

2) 1 шейный образок или крестик,

3) 5 почтовых карточек,

4) 3 конверта,

5) 3 почтовых листа бумаги,

6) 1 чернильный карандаш,

7) 1 моток суровых ниток,

8) 3 иголки,

9) 3 английские булавки,

10) 3 малые и 1 большая металлические пуговицы,

11) ½ куска мыла,

12) ½ фунта табака махорки,

13) 5 листов курительной бумаги,

14) коробка спичек,

15) перочинный ножик или кружка,

16) пара вязаных шерстяных перчаток.

В заметке 1916 года нежелание или отказ отправить солдатам подарок называют грехом: «Можем ли мы отказать солдату в том малом? Хватит ли смелости у кого совершить этот незамолимый грех? Нет и нет. Нет таких изменников среди нас»[213].

В «Смоленских епархиальных ведомостях» в 1917 году опубликовали фрагмент доклада, прочитанного на собрании Смоленского епархиального комитета помощи жертвам войны. Большая часть доклада посвящена отправке подарков на фронт, много говорится и о том, как в пехотном полку Н. праздновали Рождество. «Первым долгом была приобретена елка и звезда, которые распространены по всей Руси». Для праздника собрали хор, чтецов, устроили театр. А в землянках солдат ждали горячий чай, колбаса и орехи, присланные в подарок[214].

А что же происходило вне зоны военных действий? «Теперь не то. Кровь, залившая мир, убила жизнерадостность, задавила веселье. Исчезли балы и маскарады, скука и угнетенность воцарились на месте былого безудержного веселья»[215].

Елки для детей продолжались, устраивали и ярмарки — в основном в пользу беженцев, сирот и детей военных.

Но безудержное веселье исчезло не везде. Словно в противовес неизвестности и постоянной тревоге, в которой жили люди, во время праздников в кабаках и ресторанах начинался безудержный кутеж.

«Но посмотрите, что творится в дорогих ресторанах, в богатых домах, у людей, еще недавно претендовавших быть солью родной земли… В Петрограде и Москве сейчас сезон каких-то пьяных собачьих свадеб, где сверкающие брильянтами и наготой потаскушки разматывают последние силы оставшейся дома молодежи. <…> Распорядители удивляются: никогда в мирное время не было ничего подобного»[216].

При этом то и дело раздавались голоса, призывающие отменить елки: «Вся неуместность, скажу больше, непозволительность устройства елок особенно сильно должна осознаваться и чувствоваться в настоящее время, с одной стороны, грозного посещения Божия, с другой — глубокой скорби и национального траура по дорогим нашим защитникам на поле брани…»[217]

С Рождеством Христовым. Открытки.

Российская национальная библиотека

В прессе постоянно шла борьба между теми, кто выступал за отмену праздника, и теми, кто отмечал праздник с размахом. Первые считали, что во время трагических событий неуместно праздновать что-либо. А вторые гуляли как в последний раз — и это была обратная сторона постоянного страха за свою жизнь.

В декабре 1915 года императрица Александра Федоровна даже написала мужу Николаю II письмо в поддержку рождественской елки: «Говорят, Синод издал указ, воспрещающий устраивать елки. Я постараюсь добраться до истины в этом деле, а затем подниму скандал. Чего ради лишать этого удовольствия раненых и детей? Только из-за того, что этот обычай первоначально позаимствован у немцев? Какая безграничная узость!»[218]

В итоге елку не тронули. Более того, для раненых солдат и офицеров ежегодно наряжали елки в лазаретах.

Детские журналы продолжали печатать рождественские выпуски, а на открытках солдаты везли елки из леса, наряжали их в палатках, читали письма и думали о домашнем празднике с семьей, а их родные мечтали хотя бы о короткой встрече.

Печатали на открытках и трогательные стихотворения о тех, кто ждал с войны мужей и отцов.

Горят рождественские свечи,

Трепещут тени на стене;

Мать шепчет: «Дети, мы одни, —

А милый папа там… далече[219].

И мнит жена: в разгаре бой,

Смешалось все в неясном дыме:

И с грудью грудь, рука с рукой,

Идет супруг в ряду с другими…[220]

Есть на открытках и Рождественский дед: он помогает победить врага. Например, превращает свечи в крошечные пушки, и они палят по неприятелю.

С Новым годом! Открытка.

Российская национальная библиотека

Конечно, война сократила доходы населения, и праздничный стол и подарки стали доступны только обеспеченным жителям, а загруженность почты не позволяла отправить даже рождественскую открытку. «Свинина куском дошла до 48 копеек за фунт, и то ее трудно достать. Бараньи, свиные и телячьи котлеты совершенно отсутствуют в рыночной продаже. Отмена новогодних поздравлений. Нам сообщают, что управляющий министерством внутренних дел А. Н. Хвостов, принимая во внимание крайнюю обремененность почти всякого рода льготными отправлениями, вызванными обстоятельствами войны, признал нужным воспретить к предстоящим праздникам Рождества Христова и Нового года прием к пересылке поздравительных (визитных) карточек»[221].

Сразу после революции и во время Гражданской войны о елке на правительственном уровне как будто забыли: никаких особых мер против праздника никто не предпринимал, но и за его проведение никто не ратовал. Праздник елки стали устраивать реже, но у этого были скорее экономические причины.

Но реформа календаря снова спутала все карты. Как вы помните, до революции Россия жила по юлианскому календарю. И 24 января 1918 года Совет народных комиссаров утвердил «Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря». Отныне Рождество смещалось на 7 января, а Новый год — на 14 января. Несмотря на то что пока ни в одном правительственном документе ничего не говорилось о запрете Рождества, началась очередная путаница: кто-то встречал Новый год по старому стилю, кто-то — по новому, было непонятно, куда уместить Рождество и надо ли вообще праздновать «по-большевистски».

Кроме того, постепенно распространялась идея, что день Октябрьской революции — это точка отсчета новой эры, плюс вводились новые советские праздники.

Календарь наш порядка иного.

Нам затем только нужен январь,

Чтоб октябрьской датой суровой

Отмечать отметенную старь[222].

Прежний мир объявляется адом, новые времена — воскресением, а богом назвали труд.

Девятнадцать веков — могила!..

Старый мир порастает быльем, —

Звезду Вифлеема затмила

Звезда над Кремлем!

Наше Рождество — Воскресение,

Выход из ада времен, —

Празднуем мы под сенью

Октябрьских знамен.

<…>

Бог на земле — Труд![223]

Труд даже изображали похожим на Бога-отца с картин и фресок эпохи Возрождения.

Главной чертой религиозного праздника объявили праздность и отдых от работы[224].

Образ рождественской елки часто использовали для образной политической агитации. В «Окнах сатиры РОСТА» Владимир Владимирович Маяковский рисовал елку, склонившуюся под тяжестью повешенного на ней рабочего; «деникино-антантовскую елку», украшенную короной, цепями, плетью, погонами, кулаками. Этим елкам противопоставляется елка РСФСР с красной звездой, фабрикой, книгой и школой для всех.

«Рабочие, крестьяне, красноармейцы, выбирайте, какая елка вам нравится больше, — предлагает Маяковский и продолжает: — Если тебе больше по сердцу наша рабоче-крестьянская, то сам иди добывать ее»[225].

«Окна сатиры» показывали, какой праздник готовили честным трудящимся буржуи и какой им устроила Красная армия.

Как и у всяких елок,

У нашей елки

Тьма тьмущая иголок,

И очень колки[226].

На другой иллюстрации вместо горящего Кремля и прикованного к елке рабочего буржуи получают трепку этой самой елкой.

В печати высмеивали «рождественских конспираторов» — тех, кто продолжал наряжать елку и праздновать Рождество, несмотря на то что в 1929 году праздник официально запретили. В одной такой заметке автор И. Тополев рассказывает, что 7 января некоторые магазины закрылись якобы на учет, хотя на самом деле их владельцы праздновали Рождество, а в одной из школ больше половины учащихся сказались больными и не явились на занятия.

«Но обыватель, празднуя свое старое Рождество, полагает в глубине своей маленькой трусливой душонки, что он совершает некий подвиг, что он героически выступает в качестве борца за православие, что он почти мученик за веру», — заключает автор[227].

Тем не менее новые власти понимали, что людям нужны праздники и что взять и отменить любимый всеми главный семейный праздник — Рождество — не получится. Поэтому придумали «комсомольское рождество», оно же «комсвятки» и «красное рождество». «Задача кампании — провести антирелигиозную пропаганду среди слоев населения, празднующих Рождество по старому стилю», — сообщает «Вечерняя Москва»[228].

Окно сатиры РОСТА (Рождественский номер). Текст и рис. В. В. Маяковского. 1920 год.

© Государственный музей В. В. Маяковского

Чтобы охватить как можно больше людей, «комсомольское рождество» праздновали и по новому стилю, и по старому.

Впервые «комсомольское рождество» отмечали в 1923 году. Оно должно было стать полноценной альтернативой христианскому празднику. Антирелигиозные кампании проводились и раньше, они сопровождались митингами и демонстрациями. В 1922 году следовало обходить дома с красной звездой, славя советскую власть. Главной задачей было показать, что в религиозных праздниках нет ничего особенного и что отныне людям не нужны никакие боги: ни христианские, ни какие-либо другие.

Готовиться к новому празднику начали заранее по всему Советскому Союзу, об этом писали в СМИ. В первом номере газеты «Безбожник» сообщалось, что РКСМ проведет «комсомольские святки», которые покажут, что христиане позаимствовали Рождество у древних религий и что ничего особенного в нем нет.

В статье Ивана Скворцова-Степанова в газете «Правда» предлагалось устроить шествие ряженых в костюмах Будды, Мардука, Осириса и прочих богов, которые, по мнению авторов мероприятия, стали прообразами Христа, и выступления агитаторов в костюмах языческих магов на площадях: они должны были раскрыть языческую сущность Рождества. Целевой аудиторией пропаганды были представители молодежи и дети, потому что у них еще не было сформировавшихся годами привычек.

«Нужно использовать все вечеринки молодежи, самим организовывать вечера и спектакли, организовывать традиционные игры (разъясняя их смысл и происхождение). А в больших городах (Смоленск, Вязьма, Ярцево) помимо научных лекций предполагается устроить торжественные процессии (карнавал) с ряжеными символическими группами, с той же целью антирелигиозной пропаганды»[229].

Так, в Вятке 6 января 1923 года в Городском театре провели антирелигиозный вечер. Зрители слушали доклад «Как рождаются наши боги» и смотрели пьесу «Ночь под Рождество, или Изумительное происшествие в комсомольском клубе», также гостей ждал карнавал, игры, колядки и выступление живой газеты «Чорт»[230].

Издали даже специальный сборник «Комсомольское рождество», который должен был помочь комсомольским работникам правильно организовать праздник.

«Комсомольское рождество — совсем не праздничное увеселение для самих комсомольцев и совсем не спектакль для партийных товарищей, переполняющих в эту ночь свои разукрашенные клубы. Целевая установка комсомольского рождественского спектакля должна быть направлена на того же самого зрителя, который заполняет в эту ночь и церкви. Он должен быть совершенно доступным, лучше всего бесплатным. Ведь церкви впускают всех и каждого даром и в предельном количестве»[231].

Кроме сатирических антирелигиозных пьес, стихотворений и частушек, в сборник включили тезисы к лекции «Происхождение праздника Рождества», в которой рассказывается о сходстве Рождества с языческими праздниками.

Интересно, что атаковали только Рождество как религиозный праздник. Елку как таковую пока отменить не пытались.

Семья безбожника т. Ступникова в квартире за чаем. Фотография неизвестного автора. 1926 год.

Российская национальная библиотека

Корней Чуковский записал в своем дневнике, что зимой 1924 года на всех улицах торговали елками с возов, и это была единственная работающая добывающая промышленность в стране. И хотя покупали в основном маленькие настольные елки, даже эти небольшие деревца помогали снова почувствовать опору после всех страшных событий. Елка для многих стала той традицией, которая давала хотя бы иллюзию стабильности.

Пока что в городах продавали елочные украшения и даже давали об этом объявления в газеты.

«Комсомольское рождество в Москве. Вместо ханжества и пьянства — культурные развлечения и здоровое веселье»[232] — гласил более поздний заголовок «Вечерней Москвы» 27 декабря 1927 года.

Комсомольцы наряжались Колчаком, Деникиным, царями, нэпманами и разыгрывали оскорбительные сценки, судили и казнили врагов трудящихся. В клубах читали доклады на темы «Был ли Христос?», «Почему празднуется Рождество?».

Для «комсомольского рождества» 1923 года в Москве написали приключенческую пьесу «Поезд № 230», в которую можно было вставлять последние новости. По заданию ЦК РКСМ сочинили несколько коротких антирелигиозных пьес, например «Красные колядки» — переделку традиционных колядок[233].

Любительские театральные постановки были очень популярны, особенно спектакли, которые пародировали библейские сюжеты. Пьеса «Рождество дыбом» высмеивала Благовещение: Марию играл мужчина, архангел Михаил носил офицерскую форму и держал в руках самоварную трубу. Почему вместо архангела Гавриила был Михаил, в заметке не сказано[234].

Еще одну пьесу к «комсомольскому рождеству» — «Праздник святого Йоргена» по произведению датского писателя Харальда Бергстеда — поставил дивизион Военной школы им. ВЦИК. Пьеса показывала священнослужителей с самой неприглядной стороны: как жуликов и мошенников.

«Постановка большая, сложная, в 12 картинах, сопровождалась мейерхольдовскими приемами как в декорировании, так и в диапозитивных пояснениях. Спектакль прекрасно обставлен. Декорации, костюмы говорят о первом и весьма удачном опыте художественной постановки в клубе, где до сих пор ставились исключительно простенькие агитки»[235].

В газетах печатали пародии на святочные рассказы. В рассказе «Эмигрантская быль» мальчик-эмигрант мерзнет на улице: его прогнали из ресторанов «Константинополь», «Варна», «Прага», «Париж», а «на недосягаемой высоте» мерцают красные звезды. И вдруг в одном из окон он видит елку, которую украшают «умыкнутые у России суда», а вокруг пляшут Мережковские, Милюков, Гессен. В конце фельетона автор сообщает: «Терять было нечего. Последняя елка была проиграна»[236].

В фельетоне обыгрывается распространенный сюжет святочного рассказа: бедный ребенок замерзает на улице во время Рождества. Только здесь это политическая карикатура на эмигрантов, которым никак не дотянуться до красных звезд и не найти приюта ни в одном городе.

Пародировали и классические произведения, посвященные Рождеству.

Раз в крещенский вечерок

буржуа гадали:

красного в бараний рог

скрутим мы когда ли?[237]

Это начало сатирического стихотворения Владимира Маяковского, в котором буржуй, заглядывая в зеркало, как Светлана у Жуковского, гадает, что ждет его в будущем. Ничего хорошего буржуй там, конечно, не увидел.

От всего, что нагадал,

лег буржуй

и умер[238].

Новый год и пионеры

Лучшими зимними забавами для детей объявляются катание на коньках и лыжах. Спортивный ребенок становится таким же идеалом советской эпохи, каким до революции был ребенок благонравный.

Послушание перестало быть определяющей чертой хорошего ребенка, советские дети ничего и никого не боятся, но уважают и слушаются только тех, кто этого заслужил.

В стихотворении «Октябрятам» сусальный ангел сначала запугивает детей чертями, которые едят непослушных:

Надо слушаться кротко

Всех, кто старше по стажу.

Папа, мама и тетка

Детям богом даны[239].

Журнал «Безбожник». Рисунок К. Урбетис. 1926 год.

Российская национальная библиотека

Но потом «от красной учебы стало боженькам тесно» и октябрята решительно заявляют:

Буду слушаться папу,

Если был он в партшколе.

Буду слушаться маму,

Если кончит рабфак[240].

Вопрос детского досуга стоял остро: нарядной елке, таинственным рождественским хлопотам и яркой привлекательной атрибутике Пасхи надо было противопоставить нечто новое, не менее интересное.

«Вместо елки и Деда Мороза в эти дни для детей устроили другое развлечение: каждому ребенку одевают очки и спускают в “подземелье”. Там находятся шахты…»[241]

Однако школьные вечера с диспутами явно не могли перевесить увлекательную подготовку к прежним религиозным праздникам.

В середине 1920-х годов кинотеатры продолжали анонсировать рождественские сеансы для детей и устраивать праздничные утренники с подарками[242]. Поэтому к подготовке антирелигиозных вечеров стали привлекать учителей, которые ставили сценки наравне с учениками, пели и играли с ними.

Лыжные прогулки и походы всем классом на каток оказались удачной идеей. Инициативу подхватила «Пионерская правда», предложив детям просить вместо елок коньки и лыжи.

В сборнике «Просвещение на антирелигиозном фронте» 1929 года приведен такой диалог:

«— Ну как, к елке готовишься?

— Нет. Мне папа хотел купить елку, а я сказала, что елку портить нельзя, пусть лучше купят мне коньки.

— Ну и что же?

Глазенки у девчурки засияли.

— Купили хорошенькие “снегурочки”. Уже два раза каталась»[243].

В том же сборнике предлагают во время праздников возить детей на экскурсии: в казармы, чтобы дать покататься на лошадях, в паровозное депо или в пожарную часть.

«Для более старших ребят хорошо бы приурочить к рождественским праздникам соревнования на коньках и лыжах, а к Пасхе — стрелковые состязания», — завершает свою мысль автор[244].

Для взрослых на катках устраивали настоящие балы с фейерверками, живой музыкой и концертами, на которых выступали фигуристы.

«Оркестр играет марш. Начинается факельное шествие. Это напоминает оперу, сказку, феерию… В буфете накрыт новогодний ужин»[245].

Зима. Рисунок неизвестного автора. 1930 год.

Российская национальная библиотека

Катки зимой становятся центром притяжения, туда ходят на свидания и отправляются всей семьей в выходной.

Издания для детей потихоньку развивали идею о вреде праздника, для которого губят сотни елок, и призывали бережно относиться к природе. Елки исчезают со страниц журналов, вместо них обложки новогодних номеров украшают лыжники, ребята, играющие в снежки или летящие на санках с горки.

Взрослые журналы не отставали и тоже предлагали отменить елку: «Религиозные родители под видом “веселой елки” навязывают детям “боженьку” и другие небылицы вроде “Рождественского деда”. Большой вред приносит культ елки лесам. Давно уже следовало бы положить предел и мистическому вредному поклонению елке, и порче лесов. Мы надеемся, что агитация союза безбожников окончательно сломит бессмысленный обычай. Вместо того чтобы ставить елку на крест, поставим крест на елку!»[246]

Елки стали рисовать только на картинках с лесом или мавзолеем: на обложке первого номера «Мурзилки» 1926 года дети несут еловый венок с надписью «Дорогому Ильичу» в мавзолей, вокруг которого растут голубые ели.

Больше не было никаких рассказов об обездоленных детях — наоборот, бодрые розовощекие малыши строили снежные крепости, а полные сил октябрята и пионеры обещали лучше учиться в новом году.

«Комсомольское рождество» с парадами и карнавалами праздновали до середины 1920-х годов, а после ЦК велел уделять больше внимания просветительской работе, печатать антирелигиозные брошюры и читать соответствующие лекции. В 1929 году «комсомольское рождество» отменили вовсе, а заодно запретили елку, объявив ее поповским обычаем.

Суровый Новый год

Тем временем рестораны по-прежнему предлагали развлекательные новогодние программы.

Смотрите! Слушайте! Читайте!

Мы освещаем главный вход.

Друзья, друзья, не забывайте

В «Калошу» сесть под Новый год[247].

Так ресторан «Калоша» на Театральном проезде в Москве привлекал внимание читателей «Вечерней Москвы» в 1924 году. Ресторан предлагал новогодние часы, встречу нового года со старым, подарки публике и торжественную кантату в честь праздника. В качестве конферансье был заявлен Михаил Наумович Гаркави — актер, юморист, который через восемь лет станет первым Дедом Морозом на всесоюзном детском утреннике.

Ресторан «Медведь» обещал хор цыган и «беспрерывные увеселения». А ресторан «Бар», который уже упоминался, анонсировал обеды из трех блюд, причем «все на сливочном масле»[248].

В чем-то комсомольский Новый год напоминал дореволюционный: он должен был приносить хорошее и прогонять плохое — например, бюрократию, высокие цены и пьянство, как на карикатуре 1926 года.

Только советский Новый год не несет подарки и счастье, он стоит на страже новой эпохи.

Времени нет лениться…

Слушай, двадцать восьмой,

Ты на наших границах

Встанешь, как часовой![249]

«Везде должна быть детская елка!»

Елку вернули внезапно: 8 декабря 1935 года в газете «Правда» опубликовали предложение кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б) Павла Петровича Постышева организовать к Новому году елку для детей.

«Какие-то, не иначе как “левые”, загибщики ославили это детское развлечение как буржуазную затею. Следует этому неправильному осуждению елки, которая является прекрасным развлечением для детей, положить конец. Комсомольцы, пионер-работники должны под Новый год устроить коллективные елки для детей»[250].

Заодно в газете сообщалось, что елочные игрушки купить невозможно: их не продают. И уже в номере от 30 декабря напечатали фотографию: дети рассматривают елку в витрине «Детского мира».

Елку реабилитировали не просто так: она должна была воспитывать подрастающее поколение в соответствии с новыми идеалами. Чтобы в школах и детских садах детям транслировали только правильные установки, выпускали сборники с готовыми сценариями праздников и инструкциями, как выбирать елку. Прописывались малейшие подробности — даже то, как обращаться с деревом после праздника.

«Если возможно, то нужно оставить елку на участке, она может простоять там еще несколько дней в снегу. Дети с удовольствием слепят около елки снежную бабу. Можно повесить на елку украшения из цветного льда. Не следует оставлять елку валяться во дворе осыпавшейся, засохшей; лучше, чтобы в памяти детей она оставалась зеленой, свежей и нарядной»[251].

Прошло время елки-жертвы и праздника с обязательным оттенком грусти. Отныне елка — символ новой процветающей страны, в которой живут счастливые люди. Если в дореволюционных рождественских текстах родители иногда предлагают расстроенным детям не выбрасывать елку, а сделать из нее кормушку для птиц, то в ранних советских новогодних текстах дети вообще не грустят.

Елку нельзя выбирать наобум, к ее покупке надо отнестись очень ответственно.

«Ввиду того, что не всегда можно подобрать елку, желательную по форме и густоте веток, мы рекомендуем запастись отдельными большими и малыми ветвями для подвязки их или вделки в ствол…»[252]

В сборниках подробно описывали, как правильно украшать елку. Например, идею тематических елок называли скучной, интересной только взрослым. Лучшим вариантом считалась елка, на которой соседствуют самые разные игрушки — танки и бабочки, аэростаты и хлопушки, но при этом педагоги советовали вешать рядом персонажей известных сказок: доктора Айболита с обезьянкой, петуха с лисой и т. д.

В методических сборниках перечисляли игры, подходящие для елок, и публиковали сценарии постановок, загадки и викторины. Игры были в основном подвижные — вроде «Музыкальных стульев», когда по сигналу надо занять свободный стул. Постановки предлагали на любой вкус и возраст — от инсценировок «Репки» до сложных сценариев со множеством персонажей.

На елках обязательно устраивали танцы для детей. В статьях 1930-х годов упоминаются «русская пляска», «танец вприсядку», полька и, конечно, хоровод.

«Со звездами, с хлопушками…»

Игрушек поначалу не хватало, а те, которые поступали в продажу, пока не отвечали всем требованиям партии. Кроме того, цены были достаточно высокими, и производителям открыто указывали на это: «Совершенно ясно, что цены на елочные украшения и игрушки снижены недостаточно. Игрушки могут и должны продаваться еще дешевле»[253].

В конце 1930-х годов производители и магазины не успели подготовиться к массовой продаже игрушек, поставки не были налажены. Все эти проблемы подробно освещались в прессе. Нарядные елки стали вопросом государственной важности. Тех, кто не справлялся с задачей обеспечить население красивыми елочными украшениями вовремя и в достаточном количестве, открыто критиковали в газетах: «Некоторые фабрики Наркомместпрома выпустили для елки стеклянные игрушки — деда-лесовика, деда-мороза, медведя и др. — антихудожественные, грубые изделия. <…> Недопустимо, что украшения и игрушки дороги. Необходимо немедленно пересмотреть цены в сторону снижения. Пора также убрать с праздничных прилавков брак»[254].

Маскарады

Новогодние балы-маскарады возобновили одновременно с реабилитацией елки в 1935 году. В выпуске «Вечерней Москвы» от 31 декабря сообщается, что заводы, клубы и части Красной армии присылают множество заявок на карнавальные костюмы, среди которых костюмы Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, Германа и Лизы, испанские национальные костюмы, костюмы героев опер[255].

«Не удивляйтесь, если сегодня вечером в районе Красной Пресни вы встретите испанского тореадора. Это будет один из приглашенных на бал-маскарад молодых рабочих, устраиваемый Краснопресненским наркомом культуры и отдыха»[256].

Наряжаем елку по-новому

Что еще можно и нужно было повесить на елку?

Во-первых, картонажи. Уже знакомые нам по дореволюционной елке самодельные или покупные игрушки из плотного картона по-прежнему делали в виде животных, предметов быта, военной техники, транспорта и, конечно, в виде символов новой эпохи — трактора «Челябинец», вестибюля метро, алых звезд. Вернулись на елки и бонбоньерки, причем они еще некоторое время так и назывались. Можно было встретить инструкции, как склеить из бумаги бонбоньерку-танк или пушку. Потом их переименовали в сюрпризницы.

Во-вторых, сладости. Кондитерские фабрики выпускали новогодние конфеты в нарядных обертках, пряники и шоколадные фигурки. Пока елочных игрушек не хватало, такие съедобные украшения очень выручали. К тому же детям после праздника было приятно получить угощение прямо со сказочного дерева.

Игрушка елочная картонажная. Расписная корзинка — сюрпризница. 1950-е годы.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Игрушка елочная «Виноград».

Garmasheva Natalia / Shutterstock

Стеклянным игрушкам пока не хватало детализации, но они все равно красиво переливались в свете гирлянд. Шары с орнаментами, советской символикой, портретами папанинцев[257] и пограничников понемногу появлялись на прилавках. На ветках блестели стеклянный виноград и вишня, спускались разноцветные бусы.

Хороши были и ватные игрушки — Дюймовочка на ласточке, танцующие зверюшки. К 1940 году артель Мосигрушсоюза «Елочная игрушка» наладила выпуск мишурных игрушек: фигурок гномов, Кота в сапогах, пионеров, парашютистов, краснофлотцев.

Завершали оформление елки красная звезда или шпиль на макушке и флажки, дождик и мишура на ветках. На бумажных флажках изображали зверей, сказочных героев или флаги союзных республик.

Чтобы не искать игрушки по отдельности, можно было выписать заранее готовый набор, их начинали рекламировать в газетах уже с октября. В 1937 году Моспосылгосторг предлагал три вида наборов за 50, 100 и 250 рублей.

В самый дорогой набор входили 60 подсвечников, 180 свечей, Дед Мороз под елку, хлопушки, корзиночки для сладостей, картонажные фрукты и звери, бумажные флажки, стеклянные шары и бусы, слюдяной снег, блестки, мишура, золоченые орехи или шишки, ватные огнеустойчивые фигурки.

Для сравнения: килограмм сахара стоил 4 рубля, килограмм муки — 2 рубля 90 копеек, десяток яиц — 6 рублей 50 копеек[258]. То есть цены на игрушки критиковали не просто так.

Чтобы магазины самовольно не устанавливали наценку на новогодние украшения, с 8 декабря 1937 года в Москве и Московской области ввели унифицированные цены на елочные украшения.

В этот же период начали продавать и готовые подарки. В Иркутске для встречи нового, 1936 года магазины подготовили пакетики и корзинки с конфетами, пряниками, фруктами и орехами. Стоили такие подарки не больше 2 рублей 50 копеек.

Игрушка елочная ватная. «Гном». 1938–1941 годы.

ГАУК НСО «НГКМ»

Массовое производство елочных игрушек набирало обороты. К 1941 году фабрики отправляли в магазины десятки ящиков, наполненных стеклянными шариками, шишками и фруктами. Одна только московская фабрика «Спортигрушка» в год выпускала украшения на миллион рублей.

Коробка елочных игрушек.

Katia Seniutina / Shutterstock

Веселый Новый год

Фраза Иосифа Виссарионовича Сталина «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» стала лейтмотивом возобновленного Нового года. На смену суровому празднику 1920-х годов пришел румяный радостный Новый год, когда взрослые и дети просто веселятся. Никаких размышлений о голодающих зимой птичках и тем более никаких умирающих на празднике детей. Для птичек умелые школьники делают кормушки, для детей существуют медицина и здоровый, спортивный образ жизни.

Взрослые не предаются пьяному разгулу в ночных кабаках: для них тоже есть коньки, лыжи и культурные мероприятия. Новый советский праздник похож на дореволюционный не больше, чем скромная воспитанница института благородных девиц на бойкую пионерку.

Конечно, рестораны продолжали работать, но пьянство в Советском Союзе строго порицалось, и дебоширить публично означало сильно навредить своей репутации. Плюс Новый год стал в первую очередь детским праздником. Газета «Правда» 1 января 1936 года сообщала: «Казалось, вся Москва превратилась в огромный детский сад. Елки — в квартирах, елки — в домовых клубах, елки — в школах»[259].

Праздник прижился моментально, и не потому, что его «спустили сверху»: традиции делают жизнь чуть-чуть более предсказуемой, дают хотя бы ощущение стабильности, а эмоциональные всплески праздников позволяют вынырнуть из рутины.

Уже упомянутые взрослые маскарады не насаждали принудительно — это шанс на несколько часов примерить на себя роль, невозможную в обычной жизни. Научный сотрудник превращался в Буратино, рабочий — в Деда Мороза, учительница — в Бабу-ягу.

Предновогодние дни и сам Новый год получили статус особого, волшебного, даже сказочного времени, когда происходят чудеса. Только чудеса теперь стали по большей части веселыми, а если они были поучительными, то скорее забавными, чем печальными. Двоечники во сне встречались со своими ошибками и обещали исправиться в наступающем году, а проказники понимали, что хулиганить больше не стоит. И все это с улыбкой или максимум — с сарказмом.

В новогодних текстах нет безумцев, мечтающих о елке, зато есть счастливые семьи. Возрожденный Новый год становится семейным праздником, когда детям даже разрешают нарушить режим и не ложиться спать как обычно.

«В жизни нет лучшего воспитания, чем игра и праздник…»[260]

После революции дети начали активно участвовать в публичных праздниках. Они проходили маршем перед трибунами, декламировали стихи на сцене, выстраивали пирамиды и пели. До 1917 года школьники и воспитанники других учебных заведений тоже готовились к разным мероприятиям или выступали перед гостями на домашних праздниках, но это были внутренние, закрытые мероприятия.

Праздники должны были помогать воспитывать детей достойными гражданами Советского Союза, в 1921 году в Москве даже создали Научно-педагогический институт по изучению детской игры и праздников. Сотрудники института изучали психологию детской игры, разрабатывали методики проведения праздников.

Новогодний вечер в одном из московских клубов. 1938 год.

Анатолий Гаранин / РИА Новости

После публикации призыва П. П. Постышева по всей стране срочно начали организовывать елки. В газете «На смену», которая выходила в Перми и Свердловске, 31 декабря 1935 года напечатали постановление ЦК ВЛКСМ о вечерах для учащихся: «Вечера, посвященные встрече Нового года, должны пройти весело и организованно из самодеятельности самих учащихся: пение, декламация, музыка, физкультурные выступления и игры, самодеятельные спектакли и инсценировки, не допуская на этих вечерах всякого рода докладов о деятельности школы, об общих задачах наступающего года и т. п.»[261]

Позже местные издания отчитывались о прошедших школьных елках. Для ребят устроили маскарады, танцы, сами дети разыгрывали сценки, а после праздника им вручали подарки.

В Свердловском ТЮЗе установили большую елку, украшенную куклами — персонажами постановок. Театр юного зрителя организовал целое представление в здании Делового клуба. «Прожектора заливали ярким светом просторный зал, красавица-елка горела всеми цветами радуги, искрилась серебряными нитями, маленькими разноцветными лампочками»[262].

На сцене коллектив балетной школы имени Луначарского исполнил пастораль из «Пиковой дамы», артисты театра играли с маленькими гостями.

В тот же день коллектив ТЮЗа провел литературный бал-маскарад для школьников в клубе «Профинтерн». Праздник открывало костюмированное шествие, в котором участвовало более 500 человек. Там можно было увидеть Гуттенберга, Ивана Грозного, шахматные фигуры, древних римлян, Евгения Онегина, Мефистофеля, зверей и птиц. Затем творческий актив театра и сами школьники показали отрывки из пьес «Алтайский Робинзон», «Зеленая птичка», «Джордано Бруно» и «Заяц-пионер».

Сохранились свидетельства и о проведении камерных елок, например в ЖАКТах (жилищно-арендных кооперативных товариществах). Газета «Уральский рабочий» сообщала о таком празднике: «Дети устроили самодеятельный концерт: декламировали, танцевали венгерский танец и пляску снежинок»[263].

В Куйбышеве (Самара) в 1936 году в дни школьных каникул тоже проводили елки в школах, клубах и на катке. В предновогоднем выпуске газеты «Волжская коммуна» сообщалось, что в одном из лучших залов города устроят праздник с подарками для двух тысяч школьников-отличников.

Если перелистать газеты 1935–1940 годов, можно найти множество заметок, посвященных елкам в разных уголках страны. При этом были не только восторженные статьи, но и критика: не хватило коньков, в буфете слишком высокие цены, длинные очереди на аттракционы, не играла музыка.

К зиме 1941 года Новый год приобрел статус главного праздника страны. Разумеется, было и 7 ноября — «красный день календаря»[264] с демонстрациями и митингами. Но его так не ждали, не хранили в коробках его атрибутику, бережно вынимая ее только раз в год. Постепенно устанавливались новогодние традиции и складывался новый фольклор. Но тут началась Великая Отечественная война.

Генерал Мороз

Первый военный Новый год выпал на время боев за Москву. Напряжение росло, надо было как-то поддержать мирное население. Тогда-то и вспомнили генерала Мороза, помогающего в борьбе с неприятелем.

Образ генерала Мороза, или генерала Зимы, прогоняющего вражескую армию, возник еще во время Отечественной войны 1812 года и стал популярен не только в России, но и в Европе.

В Первую мировую войну Мороз тоже помогал России.

Зимой 1941-го от генерала снова ждали помощи: «Никогда мы не ждали зимы с таким нетерпением. Это наш союзник, и чем скорей прибудет сюда, на фронт, генерал Мороз со своими дивизиями метелей, буранов и 30-градусного холода, тем теплее будет на нашем сердце»[265].

Разумеется, речь не о буквальной помощи, и мы не будем анализировать здесь, действительно ли погода помогла или помешала. Нам интересен сам образ Мороза: «С востока идет на подмогу старый русский маршал — дед-мороз»[266].

Рождественский дед канул в прошлое, на его место пришел Дед Мороз — добрый, но строгий друг детей, готовый в тяжелые времена прийти на помощь взрослым. Во время войны образ вооруженного Деда Мороза был очень популярен.

Дед Мороз становился героем совсем не детских текстов. Добрый дедушка оказывался способным на решительные жесткие действия, как в стихотворении Мусы Джалиля «В новогоднюю ночь»:

Но сейчас, в буран и темень,

Ветер лютый оседлав,

Учини расправу с теми,

Кто лишить хотел нас прав.

Там, в окопах, у фашистов

Нос и уши вырезай,

Жги морозом, будь неистов

За измученный наш край![267]

«Тот из немцев, кто умудрялся выскочить из этого ада выстрелов на улицу, все равно далеко не уходил, — одного валила пуля, другого пристукивал Дед Мороз, променявший сказочную и елочную профессию на вымораживание немцев»[268].

В зарисовке, опубликованной во втором номере газеты «Известия» 1942 года, Дед Мороз в кепи почтальона приносит немецкой семье похоронку: в бою убит солдат по имени Вилли, которого ждали жена и дочь.

«Повесьте казенную бумагу на елку — под тусклой звездой вашего фюрера. <…> У почтальона много повесток. Он стучится из дома в дом. Этот Дед Мороз никого не обидит. Он не забудет ни Гильду, ни Эмму, ни Фриду»[269].

На карикатурах и листовках Дед Мороз нередко становится вестником, сообщающим врагу неприятные новости. На рисунке Бориса Ефимова Дед Мороз обращается к Гитлеру, высмеивая его планы: «Поздравляю вас, герр фюрер! Сегодня ровно шесть месяцев вашего шестинедельного похода на Москву»[270].

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Советские женщины готовят красноармейцам подарки к Новому году в пункте сбора помощи для бойцов действующей Красной армии.

Елизавета Микулина / РИА Новости

В послевоенной пьесе «Сказка партизанского леса» рассказывается история мальчика Вани, который взялся помочь отвезти новогодние подарки в партизанский отряд. Вдруг на сани напали фашисты, убили спутников Вани и погнались за мальчиком. Внезапно появились Дед Мороз и медведь. Медведь унес Ваню в теплую берлогу, а фашисты попытались стащить с Деда Мороза шубу, но, едва притронувшись к ней, превратились в сосульки[271].

Сам Дед Мороз тоже мог представать в образе старика-партизана.

На рисунке из Боевого листка № 1 третьей роты партизанского отряда «Мститель» бригады «Народные мстители» им. В. Т. Воронянского Минской области Дед Мороз вооружен автоматом, а из кармана его шубы торчат ноги вражеских солдат.

Интересно, что Снегурочка гораздо реже встречается на открытках и прочих изобразительных материалах военной тематики.

Подчеркнуто жестокие сюжеты с участием сказочного персонажа из детства производили особенно сильное впечатление.

На карикатуре 1942 года «Напрасная клевета» Константина Степановича Елисеева Дед Мороз — великан объясняет крошечному Гитлеру, что он только немного помогает: «Оклеветал старика напрасно! Отдельные ноги, руки или, к примеру, носы — не спорю, портил. А вот целые дивизии, танки, самолеты — это уже не я, это — Красная армия»[272].

Дед Мороз на военных карикатурах, открытках, плакатах и листовках больше всего походил на грозного воеводу из поэмы Николая Некрасова «Мороз, Красный нос» и ту природную силу, которой опасались наши предки: он мог карать, убивать и калечить. Сочетание сказочного образа и страшной реальности, иногда нарочито грубое, особенно сильно воздействовало на чувства людей: когда с рисунка смотрел знакомый с пеленок добрый дедушка в окружении трупов врагов, трудно было остаться равнодушным. Кроме того, Дед Мороз как символ Нового года напоминал о детстве, доме, семье, о том, за что люди сражались. Не стоит забывать и о комическом эффекте: когда в одном изображении сочетается несочетаемое, зрителю становится смешно. Поэтому на карикатурах именно пожилой сказочный Мороз лихо расправляется с армией неприятеля или тащит за шиворот Гитлера.

Новый год на фронте и в тылу

Во время Второй мировой войны елку запрещать не пытались и Новый год продолжали праздновать.

Газеты публиковали не только новости с фронта, но и анонсы мероприятий для детей в дни зимних каникул. В районных и центральных парках Москвы устраивали праздники: устанавливали нарядные елки, катали ребят на пони, заливали ледяные горки, проводили военные тактические игры и спортивные соревнования. В Домах пионеров проходили карнавалы и встречи с Героями Советского Союза, с писателями — участниками войны. Школы на каникулах работали как клубы, в них тоже украшали елки и оформляли выставки детского творчества. Кинотеатры предлагали праздничные сеансы, музеи — тематические экскурсии. Театры на каникулах показывали детские спектакли, некоторые были злободневными — например, постановка Московского областного кукольного театра «Петрушка и Гитлер» о том, как солдат Петрушка вместе подругой Марфушкой победили Гитлера с помощью дубинки и смекалки.

К организации елок подходили ответственно. И пусть все силы страна отдавала грядущей победе, праздники для детей продумывали очень тщательно.

В декабре 1941-го в Центральном доме детей железнодорожников оформили тематические залы — «Север» и «Смекалка», по которым юных гостей водили доктор Айболит, Зайчик и Мишка. В центральном зале возле большой елки всех встречали Дед Мороз в образе партизана и Снегурочка.

Для взрослых тоже устраивали елки, на которых можно было хотя бы недолго не думать об ужасах войны.

В магазины поступали игрушки. Для производства елочных украшений использовали все что можно, даже отходы шелковой пряжи: из них делали крылья бабочек и плавники рыб.

Фабрики в Москве, Ленинграде, Красноярске и других крупных городах выпускали новые украшения, бенгальские огни и гирлянды. В 1943 году в Москве даже прошла выставка новых образцов украшений.

Новогодние выпуски газет и журналов военных лет выглядели очень нарядно: со множеством иллюстраций, с красочными обложками. Новый год был не просто поводом надеяться на скорую победу, он был ниточкой, связывающей людей с прежней мирной жизнью, а елка — символом всеобщего единства, ее наряжали все и всюду, даже на подводной лодке.

Объявление о новогоднем концерте-бале. 1944 год.

Российская национальная библиотека

«Торпедисты захватили с собой в поход и елку. Ее украсили и подвесили над ней два лозунга: “Поздравляем с Новым годом!” и “Откроем боевой счет в новом году”. Командир подлодки произнес тост за новые победы. Через несколько часов подводная лодка, атаковав противника, потопила транспорт в 12 тыс. тонн»[273].

Праздник во время войны означал, что страна сильна и не собирается сдаваться.

В стихотворении «Две елки» говорится, что на фронте «друг не дремлет в тишине», чтобы «никто не смог веселью помешать в родной стране»[274].

На фронте елки украшали любыми подходящими предметами: гильзами, шишками, консервными банками и обертками от банок, делали простых парашютистов из бумаги и подвешивали их на нитках. Даже лепили Деда Мороза из снега.

«Втачник[275] густо порос хвойным лесом, и выбрать зеленую красавицу не составляло труда. Зато с украшениями пришлось повозиться, — где взять игрушки? Помогла партизанская изобретательность. Елку увешали пачками из-под сигарет, патронными гильзами, ленточками. Под елкой (она была установлена во дворе чаевни) вылепили из снега Деда Мороза. Мы расположились под елкой, выпили по кружке боровички сначала за Победу, а потом за Новый год. Крикнули: «Ура!» А потом уселись за столы, на которых, кроме всего прочего, на видном месте красовалось блюдо жаркого из оленя…»[276]

Но были в военной прессе и иллюстрации совсем другого толка: настраивающие на бой, на месть. Очень выразительно выглядит сочетание новогодней тематики и призывов уничтожать врага.

Сочиняли и новогодние анекдоты.

— С Новым годом! — сказал снайпер Иванов товарищу.

— С новым гадом! — ответил второй снайпер, уложив еще одного фашиста[277].

Глава 10. Новый год и Рождество после войны и до наших дней

До 1970-х годов подготовке к празднику по-прежнему уделяли много внимания в печати, и тех, кто выпускал бракованные игрушки или задерживал поставки, критиковали публично.

Некоторых провинившихся называли по имени, и теперь мы знаем, кто забыл выпустить достаточно новогодних игрушек к празднику в 1946 году в Иркутске: в газете «Восточно-Сибирская правда» опубликовали шуточную статью, в которой на новогоднюю елку пришли первые лица Иркутской области, кроме товарища Гальперина: «Мы пригласили на нашу елку знатных людей Иркутской области. Оговоримся сразу — на ней нет игрушек, их забыл выпустить к новому году Уполкоопром т. Гальперин. По этой причине и его самого нет на нашей елке»[278].

В новогоднем выпуске «Волгодонской правды» 1960 года опубликовали критику в стихах в качестве новогодних пожеланий.

Строителям катка

Все лето делали площадку,

Боялись: не сорвать бы срок!

Но все успели, все в порядке!

А где же все-таки каток?[279]

Наряжаем елку

Сразу после войны делали много елочных игрушек, которые символизировали мирную жизнь: посуду, овощи, фрукты. Продолжали продавать готовые наборы новогодних украшений. В набор «Елка-малютка» М. Григорьева и А. Пожарнова, выпущенный в 1949 году, входило 49 предметов, чтобы наряжать небольшую настольную елочку.

Выпускали и героев сказок. В каталогах 1950-х годов упоминаются Повариха, Ткачиха и князь Гвидон из «Сказки о царе Салтане» художницы Ю. Н. Кузьминой. Чем дальше, тем больше становилось на елках сказочных персонажей. Пограничников сменяли Красные Шапочки, волшебники, Марфушеньки и Машеньки. Кроме того, тематика игрушек продолжала зависеть от политических и культурных событий в стране. В 1960-х начали выпускать много украшений в честь покорения космоса — космонавтов в скафандрах, спутники, планеты, шары со светящимися в темноте ракетами.

Продолжался поиск новых форм и материалов. «Романтика нашей современности, превращающей в быль, в действительность самые дерзкие, самые фантастические вымыслы волшебных сказок, до сих пор остается актуальнейшей темой, не получившей еще своего полноценного воплощения в елочной игрушке»[280].

По мнению критиков, игрушкам все еще зачастую не хватало мотивов героического подвига, величия человеческого разума, торжества науки. В одной из статей на примере украшений на тему космоса разбираются и технические недостатки: тусклые краски, похожие друг на друга формы.

«Бесконечные варианты уже знакомого нам стеклянного пузыря в двустворчатой форме, естественно, уже не могут “поднять” огромной сюжетно-образной нагрузки наших дней»[281].

Украшения елочные картонажные «Рыбак и рыбка» и «Аленушка с козленком». 1960–1970-е годы.

ГАУК НСО «НГКМ»

В качестве альтернативы стеклянным украшениям в начале 1960-х предлагали пластмассовые — безопасные для детей, прочные и долговечные. Но производство пока не было готово к таким переменам. На тот момент предприятия пробовали использовать пенополиуретан — поролон. Из его разноцветных обрезков делали бусы, флажки, звездочки. Из поролоновых отходов вырезали силуэты и наклеивали их на новогодние шары.

1950–1960-е годы — это время экспериментов и удачных находок. В продажу запустили елки из капроновой смолы, полиэтиленовых Снегурочек и Дедов Морозов, разнообразные электрогирлянды, украшения и дождик из лавсановой пленки. «А вы помните искусственный снег 50-х годов — ослепительный, сказочно-белоснежный, заполняющий окружающее пространство восхитительным, каким-то нереально прекрасным сиянием?»[282]

К началу 1970-х фабрики производили игрушки без перебоев, каждый год на прилавках появлялись новинки. Идейность и политическая подоплека ушли на второй план, в прессе уже не выходило столько статей о новых игрушках и тем более о том, какие украшения правильные, а какие — нет. В моду вошли абстракции, выпускали много домиков, сосулек и шаров.

Электрогирлянда «Шар». 1960–1970-е годы.

ГАУК НСО «НГКМ»

1980-е ознаменовались появлением игрушек из пенопласта, из которого делали те же домики, животных, человечков, а также украшений из матового стекла, дождика с нанесенным рисунком, елок с белым напылением.

Нельзя сказать, что художники не делали ничего нового, однако прежней детализации, как в 1950–1960-е годы уже не было.

Идем на елку

Елки для детей во Дворцах пионеров, в клубах при заводах, концертных залах и т. д. проводились почти в каждом городе Советского Союза.

Главными персонажами на таких праздниках были, конечно, Дед Мороз и Снегурочка.

Снегурочка — помощница Мороза, в отличие от своего дедушки, была «ребенком» советской эпохи. До революции она появлялась в произведениях для детей то как слепленная из снега внучка неких бездетных бабы и деда и потом таяла с приходом весны, то как царевна и внучка Мороза, то как независимый персонаж, который противостоит злому Морозу, и даже как царица народа гипербореев.

После реабилитации елок для детей Снегурочка становится веселой девочкой или совсем молодой девушкой, которая помогает дедушке на празднике. Появление помощницы, близкой детям по возрасту, было очень хорошей идеей: дети могли стесняться или даже испугаться высокого старика в шубе, а юная улыбчивая Снегурочка помогала освоиться.

Костюм Снегурочки, как правило, состоял из шубки (реже — платья), сапожек и шапочки или кокошника. На самом деле головной убор Снегурочки, который часто называют кокошником, — это скорее корона, потому что кокошник носили только замужние женщины, и он должен закрывать макушку, но название уже прижилось.

Стать Снегурочкой на школьной елке было очень почетно. На эту роль отбирали только тех девочек, которые хорошо учились и зарекомендовали себя в общественной жизни. «В старшей группе мне довелось стать Снегурочкой — меня выбрали на эту роль, потому что я хорошо пела, а надо было исполнить вокальную партию. Для Снегурочки был заготовлен особенный, восхитительный костюм — роскошная корона из фольги с прозрачным капроновым шлейфом, поверх белого капронового платья надевалась марлевая накрахмаленная бирюзовая жилетка, украшенная “драгоценными камнями” — разноцветными стеклянными шариками. Большие елочные бусы на груди — во всей этой роскоши я чувствовала себя незаслуженно красивой, поэтому даже на сохранившемся фото видно, как я стесняюсь этой своей “неземной красоты”!»[283]

Негатив пленочный. Новогодняя елка в детском саду № 8 города Дудинка. Фотография А. А. Белоногова.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

На некоторые елки надо было приходить в костюмах. Кроме классических снежинок и сказочных зверюшек, детские журналы и методические сборники предлагали детям образы звездочетов, клоунов, цветов, космонавтов.

Многие костюмы можно было смастерить из обычной одежды. Например, для образа Спящей красавицы надо было надеть нарядное платье, приколоть на манжеты и ворот мелкие цветочки из ткани или бумаги, а на пояс приколоть веретено с нитками.

Для костюма еловой шишки для мальчика подходили зеленые штаны, зеленая рубашка, а на голову надевался самодельный зеленый колпачок с пришитой наверху крупной шишкой.

Наряд зайчика мастерили из белого комбинезона или белых штанишек — просто пришивали сзади хвост, а уши делали из ободка с картонными или меховыми ушами.

Праздники устраивали и на катках. Елку устанавливали посередине, вокруг разворачивалось новогоднее представление, а после начинались игры. Конечно, для этого надо было уметь уверенно кататься на коньках.

Однако педагоги советовали не перегружать детей развлечениями и праздниками, даже домашними, и рекомендовали не ходить по гостям, а больше гулять на свежем воздухе: «Легкий мороз, солнышко, искрящийся снег, свежий воздух — да кто из ребят променяет все это на сидение в душном помещении!»[284]

Три кита советского детского новогоднего праздника — это радость, труд и спорт. Для радости наряжали елку, дарили подарки; за труд засчитывались самодельные игрушки и костюмы, выученные стихи; а чтобы дети двигались, с ними разучивали танцы и играли в подвижные игры. То есть елки, какими мы их знаем сейчас, появились именно в СССР. Дореволюционные публичные рождественские елки в целом были похожи на советские, но за ними стояла совершенно другая идея и другое видение праздника.

Елки устраивали и в квартирах. В книге Рувима Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви», написанной в 1939 году, так описан праздник в доме главной героини Тани Сабанеевой: «Украшений было на пихте немного: ее голубая хвоя, на которой блестела от свечей канитель, по ветвям ползли серебряные танки, золотые звезды спускались на парашютах вниз. Вот и все. Но как хорошо бывало в этот счастливый день! Приходили гости, и Таня была рада друзьям. А мать заводила для них патефон, который приносила с собою из больницы».

На домашних елках не обходилось без ссор, в основном из-за подарков. Одним из весомых аргументов против подарков под елкой были ссоры, которые иногда случались, если кому-то из детей или даже родителей не понравился подарок: «Праздник удался на славу. <…> Дети радовались подаркам, родители громко восхищались елкой. Только Анна Григорьевна, председательница месткома, обиделась, что сыну ее подарили барабан, а не оловянных солдатиков, как сыну парторга; солдатики стоили дороже. Она была в зеленом шелковом платье и даже декольте. Сын ее, долговязый, неприятный мальчик, присвистнул, демонстративно ткнул барабан кулаком и прорвал его»[285].

Накрываем на стол

Фабрики-кухни, домовые кухни и кулинарии предлагали заказать полуфабрикаты, готовые блюда и десерты.

Журнал «Крестьянка» 1971 года предлагает поставить на новогодний стол селедку по-киевски (паштет из сельди, хлеба, сливочного масла и сыра), салат из белокочанной капусты с солью и майонезом, бутерброды с намазкой из крутых желтков, тертого сыра и сливочного масла. На горячее советуют подать мясо с яблочным хреном, говядину, нашпигованную салом, или целую утку. В качестве десерта — яблоки, конфеты или самодельный торт «Хлеб-соль».

Гастрономы публиковали объявления, в которых предлагали для праздничного стола фаршированные колбасы, сыры, паюсную икру и разные консервы, а кондитерские фабрики на заказ готовили тысячи тортов для праздничных столов.

Повар новосибирского ресторана «Сибирь» Александр Никифорович Селезнев считал, что главное блюдо новогоднего стола — гусь с яблоками. Также, по его мнению, на праздничный стол можно поставить цыпленка табака с салатом «Провансаль» и десертом из мороженого, орехов и каймака[286].

На новогодний стол часто ставили летние заготовки: компоты, маринованные овощи и грибы: «Праздничный стол был уже накрыт. На нем красовалась бутылка шампанского, мирно дремали грузди, приятно щекоча органы обоняния, а краснощекие яблоки испускали такой аромат, что младшая сестренка Лилька, поглядывая на мать Татьяну Григорьевну, то и дело облизывала пылающие губы»[287].

Новогодний стол в советской квартире.

Ksenia Volobueva / Shutterstock

Кондитерские фабрики и хлебокомбинаты регулярно отчитывались о производстве продукции к Новому году. В 1978 году Кисловодский хлебомакаронный комбинат подготовил 5 000 кг разных сладостей для праздника: 4 300 кг составили торты, остальные 700 кг — пирожные[288].

В 1968 году по распоряжению главного управления общественного питания новогодние балы должны были состояться в ресторанах «Славянский базар», «Седьмое небо», «Ленинград», «Будапешт», в кафе «Ивушка», «Метелица», «Валдай» и др. Для праздничных столов готовили салаты, заливные, закуски из рыбы и мяса, жареную птицу, копчености, торты, фрукты и вина[289].

Одним из гастрономических символов Нового года было «Советское шампанское», его даже изображали на открытках вместе с мандаринами, тортами и шоколадом.

Поскольку никаких единых для всех правил не существовало, почти у каждой семьи складывались собственные кулинарные новогодние традиции — от «Оливье» с колбасой и селедки под шубой до «Наполеона», без которых праздник не праздник. И поскольку Новый год стал главным праздником, к нему готовились заранее, особенно во время дефицита. Поэтому запасы на Новый год тоже стали своего рода традицией.

Выбираем подарки и одеваемся

Как и до революции, магазины предлагали дарить женщинам красивую одежду, аксессуары и ювелирные изделия.

Парфюмерные фабрики выпускали сюрпризные коробки — наборы с духами и одеколонами. В 1936 году в «Вечерней Москве» рекламировали сюрпризные коробки «Кремль», в которых были флаконы духов и одеколона в форме башен, туалетное мыло и пудра. А в 1940 году в Ленинграде выпустили сюрпризные коробки духов «Снегурочка»: сами коробки были изящно оформлены, а флаконы сделали в виде сосулек. Московская «Новая заря» предлагала одеколон «Маки» и духи «Нежный аромат».

Детям, конечно же, продолжали дарить игрушки, книги и сладости. Наркомпищепром СССР Главкондитер уже в 1936-м анонсировал:

Словом, все, что к елке надо:

Карамель, печенье «Смесь»,

От конфет до шоколада

В магазинах наших есть[290].

В мультфильмах под елки к детям спешили нарядные куклы, мягкие мишки и зайцы, ехали машинки, танки и поезда.

Производство обычных игрушек контролировали не меньше, чем производство новогодних украшений. Выходило множество статей, посвященных их качеству и тематике.

Игрушка-неваляшка.

KOCHMARYOV / Shutterstock

Когда появились пластмассовые игрушки, фабрики начали выпускать маленьких недорогих пупсиков и солдатиков, которых многие могли себе позволить.

Но среди симпатичных игрушек попадались и неудачные экземпляры, и о таких промахах художников не раз писали в прессе: «Кукол большой выбор, но лишь некоторые могут понравиться. Кукла Кира, производства фабрики имени 8 Марта, стоит 5 рублей 10 копеек. Сделана она небрежно: руки как обрубки, рукава не закрывают плеч. А у слона из белого плюша вместо хобота длинный шпиль. Много огорчений приносит такой “подарок” ребенку»[291].

Игрушечная машинка.

Bestkadr / Shutterstock

Те же парфюмерные фабрики делали детские наборы. Например, в наборе «Мойдодыр» лежали одеколон, зубной порошок, зубная щетка и мыло.

Хорошим подарком для мужчины считались галстуки, перчатки, запонки, кашне, одеколоны, рубашки. Если нужно было что-то покрупнее, выбор мог пасть на электробритву, фотоаппарат или радиоприемник.

Женские журналы предлагали выкройки, по которым можно было сшить праздничные наряды. А когда начала распространяться мода на астрологию, начали публиковать советы, какие наряды понравятся символу грядущего года. Советов для мужчин было меньше, чем до 1917 года: больше не надо было выбирать фраки, галстуки, перчатки. Дресс-код для публичных праздников указывали на пригласительных билетах или афишах, для праздников в семейном кругу хватало любой нарядной одежды.

Смотрим кино и мультфильмы

Новый год постепенно обрастал новой мифологией и собственными ритуалами.

По мере развития телевидения появлялось все больше и больше новогодних фильмов для детей и взрослых. Новый год ассоциировался с чудом, поэтому в кино предлагались чудеса на любой вкус: октябрята спасали Снегурочку от Кощея, Женя Лукашин обретал личное счастье, пришельцы из космоса пели и танцевали на елке в Доме культуры.

Новогодних мультфильмов было в разы больше, чем кинофильмов. Мультфильмы поддерживали образ Деда Мороза как доброго хозяина леса: зверюшки помогают ему собирать подарки, наряжать елку, иногда празднику пытаются помешать волки или Баба-яга, но они обычно исправляются и присоединяются к общему веселью. Мультфильмы подарили Деду Морозу еще одного спутника и ассистента — Снеговика. Он часто появлялся на открытках и рекламных плакатах.

Постепенно просмотр праздничной телепрограммы становится частью новогоднего ритуала. Фильмы, теле- и радиопрограммы заменили рождественские тексты. Если новогодняя детская литература развивалась, то взрослые могли почитать только праздничные стихи или короткие рассказы в журналах. Новогодние фильмы были как новогодние игрушки: они предназначались только для определенного периода времени. Это касалось и телепрограмм, например «Голубого огонька» и «Песни года».

Снова празднуем Рождество

В СССР Рождество официально не праздновали. Только во время Великой Отечественной войны в некоторых церквях проводили службы. О Рождестве не писали в прессе, разве что в фельетонах. В одном таком произведении 1937 года «Рождественский мальчик» взрослые пытаются узнать у ребенка в лохмотьях, почему он жмется у чужого окна, за которым видна прекрасная новогодняя елка. В итоге мальчик просит оставить его в покое, потому что он входит в образ: «Я в этой квартире сейчас буду роль рождественского мальчика играть. Дайте же в роль войти. Отстаньте, пожалуйста!»[292]

Это очередная отсылка к святочным рассказам и распространенному сюжету с замерзающими сиротами.

В декабре 1990 года Верховный Совет РСФСР объявил 7 января нерабочим днем. В газетах и журналах снова начинают публиковать поздравления с Рождеством, а по телевизору теперь транслируют праздничную службу. В прессе Рождество теперь опять называют волшебным праздником.

Но реабилитация праздника началась еще в конце 1980-х: с 1988 года начала выходить ежегодная музыкальная телепрограмма «Рождественские встречи».

Советская новогодняя мифология

Когда Новый год заново «спустили сверху», праздник начал приживаться и обрастать новой мифологией, в которой было три главных элемента — елка, Дед Мороз и Снегурочка.

У многих народов есть мифы о древе — центре мира. У скандинавов ясень Иггдрасиль держит на себе все существующие миры, китайское мировое древо уходит в землю семью корнями и тянется семью ветвями до семи небес, в болгарском фольклоре упоминается дерево, растущее до неба. Мировая ось может быть и горой, как греческий Олимп. Есть еще один вариант мировой оси — исполин[293]. Например, Упеллури — великан из хеттских мифов, стоящий в море, а головой упирающийся в центр мира.

Образ мирового гиганта как значимого персонажа, который больше обычного человека в прямом и переносном смысле, отразился в советском искусстве: на картинах Ленина и Сталина не раз изображали так, что весь мир оказывался им по колено, а на военных плакатах 1941–1945 годов такими великанами иногда становились красноармейцы[294].

Иггдрасиль, Мировое Древо. Гравюра О. О. Багге. 1847 год.

Wikimedia Commons

Дед Мороз тоже успел побыть исполином. На иллюстрации «Генерал Зима» из французской Le Petit Journal от 9 января 1916 года существо огромного роста поднимается из воды. Солдаты неприятеля при этом размером примерно с его палец.

На открытках времен Великой Отечественной войны Дед Мороз то и дело предстает великаном, а враги едва достают ему до колена.

На рост грозного Мороза намекает и содержимое его мешка: вот он несет настоящие орудия.

На военных открытках Дед Мороз может даже курить трубку, и это позволяет ассоциировать его со Сталиным. То есть заодно проводится параллель «Сталин — исполин — защитник народа».

На открытках мирного времени Деда Мороза тоже периодически изображали гигантом, таким высоким, что голова его где-то в небе, а елки остаются внизу. Смысл таких изображений был в том, чтобы показать народу, что зимний волшебник продолжает присматривать за детьми.

Активно использовался и уже знакомый нам мотив встречи старого и нового годов.

В произведениях детских писателей тоже то и дело возникают отголоски образа Деда Мороза как мировой оси. В стихотворении Евгении Трутневой на рукавах дедушки сидят снегири, этот Мороз сохраняет одновременно и привычные черты хозяина леса, и более редкую отсылку к мировому древу с птицами на ветвях.

Дед Мороз шагнул в ограду,

Потоптался у дверей;

С рукавов, пройдясь по саду,

Отряхнул он снегирей[295].

Периодически Дед Мороз буквально срастается с елкой.

А в стихотворении Марии Клоковой он огромен и сам сидит на дереве:

Дед Мороз, старик огромный, с елки слез[296].

Он настолько высокий, что может похлопать луну своей снежной варежкой.

Дед Мороз вообще часто взаимодействует с луной и ночным небом. Например, катается на ней, делает лунный фонарь и даже прибивает звезды на небо.

Но на многих открытках и иллюстрациях для детских книг или журналов Дед Мороз, наоборот, маленького роста, и это тоже отголосок мифов, в которых герои меняют свой размер по обстоятельствам.

В изображениях Снегурочки на открытках есть любопытный мотив: чаще всего ее рисуют с птицами и белками на руках. Изредка на ее нарядах есть растительные узоры вместо снежинок и звездочек или она может держать цветок.

Вероятно, эти детали образа Снегурочка унаследовала от изображений богини-матери — двуединой сущности, которая у разных народов воплощала жизнь и смерть и которую в орнаментах Русского Севера изображали с птицами вместо кистей рук или с крыльями из плеч.

Однако напрямую отождествлять с ней Снегурочку нельзя, речь идет о переносе на подсознательном уровне, ведь мифологические образы так глубоко укоренились в культуре, что порой люди не замечают, когда используют их. Тем не менее у «открыточной» Снегурочки есть некоторые черты богини-матери.

Она существо из зимнего мира, мира смерти, но на ее ладонях и плечах сидят птицы и белки, которые принадлежат миру живых. К этому же миру относятся растительные узоры на одежде и цветы в руках.

Один из атрибутов богини-матери — полотно, ткань[297]. А на некоторых открытках мы видим прядущую Снегурочку с нитью и веретеном.

Советский Дед Мороз идет в ногу с прогрессом: на открытках дедушка наблюдает за спутником, стоя за пультом управления, и летает на космических аппаратах, ездит на машинах и мотоциклах.

Снегурочка не отстает и сопровождает Деда Мороза повсюду, даже в космосе.

Елка часто изображается как мировая ось. На первой странице новогоднего выпуска газеты «Ленинградский университет» на вершине этой оси — символ советского государства, а в середине, почти в сердце, — Спасская башня.

Елку рисовали и в центре часов. Любопытно, что в славянском фольклоре, в частности в загадках, дерево часто соотносят со временем: ствол — это год, ветви — месяцы, листья — дни.

Новогодняя почтовая марка. Почта СССР. 1965 год.

Nast Egle / Shutterstock

Глава 11. Новый год шагает по стране

В советских газетах много писали о новогодних мероприятиях по всей стране. Чаще всего рассказывали о праздниках в клубах, Домах культуры и Домах пионеров, но иногда можно было прочитать и о домашних торжествах. Такие заметки объединяли людей: жители Владивостока знали, как празднуют Новый год в Калуге. Кроме того, в этом был элемент соревнования — организовать праздник не хуже, чем «у соседей».

Калуга, 1936

Ученица шестого класса Зина Шапиро вместе с подругами Ниной, Марусей, Леной и Ирой организовала у себя дома праздничный маскарад. Девочки украсили елку игрушками из сказки «Красная Шапочка»: сделали из бумаги и ваты саму Красную Шапочку, склеили для нее беретик и корзинку, из картона смастерили волка и избушку. А мамы девочек сообща приготовили им подарки и угощение[298].

Ленинград, 1937

31 декабря 2 000 самых трудолюбивых пионеров и школьников Ленинграда собирались на елке во Дворце пионеров. Возле дворца поставили более 200 нарядных елок. Музыканты трех оркестров в костюмах зайцев, медведей и лисиц должны были встречать ребят веселыми песнями. Все юные гости тоже обещали прийти в карнавальных костюмах. В семь часов вечера «Маг-волшебник» по плану начинал праздник и оживлял дедов-морозов. Чтобы развлекать ребят, пригласили клоунов, акробатов, массовиков-затейников[299].

Ленинград, 1939

В ночь с 1938 на 1939 год во Дворце культуры ВЦСПС им. С. М. Кирова состоялся бал-карнавал. Гвоздем программы стал конкурс карнавальных костюмов. Один из членов жюри отметил: «Сегодняшний конкурс — парад остроумия и выдумки, выставка изобретательности и мастерства, которым позавидовала бы сама “Ленинградодежда”».

Гости пели, участвовали в играх, танцевали мазурку, гопак, краковяк, вальс. В вестибюле дворца работала «Летучая почта»: можно было передать поздравление любому гостю. На третьем этаже открылся новогодний базар, на котором продавали все:

От апельсина до сосиски,

От серпантина до торта

высшего сорта.

А в чайной на четвертом этаже были

Для почтенной публики:

Чай, повидло, бублики.

Живописный фон.

Новый граммофон[300].

Москва, 1940

В Центральном дворце железнодорожников подготовили праздник для 13 000 гостей. Сцену малого зала оформили в честь ледокола «Седов». На обеденные столики поставили бутылки шампанского, полы в танцевальном зале до блеска натерли воском. Всех пришедших ждали конкурсы, игры и сюрпризы: Пьеро в электрокаре развозил подарки, а художник-карикатурист готовился рисовать шаржи на гостей[301].

Елочные украшения.

Katia Seniutina / Shutterstock

Горький, 1941

В городе Горького составили целую программу полезных развлечений для ребят во время зимних каникул. Школа № 50 собиралась провести военную игру «На штурм», устроить лыжные походы. Кроме того, школьников пригласили на бал-маскарад, и они сами шили для него костюмы. Например, А. Шишова готовила костюм на тему «Конституция».

На новогодних вечерах планировали провести конкурсы чтецов, конкурсы на лучший танец, лучшее исполнение песни и лучшую игру на музыкальном инструменте.

К ребятам на встречу должен был приехать писатель Н. И. Кочин и рассказать о своей книге «Вовка-железнодорожник»[302].

Хабаровск, 1949

В 1949 году на площади Свободы в Хабаровске сверкала разноцветными огнями большая елка. Вокруг стояли красочно оформленные киоски, к ним то и дело подходили люди, чтобы купить бусы, дождик, фонарики. Кроме того, там продавались конфеты и фрукты для праздничного стола. А «Гастроном» предлагал 19 сортов колбасы и не меньше 20 наименований вин[303].

Клинцы, 1953

В 1953 году в городе Клинцы в актовых и спортивных залах проводили новогодние вечера для учеников и сотрудников школ и училищ. В педагогическом училище коллектив художественной самодеятельности устроил настоящий концерт: звучали песни, посвященные Советскому Союзу, Сталину и всему советскому народу. Участники драмкружка поставили сказку «Зайкина избушка». В Доме пионеров на новогодний костюмированный бал пришли и дети, и родители. Среди детских костюмов, помимо традиционных Снежинки, Кота в сапогах, Деда Мороза, были и необычные наряды: «Мир победит войну», «За высокий урожай».

На каникулах школьников приглашали на детский кинофестиваль в кинотеатре «Октябрь», на экскурсии в краеведческий музей, на литературный вечер, посвященный Н. А. Некрасову, и читательскую конференцию по книге «Витя Малеев в школе и дома». Кроме того, школы проводили лыжные соревнования и соревнования конькобежцев[304].

Улан-Удэ, 1955

В Улан-Удэ в Бурят-Монгольском театре оперы и балета в дни зимних школьных каникул шли дневные и вечерние спектакли для детей и взрослых. Самых юных зрителей ждал балет «Доктор Айболит», а в репертуар для взрослых входили оперы «Демон», «Иван Сусанин», «Севильский цирюльник» и балеты «Бахчисарайский фонтан», «Тщетная предосторожность». До начала спектаклей и в антрактах зрителей развлекал Дед Мороз[305].

Новосибирск, 1960

В новосибирском Дворце пионеров устроили не просто елку, а квест, как сказали бы сегодня. У входа во дворец веселый клоун вручал каждому гостю листок участника праздника — путеводитель по развлечениям. Ребят ждали комната тишины и мудрости, мастерская «Умелые руки», викторины, загадки и ребусы. В зале переливалась огнями елка и играла музыка.

Газета «Вечерний Новосибирск» сохранила для нас имена участников карнавала: Наташа Козинец на один вечер стала китаянкой, Валя Кирьянова переоделась в серую курочку, Саша Свиридов и Саша Медведев нарядились клоунами, а Вале Филатовой поручили роль Снегурочки[306].

Владивосток, 1961

В городе открылись 28 катков и 30 горок. Работал и новогодний базар с киосками в виде сказочных теремков. Посередине базара красовалась елка, украшенная яркими флажками[307].

Волгодонск, 1962

В Волгодонской школе-интернате воспитанники участвовали в подготовке к новогодней елке: шили костюмы, учили стихотворения, оформляли зал. Утром на праздник пришли ученики начальных классов, а вечером у елки собрались старшеклассники. Для них играл духовой оркестр, все музыканты — воспитанники этого же интерната. Снегурочкой стала шестиклассница Таня Романова, а роль Деда Мороза исполнил шофер химкомбината В. Смолдырев.

Среди карнавальных нарядов можно было увидеть костюмы Мира, Свободы, Равенства и Братства, которые смастерили ученицы восьмого класса, им присудили первый приз. Перед жюри прошли шахматный король, русский богатырь, Синявка из сказки Бажова.

Потом ребята разгадывали загадки, ребусы, отвечали на вопросы литературной викторины и получали за это лотерейные билеты. Чем больше билетов, тем больше шансов выиграть[308].

Дубна, 1967

Дворец культуры «Октябрь» 1 и 2 января приглашал на новогодние балы, 3 января — на вечер танцев, а 8 января — на творческий ответ коллектива оркестра электронных инструментов и эстрадного оркестра[309].

Алма-Ата, 1977

На каникулах школьников ждали экскурсии и новогодние елки. Вместе с родителями ребята могли поехать на высокогорный каток «Медео». В Театре для детей и юношества шли спектакли «Зайка-зазнайка», «Снежная королева» и «Недоросль»[310].

Пятигорск, 1979

В Краевом театре музыкальной комедии поставили новогоднее представление по мотивам сказки «Бременские музыканты». Взрослым зрителям понравился предновогодний концерт, звездой которого стал врач Михаил Николаевич Кропин, прекрасный танцор и музыкант[311].

Омск, 1981

В 1981 году главную елку Омска зажгли на Зеленом острове — в сказочном городке. Архитектор Р. М. Рухадзе создал маленькое сказочное царство с островерхими башенками. В городке залили ледяную горку, и в дни школьных каникул каждый день в 12 часов начинался детский праздник[312].

Ярославль, 1984

В новом клубе с кинозалом на 320 мест и залом для танцев установили большую елку. Артисты ярославской самодеятельности подготовили для детей новогоднее представление, на него пригласили 1 200 детей железнодорожников.

На елки во Дворце культуры и техники имени А. М. Добрынина позвали ребят из села Борисоглебского района из совхоза «Революция». На концертах планировалось выступление детских ансамблей и постановка спектакля «Золушка» от народного ТЮЗа.

Елку в красном уголке комбината «Красный Перекоп» помогали украшать студентки из Вьетнама: они приехали в Ярославль осваивать текстильные специальности. На новогоднем празднике комбината звучали стихи на вьетнамском и русском языках, играл инструментальный ансамбль «Импульс»[313].

Норильск, 1988

В клубе профилактория «Валек» детей на каникулах ждал новогодний утренник «Сияй огнями, наша елка», а клуб Никелевого завода подготовил утренник «Здравствуй, елка». Ресторан «69-я параллель» приглашал в «Воскресное театральное кафе» на встречу с артистами Норильского заполярного театра.

Кайеркан, 1988

Дом культуры предлагал взрослым гостям посетить новогодний калейдоскоп «Остап Бендер в Кайеркане» и дискотеку «Лайнер», а детям и старшим школьникам — утренники и новогодний бал[314].

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Наталья Нефедова

Арт-директор Марина Королева

Иллюстрация обложки Юлия Тар

Бильд-редактор Мария Мирон

Цветокорректор Андрей Сапронов

Корректоры Алина Лосева, Елена Сухова, Мария Топеха

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М.: Художественная литература, 1981. С. 37–42.

2

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб.: Типографии Карла Вульфа, 1860. С. 150.

3

Олеарий А., Барсов П. П. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах. М.: Университетская типография (Катков и К°), 1870.

4

Лингвострановедческий словарь. URL: https://ls.pushkininstitute.ru.

5

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. IX. 1830. С. 680–681.

6

Лингвострановедческий словарь. URL: https://ls.pushkininstitute.ru.

7

Божерянов И. Н. Как праздновал и празднует народ русский Рождество Христово, Новый год, Крещение и Масленицу: исторический очерк И. Н. Божерянова. СПб.: Издание М. Ледерле и К°, 1894. С. 170.

8

Журнал, или Поденная записка, блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великаго с 1698 года, даже до заключения Нейштатскаго мира. СПб.: При Имп. Акад. наук, 1770–1772.

9

Костин А. Зачем жгли фейерверки в XVIII веке. URL: https://arzamas.academy/materials/1196.

10

Корнилович А. О. Новый год в 1724 году. СПб.: Типография Н. Греча, 1824.

11

Корнилович А. О. Новый год в 1724 году. СПб.: Типография Н. Греча, 1824.

12

Корнилович А. О. Новый год в 1724 году. СПб.: Типография Н. Греча, 1824.

13

Морозов И. А. Феномен куклы в традиционной и современной культуре. Кросскультурное исследование идеологии антропоморфизма. М.: Индрик, 2011.

14

Сказание о явлении чудотворной иконы Пресвятые Богородицы, именуемой Толгскою, и о чудесах от нея бывших. URL: https://montolga.ru/icon/about/2.

15

Карпов И. С. По волнам житейского моря. Воспоминания (1970–1975) // Новый мир. 1992. № 1 (801). С. 7–77.

16

Агапкина Т. А. Деревья в славянской народной традиции. Очерки. М.: Индрик, 2019. С. 96.

17

Агапкина Т. А. Деревья в славянской народной традиции. Очерки. М.: Индрик, 2019. С. 96.

18

Гоголь Н. В. Шинель.

19

Агапкина Т. А. Деревья в славянской народной традиции. Очерки. М.: Индрик, 2019.

20

Бунин И. А. Чистый понедельник.

21

На путях из земли Пермской в Сибирь. М.: Наука, 1989. С. 295.

22

Большой словарь русских поговорок / составители В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитина. М.: Олма Медиа Групп, 2007.

23

Душечкина Е. В. Русская елка: история, мифология, литература. М.: НЛО, 2023.

24

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка.

25

Агапкина Т. А. Деревья в славянской народной традиции. Очерки. М.: Индрик, 2019.

26

Соллогуб В. А. Аптекарша.

27

Григорович Д. В. Антон-горемыка.

28

Пермские епархиальные ведомости. 1899. № 5. С. 131.

29

Павел Алеппский (архидиакон, XVII в.). Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским (по рукописи Московского главного архива М-ва иностранных дел) / пер. с араб. Г. Муркоса. М.: О-во истории и древностей российских при Московском ун-те, 1896.

30

Девушка — незамужняя женщина. — Прим. ред.

31

Зарин А. Е. Царские развлечения и забавы. СПб., 1991.

32

Порошин С. А. Некоторыя известия о детстве покойнаго императора Павла Перваго [1764 и 1765 г.] // Вестн. Европы. 1810. № 15. С. 193–239.

33

Тарасов Б. Н. Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 76–77.

34

Южаков С. Н. Михаил Сперанский. Его жизнь и общественная деятельность. М.: Литрес, 2008.

35

Южаков С. Н. Михаил Сперанский. Его жизнь и общественная деятельность. М.: Литрес, 2008.

36

Дневники императора Николая II 1894–1918. Т. 1, 1894–1904. М.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

37

Дневники императора Николая II 1894–1918. Т. 1, 1894–1904. М.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

38

Дневники императора Николая II 1894–1918. Т. 1, 1894–1904. М.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

39

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. (Третье издание с дополнениями). М.: Товарищество типографий А. И. Мамонтова, 1895. С. 66.

40

Жена будущего Александра II. — Прим. ред.

41

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II.

42

Фредерикс М. В царском кругу. Воспоминания фрейлин дома Романовых.

43

Фредерикс М. В царском кругу. Воспоминания фрейлин дома Романовых.

44

Фредерикс М. В царском кругу. Воспоминания фрейлин дома Романовых.

45

Пожар в Зимнем дворце. Декабрь 1837. URL: https://edu.hermitage.ru/catalogs/1429762912/themes/1429762949/article/1429776509.

46

Воррес Й. Последняя великая княгиня: воспоминания / пер. с англ. В. В. Кузнецова. М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 1998.

47

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция 1914–1917. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1960–1962.

48

Ятаган — клинковое холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб. — Прим. ред.

49

Церемониальный журнал 1739 года. С. 5.

50

Церемониальный журнал 1739 года. С. 5.

51

Григорьева Т. Когда впервые начали отмечать Новый год в России. URL: https://www.culture.ru.

52

Ломоносов М. В. Надпись на иллюминацию в новый 1751 год, представленную перед зимним домом, где изображен был земной глобус, на котором стояло вензловое имя ее величества и число нового года; по сторонам отверстые храмы и олтари с возжженным на них пламенем.

53

Ломоносов М. В. Надпись на иллюминацию в новый 1751 год, представленную перед зимним домом, где изображен был земной глобус, на котором стояло вензловое имя ее величества и число нового года; по сторонам отверстые храмы и олтари с возжженным на них пламенем.

54

Ломоносов М. В. Проэкт иллуминации и фейэрверка на новый 1755 год.

55

Ломоносов М. В. Надпись на новый 1755 год, где владение ее величества уподобляется пристани с храмом упокоения и с ходящими и исходящими кораблями.

56

Госпожа Виже-Лебрен в России (1795–1801) // Древняя и новая Россия. 1876. № 11. С. 299–304.

57

Госпожа Виже-Лебрен в России (1795–1801) // Древняя и новая Россия. 1876. № 11. С. 299–304.

58

Госпожа Виже-Лебрен в России (1795–1801) // Древняя и новая Россия. 1876. № 11. С. 299–304.

59

Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л.: Художественная литература, 1988.

60

812 год… Военные дневники / сост., вступ. ст. А. Г. Тартаковского. М.: Сов. Россия, 1990.

61

Гаффнер В. В. Три недели в России // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 258–282.

62

Гаффнер В. В. Три недели в России // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 258–282.

63

Шереметев С. Д. Петербургское общество 60-х годов (1863–1868). Мемуары графа Шереметева. С. 114.

64

Тютчева А. Ф. Под властью двух царей.

65

В кругу семьи. — Прим. ред.

66

Новый год в царской семье // Пора домой. № 21. URL: https://архив. порадомой. рф/212020noviy_god_v_tcarskoi_seme.

67

Новый год в царской семье // Пора домой. № 21. URL: https://архив. порадомой. рф/212020noviy_god_v_tcarskoi_seme.

68

Романов К. К. Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма. М.: Искусство, 1998.

69

Рисунки придворных дамских нарядов. СПб, 1834.

70

Бок М. П. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. Нью-Йорк, 1953.

71

Парадные придворные платья 1820-х — 1910-х. URL: https://pano.hermitagemuseum.org/3d/html/pwoa/rhccost1/#node78.

72

Госпожа Виже-Лебрен в России (1795–1801) // Древняя и новая Россия. 1876. № 11.

73

Виртуальный музей Надежды Петровны Ламановой. URL: https://lamanova.com/hermitage-museum/ (платье № 1).

74

Виртуальный музей Надежды Петровны Ламановой. URL: https://lamanova.com/hermitage-museum/ (платье № 1).

75

Виртуальный музей Надежды Петровны Ламановой. URL: https://lamanova.com/hermitage-museum/ (платье № 1).

76

Зимин И. В. Взрослый мир императорских резиденций. Вторая четверть XIX — начало XX в. М.: Центрполиграф, 2011. С. 280.

77

Бестужев-Марлинский А. А. Испытание. М.: Правда, 1991. С. 100.

78

Пыляев М. И. Старое житье. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2016. С. 150.

79

Берхгольц Ф. В. Дневник 1721–1725.

80

Щербатов М. М. О повреждении нравов в России.

81

Госпожа Виже-Лебрен в России (1795–1801) // Древняя и новая Россия. 1876. № 11. С. 299–304.

82

Косова Д. Г. Праздник Рождества в дворянской среде пореформенного периода. URL: https://cyberleninka.ru/article.

83

Массон Ш. Секретные записки о России. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 59.

84

Русский быт в воспоминаниях современников. XVIII век / под редакцией А. В. Бутурова. М.: АСТ: Астрель, 2012. С. 481.

85

1812 год… Военные дневники / сост., вступ. ст. А. Г. Тартаковского. М.: Сов. Россия, 1990.

86

Борисов С. «Живые картины» минувших веков. Родина — федеральный выпуск № 1, 2019. URL: https://rodina-history.ru/2019/01/22/rodina-jivye-kartiny.html.

87

Чудасов И. Шарады начала XIX века (к 210-летию со дня рождения А. С. Пушкина) // Введенская сторона. URL: https://art-storona.ru.

88

Чудасов И. Шарады начала XIX века (к 210-летию со дня рождения А. С. Пушкина) // Введенская сторона. URL: https://art-storona.ru.

89

Чудасов И. Шарады начала XIX века (к 210-летию со дня рождения А. С. Пушкина) // Введенская сторона. URL: https://art-storona.ru.

90

Пушкин А. С. Письмо графине Е. Ф. Тизенгаузен в честь бала в Аничковом дворце, от 1 января 1830 года.

91

Пушкин А. С. Письмо графине Е. Ф. Тизенгаузен в честь бала в Аничковом дворце, от 1 января 1830 года.

92

Крылов И. А. Про девушку меня идет худая слава.

93

Орешников М. И. Счастливая елочка // Доброе утро. 1914. № 7/8. С. 10–12.

94

Орешников М. И. Счастливая елочка // Доброе утро. 1914. № 7/8. С. 10–12.

95

Орешников М. И. Счастливая елочка // Доброе утро. 1914. № 7/8. С. 10–12.

96

Хвощинская Е. Елка // Алтайский крестьянин. 1913. № 50. С. 19.

97

Хвощинская Е. Елка // Алтайский крестьянин. 1913. № 50. С. 19.

98

Хвощинская Е. Елка // Алтайский крестьянин. 1913. № 50. С. 19.

99

Рязанские епархиальные ведомости. 1915. № 24. С. 943.

100

Книги-подарки // Журнал для хозяек. 1917. № 23, 24. С. 4.

101

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 47.

102

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 62.

103

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 67.

104

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 68.

105

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 48

106

Федоров Б. М. Детские стихотворения Бориса Федорова. СПб.: В тип. Александра Смирдина, 1829. С. 49–50.

107

М-въ А. Елка // Игрушечка. 1883. № 50. С. 1519.

108

М-въ А. Елка // Игрушечка. 1883. № 50. С. 1519.

109

Деркачев И. П. Елка. Сборник в прозе и стихах. М.: Издание А. Д. Ступина, 1885. С. 3.

110

На ранней зорьке. Сборник стихотворений для детей. СПб.: М. В. Клюкин, 1896. С. 101.

111

На ранней зорьке. Сборник стихотворений для детей. СПб.: М. В. Клюкин, 1896. С. 102.

112

Брюсов В. Я. Дитя и безумец.

113

Брейтман Г. Н. Митька Корявый: «Елка для мертвых» и другие рассказы. Киев: Губерн. типогр. Софийск. площ. зд. присутствен. мест, 1903. С. 92–93.

114

Брейтман Г. Н. Митька Корявый: «Елка для мертвых» и другие рассказы. Киев: Губерн. типогр. Софийск. площ. зд. присутствен. мест, 1903. С. 97.

115

Брейтман Г. Н. Жуткие рассказы. Берлин: Heinrich Caspari. Verlagsbuchhandlung, 1920. С. 45.

116

Брейтман Г. Н. Жуткие рассказы. Берлин: Heinrich Caspari. Verlagsbuchhandlung, 1920. С. 45.

117

Шретер М. В. Книжка про мальчика Никса. СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1911. С. 19.

118

Всеобщий календарь на 1903 год. URL: https://yandex.ru/archive/.

119

Далекое Рождество (из воспоминаний Я. В. Круглова). СПб.: Издание М. Ледерле и К°, 1896. С. 16.

120

Веселье художников // Петербургская газета. 20.01.1911.

121

Баранцевич К. С. Чудные ночи. Рождественские и пасхальные рассказы и очерки. Издание редакции журнала «Детское чтение». М.: Типография А. В. Васильева, Петровка, дом Обидиной, 1899.

122

Рождественский базар И. Глазунова. М., 1914.

123

Деркачев И. П. Белый дед. Елка. Сборник в прозе и стихах. М.: Издание А. Д. Ступина, 1886. С. 7.

124

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. М.: АСТ, 2023. С. 605.

125

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. М.: АСТ, 2023. С. 605.

126

Для наших детей. 1918. № 1.

127

Северный С. В сочельник // Маяк. 1912. № 12. С. 16.

128

Северный С. В сочельник // Маяк. 1912. № 12. С. 16.

129

Велосипедный журнал «Циклист». 1898. Рождественский номер.

130

Велосипедный журнал «Циклист». 1898. Рождественский номер.

131

Московские церковные ведомости. М. 1899. № 51/52.

132

Апека. Собрание стихотворений. СПб.: Хромолитография и типография В. Грацианского, 1876.

133

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. М.: АСТ, 2023. С. 603.

134

Друг детей. Детские рассказы. Ночь под Рождество. М.: Тип. В. Я. Барбей, 1875.

135

Друг детей. Детские рассказы. Ночь под Рождество. М.: Тип. В. Я. Барбей, 1875.

136

Зонтаг А. Детский театр, или Собрание детских комедий. Издание книгопродавца Салаева. М.: Типография С. Орлова, 1871.

137

Дети нижегородской бедноты на елке у М. Горького // Горьковские внучата. 01.01.1941. С. 4.

138

Аллендорф А. А. Дневник. URL: https://corpus.prozhito.org/person/258.

139

Шпицер Я. Ничем незаменимый рождественский подарок // Русский инвалид. 1897. № 256. С. 5.

140

Лучший подарок к праздникам! // Русский инвалид. 1899. № 276. С. 6.

141

Моя первая книга стихов. СПб.: Издание т-ва М. О. Вольф, 1912. С. 93.

142

Журнал-школа «Первоначальное обучение и развитие ребенка». 1908. Рождественский номер. С. 2.

143

Салтыков-Щедрин М. Е. Елка.

144

Салтыков-Щедрин М. Е. Елка.

145

Федоров-Давыдов А. А. Жил-был мальчик. Картинки прошлого. 2-е изд. книги «Адъютант без мясца» с рис. А. Кучеренко. М.: Типография К. Л. Меньшова, 1904.

146

Федоров-Давыдов А. А. Жил-был мальчик. Картинки прошлого. 2-е изд. книги «Адъютант без мясца» с рис. А. Кучеренко. М.: Типография К. Л. Меньшова, 1904.

147

Федоров-Давыдов А. А. Жил-был мальчик. Картинки прошлого. 2-е изд. книги «Адъютант без мясца» с рис. А. Кучеренко. М.: Типография К. Л. Меньшова, 1904.

148

Мильниченко М. А. Новогодняя ночь в личных дневниках первой половины ХХ века // Родина. 31.12.2019. URL: https://rodina-history.ru/amp/2019/12/26/rodina-prozito-novyj-god.html.

149

Дьяконова Е. А. Дневники. URL: https://corpus.prozhito.org/note/189184.

150

Ярцева Л. А. Новый год, Масленица и Рождество Христово. Рассказы для детей Л. Ярцевой. М.: Издание книгопродавца и типографа М. О. Вольфа, 1861.

151

Ярцева Л. А. Новый год, Масленица и Рождество Христово. Рассказы для детей Л. Ярцевой. М.: Издание книгопродавца и типографа М. О. Вольфа, 1861.

152

Архиепископ Платон (Левшин). Слово на новый 1777 год.

153

Салтыков-Щедрин М. Е. Недоконченные беседы.

154

Карцева В. Новое счастье?.. // Журнал для хозяек. 1917. № 1. С. 2–3.

155

Новый живописец общества и литературы. Часть V / сост. Полевой Н. М.: Типография Н. Степанова при императорском театре, 1832. С. 7.

156

Новый живописец общества и литературы. Часть V / сост. Полевой Н. М.: Типография Н. Степанова при императорском театре, 1832. С. 7.

157

Позняков Н. И. Святочные рассказы.

158

Дружинин А. В. Заметки Петербургского туриста. Т. 8. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1867.

159

URL: https://azbyka.ru/otechnik/assets/uploads/belovinskij/slovar_v.pdf. С. 89.

160

Сибирская жизнь. Томск. 1913. № 286. С. 1.

161

Тверские епархиальные ведомости. 1913. № 10–11. С. 212.

162

Тверские епархиальные ведомости. 1913. № 10–11. С. 212.

163

Демченко И. И. Святочная поздравительная поэзия в Фольклорном архиве СыктГУ: Систематиеческий указатель. URL: https://cyberleninka.ru.

164

Лейкин Н. А. Рождественские подарки получили // Рождественские рассказы. СПб., 1901.

165

Коринфский А. А. Христославы // На ранней зорьке. Сборник стихотворений для детей. СПб., 1898. С. 97.

166

Лукашевич К. В. На жизненном пути. М.: Типография товарищества И. Н. Кушнерев и Ко, 1900. С. 37.

167

Купеческие дневники и мемуары конца XVIII — первой половины XIX века // Российская политическая энциклопедия. Памятники исторической мысли. М.: РОССПЭН, 2007. С. 110.

168

Копаневич И. К. Рождественские Святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков: Тип. губ. правл., 1896. С. 11.

169

Копаневич И. К. Рождественские Святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков: Тип. губ. правл., 1896. С. 11.

170

Коринфский А. А. В мире сказаний. Очерки народных взглядов и поверий. СПб.: Типография П. П. Сойкина, 1912.

171

Копаневич И. К. Рождественские Святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков: Тип. губ. правл., 1896. С. 12.

172

Васькина А. С. «По одежке встречают…», или Святочные ряженые Русского Севера. 2009. URL: https://cyberleninka.ru.

173

Любецкий С. М. Отголоски старины (ист. мозаика). М.: Тип. «Рус. Ведомостей», 1867.

174

Рождество Христово и Святки в 2025 году. URL: https://www.pravmir.ru/svyatki-v-2025-godu/.

175

Ковынева М. Когда в Росси начали колядовать? URL: https://www.culture.ru.

176

Чичеров В. И. Русские колядки и их типы.

177

Капица О. И. Детский фольклор. Песни, потешки, дразнилки, сказки, игры. Изучение, собирание, обзор материала. Л.: Прибой, 1928.

178

Чичеров В. И. Русские колядки и их типы.

179

Рождественские колядки. URL: https://zabota058.msp.midural.ru.

180

Капица О. И. Детский фольклор. Песни, потешки, дразнилки, сказки, игры. Изучение, собирание, обзор материала. Л.: Прибой, 1928.

181

Подольские епархиальные ведомости. Каменец-Подольск, 1897. № 51/52. С. 1396.

182

Никифоров-Волгин В. А. Воспоминания детства.

183

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 150.

184

Славянские древности: этнолингвистический словарь в 5 томах. Том 3 / под редакцией Н. И. Толстого. С. 418.

185

Копаневич И. К. Рождественские Святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков: Тип. губ. правл., 1896. С. 12.

186

Славянские древности: этнолингвистический словарь в 5 томах. Том 3 / под редакцией Н. И. Толстого. С. 417.

187

Могилевские епархиальные ведомости. 1899. № 8. С. 113.

188

Тобольские епархиальные ведомости. 1911. № 3. С. 33.

189

Тобольские епархиальные ведомости. 1911. № 3. С. 39.

190

Игра в «орлянку» — азартная игра, суть которой заключается в подбрасывании монетки. Выигрывает тот, кто угадал, какой стороной упадет монетка. — Прим. ред.

191

Калужские епархиальные ведомости. 1903. № 23. С. 638.

192

Самарские епархиальные ведомости. 1897. № 3. С. 92.

193

Калужские епархиальные ведомости. 1903. № 23. С. 640.

194

Калужские епархиальные ведомости. 1903. № 23. С. 641.

195

Самарские епархиальные ведомости. 1897. № 3. С. 93.

196

Кишиневские епархиальные ведомости. 1914. № 2. С. 83.

197

Сысоев В. М. Маленькое царство: повесть из сельской жизни. СПб.: Издание А. Ф. Девриена, 1907. С. 11.

198

Тобольские епархиальные ведомости. 1913. № 5. С. 37.

199

Самарские епархиальные ведомости. 1897. № 3. С. 93

200

Тобольские епархиальные ведомости. 1913. № 5. С. 38.

201

Предпраздничная лихорадка. Москва перед Рождеством // Раннее утро. 02.01.1913.

202

Речь идет об уровне ртути в термометре, названном в честь французского ученого Рене-Антуана Реомюра. — Прим авт.

203

Речь идет об уровне ртути в термометре, названном в честь французского ученого Рене-Антуана Реомюра. — Прим авт.

204

Авчинников А. Г. Как устроить солдатския развлечения в казармах. Екатеринослав: Тип. К. А. Андрущенко, 1912.

205

Памятная книжка Томской губернии на 1912 год. Томск: Типография губернского управления, 1912. С. 138.

206

Сибирская жизнь. Хроника Сибири // Сибирская жизнь. 1898. № 40. С. 2.

207

Внутренние известия // Русский инвалид. 1901. № 3. С. 2.

208

Внутренние известия // Русский инвалид. 1901. № 3. С. 2.

209

Вяткин Г. Из малого далека // Сибирская жизнь. 1914. № 281. С. 2.

210

Ночь под Рождество. Картинка из жизни Черноморского флота // Русский инвалид. 1915. № 15. С. 3.

211

Орган управления епархией. — Прим. ред.

212

Смоленские епархиальные ведомости. 1917. № 3. С. 62.

213

Волынские епархиальные ведомости. 1916. № 47. С. 350.

214

Смоленские епархиальные ведомости. 1917. № 3. С. 61.

215

Журнал для хозяек. 1917. № 23–24. С. 1.

216

Пензенские епархиальные ведомости. 1916. № 5. С. 167.

217

Тульские епархиальные ведомости. 1914. № 47. С. 690.

218

Платонов О. А. Николай II в секретной переписке. М.: Родник, 1996. С. 30.

219

Горят рождественские свечи, трепещут тени на стене…: почтовая карточка. Петроград: Издание Буссель и Кноринг: Типо-лит. Ш. Буссель, [между 1914 и 1917].

220

В квартирке маленькой тоска, бедна рождественская елка…: почтовая карточка. Петроград: Издание Буссель и Кноринг: Типо-лит. Ш. Буссель, [между 1914 и 1917].

221

Петроградский листок. 26.11.1915.

222

Липецкий А. Новое // Безбожник. 1927. № 1. С. 5.

223

Рождество. Праздник богачей. «Звезда Вифлеема — в небе, на земле — Рождество Христово!..»: [Плакат] / худож. D. Mooр; Высший военный редакционный совет. М.: Государственное Издательство, [1921?].

224

«Комсомольская пасха»: Приложение к газ. «Комсомолец». М.: Новая Москва, 1924. С. 6.

225

Леонов А. Антирелигиозная пропаганда и искусство / А. Леонов, Б. Никифоров. М.; Л.: Изогиз, Огиз, 1932.

226

Маяковский В. В. Грозный смех // Окна Роста / В. Маяковский; Оформление книги и обл. худож. Варвары Степановой; ред. К. Соляджин. М.; Л.: ГИХЛ, 1932.

227

Тополев И. Рождественские конспираторы // Вечерняя Москва. 1924. № 6. С. 2.

228

Комсомольское рождество будет повторено // Вечерняя Москва. 1923. № 20. С. 2.

229

Валуев Д. В. «Используем наши рождественские колядки, <…> преложив все это <…> через коммунистическую призму»: карнавалы как часть антирелигиозных кампаний 1920–1930-х гг. (на материалах Смоленской губернии и Западной области). URL: https://cyberleninka.ru.

230

URL: https://znanierussia.ru/articles/Комсомольское_рождество.

231

«Комсомольское рождество». Сборник. Л.: Государственное издательство, 1925. С. 8.

232

Вечерняя Москва. 1927. № 295. С. 4.

233

Комсомольское рождество // Вечерняя Москва. 1923. № 12. С. 3.

234

Динамов С. Рождество дыбом // Красная звезда. 1925. № 11. С. 4.

235

Бузин В. Праздник св. Иоргена // Красная звезда. 1926. № 300. С. 4.

236

Бобович В. Замерзающая эмиграция // Вечерняя Москва. 1923. № 16. С. 2.

237

Маяковский В. В. Грозный смех. М.; Л.: ГИХЛ, 1932.

238

Маяковский В. В. Грозный смех. М.; Л.: ГИХЛ, 1932.

239

Градов Гр. Октябрятам // Безбожник. 1926. № 1. С. 4.

240

Градов Гр. Октябрятам // Безбожник. 1926. № 1. С. 4.

241

Комсомольское рождество в Москве // Вечерняя Москва. 1927. № 295. С. 4.

242

Вечерняя Москва. 1926. № 298. С. 4.

243

Просвещенец на антирелигиозном фронте // ЦК Союза работников просвещения СССР, Центральный совет Союза безбожников СССР; под ред. А. Коростелева, А. Лукачевского, И. Флерова. М.: Работник просвещения; Л.: [б.и.], 1929.

244

Просвещенец на антирелигиозном фронте // ЦК Союза работников просвещения СССР, Центральный совет Союза безбожников СССР; под ред. А. Коростелева, А. Лукачевского, И. Флерова. М.: Работник просвещения; Л.: [б.и.], 1929.

245

Новогодний бал // Советский спорт. 1935. № 116. С. 4.

246

Ишков С. «Реабилитация» елки. 31.12.2017. URL: https://mospravda.ru/2017/12/31/62116/.

247

Объявления: Дружеская встреча Нового года. Калоша // Вечерняя Москва. 1924. № 297. С. 4.

248

Объявления: Дружеская встреча Нового года. Калоша // Вечерняя Москва. 1924. № 297. С. 4.

249

Дружинин П. Там // Красная звезда. 1928. № 1. С. 5.

250

Ишков С. «Реабилитация» елки. 31.12.2017. URL: https://mospravda.ru/2017/12/31/62116/.

251

Елка в детском саду: Материал сборника разработан Центр. домом худ. воспитания детей РСФСР / ред. журн. «Дошкольное воспитание». М.: Учпедгиз: Наркомпрос, 1937. С. 6.

252

Елка в детском саду: Материал сборника разработан Центр. домом худ. воспитания детей РСФСР / ред. журн. «Дошкольное воспитание». М.: Учпедгиз: Наркомпрос, 1937. С. 6.

253

Еще раз о елочных украшениях // Вечерняя Москва. 1936. № 289. С. 2.

254

«Сюрпризы» универпрома // Вечерняя Москва. 1936. № 286. С. 2.

255

Приготовьте костюм // Вечерняя Москва. 1935. № 301. С. 3.

256

Бал-маскарад молодых рабочих // Вечерняя Москва. 1935. № 301. С. 3

257

Папанинцы — исследователи Арктики, участники экспедиции на дрейфующей льдине в 1936–1937 гг. — Прим. ред.

258

Цены в 1937–1939 годах // Коммерсантъ. 24.02.2022. URL: https://www.kommersant.ru/doc/5218324.

259

Антонов И. Грустная история «новогоднего отца» // Ивановская газета. 08.01.2022. URL: https://ivgazeta.ru.

260

Елка в детском саду. М.: Учпедгиз наркомпрос, 1937. С. 3.

261

Первая новогодняя елка в Свердловске // Свердловская областная универсальная научная библиотека им. В. Г. Белинского. URL: https://book.uraic.ru.

262

Первая новогодняя елка в Свердловске // Свердловская областная универсальная научная библиотека им. В. Г. Белинского. URL: https://book.uraic.ru.

263

Первая новогодняя елка в Свердловске // Свердловская областная универсальная научная библиотека им. В. Г. Белинского. URL: https://book.uraic.ru.

264

25 октября (7 ноября) 1917 года. Произошла Великая Октябрьская Социалистическая революция. — Прим. ред.

265

День спортсменов столицы // Советский спорт. 1941. № 46. С. 4.

266

Им холодно // Красная звезда. 1941. № 265. С. 3.

267

Джалиль М. Письма из окопа. Казань: Татгосиздат, 1944. С. 43.

268

Толстой А. Н. Рассказы Ивана Сударева.

269

Новогодняя ночь // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1942. № 2. С. 4

270

Тяжелый сон в «юбилейную ночь» // Красная звезда. 1941. № 301. С. 4

271

Репертуарный справочник: офиц. и справочные материалы по драм. и муз. — драм. произведениям для работников учреждений искусств, театр. — зрелищных предприятий и худож. самодеятельности. М.: Искусство, 1950 (20-я тип. Союзполиграфпрома). С. 324.

272

Елисеев К. С. Напрасная клевета. М.: Издание «Крокодила», 1962.

273

Политическая работа на подводных лодках в дни Отечественной войны / Глав. полит. упр. ВМФ. М.; Л.: Воен. — мор. изд-во, 1945. С. 63.

274

Две елки // Вечерняя Москва, 1941. № 1. С. 4.

275

Втачник — горный массив в центральной Словакии. — Прим. ред.

276

Год победы // Огонек. 1970. № 1. С. 14.

277

Два поздравления // Прямой наводкой. 1941. № 3. С. 4.

278

На нашей елке // Восточно-Сибирская правда. 1946. № 1. С. 4.

279

URL: https://donarch.ru/upload/iblock/c1f/С%20новым%20годом!.pdf.

280

Григорьев М. Пластмассы в елку! // Детям — хорошая игрушка. 1963. С. 23.

281

Григорьев М. Пластмассы в елку! // Детям — хорошая игрушка. 1963. С. 24.

282

Румянцева Н. Боровск моего детства. URL: https://proza.ru/2019/12/05/232.

283

Румянцева Н. Боровск моего детства. URL: https://proza.ru/2019/12/05/232.

284

Встречайте Новый год! // Семья и школа. 1962. № 12. С. 34.

285

Чуковская Л. К. Софья Петровна.

286

Букевич Д. Пусть же в новогодний вечер в вашем доме будет по-особенному уютно и улыбчиво, гостеприимно и весело // Комсомольская правда. 31.12.2016. URL: https://www.nsk.kp.ru/daily/26626/3644706/.

287

Попов С. В полуночный час // Саткинский рабочий. 1962. № 1.

288

Афанасова Г. Сладкий поток // Кавказская здравница. 1979. № 1. С. 3.

289

Новогоднее «Седьмое небо» // Вечерняя Москва. 1968. № 296. С. 2.

290

К новогодней елке! // Вечерняя Москва. 1936. № 298. С. 4.

291

Ростовцева Л. Лисички цвета беж… // Вечерняя Москва. 1963. № 119. С. 2.

292

Вайнерман А. Рождественский мальчик // Вечерняя Москва. 1937. № 299. С. 4.

293

Баркова А. Л. Подросток. Исполин. Регресс. Три лекции о мифологических универсалиях. М.: Рипол-Классик, 2021. С. 141.

294

Баркова А. Л. Подросток. Исполин. Регресс. Три лекции о мифологических универсалиях. М.: Рипол-Классик, 2021. С. 146–158.

295

Трутнева Е. Ф. Дед-Мороз.

296

Клокова-Лапина М. П. Ночью в поле сне сыпучий, тишина…

297

Баркова А. Л. Работы по общей мифологии. Женщина с воздетыми руками: мифологические аспекты семантики образа.

298

Шаиро З. Красная шапочка // Новогодняя елка. 1936. Приложение к № 291 газеты «Коммуна».

299

Липчин С. Праздник во дворце // Ленинские искры. 1937. № 120. С. 5.

300

Объявления // Новогодние вести. 1939. Ненум. вып. 1 января.

301

Kovsky E. On with the ball… // Moscow news. 1940. № 1. P. 5.

302

Горьковские внучата. 1941. Ненум. вып. 1 января. С. 4.

303

Накануне Нового года // Тихоокеанская звезда. 1949. № 1. С. 2.

304

Труд. 1953. № 1. С. 4.

305

Бурят-Монгольский комсомолец. 1955. № 1. С. 4.

306

Кириченко А. Здравствуй, елка // Вечерний Новосибирск. 1960. № 308. С. 4.

307

Миколайчук Д. Новый год во Владивостоке: дореволюционный и советский // PrimaMedia. 30.12.23. URL: https://primamedia.ru/news/560754/.

308

URL: https://donarch.ru/upload/iblock/c1f/С%20новым%20годом!.pdf.

309

Новогодние вечера // Вперед. 1966. № 48 (575). С. 2.

310

Справки // Казахстанская правда. 1977. № 1. С. 1.

311

Мальцев А. На сцене — врач // Кавказская здравница. Пятигорск. 1979. № 1. С. 3.

312

Куницын В. Встретимся на Зеленом острове // Вечерний Омск. 1981. № 1. С. 4.

313

Северный рабочий. 1984. № 1. С. 4.

314

Вас приглашает КСК // Заполярная правда. 1988. № 1. С. 4.

Content

Екатерина Мокрушева
Новый год в русской истории. Маскарады, разорение елки, балы и святочные рассказы

Информация от издательства

Глава 1. Новый год и Рождество: от древности до Петра I

Глава 2. Как менялось отношение к елкам

Глава 3. Рождество и Новый год в императорской семье

Глава 4. Новый год при дворе

Глава 5. Как аристократы праздновали Рождество и Новый год

Глава 6. Рождество и Новый год в городе

Глава 7. Как украшали елку до революции 1917 года

Глава 8. Рождество и Новый год в деревне

Глава 9. Рождество и Новый год во время Первой мировой войны и революции

Глава 10. Новый год и Рождество после войны и до наших дней

Глава 11. Новый год шагает по стране

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания