Гектор Шульц

Бледные

От автора:

Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всех видов наркотиков. Данная книга содержит сцены, описания или упоминания, связанные с употреблением наркотических веществ. Автор категорически осуждает употребление наркотиков и ни при каких обстоятельствах не пропагандирует их использование.

Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет – это уже зависит от тебя, читатель.

В истории ты встретишь иконку qr-кода. Не поленись и отсканируй его, когда он появится. Впечатления от книги станут ярче, если послушать музыку, которая была создана для этой истории. А пока… приятного чтения.

Глава первая. Тихий голос.

О чем думает цивил, когда слышит слово «гот? Уж точно не о выцветшей странице учебника по истории, с параграфом про союз древнегерманских племен, о котором рассказывал учитель в седьмом классе. С большей вероятностью в голове всплывет одна из субкультур нулевых – мрачные подростки в черных одеждах, с восковыми лицами, с причудливыми железными и серебряными побрякушками. Тихие, неконфликтные, закрытые, любящие кладбища и эстетику смерти. Презираемые и нефорами, и цивилами. Отверженные, прокаженные. Бледные.

Бледным был и я.

Кто-то на «Dark Diary» однажды сказал, что гот – это не внешность, а состояние души. Это утверждение верно лишь отчасти. В субкультуре готов хватало, как и эмоциональных калек, чья жизнь – это лучшая реклама презерватива для садистов-родителей, так и обычных позеров, не сумевших понять, что же такое готика на самом деле. И в чем ее протест.

Да, протест. Цивилы думают, что готы сплошь вампиры, сатанисты, нелюди и долбоебы. Настоящие готы – это беглецы, вырвавшиеся из-под крыла панк-культуры, для которых насилие и дешевая анархия были не тем выходом, которого они желали. В моем родном городе настоящих готов почти что не было. Да они и сами избегали наших сборищ, смотря на кучкующийся молодняк, как дородные хищники смотрят на цепных шавок.

Поэтому нет ничего удивительного, что готами себя называли и сопливые девчонки, фанатевшие по HIM и Nightwish, и любители вампиров, и те, кто просто видел прелесть в готической тусовке. В конце девяностых никто не знал ни о пассивных протестах, единицы слышали о Joy Division и London After Midnight, не вникали в полиаморию и агностицизм. Да и откуда об этом можно было узнать? Интернета, как такового еще не было. Информацию собирали урывками и трактовали ее порой совсем не так, как следовало. Но даже несмотря на это готы были и в моем городе.

Готом был и я.

Каждый приходил к готике по разным причинам. Кто-то проникался темной лирикой Diary of Dreams и Dead Can Dance. Кто-то прятался от боли и находил приют среди таких же искалеченных душ. Кто-то искренне любил викторианскую красоту, темную романтику и молчаливую прохладу кладбищенских аллей и величественных католических соборов. А кто-то попросту бежал от серой действительности к спасению. Готика принимала каждого, каким бы больным, искалеченным и мертвым внутри ты ни был. И давала тот покой, которого ты желал. Пафосно? Ну, не без этого. В готике вообще много пафоса. В этом ее прелесть, в этом ее проклятье. Одного не отнять.

К готике я пришел, когда мой голос умер и в горле поселилась боль.

Так уж получается, что боль человек запоминает навсегда. Будь это боль от неловкого пореза ножом во время готовки или боль от осознания того, что родной человек тебя ненавидит. У нас на районе было много таких. Поломанных, забитых, истерзанных, перемолотых старыми совковыми убеждениями и годами безнадеги. Особенно в девяностых. Многие родители, столкнувшись с той тьмой, тонули в ней. А потом начинали топить и своих детей.

Я не был исключением. Боль, которую я испытал, до сих пор со мной. И от нее не избавит ни психотерапевт, ни горы таблеток, ни бухло. Ты выбираешь либо жить с ней, либо сдохнуть, чтобы вообще ничего не чувствовать. Я выбрал жизнь, если ее можно было так назвать. Да и то по причине собственной трусости. Жить калекой проще, чем холодным куском мяса, который рано или поздно сожрут черви.

До середины девяностых мое детство было обычным. Не лучше и не хуже, чем у других детей. А потом в него медленно вошла боль. Я смутно помню тот момент, пусть он почти лишил меня голоса. Помню только звон разбитой вазы, а потом перекошенное лицо папы, запах перегара и стальные пальцы, сдавливающие мою шею. Я пытаюсь кричать, но не могу. Из горла вырывается лишь сиплый писк, оседающий белой слюной на губах. В висках стучат молоточки. Бум-бум, бум-бум, бум-бум… бум… бум… бум. С каждым стуком все тише и реже. Голоса больше нет. Он задушен пальцами папы. Вместо голоса только тихий хрип.

Врач в детской поликлинике потом скажет, что виной всему травма горла. Мол я упал неудачно со стула и ударился горлом об югославскую стенку, когда полез за книгой. Я промолчу, до одури боясь бледного отца, который не будет сводить с меня злобного взгляда. Промолчу и потому, что не смогу ничего сказать. А врач… врач сделает вид, что ничего не видел. Ни синяков на шее, которые ничуть не похожи на синяки от удара. Ни моих слез, застывших в молящих о помощи глазах.

Та ваза словно стала точкой старта, когда родители слетели с катушек и из любящих людей превратилась в чудовищ. Отец поднимал на меня руку, когда выпивал, когда был чем-то расстроен, когда просто хотел выплеснуть гнев. Это его и погубило. Сердечный приступ. Прямо в процессе моего наказания. Серое лицо, трясущиеся губы, и хрип. Такой же хрип, как и у меня. А потом тишина…

Хотелось бы сказать, что жизнь после смерти отца поменялась. Может, такое бывает в кино или книгах. Моя жизнь осталась прежней, только место отца заняла мама. И в своей жестокости она могла дать фору даже средневековым инквизиторам. Порой на нее накатывало, она плакала, вспоминая момент, когда впервые вцепилась мне в горло. Корила себя за то, что подалась эмоциям. И забывала об этом на следующий день избивая меня до синевы шлангом от стиральной машины. Просто так. Потому что я не так на нее посмотрел. Иногда не шлангом, а шнуром от утюга. Или отцовским кожаным ремнем. Или кулаком, если злость слишком сильная, а под рукой ничего нет. Таких, как она много в нашем районе. Что уж там, даже в подъезде найдется парочка родителей, чьи дети воют волком каждый вечер, пытаясь забиться в угол, где их не достанет ремень или тяжелый кулак.

Я помню, как мой сосед Сашка Феоктистов выносил вечером мусор. Иногда он хромал, иногда зажимал пальцами разбитый нос и долго стоял у подъезда с пустым ведром, задумчиво смотря в темное небо. Кто знал, какие мысли гуляли в его голове? Одно понятно – мысли были нерадостными. Сашке тоже не повезло, как и мне. Его лупцевала не только мать, но и отец. Ну, как отец… Сашка был нагулянным, вот и расплачивался за грехи своей матери и настоящего отца, которого знать не знал.

Правда в один из дней Сашка домой не вернулся. Пошел выносить мусор, а потом, зашвырнув пустое ведро на крышу гаража, отправился в промку. Забрался на пятый этаж недостроенной хрущевки и шагнул вниз. Он не оставил ни письма, ни записки, ни словом не обмолвился об этом. Просто однажды вышел выбросить мусор, только вместо мусора решил выбросить из этой жизни себя.

Моя мама в ту ночь плакала сильнее обычного. А потом пришла ко мне в комнату и долго гладила по голове непослушной рукой. Я же лежал тихо, не шевелясь. Боялся, что пальцы снова вцепятся в волосы, а потом мама начнет меня душить. Ушла она под утро, оставив после себя мокрую от слез подушку. А через пару дней привычная жизнь вернулась.

Нет, мама не всегда была такой. Была любящей, доброй, веселой. Просто в какой-то момент все изменилось. Ей нужен был психиатр, таблетки, возможно больница. Я не понимал этого, будучи маленьким и глупым. А когда повзрослел и понял, было уже поздно что-либо менять.

Счастливых воспоминаний из детства мало. Они скупы и скоротечны. Да и свет от них неприятный. Серый, противный, с холодком. Воспоминания мелькают порой где-то внутри головы и исчезают так же быстро, как и появились. Говна зато много. И говно из головы сложно вытрясти. Оно вцепляется в закорки своими крохотными склизкими лапками и причиняет боль. Каждый раз. Каждым воспоминанием. Каждым вдохом.

Если мама не душила меня и не избивала чем под руку попадется, она занималась моим воспитанием. Занималась со всей одержимостью, на которую была способна. Дети моих соседей носились летом по улице, гоняли на речку в Блевотню, весело шумели вечерами после подъезда. А я? Я учился. Учился, чтобы стать хорошим человеком, как того хотела мама. Учился на каникулах, учился летом, учился зимой. Учился всему, что казалось маме важным и нужным. Так в моей жизни появились художка и музыкалка. И если с рисованием у меня особо не сложилось и им я занимался без удовольствия, то музыка стала моим спасением. По-настоящему говорить я мог только через музыку. Без хрипов, без стонов, ярко, чисто и честно.

– Хоть в чем-то ты не бездарь, – вздыхала мама, когда я приносил благодарственную грамоту от моих учителей. – Может и человек из тебя получится, а не шпань подзаборная, что сдохнет потом в кустах от передоза.

– Да, мам, – тихо соглашался я. Не потому, что боялся говорить громко. Говорить громко я больше не мог, а повышение тона приносило боль. Как и всегда. В школе моя особенность тоже приносила свои неудобства. Не в музыкалке. В обычной школе, куда я ходил каждый день на протяжении одиннадцати лет.

Учителям было откровенно плевать, что я не могу говорить громко. За это мне занижали оценки, унижали перед классом, а одноклассники попросту высмеивали, наградив меня погонялом Шептун. Хорошо хоть меня никто не бил, как моего одноклассника Вову Воробьева. Воробья лупили все. И старшаки, и другие лохи, и даже девчонки. Он вздрагивал после каждого удара и иногда униженно смеялся вместе со своими мучителями. Пока его однажды не опустили в школьном туалете на перемене. Опустили по всем этим сраным уголовным понятиям, которые практиковались и в Грязи, и на Окурке, и на Речке. Этого Вова уже не выдержал и вздернулся в школьном подвале, когда трудовик послал его туда за заготовками для урока. Сложно забыть его скрюченное синее тельце, висящее на куске грязной наволочки под потолком. Как и его взгляд. Пустой, стеклянный, полный боли, которая вытекла из него вместе с мочой.

Конечно, были разборки, была милиция, но дело в итоге спустили на тормозах. Разве что лохам вроде меня жить стало чуточку комфортнее. Бить нас перестали. Измывались скорее морально, чем физически. Все же хоть чего-то Воробей своей выходкой добился, как думал я по пути домой.

Хорошо хоть в музыкалке всего этого деления на нормальных и лохов не было. Там учились обычные дети, день за днем постигая нотную грамоту и теорию музыки. Так что хотя бы за это учебу в музыкальной школе я любил. Там я мог побыть обычным ребенком. А еще в музыкалке у меня появился первый настоящий друг. Слава Розанов.

Славик был моим ровесником. Талантом, как о нем с восторгом отзывались преподаватели. Стоило ему сесть за рояль, как серая действительность пропадала. Музыка меняла ее до неузнаваемости. Меняла она и людей. На отчетных концертах Славе хлопали громче всех, а он, с рассеянной улыбкой только кивал, всматриваясь в блестящие глаза зрителей и витая в одному ему понятных мыслях. Это не снискало ему популярности у других учеников, но Славе плевать было на их одобрение. Он растворялся в музыке так же быстро, как порошок Юпи в двух литрах холодной воды. Тогда я не знал, почему из всех учеников он подошел именно ко мне и обронил скупую похвалу. Понял позднее. Гораздо позднее. Потому что и он, и я, мы жили музыкой. Музыка была нашей страстью. Нашей возможностью говорить.

– Пожалуй, ты – лучшая скрипка в нашем городе, – задумчиво заметил он, когда я закончил свое выступление и, пригнув голову, скользнул за кулисы, где толпились в ожидании своего выхода другие ученики.

– Спасибо, – тихо ответил я. Славик нахмурил густые брови и потер прыщавый нос.

– Что у тебя с голосом? – прямо спросил он. Он всегда говорил прямо. Не задумываясь о чувствах собеседника. Это тоже было особенностью. Его особенностью. Как мой голос.

– Травма горла. Давно было, – чуть подумав, пояснил я. Славик отстранённо кивнул и, вздохнув, открыл свой видавший виды дипломат, чтобы через мгновение выудить оттуда пачку нотных листов.

– Посмотри. Что думаешь?

– Сложная пьеса.

– Я не о структуре. Я про общие впечатления. Что думаешь?

– Неплохо. Финалу недостает пронзительности. Ты написал?

– Ага, – заинтересованно хмыкнул он, забирая у меня нотные листы. – А ведь правда. Слишком мрачно. А если фортепиано заменить на скрипку?

– Будет более ярко, – согласился я.

– Предлагаю встретиться в субботу и попробовать.

– В субботу? – вздохнул я, вспомнив, что мама обычно таскала меня с собой на дачу, где она отдыхала, а я возился в огороде, пока не сгорю на солнце к чертям собачьим. – Могут быть дела.

– Так отмени, – отрезал Славик. По тону его голоса и по энергии сразу становилось понятно, что отказа он не потерпит. Еще одна его особенность, против которой пасовали почти все, кто его знал. О странных особенностях Розанова ходили разные легенды.

Очень скоро я на собственной шкуре понял, что Славик буквально живет музыкой. За первые пару месяцев нашего знакомства он показал мне все свои пьесы, миниатюры и этюды. Затем задавал привычный вопрос про общие впечатления, вносил необходимые правки и бронировал учебный класс на ближайшие выходные, чтобы все опробовать, не откладывая в долгий ящик. Отказов он не терпел и по-настоящему обижался, если у меня вдруг не получалось вырваться на обсуждение его произведений. Но странным Розанов был и по другим причинам.

Он рубил правду-матку так отчаянно, что неоднократно за это страдал. Мог крайне жестко пройтись по методикам преподавания учителей в музыкалке и довел до слез не одного человека. Одной девочке, решившей сделать ему комплимент, он ответил, что в одобрении бездарей не нуждается, чем спровоцировал у бедной девчонки настоящую истерику. И искренне не понимал, почему его повели к директору и основательно пропесочили за обидные слова. Лгать Слава не умел совсем.

Помимо этого, он не мог смотреть кому-либо в глаза, предпочитая изучать одежду собеседника. Не терпел прикосновений, которые вызывали у него что-то вроде припадка. И постоянно совершенствовался, посвящая музыке не только детство, но и юность. Но родители Славика – тихая чета интеллигентов, сына в этом плане только поддерживали. Смирились давно с его заскоками и не мешали ему проявляться так, как тот хочет. Забавно, но именно Розанов познакомил меня с рок-музыкой, а потом привел в готику. Как и многих. Если он что-то вбивал себе в голову, то так просто с этой идеей не расставался.

Славик ждал меня возле входа в музыкалку и, судя по лихорадочной ходьбе туда-сюда, ему не терпелось со мной чем-то поделиться. Вздохнув, я улыбнулся и, перехватив футляр со скрипкой в левую руку, подошел к нему.

– Привет.

– А, Ярослав. А я тебя жду, – пробормотал он, суетливо копаясь в карманах своих отвисших брюк. Кто-то из моего класса говорил, что в карманах Розанова можно найти даже антиматерию. Скорее всего, так оно и было. Полностью содержимого карманов Славика никто не видел. Но в тот раз он искал не антивещество и не очередную пьесу, записанную дрожащей рукой на салфетке посреди ночи. Искал он объявление, которое сорвал с доски у входа. – Посмотри. Что думаешь?

– «Группа «Грязная лоботомия» ищет в свой коллектив басиста и клавишника. Играем панк, каверы, веселимся, бухаем. Спросить Зеда в шестой аудитории», – прочитал я и, нахмурившись, помотал головой. – И что?

– Мне необходима твоя помощь, Ярослав, – он всегда называл всех по имени полностью, игнорируя уменьшительно-ласкательные формы. Но к этому я уже привык. Куда больше меня удивила его просьба. Славик и панки – вещи несовместимые. Более того, он всегда скептично относился к разным кружкам самодеятельности, считая это примитивностью и легкой дорогой к деградации. – Моим пьесам не хватает грязи и хаоса. Они могут это дать.

– Ну, не знаю, – тихо протянул я. Бегающие горящие глазки Розанова заставили неуютно поежиться. – Про скрипку тут ни слова.

– А скрипка им не нужна. Им нужен басист. Вот ты басистом и будешь.

– Я?!

– Ты, – коротко подтвердил Слава. – Бас-гитара – инструмент для быдла. Даже ты его без проблем освоишь. Считай, что это как виолончель. Только в десяток раз проще. Знай себе, ритм держи.

– Слав, – больное горло снова подвело. Скривившись, я сипло кашлянул и продолжил. – Меня мама на выходные-то с тобой с трудом отпускает, а ты про полноценные репетиции с панками говоришь.

– Тебе придется найти выход. Без тебя я к этим дегенератам не сунусь, – нервно улыбнулся Розанов. – К тому же это на пару месяцев. Не больше. Мне нужно понять структуру хаоса в музыке, а что более хаотично, чем панки?

– Им басист нужен, а не скрипач. Меня завернут сразу же.

– Не беспокойся. Это я беру на себя, – заверил меня он. И так всегда. Если Слава что-то вбил себе в голову, он не успокоится, пока не добьется своего. Любыми средствами.

С «Грязной лоботомией» мы познакомились в тот же день, когда закончились занятия. Заглянув в шестую аудиторию, Славик поинтересовался, кто здесь Зед и в ответ получил дикий хохот. Сидящий у окна высокий пацан с грязно-зеленым ирокезом, сплюнул на пол и, вразвалочку подойдя к нам, скептично посмотрел сначала на Славика, а потом на меня.

– Ну, я Зед, – хмыкнул он, а потом в мутных голубых глазах загорелось понимание. – А! Ты по объяве?

– Ага, – кивнул Славик. – Вам клавишник и басист нужны.

– Ты ж тот задрот, да? Который Шопена шпарит на всех концертах, – уточнил Зед, почесав бровь. От него пахло кожей, железом и мочой. Наверное, так пахли все панки. Но запах Зеда заставлял слезиться глаза.

– Не только Шопена. Генделя, Гайдна, Прокофьева тоже, – спокойно ответил Розанов.

– Ну, секи сюда тогда. Шопена мы не играем. Нахуй его! Нам его за годы учебы хватило.

– Я знаю.

– Ну так хули ты тут тогда забыл? Не похож ты на панка.

– Твоя правда. Ссаться под себя и мыть блевотиной голову я не собираюсь, – улыбнулся Славик. Зед скрежетнул зубами и насупился. – Музыку просто люблю. Есть в этой агрессии свое очарование.

– Хуй с тобой. Инструмент есть? – неожиданно сдался Зед. – И я не про пианино. Синтезатор нужен.

– Есть.

– Ладно, – вздохнул Зед и повернулся ко мне. – А ты, кажись, Шептун, да? На скрипке лабаешь.

– Да, – подтвердил я.

– Ну, скрипач нам не всрался, – заржал толстый пацан, сидящий на стуле рядом с входом.

– Факт, – кивнул Зед. – Клавишника хватит.

– Он басист, – ответил за меня Славик.

– Пиздишь, – снова рассмеялся толстый. – Порожняк нам гонит. Какой он басист, бля буду. Пальчики вон нежные. Поди еще и бабу не мацал никогда.

– Он научится, – упрямо гнул свое Розанов. – Вы ему только гитару дайте.

– Объява уже неделю висит, брат, – встрял в разговор еще один – крепкий, короткостриженный пацан, одетый в потертую косуху. – Мож попробуем?

– Ладно, – ответил Зед. – Подваливайте сегодня к восьми. Мы в первой аудитории репетируем. Поглядим, что умеете, а там понятно будет.

– Вот и славно, – улыбнулся Славик и, махнув мне, отправился к выходу. Я поплелся за ним, гадая, как объяснить маме, что мне нужно будет уйти вечером. О том, чтобы сказать ей о репетиции в панк-группе и речи не шло. К современной музыке мама относилась всегда одинаково. «Говно. Дрянь. Мерзость». И неважно, попса это была или панк.

В одном Розанов оказался прав. Нескольких репетиций мне хватило, чтобы понять, что в бас-гитаре нет ничего сложного. Партии песен были настолько примитивными, что их сыграл бы и однорукий, слепой инвалид. Знай себе не выпадай из ритма. Но о ритме думали только мы со Славиком. Зед, Паштет и Косой играли обычно на отъебись, оправдывая это панковской философией. Когда Славик привел в пример другие панк-группы, которые ритму уделяли должное внимание, и обозвал компашку панков «ленивыми дегенератами», которые не умеют играть, то получил кулаком в лицо от Паштета и половину репетиции провел в туалете, пытаясь остановить кровь.

Впрочем, это не помешало Славику и дальше играть панк-рок, пусть его и бесили примитивные песни и пьяные одногруппники. Более того, он серьезно отнесся и к моему обучению на бас-гитаре, притащив откуда-то кучу учебников и до кучи снабжал меня кассетами с классикой рока и панк-рока. Так я познакомился с Metallica и Black Sabbath, Motorhead и Sex Pistols, Арией и Гражданской обороной. С удивлением, я понял, что мне это нравится. Нравится музыка, нравится низкий, тягучий и вибрирующий звук бас-гитары, нравится выплескивать злость в творчество. Впервые за долгое время домой я шел с улыбкой на лице, выжатый, как лимон.

– Это и есть панк, брат, – протянул бухой Зед, развалившись на стуле после двух отыгранных песен.

– Быть пьянью и отрепьем? – уточнил Славик. Зед в ответ рассмеялся и махнул рукой. Привык уже к загонам Розанова и теперь предпочитал объяснять, а не бить, как раньше. Чему Славик был только рад.

– Быть свободным, туебень.

– И в чем эта свобода?

– Во всем, – вздохнул Зед, переглянувшись с Паштетом, который, матерясь, пытался засунуть гитару в чехол. – Ты типа думаешь, что мы ебланы и обсосы, раз на ритм хуй кладем, да?

– Была такая мысль, – согласился Розанов, снова вызвав у Зеда улыбку.

– А на деле – это протест. Мы в музыкалке семь лет дрочимся. Пьесы эти ебаные играем, этюды, гаммы. Остопиздело все. Хаоса хочется. Ярости. Вот панк и дает это все. Понял?

– Отчасти.

– Зануда, блядь, – усмехнулся Паштет.

– Забей, – хмыкнул Зед. – Пацану интересна философия. Хули тут темнить-то? Свои же. Кто ему еще объяснит, как не мы? Короче, секи сюда. В мире, брат, вообще все от панка произошло.

– Так уж все, – усомнился Славик.

– Все. Метал – от панка. Кроссоверы всякие тоже от панка. Моцарт панком был. Да, бля, даже готика от панка произошла.

– Готика? – нахмурился Слава.

– Готика. Ну, бледные эти. Ебла белым малюют, по кладбищам тусуются. Как Терехина из твоего класса. Не видал?

– Не-а.

– Короче, готы – это тоже панки. Пассивные только.

– Как пидоры, – заржал Косой.

– Как пидоры, – согласился Зед. – Ежели чо панку не понравится, он это разъебет, отвечаю. А гот типа мысленно осудит и все. Но это правильные готы. Типа… как его там, Косой? Бледный, на вписках частенько нам встречался. Шрам у него еще над бровью.

– Бычков.

– Ага. Хуй знает, какое у него погоняло там, но фамилия Бычков. Вот это, брат, настоящий гот, а не еблан, что сметаной морду свою мажет и на Дракулу дрочит. Остальные пидоры про протесты знать не знают. Чахнут на кладбищах своих, о смерти мечтают.

– Значит, готы – это пассивные педерасты, а панки – активные? – уточнил Славик. И быть ему снова избитым, да у Зеда в тот день настроение определенно хорошим было. Он заржал так громко, что в итоге свалился со стула в лужу собственных харчков. Паштет, отсмеявшись, утер слезящиеся глаза и помотал головой.

– Бля буду, Розанов. Своей смертью ты не умрешь. Тебя точно кто-нибудь ебнет наглухо. Смотри не ляпни кому… Додумался, а? О протесте речь, дебил. Теперь понял?

– Вроде бы да. А Бычкова этого, где встретить можно?

– Да везде, – махнул рукой Зед, валяясь на полу. – Вписки, тусы, концерты. Погуляй, людей поспрашивай и точно найдешь.

– Ты ему главное эту телегу про активных и пассивных не задвигай. А то точно в зубы получишь, – добавил Паштет. – Эт мы тебя, дурака, знаем. А он от подобного в осадок выпадет и тебе пизды даст.

Ни Зед, ни Паштет, ни Косой тогда даже не догадывались, что Славик и впрямь будет искать этого гота. Потому что пресытится панковской движухой и будет искать другую гавань. Где агрессия может сосуществовать с музыкой, а не калечить ее.

С «Грязной лоботомией» мы расстались через два месяца, как и планировал Розанов. Обошлось без скандалов, потому что Паштету и Косому было насрать, а Зед был пьян, как обычно, и нашего ухода даже не заметил. На память о том времени у меня осталась самодельная бас-гитара, которую когда-то сделал отец Зеда, на редкость талантливый умелец. Гитару я попросту забыл вернуть панкам, а те и не вспомнили о ней. Славик потом сказал, что это судьба и грешно отдавать нормальный инструмент в руки дегенератов, которые им подопрут в итоге какую-нибудь стенку или раздолбают об чью-нибудь голову.

Мама поначалу ругалась, что я стал уделять внимание и басу, но сменила гнев на милость, когда зашедший в гости Розанов сообщил ей, что практика игры на бас-гитаре развивает мелкую моторику, так необходимую для скрипачей. Странно, но она ему поверила, и бас-гитара заняла почетное место рядом с футляром, где хранилась скрипка. Со временем скрипка и вовсе отошла на второй план и доставалась из футляра по редким случаям.

Славик же снова с головой провалился в творчество и именно тогда в нашей жизни появилась готика. Правда только в плане музыки. Розанов перестал снабжать меня классикой трэша, а на его место пришли The Cure, Joy Division, Fields of the Nephilim и LAM. Последних Славик полюбил какой-то особенной, инфернальной любовью и порой цитировал избранные цитаты Шона Брэннана, вычитанные им в зарубежных журналах, которые продавались в «Черном солнце». Я же относился к музыке, как к музыке, особо не вникая в философию хотя бы тех же LAM. Мне просто нравился звук и атмосфера. Славик же пошел дальше.

– Люди живут в добровольной слепоте, Ярослав, – обмолвился как-то раз Славик, когда мы закончили приводить в порядок его этюд. – Они сознательно связывают себя всеми мыслимыми и немыслимыми запретами и страхами.

– И ты? – усмехнулся я, убирая скрипку в футляр.

– И я. Но я по крайней мере пытаюсь содрать эту повязку, закрывающую глаза. Большинство же предпочитает сосуществовать с ней.

– Она не приносит им дискомфорта.

– Приносит. Это самообман. Возьми, к примеру наших преподавателей. Спорю, что никто и понятия не имеет, сколько музыкальных стилей и ответвлений существует. Они застряли в мире классики. Красивой, но бездушной. Порой ее сменяет что-то простое. Блатняк, попса… не важно. А сотни прекрасных произведений остаются за бортом. Хуже добровольной слепоты только ограниченность мышления.

– Нельзя познать все, Слав, – вздохнул я, понимая, что моего друга вновь потащило в дебри философии.

– Нельзя, – согласился он. – Но можно к этому приблизиться. Возьми мой этюд, которому мы добавили органичный и пронзительный финал. Как ты думаешь, откуда он взялся?

– Понятия не имею, – ответил я. После философских бесед со Славиком в голове чаще всего царила пустота.

– Отказ от правил, – усмехнулся Розанов. – Стоило забыть то, чему нас учили на протяжении семи лет в музыкалке и добавить личный опыт, как получилось более яркое и самостоятельное произведение. Такое уже не останется за бортом. Это же аналог литературы, Ярослав. В школе тебя учат читать и писать, а если ты, к примеру, решишь написать книгу, то в дело вступит твой личный опыт, начитанность, насмотренность и что только не. И тогда ты создаешь нечто уникальное.

– Так, я не понял, куда ты клонишь?

– Я хочу содрать, как можно больше повязок, закрывающих чужие глаза, – улыбнулся Славик, на миг превратившись в обычного, пусть и взъерошенного мальчишку. – С помощью своего таланта.

– Ну а я тут при чем?

– Ты – моя вторая половина… – не договорив, он сконфуженно рассмеялся и покраснел. – Блин! Не в том смысле, что половина, а половина, понимаешь?

– Не очень, – снова вздохнул я.

– Без тебя мои пьесы – это грамотные, чистые и стерильные классические произведения. В них нет души. Для меня это сложно. Душу привносишь ты и твоя скрипка, добавляя эффект неожиданности. Да, не спорю, что порой твои идеи довольно посредственны и попахивают дилетантством, но они работают. Вспомни последнее выступление, где мы играли пьесу для фортепиано со скрипкой. Вспомни, как нам аплодировал зал. Это не сухие хлопки ради вежливости. Людям понравилось то, что мы создали.

– Так, ты типа предлагаешь писать музыку вместе?

– Именно.

– Ну, попробовать можно, – чуть подумав, ответил я. Розанов тут же засиял, как мыльный шар.

– Отрадно слышать. А еще. Сегодня мы на концерт идем.

– Блядь, Слава, – выругался я. – Когда ты уже поймешь, что о таком надо предупреждать заранее.

– Это всего лишь концерт. В «Семерках».

– Давно тебя на блатняк потянуло?

– Сегодня там готы собираются, – загадочно улыбнулся Славик. – Отличная возможность познакомиться с ними лично.

– Ну, если мама не будет против…

– Не будет, – перебил меня он. – Скажешь, что у нас репетиция к отчетному концерту.

– Не так все просто, – проворчал я, гадая, как бы подать маме эту новость в правильном свете. Ложь она чувствовала особенно тонко. А когда ловила на лжи, то и наказание было незамедлительным.

– Я зайду за тобой в семь, – отмахнулся Розанов, запихивая пачку нотных листов в дипломат. – И это… черное что-нибудь надень. У них там дресс-код такой.

– Ладно. Ты же не отвяжешься, – сдался я.

– Не-а. Не отвяжусь. Нам необходимо вдохновение и что-то мне подсказывает, что на этом концерте мы его как раз найдем.

К счастью, тот вечер мама решила провести в обществе своего сожителя и мне даже врать не пришлось. В такие моменты я обычно сидел во дворе на лавочке до утра или дремал, пристроившись на подоконнике в подъезде, если было холодно. Зайти домой, когда мама развлекалась, было сродни самоубийству. К этому я давно уже привык. Да и напоминание в виде косого шрама на левой щеке было. Мама тогда швырнула в меня хрустальной пепельницей. Разозлилась, что я увидел, как ее трахает очередной незнакомый мне мужик. Щеку потом зашили, но шрам остался.

– У дружка своего заночуй, не знаю, – отмахнулась она, когда сообщила мне, что сегодня у нее будут гости.

– Хорошо, – покорно ответил я, стоя у входа на кухню. Мамин сожитель Гоша – здоровенный грузин, колко усмехнулся и помотал головой. Меня он считал тряпкой, а когда напивался, мог начать учить жизни. И хорошо, если на словах. Порой он свою «учебу» подкреплял крепкой пиздюлиной. «Доходит лучше», как он любил повторять.

– Утром приходи. Но не рано, – рассмеялся он, заставив маму покраснеть.

– Хорошо, – снова повторил я и, вздохнув, отправился в свою комнату. Славик зайдет за мной в семь. Как раз успею собраться.

Черных вещей в моем гардеробе было немного. Школьные брюки, черные джинсы, купленные мамой когда-то в секонд-хенде, и черная водолазка, которую я носил большую часть времени. Славик к выбору своего образа подошел более ответственно, и я не удержался от улыбки, когда он зашел за мной ровно в семь вечера.

– Перебор? – тихо поинтересовался он, с сомнением осматривая свой прикид: черные джинсы, футболку-сеточку, надетую поверх другой футболки и видавшие виды военные берцы. Глаза Славик зачем-то обильно подвел черной тушью.

– У белой женщины готичный ребенок, – сострил я, заставив Славика улыбнуться.

– Я в «Kerrang» подсмотрел. Так гитарист Type O Negative одевается.

– Странно, что ты до меня живым и здоровым дошел. Или дороги пустыми были?

– Бегаю быстро, – вздохнул он. – Ты-то готов?

– Да.

– Тогда двинули.

«Шесть семерок» был довольно популярным клубом в центре города, которым владел мрачный мужчина, отзывающийся на погоняло Абрек. В стенах этого клуба не барыжили наркотой, практически не было драк и конфликтов. Виной всему слишком уж богатая биография Абрека, ссориться с которым было равносильно самоубийству, а его охране только дай повод почесать кулаки. Так почешут, что в больничку надолго заедешь, а там и в овощ превратиться недолго.

Обычно в клубе играла популярная музыка, но иногда Абрек позволял здесь выступить местным рок-группам, что привлекало множество человек. Нефоры нашего города в массе своей были трусливыми и неконфликтными, поэтому с радостью шли в те места, где риск получить пизды был минимальным. Сегодняшний вечер был отдан на откуп готам, которые стекались к клубу черными боязливыми ручейками. Правда на входе у нас с Розановым возникла проблемка. Мы выглядели, как пиздюки, а в клуб обычно пускали только совершеннолетних. Ну, либо тех, кто выглядел старше своих лет.

– Здравствуйте, – широко улыбнулся Славик, пытаясь протиснуться мимо бородатого громилы в черной футболке и черных свободных брюках. Тот, однако, выставил вперед руку и мотнул головой.

– Нет прохода, – хрипло пробасил он. Славик нахмурился и попытался обойти охранника, но тут же получил легкий тычок в грудь, от которого отлетел на пару метров. – Детей не пускаем.

– Это я ребенок? – возмутился Славик. – Я школу следующим летом закончу.

– Документ покажи, – равнодушно обронил бородач. Розанов покраснел от гнева и упрямо помотал головой. – Нет документа? Домой иди.

– Да как же… Музыку послушать! – пискнул Славик, не оставляя попыток проскользнуть мимо охранника. Я молча стоял позади и наблюдал, как тычки бородача становятся все ощутимее и ощутимее, а в голосе Розанова прорезаются визгливые нотки. – Права не имеете. Я человек и волен идти куда хочу!

– Значит пшел нахуй! – рыкнул охранник, отвешивая Славику оплеуху. Губы моего друга побледнели и затряслись от обиды, а в глазах заблестели слезы. Правда упрямство никуда не делось.

– Почему вы их тогда пропускаете? – попытался он воззвать к логике. Но бородачу на логику было похуй. Он ехидно улыбнулся, ощерив редкие зубки и в глазах полыхнул огонь.

– Нахуй иди, родной. Не гневи, а?

– Слав, пошли, не надо, – пробормотал я, пытаясь утащить Славика за руку. Тот взбрыкнул и, задрав подбородок, с вызовом посмотрел на охранника. Правда добился этим только того, что бородач рассмеялся.

– Здравствуй, Марат.

Повернувшись, я увидел, как к нам подходит миловидная высокая девушка в черном викторианском платье. Она холодно посмотрела на смутившегося охранника, затем перевела взгляд на пунцового от гнева Славика и вопросительно изогнула бровь.

– Мы на концерт пришли. Музыку послушать, – словно оправдываясь, воскликнул Розанов. – А этот… не пускает.

– Буянит тут, – высказал свою точку зрения бородатый Марат. – Не бери в голову, Ольга. Ща выкинем. Дебошир, блядь.

– А на вид вполне цивильные ребята, – задумчиво обронила девушка. – Пусти. Под мою ответственность. Не похожи они на дебоширов.

– Ладно, – охранник сдался как-то слишком легко, что заставило Славика открыть от удивления рот. Он довольно улыбнулся, посмотрев на Марата снизу вверх и с благодарностью кивнул своей спасительнице.

– Не стоит благодарности, – слабо улыбнулась она.

– И все же спасибо, – тихо ответил я, входя за ней в клуб. – Слава бы не угомонился, пока по морде бы не получил.

– Вы новенькие? – спросила девушка. – Я вас раньше не видела в нашем обществе.

– Можно сказать и так, – вклинился в разговор Славик. – Простите. Тот грубиян на входе заставил меня позабыть о манерах. Вячеслав.

– Ярослав, – представился я, поправляя горло водолазки.

– Ольга, как вы уже слышали. Но предпочитаю не пользоваться мирским именем. Зовите меня Лаки.

– Лакрима? Слеза? – спросил Славик. Девушка удивленно на него посмотрела и, тихонько рассмеявшись, кивнула.

– Верно. Слеза. Забавно, что обычно упоминают удачу, а не слезу.

– Готам ближе латынь, чем английский, – пожал плечами Славик и, смутившись, добавил. – Я в Kerrang читал.

– Тяга к знаниям похвальна, – кивнула Лаки. – Располагайтесь. Концерт скоро начнется. Приятного вам вечера.

– И вам, – кивнул Славик, после чего задумчиво посмотрел вслед уходящей девушке. – Она… красивая.

– Не твоего поля ягода, Розанов. Определенно не твоего, – вздохнул я. – Пошли к сцене?

– Нет. Надо у пульта место занять. Там звук лучше.

Я не сказал Славику, но это был первый концерт в моей жизни. Все выступление Silver Queen я простоял молча с открытым ртом, наслаждаясь энергетикой, бьющей со сцены, и вибрацией, отдающейся в груди. В клубе было жарко, пахло потом, алкоголем и духами. Голова кружилась с непривычки, а сердце скакало в груди, как сумасшедшее, но я впитывал каждую песню, каждый звук не только ушами, но и кожей.

Розанов же, как обычно, подошел к концерту очень прагматично. Все выступление он морщился, кривил губы и что-то бормотал себе под нос. Да, я тоже слышал, что многие музыканты сбивались с ритма, а вокалист порой фальшивил, но все эти ошибки перекрывались энергией и подачей. Славика же подобное не устраивало, о чем он и сообщил мне, когда группа устроила технический перекур.

– Посредственно, – проворчал он, смотря на сцену. – Один гитарист, кажется, забыл, что есть метроном. У второго что-то со строем, из-за чего он сильно выбивался. Клавишник по ощущениям лишний. Его пассажи лишь расстраивали общую картину произведений, а не украшали, как надо.

– А вокалист? – улыбнувшись, поддел его я.

– Шутишь?! – искренне удивился Славик. – Вокал оторви да выбрось. Или он не слышал о том, что горло перед выступлением разогревать надо? Такими темпами через пару лет он будет хрипеть, как ты. Или как старая, рассохшаяся дверь.

– А ты у нас музыкальный критик, малыш? – усмехнулась стоящая рядом с нами пухленькая девушка в черном платье с весьма откровенным вырезом. Славик упругую красивую грудь проигнорировал и, задрав нос, презрительно хмыкнул. – Или ты из когорты «пиздеть, не мешки ворочать»?

– Я – музыкант. И знаю, как должна звучать качественная музыка. Если у кого-нибудь есть слух, он согласится с моими доводами. Silver Queen неплохо отыграли, но им не хватило мастерства. А мастерство должно идти рука об руку с душой.

– Вообще-то, он дело говорит, Блодвен, – кивнул стоящий рядом с девушкой высокий, бледный парень. Он с интересом посмотрел на Славика и тонко улыбнулся, чем напомнил мне змею, которая готовится к броску. – То, что ты трахалась с Лордом, не является препятствием для обоснованной критики.

– Хуй с тобой, – фыркнула Блодвен. – Доеб по делу. Давно говорила Лорду, что если он не перестанет на похуизме относиться к вокалу, то будет говорить, как разбитый инсультом дед. И где ты, чипиздик мой родной, в музыке так поднаторел?

– Музыкалка, – буркнул Славик, теребя прыщавый нос.

– По классу… – протянул высокий, смотря на Розанова сверху вниз.

– Фортепиано. У меня абсолютный слух. Поэтому я замечаю даже незначительные огрехи.

– О, блядь. Еще один, – рассмеялась Блодвен, хлопнув высокого по плечу. – В твоем полку прибыло, Максимушка. Не дай Темный лорд пердануть не так. Тут же разберете, где и как моя задница сфальшивила.

– Не обращай внимания, – усмехнулся высокий, махнув рукой. – К шуткам Блодвен либо привыкаешь, либо избегаешь эту язву до конца дней.

– Истинно так и есть, – кивнула Блодвен, смерив внимательным взглядом Славика. Ее глаза заинтересованно блеснули, остановившись на мне. – Ну а ты, красотуля? Тоже музыкант?

– Да.

– Лаконичный и готичный ответ, – улыбнулась она. – Тоже пианину мучаешь?

– Нет. Скрипка. И бас-гитара еще.

– Неплохо, – хмыкнул высокий и протянул мне ладонь. – Где мои манеры? Максим.

– Ярослав.

– А ты?

– Вячеслав.

– Было у короля три сына. Ярослав, Вячеслав и Сквиртослав Печеное Яйцо. Двое нормальных и один ебанько, – улыбнулась Блодвен. – Новенькие, значит? Кого знаете?

– Ну, это наш первый выход в свет, – пробормотал Славик. – К несчастью, я знаю лишь одно имя. Лаки. Да и то знакомство случилось пару часов назад до концерта.

– Ну, родной, Лаки все знают. К ней на сраной козе не подъедешь. Дама она строгая и суровая.

– Так. Хватит жути нагонять, – поморщился Макс и, чуть подумав, добавил. – Мы после концерта у Слепого Пью собираемся. Тусовка для своих, но я приглашаю.

– Хм, – протянул Славик. – А некий Бычков там будет?

– Конечно, роднуля. Как же без некоего Бычкова, – прыснула в кулак Блодвен, переглянувшись со своим другом. – Вот он стоит. Собственной персоной. Бледный, холодный и красивый.

– Все любопытнее и любопытнее, – улыбнулся Макс. – Ладно, еще успеем пообщаться. Silver Queen наконец-то готовы ко второму акту. Надеюсь, что Лорд все-таки не сорвет голос.

Глава вторая. Бледные.

Тогда я никому не признался в том, что был готов плясать от радости, когда Макс позвал нас на вписку к Слепому Пью. Перспектива куковать в подъезде до утра, пока мама развлекается с Гошей определенно не радовала. Напрашиваться на ночевку к Славику я бы не стал. Более того, никогда бы не признался в своем постыдном положении.

Концерт закончился ближе к полуночи, и готы принялись растекаться по округе все теми же черными, боязливыми ручейками. Они ныряли в темноту, растворяясь в ней без лишних слов и эмоций. Только небольшая компашка с Максом и Блодвен во главе отправилась на трамвайную остановку. Мы со Славиком, естественно, последовали за ними.

Странное то было шествие, перепугавшее и случайных забулдыг, которые дрыхли в парке рядом с «Семерками», и немногочисленную гопоту, потерявшую дорогу домой. К счастью, до нас никто не доебывался. То ли и правда удивление было слишком сильным, то ли попросту никто не рисковал нарываться на столь многочисленную компанию бледной молодежи во всем черном. Лишь троица обычной шпани синхронно рассмеялась, когда мы прошествовали по парку в сторону остановки. Рассмеялась и вернулась к распитию «плодово-ягодного». Лето отцветало, в головах у людей еще плавал хмель и тепло. Скоро его сменит осенняя меланхолия и злоба. Тогда так просто по парку ночью ты уже не прогуляешься, не лишившись пары зубов, а то и жизни. Впрочем, доебов в тот вечер мы не миновали. А виной всему двое пьяных пацанов с Окурка, которые ехали на трамвае домой.

– Гля, Камыш, какая цаца, – заржал один из них, как только Блодвен устало плюхнулась на сиденье в хвосте трамвая рядом с Максом.

– Ничо так сиськи, – согласился Камыш – болезненно худой, с желтой пергаментной кожей и пьяными злыми глазками. – Девушка, а, девушка? А вашей маме зять не нужен?

– Расслабься, родной, – вздохнула Блодвен. – Моя маман таких, как ты за пять минут пережует и вздернуться заставит.

– У, страшно, – гоготнул первый. – Слыш, Камыш, а может рискнем?

– А чоб нет, Слив. Можно и рискнуть, – кивнул Камыш, поднимаясь со своего места. Икнув, он сделал пару шагов вперед, а потом недоуменно посмотрел на того, кто преградил ему путь. – Ты чо, блядь, бессмертный?

– Отнюдь, – буркнул Славик, задрав подбородок. Шпану его ответ только повеселил.

– А ты чо такой бледный-то? – нахмурился Камыш, смотря на Розанова сверху вниз. – Глаза подвел еще, как баба. Пидор, что ли?

– Отнюдь, – повторил Славик. – Гетеросексуал.

– Точно пидор, – откликнулся Слива. Он пока предпочитал сидеть на своем месте, но в голосе послышались злые нотки. Шпана постепенно распалялась, как было всегда. Теперь им достаточно одного неправильно брошенного слова, чтобы доебаться и кинуть предъявы.

– Что-то ты на пидорах помешанный, родной, – заметила Блодвен. – Попка в прошлом не страдала?

– А давай я тебе на клыка дам, там и узнаешь, на чем я помешан, – усмехнулся Камыш, делая характерное движение тазом.

– Оставьте девушку в покое, – потребовал Розанов, напоминая шпане о себе. Вместо ответа Камыш вытащил из кармана китайскую «бабочку» и, раскрыв ее, со злобой посмотрел на Славика. Тот, опешив, сделал шаг назад.

– Съебал бы ты, а? – шепнул ему Камыш. – И вы, бледные, тоже бы съебали. А бабы пусть остаются. Покажем им кой-чо веселое.

– Угомонитесь, пацаны, – встрял в разговор незнакомый мне крепкий парень в черной безрукавке и джинсах. Он отстегнул от пояса металлическую цепь и намотал ее на кулак.

– А ты типа хахель ейный? – уточнил Слива. – Чо ты впрягаешься?

– Не хахель, – передразнила Блодвен. – А друг, залупа ты стоеросовая. Но он прав. Угомонились бы вы, а?

– Итак, – подал голос Макс, выходя вперед. Он мягко оттеснил от Камыша Славика и с улыбкой посмотрел на нож. – У нас два пути, господа. Разойдемся по местам, согласно купленным билетам? Или же продолжим беседу в деструктивном тоне и постепенно перейдем к драке?

– Чо? – нахмурился Камыш, выставив нож вперед. – Чо ты, блядь, несешь?

– Говорю, что либо расходимся мирно, либо мы вам дадим пизды.

– А сдохнуть не ссышь, бледный? – зло рассмеялся Слива, выглядывая из-за плеча своего друга. Камыш в подтверждение этих слов приставил нож к шее Макса, но гот даже не дрогнул. Напротив, его глаза весело заблестели, а на губах появилась улыбка.

– Все мы, когда-нибудь, сдохнем, как вы выразились. И станем едой для червей. Сегодня, завтра, через десять лет. Без разницы. Финал пути у каждого един. Однако у вас, как и у нас, есть выбор. Забавно, но хоть в этом мы похожи, да?

– Чо?

– Выбор. Он есть у каждого. Утром, думаю, вы не вспомните этот разговор. Сейчас в ваших головах плещется не разум, а хмель. Но выбор вы сделать все же можете. Проснуться утром с больной головой или не проснуться вовсе.

– Ты попутал? – буркнул Камыш. Он слишком сильно сжал рукоятку ножа, так, что костяшки побелели. Но в его голосе я услышал и кое-что другое. Страх. Шпана привыкла к тому, что их жертвы сочатся страхом. А голос Макса был ровным, тихим, вежливым и равнодушным. Он не боялся смерти, которая слюдяно поблескивала на острие ножа. Более того, он готов был ее принять. И шпану это напугало.

– Ебнутый какой-то, – согласился Слива. В его голосе поубавилось уверенности. И Макс это заметил.

– Вы не представляете насколько, – усмехнулся он. Камыш вздохнул и, косо посмотрев на остальных готов, нехотя убрал нож. Улыбка Макса стала шире. – Правильный выбор.

– Ты точно ебнутый, – повторил Слива. – Своей смертью ты не умрешь. Бля буду.

– Нашу жизнь определяет выбор, который мы делаем, – ответил Макс и, обернувшись, добавил. – Когда придет мое время, я встречу смерть, как старого друга. Не боясь и смотря ей в глаза. Мы все мертвы. Просто вы еще не знаете об этом.

– В пизду, Слив. Нахуй. Погнали, – вздрогнул Камыш, когда до него дошел смысл сказанного. Шпана покинула трамвай на ближайшей остановке, и, как только двери за ними закрылись, Макс и Блодвен синхронно рассмеялись.

– Ну ты выдал, – утерев слезящиеся глаза, воскликнула Блодвен. – Чисто Брендон Ли в «Вороне».

– Ожидаемо. Стоит пофилософствовать на тему смерти, как весь гонор исчезает, – зевнул Макс. Он тепло посмотрел на Славика и благодарно тому кивнул. – Приятно, что ты заступился за Настю. Это редкость в нашем мире.

– Я так воспитан, – хмыкнул Славик. Румянец пробился через грим, что повеселило остальных. – Какой бы грубой ни была девушка, долг мужчины защищать ее.

– Ну, родной, тут и парировать нечем. Ладно, Эндрю, – Блодвен кивнула в сторону парня в безрукавке, который снова прицепил цепь к джинсам. – Ему подраться, что чихнуть. А ты? От горшка два вершка, а не испугался.

– За мной правда. У кого правда, тот сильней, – насупился Славик. – И рост у меня нормальный для моего возраста и телосложения.

– Не обращай внимания, – перебил его Макс. – Говорю же, либо ты привыкнешь к этой язве, либо будешь избегать ее до конца своей жизни.

– Тебе не было страшно? – тихо спросил я, оборвав веселый смех. И тут же смутился, когда готы на меня посмотрели.

– Нет, – коротко ответил Макс. – Мне не было страшно.

– Он мог ударить.

– Нет, не смог бы. Я видел глаза тех, кто мог бы ударить. У него были другие глаза. Пьяные и напуганные, – улыбнулся он. – И, как видишь, оказался прав.

– Я бы так не смог, – шепнул я, но Макс услышал. Он понимающе кивнул и положил ладонь мне на плечо.

– Потому что боишься. Убивает не нож и не пьяная шпань. Убивает страх.

– Так, хватит философствовать, – рявкнула Блодвен. – Наша остановка. А значит, нас ждет унылая рожа Пью и, надеюсь, полный холодильник приличного вина.

Слепой Пью тоже жил в Грязи, минутах в десяти ходьбы от моего дома. Жил он в типичной хрущевке, которыми застроен был каждый район нашего города. Хрущевке маленькой, тесной и по-хорошему неформальской. Сегодня в эту хрущевку набилось какое-то запредельное количество народу, причем преимущественно готы всех сортов и расцветок. Мы со Славиком не сдержали удивления и раскрыли рот, когда переступили порог квартиры.

На стенах висели пожухлые плакаты из музыкальных журналов, странные картины, которые здоровый человек попросту не мог бы нарисовать, пахло сигаретами, вином и потом, а из глубин квартиры до нас доносилась музыка.

– «Реквием» Моцарта, – озвучил очевидное Славик.

– Ожидаемо, – кивнул я, разуваясь в прихожей. Блодвен и Макс уже умчались здороваться со своими знакомыми, а мы с Розановым, чуть подумав, отправились на кухню, где знакомых лиц было все-таки побольше, чем в гостиной. На кухне было тесно, пахло подгорелой кашей и сигаретами, а закопченную плиту, которая сразу бросалась в глаза, кажется, не мыли с момента заселения в квартиру.

– Что пить будете? – спросил меня крепыш в безрукавке. Блодвен назвала его Эндрю. Поди разбери, мирское это имя или темное. В мире готов я пока чувствовал себя неуютно. Как и в компании совершенно незнакомых людей. Славик же наоборот втянулся быстро, словно всю жизнь провел в шкуре гота.

– А пить обязательно? – поинтересовался он.

– Так или иначе, а пить придется, – усмехнулся крепыш. – Есть водка, вино, пиво, коньяк. Но коньяк мутный, не советую. Хуй знает, где Пью его взял, но пахнет отвратительно.

– Тогда вино, – чуть подумав, ответил Славик. Он посмотрел на меня, ожидая моего ответа, но я мотнул головой.

– Я не пью. Спасибо.

– А чо так? – позади раздался голос Блодвен и ее рука перехватила стакан с вином, который предназначался Розанову. – Болеешь?

– Нет. Просто не пью. Да и мама не будет рада, если с запашком приду.

– Нет, красотуля. Выпить придется. Хотя бы за знакомство. Не боись, успеет выветриться, – пропела она мне на ухо, обдав кожу жарким дыханием. Смутившись, я невольно вздрогнул, что повеселило всех обитателей кухни. – Давай, налетай. Андрюшенька, сладость моя, плесни ему винца тоже.

– Ладно, – буркнул тот. Вздохнув, я взял стакан и сделал глоток вина. Дешевого, теплого, кисловатого. Наполнившего сердце теплом почти сразу. От взгляда Блодвен это не укрылось. Она хохотнула и повисла у меня на плече, прижавшись грудью к спине.

– Вот умничка. А то «не пью, не пью». У Пью все пьют. Ну и знакомство обмыть надо.

– Осторожнее, – рассмеялся Андрей, – пацан сейчас в обморок шлепнется, если ты тереться об него не перестанешь.

– Правда упадешь? Тебе нравится? А так? – шепотом спросила Блодвен, прижавшись ко мне еще сильнее. В паху сладко заныло и живот свело в сладкой истоме. И Блодвен снова это подметила. Вздохнув, она легонько ущипнула меня за задницу и с тихим вздохом отстранилась. – Ладно, ладно, мечта вампира. Не буду тебя смущать.

– Почему «мечта вампира»? – спросил я, стараясь изгнать из головы слишком уж похотливые мысли.

– Девственен ты весьма. Как черешенка еще не сорванная, – пояснила Блодвен. – Вампиры таких на раз вскрывают. Соблазнительно-то как…

– Отстань от парня, Насть, – рассмеялся Макс, входя на кухню. Он благодарно кивнул Андрею, который протянул ему бутылку пива, после чего уселся на подоконник и с интересом на меня посмотрел. – Не бери в голову…

– Бери в рот, – перебила его Блодвен. – Не понравится – выплюнешь.

Через секунду громкий хохот сотряс кухню. Но смех этот не жалил и не приносил боль. Он был теплым, искренним и каким-то дружеским что ли. Я тоже не удержался от улыбки. На миг мелькнула мысль – а когда я улыбался последний раз? Мелькнула и пропала, потому что ответа на этот вопрос попросту не было. Впрочем, обо мне быстро позабыли. Настя завела разговор с худенькой девчонкой, сидевшей на табуретке. Макс о чем-то тихо разговаривал с Розановым, а Андрей, занявший место у холодильника, снабжал всех желающих алкоголем. Из гостиной до меня донесся упругий бас и знакомые аккорды. Моцарта сменил Питер Стил и его Type O Negative. Хмыкнув, я пригнул голову и незаметно слинял с кухни. Глупо стоять одному, пока остальные о чем-то разговаривают.

В гостиной было гораздо больше шума, чем на кухне, но я все же нашел себе местечко в уголке, на продавленном диване, где уже сидел хозяин квартиры – Слепой Пью, обнимавший незнакомую мне бледную девушку в пышном черном платье. На меня они даже не посмотрели, полностью сосредоточившись на беседе друг с другом. Это радовало. Меньше всего я хотел привлекать внимания. Комфортнее было просто молчать. Как и всегда. Впрочем, побыть одному мне так и не дали. Пью со своей подругой отправился в другую комнату, а его место заняла худенькая девушка, с которой на кухне беседовала Блодвен.

– Можно присесть? – осторожно спросила она, неловко вертя в пальцах бокал с вином. Я удивленно на нее посмотрел и, смутившись, дёргано кивнул. – Спасибо.

– Не за что.

– Ты же с Максом пришел, да?

– Ага, – снова кивнул я. Настал черед девушки смущаться, а я в которой раз проклял свою неловкость. – Из меня не очень хороший собеседник. Простите.

– Все в порядке, – робко улыбнулась она и протянула мне ладошку. – Василиса.

– А в миру?

– Это оно и есть. Имя мое, то есть, – ответила девушка. – Правда меня чаще всего Васей зовут. А я и привыкла.

– Красивое имя, – ответил я, заставив ее зардеться. – Ярослав. Можно просто Ярик.

– Рада знакомству. Ты давно Макса знаешь? – спросила она.

– Навскидку… часов шесть, – сострил я. Василиса поддержала шутку смешком и заинтересованно склонила голову.

– Не подумай… я к тому, что Макс обычно очень выборочно относится к тем, с кем общается. Чем-то ты ему приглянулся.

– Не я. Слава. Ну, друг мой, – махнул я рукой в сторону кухни. Славик все еще болтал с Максом, причем так, словно знал того всю свою жизнь.

– Не скажи, – мотнула головой Василиса. – Незнакомых на вписку к своим не зовут, если что. Чем-то вы его зацепили.

– Славик на музыке повернут. Для него она вся жизнь, Василис, – вздохнул я, пригубив вина.

– Просто Вася. Не люблю, когда меня называют полным именем. Так вот… Для Макса музыка тоже нечто большее, чем просто хобби. Погоди, сейчас догонится до нужной кондиции, гитару возьмет и пиши пропало.

– Он тоже музыкант?

– Можно сказать и так, – чуть подумав, ответила Вася, причем ее глаза загадочно блеснули. – Многие из нас кружатся в мире музыки. В этом плане мы с Максом очень близки.

– И ты?

– И я. Музыкалка окурковская по классу гитары. Пара-тройка групп. И любовь к тяжелым риффам. До харизмы Макса мне, конечно, далеко, но нет предела совершенству. Ты что слушаешь?

– Все подряд, чем меня Розанов снабжает, – тихо ответил я. Горло с непривычки начало болеть и добавило голосу хрипотцы. – Сейчас просвещаюсь в готике, до этого была классика трэша, дэта и блэка.

– И что тебе ближе?

– Готика, как ни странно.

– Ожидаемо, – рассмеялась она и, смутившись, хлопнула себя по щеке, чем неслабо меня удивила. Впрочем, вопросы о странной пощечине я решил пока отложить. Мало ли, захочет, сама расскажет.

– Готика красива. Чем-то похожа на классику, а классику я еще с музыкалки люблю.

– Макс тоже говорит, что лучше классических произведений ничего нет. Все остальное вторично. А вот и он, – она махнула рукой Максу и Славику, которые подошли к нам и синхронно плюхнулись на диван.

– Не скучаете? – улыбнулся Макс и, дождавшись нашей реакции, понимающе хмыкнул. – Успели познакомиться?

– Немного, – кивнул я, переглянувшись с Васей. Девушка снова зарделась, вызвав у Макса улыбку.

– Вася у нас скромница, но на гитаре играет, как богиня. Хочешь фламенко? Пожалуйста. Хочешь Iron Maiden? Легко.

– Скажешь тоже, – фыркнула Вася.

– Констатирую факт, – вздохнул Макс, поднимаясь с дивана. – Так, пойду обновлю напиток и вернусь.

Как только Макс ушел, Славик тут же повернулся ко мне и, судя по его горящим глазам, сообщить он хотел нечто особенное. Посомневался ради приличия, стоит ли делать это при Васе, но в итоге махнул рукой и выпалил, как на духу:

– Он потрясающий.

– Кто? – нахмурился я.

– Максим, – ответил Славик. – Я думал, что настоящий панк – это Зед. Нет, Ярослав. Вот кто настоящий панк. В хорошем смысле.

– И у нас еще один, попавший в сети Макса, – понимающе улыбнулась Вася. Славик покраснел и пробормотал что-то язвительное, но девушка лишь махнула рукой. – Не смущайся. Первое впечатление у всех такое.

– Моим первым желанием было затащить его в постель и сделать это удалось легко, – мечтательно протянула Блодвен, подсаживаясь к нам. Она снова прижалась к моей руке и заговорщицки улыбнулась. – Сплетничаете?

– Беседуем, – поправил ее Славик. – О Максиме.

– О, Максимушка – наш темный гений, мастер и кумир. Я давно удивляюсь, как тараканы в его головушке умудряются уживаться мирно с его талантом. Не будь он таким распиздяем, давно бы правил всем миром.

– О чем ты? – спросил Розанов, не поняв, куда клонит Настя.

– Знаешь, сладкий, говорят, что талантливый человек талантлив во всем? Вот это про Макса. Когда рот открывает – заслушаешься. Стихи пишет – ну, прям ножом по сердцу. А гитару в руки берет, так время останавливается.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – хмыкнул Славик.

– Именно. Но это правда. Как правда и то, что такого ебанько еще хуй где найдешь, сладенький, – рассмеялась Настя. – Одно могу сказать точно, если он положил на тебя свой взгляд, значит что-то в тебе есть.

– Я тоже так сказала, – кивнула Вася. – Абы кого Макс к себе не подпускает.

– Точняк… – Настя неожиданно замолчала и крайне ехидно улыбнулась, увидев, как в гостиную входит странный тощий пацан. Странным он был не из-за прикида и не из-за рваной майки-сеточки на голое тело. А из-за головы, выкрашенной в неестественный оранжевый цвет с редкими красными всполохами. – А вот и Валера. Ну, значит, будет веселье.

– Кто это? – нахмурился Славик, рассматривая тощего гота, который ходил по гостиной и здоровался с гостями Слепого Пью.

– Это? Это Асгарот. Новенький. Типа, как вы, но чуток иначе, – пояснила Настя. – Ща его в готы посвящать будут.

– Как это «посвящать»? – переспросил я.

– Увидишь, – коротко ответила Настя и резко чмокнула меня в щеку. – А ты сладенький.

– Отстань от человека, Блодвен, – вздохнул Макс, возвращаясь с кухни с двумя бокалами вина. Один он протянул своей подруге и, расслабленно выдохнув, опустился на диван.

– Ничего не могу с собой поделать, красотуля, – рассмеялась та. – Как вижу девственную плоть, так сразу с катушек слетаю.

– Это твой знакомец? – палец Макса описал полукруг и указал на тощего гота с оранжевой головой. – А что у него с прической?

– Шампунь паленый попался. Хотел стать, как Шон Брэннан.

– А стал, как мандарин. Плешивый, – хмыкнул Макс и в его глазах зажегся интерес. – Значит, хочет влиться в нашу компашку?

– Жаждет, я б сказала.

– Ладно. Поглядим, что за человек.

Не прошло и десяти минут, как Макс без проблем разговорил новенького. Он внимательно выслушал и об увлечениях оккультизмом, и о музыкальных пристрастиях, и понимающе хмыкнул, услышав историю необычной прически. А потом самым что ни на есть серьезным тоном заявил Асгароту, что тому, чтобы стать своим, придется провести ночь на кладбище. В давно уже разграбленном склепе одного цыганского барона. И если остальных это очень повеселило, то я наблюдал за диалогом без улыбки. Понимал, что над тощим попросту издеваются. По взгляду Славика становилось понятно, что ему тоже не по себе. Сказались годы учебы, за время которых он не раз подвергался издевательствам от одноклассников. Эти гадкие смешки и он, и я слышали часто.

– Это жестоко, – тихо сказал я, когда Асгарота выпроводили из квартиры, вручив ему бутылку вина и старое одеяло.

– Почему? – тут же спросил Макс. Причем в его голосе не было издевки. Ему правда было интересно, почему я так думаю.

– Вы над ним просто издеваетесь, – ответил за меня Славик. – Что-то сомневаюсь, что каждый здесь на кладбище ночевал. Или скажешь, что нам тоже это предстоит?

– А вы хотите? – улыбнулся Макс. – Нет. Так я и думал. Если не хотите, то не придется. Он вот хотел.

– На кладбище переночевать, чтобы заслужить ваше уважение? – спросил я.

– Нет. Хотел влиться в нашу тусовку. И готов ради этого на все. Мы просто дали ему то, что он хотел. Вот и все.

– Могли бы и пиздеца добавить. Голубя там в жертву принести в полночь или в ритуальное агентство к Шакалу залезть, – добавила Настя.

– Он мог отказаться, – продолжил Макс. – Мог сказать, что не готов к такому посвящению. Мог заорать и послать всех нахуй. Но он сделал свой выбор. Согласился и отправился на кладбище. Мне без разницы, переночует он там или нет. Важнее то, что он будет верить, что справился с посвящением. А значит, станет достойным нашего круга в собственных глазах. Нельзя осуждать чужой выбор, каким бы он ни был.

– Я на кладбище ночевать не буду, – насупившись, ответил Славик. Макс широко улыбнулся и хлопнул его по колену. – И не просите.

– Только если сам захочешь.

Я понимал, что Макс стелет слишком гладко. Понимал и то, что в чем-то он был прав. И злился, что он был прав. Честно говоря, мне было плевать на этого Асгарота, плевать на посвящение, плевать на смешки, ведь смеялись не надо мной. Я пытался найти изъян в словах Макса и не находил его. И снова злился. Потому что он был прав. И пусть Макс довольно быстро забыл о нашем разговоре, я неоднократно к нему возвращался, сам не понимая, какой ответ пытаюсь найти.

Зато чуть позднее я понял, о чем говорила Настя, когда упомянула талант Макса. Стоило ему взять в руки старенькую Трембиту, как мигом в квартире воцарилась тишина. Даже взъерошенный Пью выбрался из спальни, вид имея довольно меланхоличный и помятый. А потом Макс коснулся струн… и мир перестал существовать.

Исчезла квартира Слепого Пью, исчезли люди, исчез кислый запах дешевого вина, а на смену им пришла тихая прохлада и грусть. Я словно сидел где-то на окраине древнего некрополя, под мелким, холодным дождем, который, струясь, стекал по моим щекам, оставляя на коже не грязные разводы, а кровавые раны. Пожалуй, так себя чувствовали каменные ангелы, склонившиеся в скорби над могилами давно забытых людей. Когда же Макс запел, я невольно открыл от удивления рот. Потому что его волшебный голос смог затмить не менее волшебную музыку. Пел Макс на французском, причем без акцента, будто всю свою жизнь свободно изъяснялся на этом языке. Пел низким, красивым голосом и в этом голосе сплелась и мрачная мощь Пита Стила, и английская хрипотца Anathema, и нарочитая грубость My Dying Bride. Что уж там, даже Славик, которого удивить, казалось, было невозможно, хмурился и шевелил губами, стараясь неслышно подпевать. Когда Макс закончил, в гостиной воцарилась благоговейная тишина. Никто не решался ее нарушить, пока одинокий плеск чьих-то ладоней не превратился в оглушительный шум. Я тоже хлопал. Громко, восторженно и никого не стесняясь.

– Это «Парижский сплин», да? – тихо спросил Славик, когда Макс отложил гитару и сделал глоток вина. – Ну, «Сплин» Бодлера?

– Ага. Одно из моих любимых стихотворений. Ну, цикл вернее, – в свою очередь удивился он. – Приятно, что тебе это знакомо.

– Я люблю Бодлера. Есть в нем свое очарование, – кивнул Славик. – А музыка?

– Моя аранжировка. Вася помогла, чтобы звучало все гармонично.

– Это было потрясающе.

Тут уже удивился я. Удивить Розанова музыкой – та еще задачка. А здесь он был искренне потрясен.

– Рад, что тебе понравилось, – улыбнулся Макс. – Похвала от музыканта вдвойне приятна.

– Поебитесь еще, – хохотнула Настя. – Два таланта. А вообще… давай ту, нашу любимую.

– Ты про Бонни Тайлер? – уточнил Макс.

– Про нее родимую. Мощная баба. Сразу видно, что с душой пела. Но ты, родной… Твоим язычком ее песни звучат еще прекраснее. Рви душу, Максимушка. Не стесняйся.

– Сделаем, – кивнул он, снова берясь за гитару. И снова настал черед удивляться. Хотя бы потому, что своим голосом Макс владел превосходно. Чувственный темный романтик уступил место веселому, пьяному панку, который драл глотку, выдавая одну из самых необычных перепевок «Holding Out for a Hero», что я слышал. Пел он так громко, так весело, что народ, не удержавшись, бросился в пляс, не обращая внимания ни на пыль, которую выбивали десятки ног из старого ковра, ни на яростный стук по батарее от разъяренных соседей.

За ту ночь через квартиру Пью прошел, казалось, весь неформальный город. Такого количества неформалов всех сортов и расцветок я попросту никогда не видел, а от их имен начала болеть голова. Ни я, ни Славик тогда еще не догадывались, что через месяц будем знать каждого гота в городе. С кем-то сложатся приятельские отношения, кто-то мелькнет бледной тенью и исчезнет в водовороте времени, а кто-то станет частью нашей жизни. Но тогда мы видели лишь незнакомых людей. Странных не только внешне. Впрочем, я слукавлю, если скажу, что так никого и не запомнил, кроме Макса, Андрея, Насти и Василисы. Запомнил.

К примеру Лаки, которая приехала ближе к трем ночи. Холодная, тихая, с пакетом, в котором лежали две бутылки особого вина. Лаки, увидев Макса, расплылась в улыбке и, подойдя к нему ближе, слилась с ним в поцелуе. Таком, от которого сразу стало жарко. К моему удивлению, Макс через десять минут обнимался с Настей, причем их объятия дружескими назвать было сложно. Прояснил все, как ни странно, Андрей, предпочитавший сидеть рядом со мной на диване и потягивать холодное пиво.

– Слышал что-нибудь за полиаморию? – улыбнувшись, спросил он, рассеянно наблюдая, как Макс целуется с Настей. – В нашей компашке многие ее практикуют. Удобно, свободно, без нервотрепки.

– Первый раз слышу, – честно признался я. Андрей серьезно кивнул и подался чуть вперед.

– Фактически это полигамия. Ну, одна из форм. В общем, у одного человека может быть несколько партнеров.

– И их устраивает? – удивился я.

– Ага. В этом и смысл. Отношения строятся только со всеобщего согласия. Если кто-то из партнеров против определенного человека, то это обговаривается. Свобода выбора, хули, – снова улыбнулся он.

– А ты… тоже?

– Я? Не, брат. Это не мое, – рассмеялся Андрей. – Я – эгоист-единоличник. Если я увижу, как моя девчонка с кем-нибудь сосется, я расшибу рожу и ему, и ей. Но у нас много тех, кто не против иметь несколько партнеров. Макс, например. Блодвен, Лаки, Энжи… А, вот и она. Привет, дорогая.

– Привет, привет, – пролепетала подлетевшая к нам худенькая девчушка, одетая в черную блузку с пышными рукавами, черную юбку и черные, солидно истерзанные ножницами, колготки. Она чмокнула Андрея в щеку и метнула в мою сторону заинтересованный взгляд. – А ты кто?

– Ярослав, – представился я, пусть и пришлось ради этого повысить голос, что тут же отдалось привычной болью в горле.

– Новенький, – пояснил Андрей. – Знакомься. Это Энжи, а позади нее – Никки.

– Очень приятно, – ответил я, пожимая бледную ладошку девушки. Из-за ее спины показалась еще одна. Тоже худенькая, темноволосая, с ехидной улыбкой, делавшей ее похожей на шкодливого бесенка.

– А ты симпатяжка, – усмехнулась она, вогнав меня в краску. Правда интерес ее быстро улетучился. Махнув нам рукой, девушки помчались здороваться с остальными гостями Слепого Пью.

– Ну, определенный интерес ты вызвал, – усмехнулся Андрей. – Только совет, брат. Захочешь Энжи трахнуть, резинку не забудь. Избирательностью она не славится.

– И в мыслях не было, – покраснел я.

– Ну-ну… О, вот с кем тебя познакомить надо. Шак, поди сюда!

К нам приблизился высокий, болезненно худой парень, одетый слишком уж странно даже для гота. Больше он походил на аристократичного джентльмена, выбравшегося из прошлого, чтобы посетить тусовку готов. В его наряде черных цветов тоже было в избытке, а неровно остриженные до плеч волосы покрывал настоящий цилиндр, пусть и слегка засаленный. Андрей похлопал рукой по дивану и парень, словно нехотя, опустился рядом.

– Я же просил не звать меня так. У меня есть полное имя, – недовольно процедил он. Голос у него был скрипучим и неприятным. Словно пенопластом водили по стеклу. – Никакого уважения!

– А, прости, брат, запамятовал. Короче, знакомьтесь. Это Ярик, новенький.

– Шакал, – представился тощий, протянув мне ладонь, испачканную в пудре. Улучив момент, я резко вытер руку об штанину, чем повеселил Андрея.

– Ярослав, – кивнул я.

– Чего звал? – спросил Шакал, повернувшись к Андрею. – Если ты про билет, то я пуст. Пью последнее забрал.

– Не, я не за этим. Просто познакомить вас хотел.

– А, ты по теме фармацевтики? – в голосе Шакала прорезался интерес. Пришлось Андрею снова вмешаться.

– Блядь, говорю ж, новенький он. Просто познакомить хотел. В общем, секи сюда, брат, – он повернулся ко мне и положил широкую ладонь на плечо. – Шакал у нас гений запрещенки. Если тебе надо расслабиться, то это к нему. Абсент, дурман, чо хочешь достанет. И могилку выкопает, когда передознешься.

– Чего? – нахмурился я.

– Шучу, – улыбнулся Андрей. – Шак у нас…

– Шакал!

– Да, да. Шакал у нас в ритуалке работает. Ну, в ритуальных услугах. И барыжит до кучи всяким. Ты маякуй, если захочется.

– Не, – поморщился я. – Это не моя тема.

– Как знать. Макс не брезгует, – пожал плечами Андрей. Шакал демонстративно задрал подбородок и поплелся в сторону Слепого Пью, напомнив мне большого, плешивого стервятника. Андрей проследил за ним взглядом и задумчиво добавил. – Он странный, не без этого, но человек хороший. За своих в лепешку расшибется. Короче, слыхал, как в начале девяностых в ресторане «Шалаш» братков положили?

– Да, – кивнул я. Об этой истории не слышал только ленивый в нашем городе. Тогда, осенним вечером, в ресторан ворвались пятеро, вооруженных калашами, и перестреляли всех – от посетителей до обслуги. А виной всему слушок, что Вова Черный будет трапезничать тем вечером в «Шалаше». Однако Вовы в ресторане не оказалось, зато оказались его люди, которых и изрешетили неизвестные в масках.

– Шакал посудомойкой тогда подрабатывал. В общем, повезло ему. Стоял себе спокойно на кухне, посуду мыл… Как стрельба началась, он под раковину нырнул, там тумба метр на метр. Менты его потом с монтировкой выколупывали, потому что застрял. Тумбу правда тоже прострелили, когда за персонал взялись. Поэтому Шакал теперь хромает. Пуля в ногу попала, кость повредила. А влез бы другим боком, тут бы не ошивался, – буднично ответил Андрей. – С той поры крыша у него и поехала. Смерть, кладбища, и все такое. Институт бросил, в ритуалку устроился, могилы рыть. Так там и работает. Ну, братва наша городская его уважает, что неудивительно. На нашем кладбище у многих соседи незапланированные есть. А фармацевтика… так, хобби. Ну и неудивительно, если честно. После такого какой только хуйней закидываться не начнешь.

– Жуткая история, – поморщился я. Андрей улыбнулся и кивнул.

– Не без жути. Поломанных, как Шакал, в нашей тусовке тоже много. Тянет их к смерти, как ты ни крути.

– Тебя тоже?

– А как же, Яр, – вздохнул он и, допив пиво, поднялся с дивана. – Я на кухню. Захватить бухло?

– Не, хватит, – мотнул я головой.

– Хозяин-барин. Не скучай.

Я не скучал. Наоборот, наслаждался компанией людей, которым было плевать на мое травмированное горло, на хрип, вырывающийся порой вместо слов. Людей, не гнавших меня прочь и не насмехавшихся надо мной. Людей, просто взявших и принявших меня в свое общество. Пусть с непривычки от шума болела голова, пусть на языке от дешевого вина остался горьковатый привкус, меня это не волновало. Более того, я пытался впитать в себя как можно больше эмоций и чувств, которыми была наполнена в ту ночь квартира Слепого Пью. Однако, кое-что все же не ускользнуло от моего внимания.

Пусть Пью и был хозяином, он был хозяином именно квартиры, а не тусовки. В этом плане лидерство себе забрал Макс. Сразу же, как только зашел. Это становилось понятно по глазам и улыбкам готов, когда он оказывался в поле их зрения. Каждый хотел перекинуться с Максом парой слов, а тот не отказывал желающим в этом, с удовольствием принимая участие в беседе.

– Потрясающе, – буркнул Славик, падая на диван рядом со мной.

– Что именно? – поинтересовался я.

– Все, – горячо воскликнул он. – Люди эти, компания, музыка… Макс. Все потрясающее. Мы столько обсудили, ты даже не представляешь. Он… он музыку чувствует на интуитивном уровне. Я показал ему свою пьесу… Ну, ту, что утром написал. Так он сразу же ухватил суть. Понял, что я пытался сказать. И дал ценнейший совет, как сделать концовку еще пронзительнее.

– Интересно, ты хоть когда-нибудь можешь просто взять и отдохнуть, как нормальный человек? – вздохнул я, поняв, что Славика снова потянуло в привычные дебри.

– Грешно упускать такую возможность, – улыбнулся Славик. – Ты знал, что Максим стихи пишет?

– Нет.

– А он пишет. Прекрасные стихи.

– Осторожнее, еще чуть-чуть и влюбишься, – поддел я его. Лицо Розанова вытянулось и он, не сдержавшись, хихикнул.

– Если и влюблюсь, то только в того творческого гения, что сидит у него внутри. Потрясающий человек. Точно тебе говорю.

– Верю, верю, – улыбнулся я и кивнул Максу, который, заметив, что мы о чем-то бурно общаемся, подошел ближе.

– Не скучаете? – спросил он.

– Ничуть, – ответил я. – Слава захлебывается восторгом и, кажется, потихоньку в тебя влюбляется.

– Ну, не он первый, – рассмеялся Макс. – Два творца всегда найдут тему, на которую можно зацепиться языками. Кстати, он показал ту часть со скрипкой, которую ты добавил в его пьесу. Весьма недурно.

– Спасибо. Просто на музыке мы с ним оба повернуты, – улыбнулся я и, поморщившись, помассировал горло. – Прошу прощения. Когда долго говорю, горло болеть начинает.

– Точно, – кивнул Славик. – Он за сегодня норму на полгода по словам выполнил.

– Занятно, – чуть подумав, ответил Макс. Он тряхнул головой, словно прогоняя ожидаемый и навязчивый вопрос, после чего добавил. – Кстати, раз уж разговор о музыке зашел. Так получилось, что я, Андрей и Вася тоже понемногу музицируем.

– О, мы можем помочь, – тут же встрял Славик и, судя по широкой улыбке Макса, этого от него и добивались. – Тем более вы самоучки.

– Славик… – поморщился я, надеясь, что Макс не обратит внимания на грубость. Однако тот махнул рукой и кивнул, веля Розанову продолжать.

– А что? – искренне удивился тот. – Да, есть таланты и среди самоучек. Но им нужна твердая рука человека, для которого музыка – вся жизнь. А помощь я предлагаю совершенно искренне.

– Искренне верю, – беззлобно поддел его Макс. – Думаю, мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас советую вам выдохнуть, налить в бокалы вина и насладиться чарующей ночью. Скоро, совсем скоро небо заалеет и ночь кончится. Уйдет прохлада и явится зной. А с ним уйдем в тень и мы.

– Поэтично, – буркнул я. Макс шутливо поклонился и, подмигнув улыбающемуся Славику, отправился вглубь гостиной, где Пью мучил гитару, выводя не слишком стройную версию «Осени» от ДДТ.

Раннее августовское утро по-своему прекрасно. Прекрасно тем, что нет зноя, нет людей, нет шума. Только тишина и редкий ветерок, шелестящий в листве деревьев. Прекрасно, что ты можешь спокойно идти по бульвару и не бояться перепивших гопарей, которым всласть хоть до кого-нибудь доебаться. Прекрасно, что можно просто идти вперед и молчать.

Зевающего Славика я довел до подъезда и, попрощавшись с ним, перешел дорогу и медленно пошел к своему дому, надеясь, что Гоша уже ушел и мне не придется куковать у подъезда лишние два часа. Но ждать все равно пришлось, так как крохотная красная нитка, которую я приклеил между дверным косяком и дверью была нетронута, значит, из квартиры еще никто не выходил. Вздохнув, я спустился по ступенькам вниз и, толкнув деревянную дверь подъезда, вышел на улицу. Затем, чуть подумав, уселся на лавочку в тени сирени и оглушительно зевнул. С непривычки до одури хотелось спать, голова все еще была тяжелой, да и послевкусие от пары бокалов вина приятным тоже не назовешь. Конечно, всегда можно прикорнуть на подоконнике в подъезде, но стоило вспомнить ехидную рожу Гоши, который не упустит случая покуражиться, когда будет спускаться, как желание пропадало напрочь.

– От он, – зевнув, пробасил Гоша, выходя из подъезда. Он колко усмехнулся и помотал головой, прогоняя остатки сна. – Чо, снова полночи тут сидел?

– Нет, – тихо ответил я.

– Ну, мамка у тебя – это нешто, – он противно почмокал слюнявыми губами и почесал пятерней пах. – И чо батя твой откинуться надумал? Такую женщину бросать – преступление.

– Не знаю, – поддерживать разговор не хотелось, но я понимал, что Гоше надо поиздеваться. К счастью, он, видимо, куда-то торопился, поэтому просто махнул рукой и, закурив, вразвалочку пошел по дороге на остановку. Вздохнув, я достал ключи и отправился к подъезду. Сейчас хотелось просто добраться до кровати и хоть немного поспать. Тусовка у готов, кажется, высосала у меня все силы.

– Ну-ка, сюда иди, – услышав недовольный голос мамы, я по привычке вжал голову в плечи, бросил ключи на шкафчик и вышел из прихожей. Мама сидела на кухне. В халате и с непременной сигаретой в руках. В квартире ощутимо пахло перегаром и сексом. Подойдя ближе, я остановился в трех шагах от нее и молча кивнул. – Где шлялся?

– У Славы ночевал, – соврал я. Мама сразу почуяла ложь и зло улыбнулась. От этой улыбки мне стало не по себе. Ей просто нужен был повод, чтобы хоть до чего-нибудь доебаться. А если ищешь, то всегда найдешь. Так получилось и в этот раз.

– Ну-ка, – повторила она, подходя ко мне. – Дыхни. Это, блядь, что? Ты пил?!

– Мы вино выпили. По стакану. Бабушка Славы угостила, – я запутывался в своей лжи все сильнее и сильнее. И мама это прекрасно понимала. Тяжелая пощечина прилетела слева, как всегда, неожиданно. Неожиданно и больно обожгла щеку, заставила кровь прильнуть к ушам, а сердце пустилось в галоп.

– А ну, сука, не ври мне, – прошипела она, вцепившись стальными пальцами в шею. Боль пронзила горло и отдалась где-то внизу, у сердца. – Где ты шлялся?

– У друзей был. На вечеринке.

– Что пил?

– Вино. Два стакана, – на этот раз я сказал правду и попытался объясниться. – Ты же меня сама выгнала.

– Выгнала? Я выгнала? Я тебя к этому каличному отправила. А не бухать хуй пойми с кем. Что, взрослый стал? Свободу почуял?

– Мам, отпусти, – скривился я, когда хватка стала крепче. – Больно.

– Больно? – тихо переспросила она. – Я покажу тебе, что такое больно. Ну, сука…

Она не договорила. Отпихнула меня в сторону и пулей вылетела в прихожую. Сердце заныло от страха, когда я понял, куда она пошла. Через мгновение мама вернулась из ванной комнаты, сжимая в руке шланг от стиральной машины.

– Пьешь, сука? Матери врешь? Взрослым стал? – заорала она и, резко замахнувшись, обрушила на меня шланг. Инстинктивно я закрылся левой рукой и тут же взвыл от боли, когда рука приняла на себя удар. Шланг был жестким, тяжелым и всегда оставлял после себя жирные, набухшие фиолетовые полосы. Везде, куда попадал. Второй удар пришелся уже на спину. От удара и последующей боли перехватило дыхание. Третий удар рассек кожу на щеке, на водолазку упали капли крови. Странно, но маму это только раззадорило. Она перехватила шланг и принялась лупцевать меня еще сильнее. Эту боль я почти не чувствовал. Тело словно отупело, превратилось в мертвый кусок мяса, которому плевать на все. Лопалась кожа на спине, ныли пальцы, которым тоже досталось, саднила щека, а мама все не успокаивалась. Угомонилась она только тогда, когда по батареям застучали недовольные ранним пробуждением соседи. Но я знал, что ни одна блядь не поднимется по ступеням и не позвонит в дверь, чтобы выяснить, что происходит. Ни один человек потом не спросит, что произошло. Останутся только глухие шепотки в спину, когда люди будут думать, что ты не слышишь. Но ты все равно услышишь.

Это потом мне стала понятна вспышка родительской ненависти. Мама просто что-то не поделила с Гошей, а я попал под горячую руку. Приди я домой на пару часов позже, всего этого, возможно, и не было бы. Но случилось то, что случилось. Мама выплеснула злость, а я превратился в отбивную. Хоть сейчас на сковороду клади. Нежнейшего мяса хуй найдешь. Интересно, когда-нибудь я смогу дать отпор? Или буду скулить от ужаса, пока шланг оставляет на моей коже новые шрамы?

Мама ушла на работу в десять. Она так и не заглянула ко мне в комнату. Просто хлопнула дверью, оставив после себя тишину и запах валерьянки, намертво въевшийся в стены нашей квартиры. И лишь после того, как она ушла, я смог наконец-то попасть в ванную комнату и увидеть, в какого красавца меня превратила мамина рука.

Боли больше не было. Она попискивала где-то глубоко внутри, словно вгрызалась крохотными зубками в истерзанные мышцы. Была лишь обида, которая тоже быстро исчезла, стоило мне бросить взгляд на отцовскую опасную бритву, которая все так же лежала на полочке с мыльно-рыльными принадлежностями. Взяв ее, я завороженно посмотрел на блестящее, смертоносное лезвие и опустил взгляд на свою руку. Синюю, покрытую вспухшими шрамами, оставленными шлангом от стиральной машины. Вздохнул и убрал бритву обратно, понимая, что трус, сидящий внутри меня, ни за что не допустит, чтобы сталь коснулась вен. Не позволит мне секануть по коже лезвием и не даст уйти так легко. Все же у труса внутри меня были свои понятия о чести. Такую трусость отвергал даже он.

Вернувшись в комнату, я не лег спать. Сон исчез, его выбил из тела сраный шланг. Вместо этого я достал тетрадку, куда записывал свои мысли и, чуть подумав, написал на девственно чистом листе бумаги. «16 августа, 1998 год. Ненавижу».

Никто не знал, но семнадцатое августа девяносто восьмого ненавидеть будут куда сильнее, чем я ненавидел себя и свою жизнь. Потому что в этот день многое изменилось. И жизнь многих в нашем городе пошла по пизде.

Глава третья. Ночь вечна.

Дефолт девяносто восьмого по многим прошелся катком. При своем остались лишь избранные. Такие, как моя мама.

Всю свою жизнь она проработала бухгалтером на заводе, а как случился развал Союза, не стеснялась брать шабашки на стороне. Так в ее жизни появились братки, которые вдруг решили податься в предпринимательство и начали имитировать законную деятельность. Мама вела у них документацию, ночами корпела над налоговыми декларациями и сводила концы с концами. За свою работу она получала не только деньги, но и покровительство. Однажды к нам в квартиру забрался домушник и стащил мамину шкатулку с золотыми украшениями. Шкатулку вернули через два дня, причем принес ее сам домушник. Отпизженный до неузнаваемости. Хороших бухгалтеров в те времена всегда ценили. Тем более те, на кого работала мама. Я же запомнил другой момент. Как она выговаривает по телефону кому-то, зачем так сильно избили человека, а тем же вечером отлупила меня до синевы ремнем за то, что я нечаянно уронил хлеб на пол. Глупо было искать логику в ее поступках. Но я порой пытался.

Дефолт маму не коснулся. Она его почти не заметила, и, пока соседи тихо шушукались у подъезда о том, что делать и как жить, она спокойно уходила к десяти утра на работу и возвращалась в пять, как обычно. Единственным изменением стало то, что мама вдруг озаботилась моим будущим. Разговоры были короткими и странными, а их суть сводилась к тому, что мне пора бы задуматься о том, что делать после школы.

– Я могу пойти работать, – тихо ответил я на очередной вопрос мамы. Та в ответ ехидно фыркнула и чиркнула зажигалкой, прикуривая сигарету.

– Ты? Работать? Ты окромя пиликанья на скрипке своей и не умеешь ничего. Без должного образования будешь на помойке сухари искать. Учиться тебе надо, пока возможность есть. А вот где – это вопросец. Ты ж тупой, как валенок. Цифры не понимаешь, так бы в бухгалтерию устроила.

Это была ложь. Математика не являлась для меня проблемой. А тройки, которые всплывали в дневнике с завидной регулярностью, были местью моей учительницы Елизаветы Семеновны. Старая проблядь попросту отказывалась принимать те способы, которыми я доходил до правильных решений и существенно зарубала оценку просто из вредности. Маме на родительских собраниях она прямо говорила, что я тупой. А мама соглашалась и верила почетному педагогу, учившему когда-то ее саму.

– Юристом тоже не вариант. У тебя ни голоса, ни стати. В НИИ какой-нибудь? Ага, хуи там сосать, да ледышки. Петров вон, Андрей Палыч, всю жизнь в НИИ своем, а по итогу с голой жопой на улице остался. Хорошо хоть квартиру выбить успел… Ну? Что молчишь, бестолочь? Есть в твоей черепушке хоть какие-нибудь мысли? Или о будущем твоем я должна думать?

Я молчал. Потому что понимал, что ни скажи, маме это все равно не понравится. Проще промолчать, пока она сама не решит, что делать. Как и всегда.

– В Кулек тебе идти надо, – буркнула она. Кульком называли институт культуры в нашем городе. Да и в других городах такое название тоже приживалось. – Единственный вариант вышку получить, а там, глядишь, и не посмотрит никто. Главное, что высшее есть. Ну и по кабакам всегда можно пойти. Деньги там нормальные получают. Знай себе пой то, что народу нравится.

– Можно в консерваторию, – рискнул предложить я и тут же поморщился, услышав мамин смех. Жалящий и колючий. – Слава Розанов туда собирается.

– Консерваторию? Ну, не самый плохой вариант. Хоть музыкалка твоя окупится. Да и в переходе со скрипкой на хлеб с маслом всегда заработать можно. Даже такой бестолочи, как ты. Ладно. Решим потом. Уроки сделал?

– Да, мам.

– Неси, проверю.

Но был от дефолта и еще один плюс, который начисто перечеркивал все минусы. По крайней мере, для меня. Мама стала рассеянной и почти перестала обращать на меня внимание. Нет, регулярные избиения с формулировкой «если тебя не лупить, ты на шею сядешь и ножки свесишь» никуда не делись. Уменьшился мамин контроль, благодаря чему я смог проводить больше времени вне дома. Главное, чтобы уроки были сделаны и учителя не звонили домой из-за моих плохих оценок. Так что, когда мне звонил Славик и звал гулять, мама обычно была не против.

– Ярослав? – шумно дыша, спросил Розанов, когда я подошел к телефону.

– Ты знаешь, что здесь живем только мы с мамой, – вздохнул я. – И постоянно спрашиваешь одно и то же.

– Хочу убедиться, что это ты, – парировал он. – Какие планы на вечер?

– Планы поработать. В пьесе для скрипки меня смущает середина. Она будто проваливается.

– Значит, не занят, – резюмировал Славик. – Я зайду за тобой в шесть.

– Погоди, погоди. В смысле, зайдешь?

– В прямом. Максим пригласил нас на черную мессу. Дико пафосное название для их сборища, но он настоятельно советовал прийти.

– Я еще от прошлой не отошел, – хмыкнул я, вспомнив, как мама отхлестала меня шлангом.

– Понимаю. Но мероприятие намечается культурное. И пить тебя никто не заставляет. К тому же, думаю, тебе будет полезно послушать Максима. У него есть пара потрясающих идей насчет музыки, – упорствовал Славик. В отличие от меня, он быстро влился в компашку готов и частенько с ними пересекался.

– Ладно. Надо только у мамы отпроситься.

– Я зайду в шесть. Дресс-код черный, – ответил Розанов и в трубке послышались короткие гудки. В этом весь Славик. Но и к его чудачествам привыкаешь быстро. Как-никак, он мой друг. Единственный в моей жизни. А единственным не принято разбрасываться.

Мама с головой провалилась в очередной отчет и лишь махнула рукой, когда я сказал, что собираюсь пойти погулять. Она даже не поинтересовалась – куда и с кем. Только кивнула и вновь принялась щелкать кнопками калькулятора, считая налоги очередному клиенту. Вздохнув, я налил себе на кухне чай и отправился в комнату. Славик придет к шести, а значит, есть время поработать над пьесой. Странно, но написание музыки меня успокаивало. Исчезало время, исчезала боль, исчезал я. Оставалась только музыка, кривыми нотами струящаяся по нотному листу.

– Ты неделю в музыкалке не появлялся. Что случилось? – в лоб спросил Розанов, пока мы шли на троллейбусную остановку.

– К школе готовился. Ну, знаешь… – промямлил я. Синяки, оставленные шлангом, которые прятала водолазка, до сих пор не сошли. – Надо канцелярку купить, одежду, учебники некоторые.

– Ну, мне повезло, что родители заранее купили, – хмыкнул он, потерев кулачком нос. – Как знали, что в конце августа страна по миру пойдет. Ладно. А с консерваторией что? Мама твоя не против?

– Вроде нет. Но у нее семь пятниц на неделе, – вздохнул я, понимая, что мама запросто может передумать. – Говорит, что так хоть музыкалка окупится.

– Окупится. Точно тебе говорю. Там программа обучения другая. Масштабнее, сложнее.

– Маму волнует только финансовый вопрос.

– Как и многих. К счастью, музыка позволяет неплохо зарабатывать.

– Где? В кабаках? – усмехнулся я. Мама частенько рассказывала, сколько получают наемные музыканты, играющие в ресторанах. И порой, злясь, говорила, что это мое будущее. Я не спорил. Если музыка будет приносить деньги, то это просто прекрасно.

– В кабаках, к примеру, – кивнул Славик. – Максим меня с Колумбом познакомил. Знаешь такого?

– Нет, не знаю.

– Очень талантливый парень. Так вот он с друзьями частенько в ресторанах выступает. Рассказывал, что за одну новогоднюю ночь заработал столько, сколько за весь год с трудом выходило. Конечно, свои минусы есть. Играть нон-стопом шансон такое себе, но…

– Хочешь жить – умей вертеться, – перебил его я, использовав любимую мамину присказку.

– Точнее не скажешь, – снова почесал прыщавый нос Славик. – К чему я это… а! У Колумба студия своя есть, представляешь? С инструментами, с пультом, со всем необходимым. Максим обещал экскурсию устроить. Они с Колумбом вроде как друзья… А, черт!

Восклицание Розанова относилось к трем неприятным пацанам, сидящим на трубах недалеко от остановки. Одетые в одинаковые спортивные костюмы, с одинаковыми бритыми головами, они больше походили на братьев, но братьями вряд ли являлись. Просто гопота в нашем городе всегда одевалась одинаково. И казалось, что даже напяль на такого фрак и цилиндр, он все равно останется гопотой. Его выдадут глаза и повадки.

– Э, пацаны! – окликнул нас один из них. Высокий, подтянутый, с шрамом над верхней губой. – Сюда идите.

– Не, парни. Мы торопимся, – отмахнулся Славик и, повернувшись ко мне, шепнул. – Там троллейбус подходит. Надо успеть.

– Как двери откроются – беги, – кивнул я, понимая, куда он клонит. Вступать в стычку с гопниками ни ему, ни мне не хотелось. И если Славик не отличался внушительными внешними данными, то я попросту боялся любой драки. Ноги сразу начинали трястись, когда такие вот «парни со двора» останавливали на мне свой взгляд. – Если повезет, мы успеем заскочить, а они нет.

– Торопишься? Ты не попутал, чмо? – заржал второй. Малость опухший в талии, с неприятным лицом, испещренным глубокими шрамами от оспы. – А ну сюда чешите! Старшой зовет, значит, ноги в руки и бегом.

– На счет «три», – буркнул Славик.

– Три! – отрывисто крикнул я и бросился к спасительной остановке, как только двери троллейбуса открылись. Гопота ждать не стала. Они сразу поняли, что жертва пытается сбежать. Но мы все же были ближе к остановке, чем они, поэтому успели запрыгнуть в троллейбус и облегченно выдохнули, когда двери закрылись. Конечно, водила мог бы открыть двери для гопоты, но в тот день нам повезло. Троллейбус тронулся, а Славик, самодовольно улыбаясь, показал средний палец трем гопарям, один из которых от злости пинал скамейку на остановке.

– Выкусите, – хмыкнул Славик, опускаясь рядом со мной на сиденье. Отполированный десятком задниц кожзам недовольно заскрипел. Славик поерзал, устраиваясь поудобнее, и, повернувшись ко мне улыбнулся. – Закон джунглей в действии, Ярослав.

– Угу, – согласился я. – Кто быстрее, тот и жив. Зря ты им «фак» показал. Нам еще обратно ехать. Да и на районе нас выцепить могут.

– Не трясись ты так, – отмахнулся Розанов. – У них же мозг с орешек. Через пару часов забудут о произошедшем. Или других лохов найдут.

Я промолчал. Беспечности Славика, конечно, можно было бы позавидовать, но я все же был реалистом. Шпана подобного поведения не прощала и никогда не забывала.

Ехали мы недолго, примерно двадцать минут. «Черная месса», как пафосно обозвали свою тусовку готы, проходила на квартире у Макса на самой окраине Окурка, куда мы держали путь. Дома здесь были, как один, серыми, грязными и унылыми. В подъезде воняло мочой и подвальной сыростью, на подоконнике обнаружился пакет с засохшим клеем и вбитые в батарею одноразовые грязные шприцы. Стены до потолка были украшены особой «подъездной» росписью – ругательствами, пентаграммами, криво нарисованными логотипами рок-групп. На потолке чернели пятна от жженых спичек, и кто-то особо ловкий умудрился нарисовать на побелке углем огромный хуй. Между четвертым и пятым этажом, где жил Макс, ночевала в раскисшей картонной коробке трехцветная кошка. Она равнодушно проследила за нами желтыми глазами и, тяжело вздохнув, вновь опустила голову на лапы, витая в одних ей понятных, кошачьих мыслях.

– Все по классике панка, – заметил Славик. – Даже потолок обоссан.

– Угу. И кому-то насрали на коврик, – согласился я. Розанов улыбнулся и вдавил до упора пожелтевшую от времени кнопку звонка. За дверью, оббитой дерматином, тут же раздалась скрипучая трель, а еще через мгновение она распахнулась, и я увидел улыбающегося Макса.

– О, какие люди, – воскликнул он, крепко пожимая протянутые руки. – Заходите, заходите. Я уж думал, что вы не придете.

– Мужчина сказал, мужчина сделал, – важно заявил Славик, разуваясь в прихожей. – Ярослав, конечно, покривлялся, но тоже не устоял.

– Ты мертвого заебешь, – вздохнул я, скидывая ботинки и осматривая прихожую. Вполне себе обычную прихожую, заваленную чужой обувью, пахнущую потом и кожей.

– Дуйте на кухню. Я сейчас, – ответил Макс, указав рукой направление, после чего умчался в гостиную.

На кухне было многолюдно. Хватало, как знакомых лиц, вроде Насти Блодвен, Шакала, Васи и Андрея, так и незнакомых. На подоконнике и вовсе восседал худенький паренек в очках с бородкой клинышком. Он о чем-то увлеченно разговаривал с высокой девушкой в футболке с принтом альбома «Лакримозы», но, увидев Славика, расплылся в улыбке, как хозяин квартиры парой мгновений назад.

– О, Славик. Привет, – он протянул руку и Розанов пожал протянутую ладонь. В своей излюбленной манере. Очень быстро и дергано, после чего вытер свою руку об штанину.

– Знакомьтесь, – ответил Славик. – Мой друг Ярослав.

– Колумб, – представился паренек. Я на миг задумался, а сколько ему лет. Можно было бы дать и пятнадцать, и двадцать пять.

– А почему Колумб? – тихо спросил я и, сконфузившись, покраснел, услышав громкий смех остальных готов. Колумб улыбнулся, но ответила за него Блодвен.

– Первооткрыватель, потому что, – усмехнулась она. – Тот Колумб Америку открыл, а этот на качовое музло полгорода подсадил.

– Факт, – хрипло протянул Шакал. Чуть подумав, он почесал подбородок и добавил. – Меня он на The Exploited подсадил.

– А мне Fields of the Nephilim кассету подогнал, – кивнула Настя. – Ох, бля. Я б на этих ковбоев как залезла, так и не слезала бы вечность.

– Ну, не для всех же я первооткрывателем был, – смутился Колумб. Странно, но мне он сразу понравился. Было в нем что-то живое, теплое и искреннее. Как в Максе.

– Нет, конечно, – согласился Андрей. – Меня ты барабанами подкупил. Я как за установку сел, так пропал. А Колумб знай себе о парадидлах трещит, сбивках и двойной бочке. Как тут устоять?

– Никак, сладенький, – улыбнулась Настя. Повернувшись ко мне, она приподняла бровь и спросила. – А ты где пропадал? Пана Пиписевича терзал, мечтая обо мне?

– Да, дела были, – отмахнулся я и облегченно выдохнул, когда на кухню вошел Макс, неся в руках две бутылки вина.

– Налетай, – скомандовал он. – Фрейя у бабки из погреба умыкнула. А с приличными людьми не грех поделиться.

– Ну, тут не грех предложением воспользоваться, – кивнула Настя. – Это не винцо, а жидкая кровь.

К вину не притронулся только я. Все еще свежи были воспоминания о шланге и маминой тяжелой руке. К счастью, пить меня никто не заставлял. Вино было разлито по кружкам и стаканам и, не успел я моргнуть, как тут же было все выпито. Фрейя – очень толстая девчонка в черном балахоне In Extremo, довольно улыбалась и сама, не стесняясь, налегала на вино. И пусть я не пил, все же мне было в кои-то веки тепло и комфортно. Был правда один вопрос, который я решил задать Васе, сидящей рядом со мной на табурете. В этот раз Василиса решила отказаться от обтягивающих платьев и была одета в обычные черные джинсы с уймой цепей и заклепок, и простую черную футболку с длинными рукавами.

– Вась, можно вопрос? – тихо спросил я, пользуясь моментом, что все слушали Колумба, делившегося с народом новостями из мира тяжелой музыки.

– Ага, давай, – так же тихо ответила она.

– А почему «Черная месса»? Ну, сборище ваше так называется вроде. Мне Славик сказал.

– А, вон что, – улыбнулась она. – Так наши называют сходки для своих. Ты разве не заметил, что народа здесь, в сравнении с впиской у Слепого Пью, в разы меньше?

– Заметил.

– Не подумай, никаких ритуалов и жертвоприношений тут не будет. Разве что Настя кого-нибудь утащит в свободную комнату, – вздохнула Вася. – А Черная месса потому… Ну, типа абы кого сюда не зовут, а остальные сразу понимают, что мероприятие особое, закрытое. В нашей же компашке позеров много, а Макс таких на дух не переносит. Романтика смерти и все такое – это, конечно, хорошо, но многие с этим перебарщивают. Понимаешь?

– Частично.

– В общем, на Черные мессы зовут только близких. Бывает, что кто-то левый просачивается, но это редко и не у Макса точно. Тут только свои.

– Вроде понял.

– Хорошо, – снова улыбнулась она. – Так что не волнуйся и отдыхай. Если тебя позвали на Черную мессу, то считай, что ты свой теперь.

– Не совсем, – хрипло добавил Шакал, услышав наш разговор. Он поджал губы, затем глотнул вина и добавил. – Клятву крови принести надо. Чтоб точно своим стать.

– Какую клятву? – побледнел я.

– Крови, – буднично повторил он. – Берешь нож, в полночь режешь ладонь, сцеживаешь кровь в бокал. Потом в бокал добавляют вино и пускают по кругу. Так ты поделишься своей кровью с другими, соединишься, так сказать, и физически, и духовно…

– Не слушай этого ебанько, – встряла Настя, пихая хихикающего Шакала в плечо. – Такой хуйней только малолетки промышляют. Наслушаются своей попсы и давай по рукам лезвием рисовать и пиздостраданием заниматься.

– Но рано или поздно кровь всех повяжет, – усмехнулся он. Чем-то Шакал напоминал понурую, мокрую горгулью. Он и притягивал, и отталкивал от себя одновременно. – Кого-то только невзначай коснется, а кто-то в ней утонет.

– Так, хуйню не неси, – рявкнула Настя, вызвав всеобщий смех. Судя по всему, к чудачествам Шакала все давно привыкли. Да и он, не сдержавшись, махнул рукой и рассмеялся. Только мне вот смеяться не хотелось. Было в его последних словах что-то пугающее. Словно он правда знал что-то, чего еще не знал никто.

Эта тусовка готов очень сильно отличалась от той, что квартировала у Слепого Пью. Здесь никто не пил водку и не орал. Вместо этого велись тихие и вежливые разговоры, кто-то потягивал вино, кто-то коньяк. Чинно и благородно. В гостиной Андрей, Славик, Лаки и двое незнакомых мне девушек жарко обсуждали английскую поэзию девятнадцатого века. Колумб негромко играл на гитаре, а Макс пел – от акустических версий Лакримозы, до песен собственного сочинения. Шакал делал расклад на картах для Васи, а мы с Настей сидели рядом и внимательно за этим наблюдали.

– Валет пик под червовым тузом, – голос Шакала хриплый, обволакивающий. Длинные паучьи пальцы ловко тасуют засаленную колоду и снимают карты зеленой рубашкой вверх. – Душа, попавшая в плен своих страстей.

– Ну, Васька, свершилось, – хохотнула Настя, заставив подругу покраснеть. – Наконец-то карты тебе мужика показали. Главное, чтоб не карлик-кровопийца. Не люблю карликов. Нет среди них приличных людей. Федор Михалыча помнишь?

– Сложно его забыть, – вздрогнула Вася. Шакал методично перемешивал карты и на болтовню девчат внимания не обращал.

– А кто это? Ну, Федор Михалыч, – осторожно поинтересовался я. Настя тут же прижалась ко мне, как к родному, и ласково зашептала на ухо.

– Карлик. Самый настоящий. Жуткий, что пиздец. В Блевотне живет, частенько по панковским впискам гуляет, пару раз к нам забредал. Максимушка его по доброте душевной пустил, так потом выгонять пришлось. Перекинулся Федор Михалыч, водки перебрал паленой. Штанцы свои зеленые спустил, хуишку вытащил и давай за Васькой нашей бегать. Умолял, чтоб она его горемыке хоть один поцелуй подарила. Еле отбили.

– Вы его в кладовке заперли, – меланхолично ответил Шакал. – До утра. Где он ожидаемо обосрался и наблевал в коробку, в которой Пью старую обувку держал.

– Открываем кладовку утром, – мечтательно протянула Настя, – а он там голенький, как яичко без скорлупы, лежит. И говно повсюду на стенах. С блевотиной. Шедевр пост-панк импрессионизма, сладенький, во всей своей красе.

– Пью натурально хотел его на нож посадить, – вспомнил Шакал. – Орал, что в коробке были берцы бати его, который в них пол-Афгана истоптал. Еле успокоили.

– Ты, главное, скажи, – перебила его Настя. – Не карлик-то Ваське предначертан?

– Нет, не карлик, – мотнул головой гот, метнув в мою сторону задумчивый взгляд. – Темный кто-то. Поломанный весь.

– Ну, блядь. Толку от твоих карт, – фыркнула Настя, разбив возникшее напряжение. – Сменил бы ты колоду, родной. А то вечно какой-то хуевый фортель выкидывается.

– Не скажи, не скажи, – проворчал Шакал, шелестя картами. Он выложил еще две на стол и загадочно улыбнулся, ощерив желтые зубы. – Так, так. Червовая дама под тузом пик. Интересно…

– И что это значит? – полюбопытствовала Вася.

– Зеркало, – коротко ответил гот. – Две сути на развилке. Тяжелый выбор. Очень тяжелый.

– Понятнее нихуя не стало, – честно сказала Настя, заставив Васю улыбнуться.

– И не станет, – кивнул Шакал. – До одного определенного момента, который случится. Карты не врут, но и всей правды не скажут. Лишь туманный намек.

– Ну, чисто Альфред, – фыркнула Настя и пояснила. – Бывший мой. Холодос как-то открываю, а там пироженки моей нет. Сожрал, трупоед проклятый. Я к нему с вопросом, мол как так, золотко? А он в ответ мычит что-то невразумительное и туманное. Типа темные силы смутили, хуе-мое и все такое. За этот косяк я экзорцизм провела. Изгнала предателя лопатой из своей квартиры. В общем, не сложились у нас отношения. Туманные слишком были. Надеюсь, Васька, тебе повезет больше.

– Это уже зависит от нее, – усмехнулся Шакал, собирая карты. – Выбор предстоит сделать ей. И только ей.

– Прекрасно, – вздохнула Вася. – Так, надо выпить. Кто со мной?

– Все. Кроме нашего сладуси, язвенника и трезвенника, – пропела Настя, пихнув меня локтем в бок. Затем она ехидно нахмурилась и, оттянув пальцем воротник моей водолазки, впилась губами в шею. А потом испуганно отпрянула, когда меня затрясло от ужаса. – Яр, ты чо?

– Все нормально, – процедил я, тщетно стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Паническая атака случилась резко и неожиданно. На лбу выступил холодный пот, а перед глазами заплясали черные блошки. В мыслях снова мелькнуло лицо отца – синее, перекошенное от злости. И стальные пальцы, сдавливающие мою шею.

– Тише, тише, – поспешила успокоить меня Вася, взяв за руку. Я нервно улыбнулся, хапая ртом воздух. – Дыши спокойнее.

– Просто… просто… не люблю… когда трогают шею, – поспешил объясниться я. На миг мелькнул страх, что сейчас готы рассмеются, будут тыкать пальцами в шею веселья ради, но этого не случилось. Вася и Настя смотрели на меня с тревогой. А Шакал, как всегда, задумчиво смотрел поверх моей головы.

– Поломанный, – тихо, так, чтобы никто не услышал, обронил он. Но я услышал. – О, как. Интересно, интересно.

К счастью, приступ прошел так же быстро, как и начался. Я буквально сгорал от стыда и молча буравил взглядом пол, пока Настя не поставила на стол бокал с вином.

– Выпей, Яр, – в ее голосе была лишь серьезность. И я выпил. Всего глоток. Не задумываясь, что мама может учуять, не задумываясь, что это может принести новую боль. Просто выпил и ощутил, как меня понемногу отпускает. – Слушай, извини, а. Я не хотела…

– Все в порядке, – криво улыбнулся я. – Просто не люблю, когда трогают шею.

– Ты поэтому водолазку постоянно носишь?

– Ага. Она меня защищает.

– Пиздец неловко себя чувствую, – мотнула головой Настя. Правда она робко улыбнулась, когда я положил руку ей на плечо.

– Ты не знала. Все нормально.

– И давно у тебя так? – поинтересовался Шакал.

– Давно.

– Понятно. Объяснений мы, судя по всему, не дождемся.

– Захочет, расскажет сам. Не давите, – встряла Вася. Она покраснела, поняв, что по-прежнему держит меня за руку и, нервно рассмеявшись, разжала пальцы.

– Ну, теперь точно выпить надо. И заметочку поставить, что не стоит трогать Ярика, пока он сам не попросит, – помотала головой Настя. – Если его кондрат ебнет, я ж себя не прощу. Ну, пару годиков уж точно чувством вины помучаюсь.

– Что-то мне подсказывает, что для тебя – это вполне солидный срок, – пробормотал я и улыбнулся, услышав громкий смех в ответ.

Ближе к утру, в квартире остались только самые стойкие. Ну и я со Славиком. Правда Розанов постоянно клевал носом с непривычки. Не так часто он пил, и не так часто засиживался до утра в гостях, поэтому его состояние было вполне понятно. Впрочем, это не помешало Максу достать из шкафа еще одну бутылку коньяка и разлить ароматный алкоголь по бокалам. К коньяку притронулся только Андрей с Колумбом. Остальные тактично отказались, но Макса это не обидело. Коньяк был просто жестом вежливости.

– Можно смело сказать, что Черная месса прошла без эксцессов, – тонко улыбнулся он, пригубив коньяк.

– Угу. Потому что Философа не было, и карликов всяких, что в кладовках говном стены мажут, – зевнула Настя. Она коньяк не пила, зато поцеживала вино. – Не, вот вам крест. В нашем городе нормальные люди есть? Или только дегроды с ебанатами обитают?

– Самая нормальная у нас ты, – съязвил Андрей. И быть бы очередной ворчливой потасовке, да Макс не дал разгореться пожару, хлопнув ладонью по столу, чем попутно разбудил и Славика.

– Чего вы шумите? – поморщился он. – Про группу терли уже?

– Как раз собирались, – заверил его Макс и Розанов снова погрузился в дрему.

– О какой группе речь? – нахмурился я.

– Ты не в курсе, – Вася тоже не удержалась от зевка и, покраснев, рассмеялась. – Простите.

– Так о чем речь? – напомнил я, возвращая ее к разговору.

– О чем, о чем… – буркнула Настя. – Два малохольных банду собрать решили, а Колумб им по пьяни помочь обещался.

– Я был абсолютно трезв, – возмутился тот, катая коньяк по стенкам бокала.

– Угу. И поэтому ломился в спальню, думая, что там туалет. Горемыкой размахивал, ругался, что облегчиться не дают. Как Вика тебя еще терпит, а?

– Молча и с пониманием.

– В общем, на вписке у Колумба у нас со Славой идея появилась, – продолжил Макс. – Сидели мы, обсуждали выступление Сильверов…

– Поливали говном, для несведущих, – пояснила Вася и, переглянувшись с Настей, прыснула со смеху.

– Одно другому не мешает, – подал голос Славик, пусть и пришлось напрячь слух, чтобы понять его бормотание.

– Ладно, темнить не буду, перейду к делу. Слава рассказал, как ты помогал ему пьесы для фортепиано писать. И показал. В плане музыки у вас тут конкурентов нет, – кивнул Макс. – Многие самоучки, ну, кроме Васьки. А Колумб своей темой занят. Пытались мы в музыку, да особо не вышло ничего. Тут талант нужен. Как у вас.

– Если с музыкой понятно, то стихи – это мимо. Слава только и может срифмовать, разве что попу и жопу, – вздохнул я. Макс заговорщицки переглянулся с Настей и кивнул.

– Стихи – не ваша тема. А моя и Блодвен. Их столько, что на пару десятков альбомов наберется. Теперь идем дальше. Вася у нас отлично играет на гитаре. Любое соло, аля Блэкмор, для нее не проблема.

– Скажешь тоже, – покраснела Василиса и, улыбнувшись, мотнула головой. Макса это не смутило, и он продолжил.

– Где надо гитару второй поддержать, там я могу. Знаний хватит. Так, дальше… Андрюха – барабанщик. Правда больше по дэту угорает.

– Мне без разницы. Любая практика – хорошо, – пожал тот плечами. – И в готике можно красивые сбивки делать. Вон, возьми Shape of Despair.

– Это фьюнерал, а не готика, – проворчал Славик, даже не соизволив открыть глаза и заставив всех рассмеяться.

– Не суть. Ядро у них то же, что и в готике, – мотнул головой Андрей. – Короче, я впишусь. Мне играть надо. А готику там, или панк, до пизды вообще.

– Слава возьмет на себя клавишные, а ты, если согласишься, – уточнил Макс. – Бас-гитару. Половина успеха любой группы – это ритм-секция. Сам знаешь. У Silver Queen с этим явные проблемы.

– Бездари, – откликнулся Розанов. – Ленивые дилетанты.

– Вы хотите играть готику? Ну, готик-рок? – спросил я.

– Готик-рок, готик-метал, дарквейв – без разницы. Как пойдет. Важнее душа, которую мы будем вкладывать в музыку. Музыка может быть красивой, качественной, технически грамотной, но бездушной. Заточенной под деньги, популярность и так далее. А я считаю, что это можно совместить. Можно создавать красивую и качественную музыку с душой, которой нет в остальных группах.

– Нужно, – добавил Славик, продолжая клевать носом. – Я уже согласился. Максим посмотрел мои наброски, а я посмотрел его стихи. Это потрясающе…

– Ты сколько выпил? – усмехнулся Андрей.

– Много, – вздохнул Розанов, смерив его долгим, тяжелым взглядом. – Я буду раскаиваться в этом, но сейчас мне похер. Волков, если ты не соглашишся… я эт… обижусь. Ты моя… мой… половинка.

– Началось, – снова вздохнул я. Да, пьяный Розанов – это нечто, чего я еще не видывал.

– Началось?! – вскинулся он. – Не глупости это. Правда это. Я ж этот… как его…

– Каличный, – подсказала Настя. – Ебанько.

– Ебанько. Я красиво пишу, а ты вот душу умеешь туда ввернуть. Как та пьеса для фортепиано и скрипки… ик… ре-минор. Сразу все ожило, а ты всего-то кусочек себя добавил. В тебе боль есть, Ярослав. В тебе жизнь есть. А не механика, блядь. Как у меня.

– Ля как стелет, каличный соловушка, – усмехнулась Настя. – Может, почаще его вином Фрейиным поить надо?

– Не надо, – позеленел неожиданно Славик. – Хватит с меня вин ваших.

– Ну, что скажешь? Слава говорил, что вы вместе с панками когда-то играли, – спросил Макс. – Мы – не панки. Все серьезно. Музыка посредственности не терпит. Вкладываться надо с душой.

– Можно попробовать, – чуть подумав, ответил я.

– Отлично, – просиял Макс, хлопнув меня по плечу. Правда тут же извинился. – Прости. Эмоции.

– Все в порядке, – криво улыбнулся я.

– Тогда нам название нужно, да? Раз мы группа теперь, – спросила Вася.

– Не гони коней, сестренка, – мотнул головой Андрей. – Сначала надо репточку найти, сыграться, понять, кто, что и как, а потом название придумывать. И вообще, солнце уже встало. По домам пора, нечисть. Засиделись мы. Ночь кончилась.

– Nox nondum finita est (ночь еще не закончилась), – пьяно протянул Славик, цитируя античных философов. – Nox Aeterna! (ночь вечна).

После этих слов он позеленел еще сильнее, затем отвернулся к стене и выблевал все, что выпил и съел на Черной Мессе. Ответом на этот, без сомнений, панковский перформанс был дружный смех всех присутствующих. Только Славику было не до смеха.

Глава четвертая. Поломанные.

Если я поначалу думал, что создание группы – процесс небыстрый, то очень скоро понял, что очень сильно ошибался. А виной всему два человека. Макс и Слава. Эти два термоядерных источника вечной энергии за дело взялись почти сразу и с размахом, словно от создания группы зависела их дальнейшая жизнь. И если я поначалу с головой погрузился в школу, то Розанов сразу после уроков мчался в Окурок к Максу, где пропадал до следующего утра. Порой они оба тусовались у Колумба, ну а нас, то есть меня, Васю и Андрея, пока в дела не посвящали. Все изменилось двадцать девятого сентября, когда каждому из нас позвонил Славик и сказал, что планируется встреча в одном окурковском доме культуры, где находилась репточка и по совместительству студия Колумба.

Старое совковое здание, густо расписанное граффити и ругательствами, оказалось самым обычным. В его стенах находилась куча кружков самодеятельности – от бальных танцев и бокса, до фотостудий и даже спортзала с самодельными тренажерами. Я приехал к дому культуры рано утром, как и просил Славик. К счастью, мама была на работе, поэтому врать мне не пришлось.

Репточка тоже была вполне себе обычной. Усилки, пульты, отдельная комната для записи вокала, стойки с инструментами, барабанная установка, стоящая в уголке на пыльном ковре и щербатые стены, частично закрытые плакатами из музыкальных журналов. Рядом с одной из стен стоял продавленный зеленый диван, на котором с комфортом расположились Макс и Славик. Перед ними на столике лежали какие-то бумажки, вырезки из тех же музыкальных журналов и фотографии. Вид пацаны имели утомленный, но довольный.

– Привет, – коротко поздоровался я, подходя к ним и пожимая протянутые руки.

– Привет, – синхронно ответили они и рассмеялись. Макс кашлянул и добавил. – Падай, где удобней.

– Ага, – кивнул я, занимая стул рядом со стойками. Дверь в студию открылась и показались Вася с Андреем.

– Чья была идея собраться ранним утром в субботу? – поинтересовался последний вместо приветствия.

– Моя, – честно ответил Макс. – Работать надо начинать на свежую и холодную голову.

– Судя по вашим лицам, ночевали вы тут же, да? – спросила Вася.

– Надо было много обсудить и обдумать, – зевнул Славик. – Зато беседа получилась очень продуктивной.

– Уж надеюсь, – проворчал Андрей. – Чо, курить тут можно?

– Колумб разрешил, – кивнул Макс. Он вытащил из кармана пачку сигарет и положил ее на столик. Андрея упрашивать не пришлось. Чиркнув зажигалкой, он закурил и блаженно выпустил дым к потолку. – Короче, переходим к делу.

– Что, вот так сразу? – усмехнулась Вася. – Даже кофе не предложите?

– Кофе у Колумба если и есть, то он его где-то прячет, – пожаловался Розанов. – Пришлось пить невкусный чай и пиво. Пива в холодильнике кстати много.

– Ну, это же Колумб, – пожал плечами Андрей. – Хуль вы ожидали? Разносолов и коньячку?

– Так, не отвлекаемся, – постучал пальцами по столику Макс. – Нам много о чем поговорить надо.

– Так вы не слились с той темы про группу? – удивилась Вася. – Я думала, что просто пьяный треп.

– Все куда серьезнее, – загадочно улыбнулся Славик, теребя краешек своей футболки.

– Ну, тогда поехали, – кивнул Макс, поднимаясь с дивана. Он прошелся по студии, зачем-то потрогал пальцем тарелку на ударной установке и, хмыкнув, развернулся к нам. – Для начала. Я перетер с Колумбом, поэтому эта студия теперь будет частично в нашем распоряжении. Вторник, четверг и субботу. Остальные дни тут зависает Колумб. Ему все ж работать надо, сами понимаете…

– Значит, все? – улыбнулся Андрей. – Мутим свою группу?

– Уже замутили, – поправил его Славик. – Мы с Максимом многое обсудили и решили, что техническими делами группы будем заниматься именно мы. Если вы не против, конечно.

– А что входит в «технические дела»? – спросил я.

– Почти все, не относящееся к творчеству. Стиль, имидж, реклама, концерты и так далее. Об этом еще поговорим.

– Типа, группа ваша, а мы так… наемники? – рассмеялся Андрей. Вася, чуть подумав, согласно кивнула.

– Нет, вы не наемники. Вы часть группы. Важная и неотъемлемая, – поправил его Макс. – А одним из критериев успеха великих групп всегда был правильный менеджмент.

– Если кто-то из вас предоставит аргумент, что он лучше на той или иной позиции, мы обязательно это рассмотрим, – добавил Славик.

– Ты, блядь, зануда, Розанов, – фыркнул Андрей. – Ладно. Если вам в кайф этим заниматься, я не против. Хуярьте, только в путь.

– Второй вопрос на повестке. Творческий, – кивнув, продолжил Макс. – Думаю, все согласятся, что в музыке лучше всех шарят Слава и Ярик. Поэтому предлагаю, чтобы именно они отвечали за написание музыки в нашем коллективе. Конечно, каждый участник будет вовлечен в процесс и его идеи будут учтены.

– То есть, если я захочу вставить какую-нибудь охуенную сбивку или полноценную партию, то без проблем? – уточнил Андрей.

– Если это будет гармонировать со всем остальным, то да, – согласился Славик. – В музыке важно, чтобы даже хаос был в гармонии с мелодией.

– Ладно, ладно. Я так… уточнить просто, – сдался Андрей.

– Яр, а ты не против? – спросила Вася, повернувшись ко мне. – Ну, музыку писать.

– Нет, не против. Это же обсуждалось уже, если не путаю, – вздохнул я. – Розанов с меня так просто не слезет. Проще согласиться.

– Тогда с этой частью вопрос закрываем, – обрадованно хлопнул в ладоши Макс. – И идем дальше. Мы думали начать с каверов…

– Хуйня! – резко перебил его Андрей. – Я каверов на всю жизнь наигрался. Это не творчество, а паразитизм.

– Согласна, – чуть подумав, ответила Вася. – Чем мы тогда от Сильверов отличаться будем? Их программа целиком из каверов состоит.

– Договорить дайте, – протянул Макс и продолжил, когда остальные замолчали. – Думали начать с каверов, но решили отказаться от этого по уже высказанным вами причинам. Если уж и делать что-то, то надо делать свое. Уникальное. Настоящее. Честное. А кавер какой-нибудь бонусом добавить, если сильно захочется. Поэтому я решил подтянуть к этому делу Блодвен.

– Ха! – рассмеялся Андрей. – Типа Настька будет у нас поэтом?

– Типа да, – Макс пошуршал листками на столе и, выудив один, протянул его Андрею. – На, почитай.

– Чо это? – нахмурился тот, после чего вздохнул и ехидно посмотрел на Макса. – Ее стихи?

– Ага. У Славы уже есть идеи насчет вступления. Средний темп, слегка дисторшированный, отстраненный вокал, приглушенные гитары, сэмплы и синтезатор.

– Ну, допустим, – протянул Андрей, передавая листок Васе. Та прочитала написанное и улыбнулась.

– Любовь, смерть, предательство. Пышные метафоры, – ответила она. – «Гроб, гроб, кладбище, пидор». Только «пидор», наверное, стоит убрать. Убивает всю атмосферу.

– Блодвен это стихотворение после разрыва с Альфредом написала. На эмоциях была, – улыбнулся Макс, собирая в небольшую стопочку другие листы бумаги. – Поправим. Не критично. Здесь еще стихи. Преимущественно мои, конечно. Но Блодвен обещалась над ними поработать.

– Ну, я со стихами не дружу, так что на ваше усмотрение, – поднял руки Андрей.

– Аналогично, – добавил я.

– А если я… ну… – замялась Вася. – Попробую что-то написать, можно?

– Нужно, – кивнул Макс. – Я хочу максимум вовлеченности от каждого. Наш проект должен выделяться на музыкальной сцене. Достойных отечественных коллективов в готике я не знаю.

– Ну, да, – согласился Славик. – У наших только дум хороший получается. А темная романтика страдает.

– Факт, – ответил Макс.

– Ладно, а имя-то коллективу нашему придумали? – спросил Андрей. Макс переглянулся со Славиком, который неожиданно покраснел.

– В целом, да. Оно само родилось и, как мне кажется, идеально подойдет и нам, и нашему творчеству.

– Так, и что придумали?

– Nox Aeterna, – сдавленно ответил Славик и вжал голову в плечи, услышав громкий хохот. Все же последняя Черная месса еще не стерлась из памяти. Да и вряд ли сотрется.

– А мне нравится, – улыбнулась Вася. – «Ночь вечна». Поэтично звучит.

– Ну, с оригиналом не сравнится, – проворчал я, спровоцировав очередной взрыв смеха. Причем смеялся даже Славик. – Я не против.

– Блодвен обещалась над логотипом поработать, – добавил Макс. – Для Silver Queen и Rise Up логотипы она рисовала. Так, еще момент… Колумб разрешил нам пользоваться своей студией. Это значит, что все инструменты тоже в нашем распоряжении.

– Кухня хороша, – кивнул в сторону ударных Андрей. – Две бочки. Солидно.

– Неудивительно. Колумб здесь записывает все – от готики до дэта.

– Так, а по ролям что? – спросила Вася. – На записи, допустим, я смогу и ритм держать, и соляки пилить, если понадобится. А на лайве?

– По ходу дела разберемся, – усмехнулся Макс. – На крайняк, ритм на себя возьму. Либо сессионного подцепим.

– Всегда можно синтезатор использовать, – буркнул Славик, осматривая колумбовский аппарат, которым не побрезговали бы и профессиональные музыканты.

– Не. Если какой-то инструмент звучит, он должен звучать и вживую. Так… в итоге у нас получается следующее. На Андрюхе ударные, Яр на басу, Вася берет гитару, Слава на клавишных, а мне остается вокал.

– А скрипка? – спросила Вася, заставив меня покраснеть от смущения. – Ярик же на скрипке еще играет. Прикинь, как круто будет с живой скрипкой?

– Подумаем, как это использовать, но идея мне нравится, – широко улыбнулся Макс. – Вот, пошла жара! Втягиваемся, работаем.

– Звучит складно. Но нам еще предстоит сыграться, – охладил я ребят. Впрочем, восторг от предстоящей работы уже захлестнул их. Даже у Андрея с лица пропала скептичная ухмылка, когда он уселся за ударную установку.

Для начала Андрей немного размялся на основных рудиментах, затем подключил сначала одну бочку, затем вторую. Он с головой погрузился в свою партию и еле заметно шевелил губами, отсчитывая доли. Макс довольно улыбался, кивая головой, а Славик принялся загибать пальцы и забавно щурился, пытаясь отследить, куда дальше поскачет рисунок.

– Прекрасный инструмент, – улыбнулся Андрей, отложив палочки. – Как под меня делали.

– В третьем акте у тебя темп сбился, – сообщил ему Славик.

– Отъебись! – коротко ответил Андрей и показал смущенному Розанову средний палец. – Разминка на то и разминка, чтобы ошибаться. Даже такой задрот, как ты, должен это понимать.

– Ничего не могу с собой поделать, – вздохнул Розанов. – Это профессиональное.

– Ага. Ты главное старый панк не слушай. Охуеешь, как там легенды лажали на записях. Сердечко не выдержит.

– Твоя правда, – согласился я, переключив внимание Андрея на себя.

– Ну а ты, басист, – хохотнул он. – Хватай весло и давай со мной. Начни, а я подхвачу.

– Ладно, – вздохнул я. Затем, чуть подумав, взял со стойки старенький Фендер и подключил его к комбику. Гитара оказалась расстроенной, но, к счастью, у Колумба был в наличии тюнер и через пару минут гитару удалось привести в божеский вид.

Начал я с простой гаммы, которой привык разминаться. Андрей быстро ухватил последовательность и включился в игру. На миг мне захотелось уязвить его, а еще показать остальным, что играть я могу куда лучше. Так простенькая гамма неожиданно перешла в сложный блюз. Андрей молниеносно отреагировал на смену рисунка, чего я никак не ожидал. Блюз сменила классика, а потом случился резкий переход в джазовый бубнеж, который Славик попросту не переваривал, называя его кашей, а не музыкой. Но Андрея и это не смутило. Он сбился всего пару раз и то в начале.

– Гондон ты, – усмехнулся он, утирая пот. Но сказал это без злобы. Наоборот, в ругани было и одобрение. – Думал, я скачки твои не замечу?

– Да, – честно ответил я. – Но ты заметил.

– Ну, по крайней мере ты заставил меня проснуться.

– И попотеть, – улыбнулась Вася.

– Все хорошо, прекрасная маркиза. Чем сложнее партия, тем лучше, – согласился он и, подойдя ко мне, хлопнул ладонью по плечу. – Молодца. Порадовал.

– Всегда пожалуйста, – хмыкнул я. Андрей кивнул и, подойдя к холодильнику, вытащил оттуда пару бутылок пива.

– За такое не грех выпить, а?

– Не, я пас.

– Как знаешь. А я выпью, – с громким «чпок» пробка отлетела в сторону, и Андрей жадно присосался к бутылке. Выпив половину, он довольно крякнул и, улыбнувшись, опустился на диван. – Самое то после хорошей практики. Кстати, господа. И дама, конечно. Идейка тут появилась.

– Какая? – тут же спросил Макс.

– Да песню вспомнил, которую ты частенько на гитаре лабаешь. Ну, ту, французскую.

– «Сплин» Бодлера, – подумав, кивнул Макс. – Так, и что с ней?

– А чего бы нам с нее не начать?

– Хм, хорошая идея, – согласилась Вася. – Мы же делали уже на нее аранжировку. Под акустику правда, но развить идею будет проще, чем с нуля писать.

– Что скажешь? – спросил у Славика Макс. Розанов помял нижнюю губу указательным пальцем, что говорило о высокой степени задумчивости, и кивнул в сторону стойки с гитарами.

– Сыграй мелодию.

– Давай я, – предложила Вася, беря в руки акустику. Проверив строй, она дождалась кивка Макса и начала играть. Сыграла она ровно до середины, пока Славик не поднял руку. – Ну, как?

– Есть пара мыслей, – проворчал Славик. Он занял место за пианино и попросил Васю сыграть вступление еще раз, после чего добавил клавишный перебор к мягкому и меланхоличному шелесту гитары и разочаровано мотнул головой. – Нет, не то.

– Нужно постепенно наращивать темп и добавлять другие инструменты, – предложил я. – Смотри, сначала адажио…

– Хуяжио. Давай по-русски, – ругнулся Андрей.

– Как скажешь. Итак, сначала адажио… спокойно, мягко, нежно. Потом добавляется вокал. Следом гитару подчеркивают ударные, но тоже спокойно и мягко, не разрушая ритм. Включается бас…

– И с середины переход в аллегро! – перебил меня Славик. – Шикарно!

– Суть ты уловил, – кивнул я. – Василис, можешь еще раз сыграть вступление… Хотя, давай сразу вторую часть.

– Нет, нет. Мне надо записать и подумать над рисунком песни, – мотнул головой Славик. – Спасибо, Ярослав, дальше я сам.

– Ну, что и требовалось, – усмехнулся я, разведя руки в стороны. Славик тут же покраснел, когда остальные рассмеялись.

Хотелось бы сказать, что первая песня далась нам легко и непринужденно. Так было сперва, на словах. А потом в дело включился перфекционизм Розанова, который корпел над нотами, стараясь найти золотую середину, которая устроит его изменчивое «я». Результатом Славик всегда делился только со мной, порой выгонял Андрея с ударной установки и садился за нее сам, чтобы найти именно тот звук, что был ему нужен. Поначалу это приводило к конфликтам, а в один из дней и вовсе привело к разбитому носу. Виной всему слова Розанова в адрес Андрея, когда он обозвал барабанщика тупорылой бестолочью, неспособной понять гениальность придуманного Славиком ритмического рисунка. Андрей такое терпеть не стал, отложил палочки в сторону и от души врезал талантливому мультиинструменталисту по роже. Макса в тот день в студии не было, поэтому конфликт пришлось гасить мне, Насте Блодвен и Васе. Удалось это сделать с превеликим трудом.

– Ты хуй и хам, – заявил Розанов, прижимая к носу платок, смоченный в холодной воде.

– Думаешь, это все?! Я тебе сейчас по серьезке пизды дам, – огрызнулся Андрей.

– Потому что таланта в тебе ноль целых и одна седьмая, – парировал Славик.

– Ну, если так, то садись за установку и сам играй.

– Я не могу. Я клавишник.

– Тогда ебальник завали…

– Заткнулись, нахуй! – рявкнула Настя, заставив ребят вжать головы в плечи. – Ишь, блядь, распизделись. Этот калич нормально с людьми говорить не может. Этот беса врубает и кулаками машет, двор и музыкалку перепутав. Андрюшенька, друг мой ситный, ты же понимаешь, что ладошкой махнешь и Слава в кому впадет? Лет на десять. Слава, отрада моя синеокая. Ты бы слова выбирал потщательнее, а? Андрей у нас – дитя улиц, блатным братцем воспитанный. В их среде за такие слова жопы с треском разрывают, а потом в могилку в закрытом ящике кладут.

– Грубо, но доходчиво, – улыбнулась Вася. Андрей и Слава, насупившись, побуравили друг друга злыми взглядами, после чего Славик вздохнул и первым протянул ладонь.

– Перегнул. Виноват, – коротко буркнул он. Андрей мотнул головой, но протянутую руку все-таки пожал.

– Забыли. Пойду на улицу. Свежим воздухом подышу.

– У него правда блатной брат? – поинтересовался я, когда Андрей ушел на перекур вместе с Васей.

– Самый что ни на есть настоящий, – кивнула Настя. – Двоюродный правда, но кому какая разница. Никита Васильев. Тихий погоняло.

– Почему Тихий?

– А потому что за словом в карман не лезет. У него там, в кармане, перо лежит. Ну, будет интересно, Андрюху попытай. Он тебе о братце много интересного расскажет.

Пусть мне было дико любопытно, лезть в душу к Андрею я не собирался. Но Настя сама подняла эту тему, когда мы шли вечером к остановке, чтобы разъехаться с Окурка по домам. Славик уехал раньше, так что шли мы по темным улицам вчетвером и, чтобы хоть как-то скрасить дорогу, Настя попросила Андрея рассказать о брате.

– Да чо там рассказывать. Пацан он приличный, на Речке его уважают, – ответил Андрей, закуривая сигарету. – То, что оступился по молодости, ну, с каждым такое случиться может. Сейчас Некит под Толиком-спортсменом гоняет. В его бригаде. Толик так-то тоже молодой, недавно центровым стал. Ну и подтянул тех, с кем по босоте бегал. Они ж с Некитом в одну секцию бокса гоняли по пиздюкам. А тут Некит на малолетку залетел. С бабки одной серьги содрал, да наследил знатно. Но там родаки подмазали следствие, в общем выпустили его через годик. Помыкался он, да к Толику под крыло и нырнул, когда тот позвал. Сейчас с уважаемыми людьми на постоянке трется, да и пацаны о нем только хорошее говорят.

– Ну, чисто американская мечта, – рассмеялась Настя. Андрей тоже улыбнулся. – История не нова. Каждый третий в нашем городе под чьим-нибудь крылом так трется, а потом в лесополосе всплывает. По весне, когда снежок растает.

– Иди в жопу, Брылева, – хмыкнул Андрей. – Некит – пацан осторожный. В блудняк лишний раз не лезет.

– Ну, все они такие осторожные, Андрюш. Да финал у всех очевиден. О, смотри, Ярик рот чот открывает и закрывает. Поди вопрос парнишку мучает, – кивнула в мою сторону Настя. Я покраснел и глуповато улыбнулся, но Андрей поддел меня плечом и, выпустив в воздух колечко из дыма, кивнул. Мол, спрашивай, отвечу.

– А как тебя к неформалам тогда занесло? – тихо спросил я. – Мы же для таких, как твой брат, мясо обычное.

– Да, как сказать, – почесал затылок Андрей. – Не тянет меня в блатной мир, если честно. Видел я друзей Некитовых, разговоры их слышал. Стелят гладко, а по глазам видно, что пиздят. Есть, конечно, среди них приличные. Некит, к примеру. Или Толик. Но их мало. Остальные по беспределу живут. Понятиями прикрываются. Не мое, в общем. Хотя, кто знает, может и я по кривой бы пошел, как Некит, если б не Макс. Дискач был как-то в центре, ну, на набережной, как обычно. Я туда с девчонкой поперся, потанцевать, пиво попить, отдохнуть культурно. А тут босота окурковская до меня доебаться решила. Они, суки, глаза залили и при девчонке моей на меня гнать начали. Мол, кто такой, кого знаешь, под кем ходишь. Слово за слово, я одному по ебалу двоечкой прописал, а остальные меня тут же на землю повалили и давай ногами хуярить. Недельку потом кровью ссал. А тут, раз… и прекратили. Слышу только, что вой стоит. Глаза приоткрываю, а там пацан в черном дрыном машет. Ну, доской, короче. А второй его прикрывает. Страшный, что пиздец, в цилиндре еще. Один гопарь на земле валяется, остальные пятятся, а пацан наседает и орет, что не по-джентльменски до пацана с девчонкой доебываться на дискаче. Босота, короче, смутилась и деру дала. Меня с земли подняли, отряхнули и пузырь болеутоляющего в руки сунули. Короче, в тот вечер я с Максом и Шакалом и познакомился.

– А девчонка чо? – усмехнулась Настя.

– Да, ничо, – пожал плечами Андрей. – Домой проводили, испугалась она сильно. Ну а я с пацанами на радостях наебенился в говно. Это сейчас нефоры преимущественно ссыкло, Макс другой. Как и Шакал. Этим и подкупили.

– Прекрасная история, – съязвила Настя. – Теперь, Яр, ты понимаешь, как готами становятся.

– Куда там, – рассмеялся Андрей. – Мы ж не сразу скорешились. Пересекались потом пару раз в других компашках. Я по панку угорать начал, на одной тусовке с Черепахой познакомился, он меня и зазвал к себе. Там я Макса опять увидел. Ну и зацепились языками, выпили, как полагается. Так и началось общение. А готика… ну, тот же панк. Разве что поцивильнее, да бабы не блевотиной и ссаками воняют, а вином и духами. Так, ладно. Чо мы, в четверг собираемся?

– Ага, – кивнула Вася. – Надеюсь, Слава доделает аранжировку. А то вы друг друга точно поубиваете.

– Творческие споры, – улыбнулся Андрей. – Макс бы не допустил, чтобы до драки дело дошло.

– Не все ж Максу вам сопли подтирать. Приучайтесь быть самостоятельными, – важно заявила Настя. – Так, погодите. С четвергом понятно, вы собираетесь. А суббота?

– А что с субботой? – нахмурился я. – Тридцать первое октября. Конец осени.

– Самайн, – загадочно улыбнулся Андрей. – А мы всегда празднуем Самайн. Макс не говорил разве?

– Как-то умолчал.

– Значит, еще скажет, – кивнула Настя. – Традиции – эт святое.

– Как и затащить какого-нибудь гота в свою палатку, а, Блодвен?

– Не без этого, сладкий, – ощерила ровные белые зубки Настя. Я удивленно переводил взгляд то на нее, то на Андрея, не понимая, о чем вообще речь. К счастью, все прояснила Вася.

– Это Шакал придумал. Два года назад, когда ни меня, ни Насти в тусовке не было. Они своей компашкой в лес едут, костры жгут, древних богов восхваляют, – ответила она.

– И бухают, как черти, – добавила Настя.

– Одно другому не мешает, – согласился Андрей. – Короче, считай, что это просто выезд на природу, но со своими заскоками. Поедешь?

– Если других дел не будет, – вздохнул я. Под делами подразумевалась мама и то, разрешит ли она мне поехать с ночевкой в лес. Но говорить друзьям об этом я не стал. Что-то подсказывало мне, что традиционной порцией насмешек все не ограничится.

– О, роднуля, – пропела Настя. – Без тебя эти два дегрода точно друг друга поубивают. А ну как закусятся на тему музыки и все, и пиздец.

– Это правда не от меня зависит, – тихо ответил я, машинально поправляя воротник водолазки. Вася внимательно на меня посмотрела и ее бледные щеки тронул стыдливый румянец. На миг мне показалось, что она видит меня насквозь. И знает, о чем я умолчал.

– Расслабься, – вздохнул Андрей. – Силком никого не тащат. Не можешь? Значит, есть причины. О, мой трамвай.

– Я на автобус, – махнула нам рукой Настя. Вася, попрощавшись, тоже пошла с ней.

Естественно, в четверг Макс пригласил и меня, и Славика на празднование Самайна. Ожидалось не так много народу, так как тусовка была все же для своих, но я пока взял паузу. Надо было поговорить с мамой, а она с ночевками отпускала меня куда-то крайне неохотно. Если только не приглашала к себе Гошу. Тогда ей становилось на меня глубоко похуй. Ей и так было похуй, но в этот момент особенно.

Помимо приглашения на Самайн, случилось еще одно знаковое событие. Славик наконец-то привел нашу первую песню в божеский вид. Он заявился в студию к обеду, взъерошенный сильнее обычного и молча раздал каждому его партии. С минуту он нервно покусывал ногти, а потом смущенно порозовел и облегченно выдохнул, услышав то, чего так сильно ждал. Одобрение.

– Все ж стоило тебе в морду дать. Глянь какую красоту сотворил, – буркнул Андрей, отбивая ладошкой ритм новой песни.

– Думаю, звучать будет необычно, – согласилась Вася. Она взяла в руки гитару и, не мешкая, принялась играть. Изредка она останавливалась, смотрела в ноты и возвращалась к исполнению. – Начало в стиле неоклассики?

– Да, – кивнул Славик. – Ярослав предложил добавить осенней меланхолии.

– Отлично получилось, – улыбнулся Макс, заставив меня смутиться. – Начало похоже на Sopor Aeternus. Слышали? Шакал по ним фанатеет. Говорит, что это настоящая музыка смерти. Прочит великое будущее.

– Ну, пусть нам тоже напророчит, бабай майонезный, – фыркнула Настя. Она подперла кулачком голову и внимательно слушала, как играет Вася. – Ну, красота. На Ваську можно вечность смотреть, залюбуешься, как играет.

– Ну, тебя, – тихо рассмеялась та. – Но мелодия и правда красивая.

– После вступления и пары куплетов идет эмоциональный отрезок. Я вдохновлялся классической немецкой готикой.

– Скорее, что-то типа темного кабаре, – кивнул Макс. – Но мне нравится. Ну, что? Прогоним свои партии и попробуем сыграть?

– А, давай. Чего языками лишний раз трепать. Поглядим, как все это дело звучит, – согласился Андрей.

– Василиса, – встрял Славик. – Во второй половине подключается электрогитара, не забудь.

– Да, да, – пробормотала та. – Сейчас педаль найду.

– Тогда я играю вступление? – уточнил Макс и, получив в ответ дерганный кивок, снова улыбнулся. – Поехали.

Странным было то чувство. Играть свою первую песню. Песню, в создании которой ты принимал непосредственное участие. С аранжировкой Славик постарался на славу, как бы комично это ни звучало, и малоизвестное стихотворение Шарля Бодлера вдруг обрело новую жизнь. Теперь в виде полноценной песни.

Первым начал Макс. Мягко коснувшись струн, он проиграл вступление и запел. Запел не так, как тогда, на квартире Слепого Пью. Запел по-другому. Мягко, отстраненно, меланхолично. Все, как и задумывал Славик. После второго куплета подключились бас и ударные. С Андрея словно ветром сдуло все веселье, и он сосредоточенно отбивал ритм, а я наслаждался глубокой вибрацией бас-гитары, отдающейся внутри груди. Славик стоял посреди студии, как настоящий дирижер, напряженно вслушиваясь в каждую ноту. Клавиш в этой песне не было, и я понял, почему, но гораздо позже. Для первой песни был нужен первый слушатель. Кому быть первым слушателем, как не композитору? И Славик со всей ответственностью подошел к этому делу, попутно продолжая уничтожать зубами свои ногти. Иначе он не мог, и с этим все смирялись. Рано или поздно.

– Охуительно, – прошептала Настя, когда мы закончили. Она промокнула черным платком глаза и повторила. – Бля буду, охуительно.

– Спасибо, – пробормотал Славик, нахмурив густые брови. Он повернулся к Василисе и добавил. – В третьей части гитара звучит ярче. Не глуши струны.

– Хорошо, – кивнула Вася. – Почерк твой не разобрала.

– По остальному. К басу вопросов нет. Ударные в начале чуть мягче, думаю. К вокалу тоже вопросов нет.

– Благодарствую, товарищ композитор, – съязвил Андрей.

– Я хочу, чтобы все было прекрасно, – словно оправдываясь, буркнул Славик. – И вокал, и музыка.

– Все хотят, – в голосе Макса прорезался металл. – Если надо, сделаем. Я согласен с замечаниями.

– Тогда еще раз? – спросил Слава. Ответом ему был дружный кивок всех присутствующих. Кивнула даже Настя.

– И раз, и два, и три, – отсчитал Макс и вновь коснулся струн гитары.

Домой я возвращался в приподнятом настроении, а в голове по-прежнему звучал мягкий голос Макса и звук его гитары. Так всегда и бывает, если музыка тебя пробирает по-настоящему. Она надолго застревает в голове и выгнать ее оттуда способен только какой-нибудь навязчивый попсовый мотив, который ты услышишь по радио.

Правда настроение немного омрачил труп у подъезда. Проходя мимо, я невольно вздрогнул, увидев синее, перекошенное лицо местного бомжа Лелика, лежащего у лавочки в луже застывшей, почерневшей крови. Рядом толпились люди в форме, стояли две машины милиции и труповозка из областной больницы. Я уже видел этот грязно-белый «Рафик», когда умирал кто-то из соседей. За Сашкой Феоктистовым тоже приезжал он.

– Баб Валь, а что случилось? – спросил я тихо у соседки, Валентины Тимофеевны. Та вздрогнула, услышав мой голос и резко впилась артритными пальцами в рукав куртки.

– Ой, Слава. Напугал, – пробормотала она. – Да, вот. Лешку убили.

– Кто убил? – нахмурился я. Лелик был самым безобидным бомжом из всех, кого я знал. Со всеми здоровался, если ночевал в подъезде, то всегда за собой убирал и помогал местным бабкам за денежку донести сумки с продуктами до квартиры.

– Кто знает, – тяжело вздохнула соседка. – Иваныч говорит, что шпань залетная какая-то. Мимо шли, Лешка у них сигаретку-то спросил, а там слово за слово… ну, и ножом его, значит, в бок. «Скорая» пока ехала, Лешка и того. Ты иди, Слав, иди. Не надо тебе смотреть на это. Не надо, говорю.

– Ага, – кивнул я и, мышкой прошмыгнув в подъезд, пулей взлетел на четвертый этаж и трясущимися пальцами вставил ключ в замок входной двери.

– Что там за суета у подъезда? – лениво спросила мама, обрабатывая пилочкой ногти. Она проигнорировала и мое бледное лицо, и трясущиеся руки.

– Лелика убили, – тихо ответил я.

– Бомжа? Пф, – фыркнула она. – Поделом. Хоть срать в подъезде никто не будет. А ты где шлялся?

– На репетиции был.

– Ясно. Уроки сделал?

– Да, мам.

– И то хлеб, – вздохнула мама. За все время разговора она так и не подняла на меня взгляд. А меня вдруг кольнула страшная мысль. А что, если бы не Лелик лежал там внизу, а я. Плакала бы мама? Или, вздохнув по привычке, сказала бы, что «собаке собачья смерть»?

– Мам, – подумав, я решился спросить о субботе. – Можно я в субботу с ребятами на природу поеду?

– С какими ребятами?

– Ну, со школы, – в кои-то веки я был благодарен, что мама не смотрит на меня. Иначе бы сразу поняла, что я безбожно вру. – Мы с ночевкой едем, в область. Пока погода хорошая.

– А взрослые?

– Ольга Владимировна и Станислав Сергеич поедут, – снова соврал я.

– Охота жопу морозить, – вздохнула мама. Пилочка размеренно гуляла по ухоженным ногтям туда-сюда. – Ладно, черт с тобой. Хоть отдохну одна.

– Хорошо, – облегченно улыбнулся я.

– Учти только, – криво улыбнулась она, поднимая на меня холодный взгляд. – Придешь с запашиной, урою. Знаю я такие поездки.

– Я же не пью, мам, – покраснел я, вспомнив, как прошлый раз, после Черной мессы, объелся мяты у подъезда до зеленой слюны. И все ради того, чтобы мама ничего не почуяла. Но мама все равно избила меня ремнем, посчитав, что мятой я пытался спрятать запах сигарет.

– Я предупредила, – сухо ответила она, возвращаясь к маникюру. Кивнув, я поспешил исчезнуть в своей комнаты. Злоупотреблять маминым терпением явно не стоило.

В субботу, в семь утра, я уже вышел из дома. Надо было еще зайти за Славиком, потом доехать до Окурка, где собирались остальные, и только потом всем вместе выдвигаться в сторону электрички, которая ехала в область. Вещей я с собой взял немного: сменные штаны, носки, теплый свитер и перочинный нож. Лезть в холодильник за продуктами было рискованно. Если мама поймет, что я стащил колбасу или сыр, то снова слетит с катушек. Поэтому, хорошенько подумав, я вытащил из заначки несколько мятых купюр, которые собирался отдать в общак, если денег вдруг не хватит на что-нибудь. В заначке лежало немного. Карманных денег мне мама не давала, но порой удавалось сэкономить на покупке нотных тетрадей в музыкалку или оставить себе деньги из-за сорвавшейся с классом поездки в краеведческий музей. Ну, хоть не с пустыми руками приду к Максу, как какой-то нахлебник. И то радостно.

В ночь на тридцать первое октября ударили первые заморозки и утро было студеным. Похрустывала под ногами грязь, скорбно покачивались полностью голые и черные ветви деревьев, да тоскливо стрекотали сороки, копаясь в мусорных баках. Колючий ветер завывал в подворотнях, хлопал деревянными дверями в подъездах, забирался за шиворот, чтобы хорошенько так укусить.

Но даже несмотря на это, я шел к Славику с улыбкой. Двое суток на природе, с близкими по духу людьми, без криков, ругани и маминых стальных пальцев, хватающих меня за шею. Меня не пугал ни холод, ни то, что ночью мог ударить мороз или пойти ледяной дождь. Хотелось просто свалить куда подальше из серого города в глушь. Такую же серую, но тихую и чистую, в отличие от бетонно-кирпичных джунглей, где убить тебя может что угодно.

Славик уже ждал меня возле подъезда, нетерпеливо притопывая ногой и поправляя съезжающий на задницу тяжелый рюкзак. В отличие от меня, он загрузил его полностью. Помимо продуктов, там лежала и палатка, в которой мы заранее решили ночевать вместе, и походный котелок, которым пользовался еще отец Славика во времена бурных студенческих выездов на картошку. Поздоровавшись, я перехватил у него рюкзак, в ответ сунув ему свой, и мы медленно побрели в сторону трамвайной остановки. По пути Славик часто зевал, а если и говорил, то как-то нехотя, словно боялся, что вместе со словами из тела уйдет живительное тепло.

– А вот и два славных кельтских воина явились, – широко улыбнулся Макс. Я его поначалу даже не узнал, но это неудивительно. Обычно я всегда видел Макса во всем черном, а тут он больше походил на соседского пацана, который с батей собрался на дачу копать картошку: полинялые синие джинсы, старенькие берцы, зеленая телогрейка и черная шапка-пидорка, которую любила носить на макушке местная шпань.

– Привет, – поздоровался я, после чего пошел по кругу, здороваясь с остальными. Незнакомых было только двое. Крепкий парень с густой бородой и миниатюрная девушка в сером пальто. Макс представил их, как Лешего и Катерину.

– Дубак, – пожаловалась Настя, подходя к мне и Славику. Несмотря, что выезд был на природу, Настя все равно была одета во все черное: черные теплые штаны, черный свитер и черное пальто до пола. А вот Вася, стоящая рядом, превратилась в обычную девчонку, как и Макс. Она покраснела от смущения, когда я улыбнулся, посмотрев на нее. В старом турецком пуховике на два размера больше и вытянутых ватных штанах, Вася выглядела, как обычная пацанка с района.

– Надо было теплее одеваться, – проворчал Славик. – А еще погоду смотреть.

– Поумничай мне тут, – огрызнулась Настя.

– Не бубни, – рассмеялся Андрей. – Ща приедем, костер разведем, водки дернем и враз согреешься. Ну или я тебя погрею.

– Ага, мечтай, – фыркнула та, заставив нас тоже рассмеяться.

– Так, народ! – повысил голос Макс. – Выдвигаемся. К нам еще один человек на станции присоединится. Больше никого не ждем. Собака через полчаса будет.

– Погнали, – загалдели все остальные, подхватывая тяжелые рюкзаки. Я же, смутившись, подошел к Максу и протянул ему свернутые в трубочку деньги.

– Это что? – нахмурился он.

– Ну, на продукты или на выпивку, – тихо ответил я. – Из дома не смог ничего взять, а пассажиром быть не хочу.

– Расслабься, брат, – улыбнулся Макс, поняв, куда я клоню. – Хавки полные баулы. Как бы обратно все не привезти.

– Спасибо, – смущенно кивнул я.

– Все мы люди, все человеки, – ответил Макс. – Погнали, погнали. Опоздаем на собаку. Будем еще час ждать следующую. Уж поверь, Блодвен нам всю голову выебет в таком случае.

– Даже не сомневайся, красотуля, – буркнула Настя, идя рядом с Васей.

В электричку залетели пестрой, шумной толпой и тут же расселись по свободным местам. К счастью, народа в электричке почти не было. Сезон закончился, на дачи никто не торопился, так что собаки были непривычно пустыми. Лишь один бомж спал у тамбура на скамье, воняя немытым телом, мочой и перегаром. Но потом Колумб достал гитару, кто-то пустил по кругу бутылку водки для согрева, и серая действительность постепенно уступила место волшебству.

Я сидел вместе со Славиком и Васей в начале поезда и с улыбкой смотрел в окно, за которым проносился осенний лес, уже сбросивший листву и оголивший ветви. Колумб пел «Зеленые рукава», а бородатый Леший, успевший уже накидаться, ему нестройно подпевал, чем веселил всех присутствующих. Славик листал нотную тетрадь, с которой не расставался, а Вася читала. Склонив голову, я прочел название книги на корешке. «Сага о Хелоте из Лангедока».

– Интересно? – осторожно спросил я. Вася вздрогнула от неожиданности и неловко рассмеялась. – Прости, не хотел напугать.

– Нормально, – улыбнулась она. – Я как в книгу проваливаюсь, так все замечать перестаю. А это… сказка. Фэнтези, в общем. Довольно неплохая книжка.

– В фэнтези я только начинаю путь, – вздохнул я.

– Тогда тебя ждет много открытий, – ответила Вася. Чуть подумав, она добавила. – Как дочитаю, могу тебе дать. Думаю, понравится.

– Не люблю сказки, – проворчал Славик. Да, настроение у него было под стать погоде. Мрачное, холодное и вредное.

– А что ты любишь? – ехидно спросила Вася.

– Музыку.

– А кроме музыки?

– Не знаю. Я как читать начинаю, так через полчаса не могу вспомнить, о чем читал. Ну, стихи не в счет. Стихи я люблю.

– Как тогда ты можешь заявлять, что не любишь сказки, если не запоминаешь, что читал? – снова рассмеялась она.

– Если не запоминаю, значит, ничего стоящего там нет, – буркнул Розанов.

– Забей, – махнул я рукой. – С ним спорить на эту тему можно вечность. Его со школы чуть не выперли, когда он сказал, что чтение «Мцыри» – бесполезная трата времени.

– Так и есть. Нудная, скучная книжка, – кивнул Славик.

– А я люблю фэнтези, – улыбнулась Вася. – Когда вокруг одна серость и грязь, фэнтези неплохо так спасает. Как антидепрессант, но без побочек.

– Есть и более приятный способ, – прошелестел с соседнего места Шакал. Даже выезд на природу не заставил его отказаться от любимого цилиндра, который сейчас мирно покоился на коленях.

– Дурман твой? Этот способ? – фыркнула Вася и помотала головой. – Не, я пас.

– А ты, Яр? – в пальцах Шакала показалась маленькая голубая таблетка. – Закинешься? Отвечаю, путешествие сразу заиграет яркими красками.

– Не, спасибо, – мотнул я головой. – Я с алкоголем-то не дружу, а это… Не, правда не надо.

– А я буду, – неожиданно согласился Славик, выхватывая у Шакала таблетку. Быстро закинув ее в рот, он шумно сглотнул и вздрогнул, словно поняв, какую глупость сотворил.

– Вот, наш человек, – хрипло рассмеялся Шакал, доставая еще одну таблетку. Проглотив ее, он откинулся на спинку сиденья и помассировал виски. – Сейчас накроет, брат. Мягко, неотвратимо, но дверь откроется.

– Какая дверь? – испуганно спросил Розанов. Его бросило в пот, а глаза лихорадочно заблестели.

– Дверь в настоящую реальность, – загадочно ответил гот. – Ты главное расслабься. А там сам увидишь…

Через десять минут Славика накрыло. Сначала он просто таращился в одну точку с глупой улыбкой на лице, потом выдул бутылку воды, которую захватил с собой, и моментально вспотел, будто пробежал стометровку. Затем уставился в окно и принялся бормотать что-то себе под нос. Иногда он шевелил пальцами, будто играл на невидимом пианино, снова улыбался, мотал головой и водил пальцем по холодному, грязному стеклу.

– Тысячи, сотни тысяч солнц. Горят на небосводе, падают во мрак. Шипят и гаснут, – шептал Розанов, пока мы с Васей удивленно за ним наблюдали. Даже Макс подсел к нам и с интересом смотрел, как перекидывается Славик.

– Что ты ему дал? – нахмурился он, повернувшись к Шакалу.

– Расслабься, брат, – колко усмехнулся тот. – Ничего опасного.

– Ничего опасного? Да его ж кроет не по-детски, – возмутилась Василиса.

– Да, глюколов обычный. Минут через двадцать отпустит. Ну, продрищется может еще, с непривычки. А так, нормально все. Я ж не зверь какой, травить пацана.

– Смотри у меня, – погрозил ему пальцем Макс. – Лучше, чтобы так и было.

– Расслабься. Ему не повредит немного погулять по Той стороне, – улыбнулся Шакал. Его холодные голубые глаза почти исчезли. Настолько большими стали зрачки.

Отпустило Розанова, когда поезд прибыл на станцию «Вороново», откуда мы должны были углубиться в лес и найти стоянку. Славик посидел пять минут на лавочке у покосившегося забора, выдул еще одну бутылку воды и отстраненно посмотрел на улыбающегося Шакала.

– Понравилось? – коротко спросил тот.

– Не очень… – пробормотал Славик. – Сначала было забавно. Все такое яркое, сочное… А потом тьма пришла.

– Тьма? – удивился Шакал. Тут уже насторожился я, потому что удивление его было искренним.

– Ага. Тьма. Тягучая такая, как битум. Ледяная, – Розанов даже поежился от воспоминаний. – И могила там была.

– Могила? – переспросила Вася.

– Могила, – повторил Славик. – Без имени только. Просто голый камень. И цифры на нем.

– Какие цифры? – прищурился Шакал.

– Не помню. Расплылись они. Вроде двойка там была. И ноль еще.

– Пожалуй, рановато тебя таблетками кормить. Надо бы с растительного начать, а к фарме ты всегда прийти успеешь, – вздохнул Шакал, закуривая сигарету.

– Эй, бродяги! – рявкнул с конца перрона Андрей. – Идете?

– Идем, идем, – кивнула Вася. – Пошли, Слав. Если что, медленно пойдем.

– Не, я вроде отошел. Нормально все, – буркнул Розанов. – Живот только крутит немного…

Договорить он не успел, потому что икнул и, перепрыгнув заборчик, скрылся в кустах, откуда до нас донеслось бульканье его желудка.

– Отринул истину, – со знанием дела заметил Шакал. Вздохнув, я скинул рюкзак и махнул ждущим нас готам.

– Перерыв небольшой. У Славы живот скрутило, – пояснила Вася, увидев вопросительные взгляды. Но никто не роптал. Все понимали, что ничто человеческое Розанову не чуждо. Особенно, если жрешь то, что тебе дает Шакал.

Конечно, в нашей компашке нашлось место и ворчунам, и недовольным, но я, улыбаясь, шел за Максом по осеннему лесу и наслаждался чистым, холодным воздухом и еле теплым солнцем, которое изредка показывалось из-за плотной пелены облаков. В лесу было тихо, только деревья иногда покряхтывали устало, да редкие птицы вдруг оглашали округу своей песней. Несколько раз мы проходили прекрасные места для стоянки, но Макс упрямо вел нас вперед. На все вопросы он говорил одно и то же. «Немного осталось. Потерпите». Соврал, конечно.

Идти нам пришлось около часа, зато место, куда нас привел Макс, и впрямь оказалось волшебным. Живописная полянка рядом с озером с трех сторон была окружена лесом, делая ее защищенной и от ветра, и от незваных гостей. Пожухлая трава под ногами все еще хранила тепло солнца, пусть и блестела от растаявшего инея. В воздухе слабо пахло тиной и свежестью. Идеальное место для лагеря.

– Мы с Колумбом по пиздюкам сюда на рыбалку гоняли. С приюта слиняем, удочки возьмем и айда до ночи рыбу ловить, – улыбнулся Макс, пока остальные скидывали рюкзаки и осматривали стоянку.

– Ага, – кивнул Колумб. – А потом костер разведем, рыбу глиной обмажем и в угли горячие. Эх! Надо было удочки взять, братка.

– Для рыбалки у нас народу много, – мотнул головой Макс. – А рыбной ловле тишина потребна. Леший вон подтвердит.

– Истинно так, – пророкотал бородач. – Рыбалка, что медитация. Шум и гам тут скорее мешать будут.

– Вот и я о том. Ладно. Разгружаемся.

Через пару часов все собрались возле костра, который развел Колумб. Макс пустил по кругу бутылку водки, чтобы остальные согрелись. Я не стал отказываться и тоже сделал глоток. За сутки уж точно выветрится. Алкоголь ухнул в желудок горячей волной и тут же наполнил тело теплом.

– Древние духи хранят это место, – загадочно пробормотал Шакал, прикладываясь к бутылке. Глотнув водки, он поморщился, закашлялся и пару раз стукнул себя в грудь кулаком. – Ух, хорошо пошла. Духам по нраву наша компания.

– Ты-то откуда знаешь? – с вызовом спросил высокий, взъерошенный пацан, которого я не знал. Он тоже был знакомым Макса и присоединился к нам на станции, но вот его имя я как-то забыл спросить.

– Ну, блядь, ща зацепятся языками, – буркнула Настя. – Да так, что разнимать придется. Илюшенька, родной, угомонись, а?

– Я – урожденный друид, – гордо воскликнул пацан. Колумб, сидящий рядом со своей девушкой Викой, прыснул в кулак со смеху. – Вторая ипостась великого Шеймуса Древознатка, а не шакал поганый, тьмой в смраде сыром питающийся.

– Шакалы задолго до кельтов оба мира хранили, – неприятно усмехнулся Шакал. – Мир человечий и мир иной. По границам миров ходили тогда, когда ты каплей мутной был.

– Не вялыми чреслами я порожден, но милостью Лесного короля и всего сонма его духов, о коих ты знать не знаешь, червоед, хуеглот и блудильник! – возмутился Илюшенька.

– Неплохо завернул, Философ, – одобрительно кивнул Андрей. Шакал же обзывательств терпеть не стал и вскочил со своего места с намерением дать Илюшеньке пизды. Тот вроде как был не против, но тут поднялся Леший и оба пацана неожиданно поникли.

– Все мы тут друзья, – пробасил он, поглаживая бороду. – Духов каждый своих почитает, а на чужих рот разевать не положено. А ежели подраться, кто хочет, то милости прошу. Давайте со мной.

– Не, я пас, – хмыкнул Шакал, когда Леший поднял кулак размером со средний арбуз.

– Не след помазаннику Лесного короля кулаками, как чернь, махать, – гордо задрал нос Философ. – Вот в астральном плане я бы с тобой сразился.

– Сразитесь еще, – кивнул Макс. – И в астральном плане, и в физическом. А пока давайте просто посидим цивильно. Самайн же встретить надо, как нормальные люди.

– Истинно так. Только черти ебаные могут такой великий праздник по пизде пустить, – согласился Философ. На этом и порешили, а Философ с Шакалом даже водки из одной бутылки выпили и руки друг другу пожали. Попробуй тут откажись, если Леший над душой стоит и мириться заставляет. Оба понимали, что астральный удар у Лешего будь здоров. Любую ауру на раз проломит.

Пока девчата занимались готовкой под предводительством Вики, пацаны благоустраивали стоянку, ставили палатки и убирали мусор. Припрягли всех, даже бледного Розанова, который толком-то не отошел от таблеток Шакала. Славик так картинно вздыхал, что Макс в итоге сдался и отправил несчастного композитора в палатку, чтобы тот спокойно пришел в себя.

К обеду благоустройство было наконец-то закончено и полянка, на которой расположились готы, выглядеть стала в разы цивильнее. Словно группа студентов выбралась на природу, не иначе. У костра, развлекая девчат, играл на гитаре Колумб, а Настя Блодвен ему тихонько подпевала, помешивая похлебку в розановском закопченном котелке, висящем над костром. Шакал, облизнув самокрутку, закурил от уголька и блаженно улыбнулся, выдыхая в прохладный воздух сладкий и тягучий табачный дым. Леший, сидя рядом с Максом и Андреем, делился с ними историей о том, как до него доебались три скина после одного фолк-концерта. Двоих Леший парой ударов отправил в больничку, а третий попросту сбежал, забив на своих хуй. Я же, закутавшись в старый отцовский тулуп, задумчиво смотрел на костер, загипнотизированный пляшущими языками пламени.

Стемнело быстро. Казалось, что мы только приехали и разгрузились, но в пять часов вечера полянку накрыли сумерки и по земле застелился сизый туман, который медленно полз из леса. Поежившись, я подвинулся ближе к костру и протянул вперед озябшие ладони. Готы, больше похожие на обычных пацанов и девчонок, весело смеялись, уничтожали запасы вареной колбасы и безвкусного, водянистого сыра, запивали еду водкой и вином, делились своими историями, а я с улыбкой смотрел в костер, просто наслаждаясь компанией и спокойными выходными. Рядом со мной сидела Вася, которая, словно маленький, замерзший воробушек, прижалась ко мне в поисках тепла. Славик сидел чуть поодаль и цедил ледяное пиво, не обращая внимания на холод.

– Что ты видишь? – от хриплого голоса Шакала, раздавшегося прямо над ухом, я вздрогнул и с испугом посмотрел на гота. Тот хохотнул, уселся рядом на бревно и достал из-под полы плаща початую бутылку водки. Сделав глоток, Шакал протянул бутылку мне. Я отказываться не стал, согреться не помешает. После короткого глотка бутылка вернулась в покрытые шрамами руки Шакала. Он с интересом посмотрел на меня и повторил вопрос. – Что ты видишь, Яр?

– Ты о чем?

– Костер, – пояснил Шакал. – Что ты в нем видишь? Твои глаза в туманной дымке, а значит, ты зришь сквозь, а не поверх.

– Не знаю, – вздохнул я. – Вижу просто костер. Языки пламени.

– А ты взгляни получше, – Шакал достал из кармана самокрутку. – Пыхнем?

– Не, – усмехнулся я. – Предпочитаю трезвую голову.

– Зря. Расширяет поле зрения, знаешь ли. Славик, а ты?

– Нет, нет, нет, – побледнел тот. – С меня таблетки твоей хватило. Я вот… лучше пиво.

– Как знаете, – пробормотал Шакал, закуривая самокрутку. Выдохнув дым в сторону костра, он улыбнулся, когда к нам подсел Макс и самокрутка перекочевала в другие руки. – Вот это, брат, по-нашему. Самайн же.

– Чего трете?

– Яр в процессе перехода, но расширить сознание не хочет, – усмехнулся Шакал. – Огонь чище зеркала. В нем видно не только остывшие пожарища прошлого, но и пламя будущих событий.

– И что видишь ты? – тихо спросила Вася. Она снова мелко задрожала и прижалась ко мне сильнее. От внимания Макса это не укрылось, и он лукаво улыбнулся.

– Успех, – чуть подумав, ответил Шакал. – Яркий, ослепительный, стремительный.

– Чей это успех? – спросил Макс.

– Не одного человека. Нескольких. Близких, почти родных. Поломанных.

– Заебись, – рассмеялся Андрей, устало садясь на бревно. Глотнув пива, он кивнул Шакалу. – То есть, мы с нашей бандой успеха добьемся?

– Добьетесь, – ответил тот. – Но успех, как костер. Займется быстро, ослепит ярко. И быстро прогорит. Останутся лишь черные уголья, хранящие в своих сердцах остатки былого жара.

– В этом минус предсказаний, – заметила Настя, усевшись рядом с Максом. Она довольно улыбнулась, когда Макс распахнул тулуп и обнял ее. – Нихуя не понятно, о чем речь. Но звучит, конечно, пиздато. «Черные уголья, остатки былого жара».

– Духи редко говорят понятно, – пожал плечами Шакал и, поправив цилиндр, добавил. – Их речь – это образы. Образы туманные, стертые, истлевшие. Ухватить их сложно, понять еще сложнее. Лишь в редкую ночь можно услышать их шепот. Самайн, Бельтайн, Йоль… Ночи Колеса года. Только в эти ночи слышен их шепот. Ночь только начинается, так что… ушки на макушке. Духи будут говорить, хотите вы этого или нет. Внимать им или нет – ваш выбор. Но я советую хотя бы прислушаться… Это, блядь, чо такое?!

Восклицание относилось к абсолютно голому Философу, который вступил в круг огня, заставив девчонок громко рассмеяться. Удивился даже привыкший ко всему Андрей, который поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся так сильно, что в итоге свалился с бревна.

– Он – голый, – озвучил до охуения очевидное Славик. – И у него… лобковые волосы покрашены в зеленый. А под яйцами… висит птичье перо. М-да.

– Друид, – коротко пояснил Макс, даже не изменившись в лице. – Хуль с него взять?

– Духи будут говорить только со мной! – громко произнес Философ. Где-то в темноте заржал Колумб и послышался рокочущий смех Лешего. – Только истинный помазанник Лесного короля достоин их услышать. Шеймус Древознаток взывает к вам! Услышьте мой зов.

– Ну, блядь, – поморщилась Настя. – Перекинулся. На кой хуй ты его с собой позвал?

– Самайн же. Ночь таинств и древней магии, – таинственно улыбнулся Макс.

– Угу. И консервы, которые у него в рюкзаке, – рассмеялась Вася, наблюдя, как Философ на корточках ходит вокруг костра и трясет еловой веткой.

– И консервы, – кивнул Макс, закуривая сигарету.

– Оденься, полудурок, – зевнув, бросил Философу Шакал. – Пневмонию же подхватишь.

– Чу! – рявкнул Философ, махнув в сторону Шакала рукой. – Не можешь ты меня, шакалья падаль, видеть. Ибо пересек я ныне астральный план.

– Ну, как скажешь, – согласился тот. – И чо там, в астральном плане? Все ли заебись?

– Древние боги, герои… – горячо зашептал Философ. Он неожиданно подался ко мне и, склонив голову, внимательно на меня посмотрел. Его глаза были пугающими и стеклянными. – Они говорят о тебе.

– Ну, конечно, – фыркнул Шакал, делая глоток водки. – Ладно, ладно. Не бычь. И чо говорят?

– Душа, связанная с другой душой… – забормотал взъерошенный друид. Я же испуганно попятился, когда хуй Философа оказался в опасной близости от моего носа. – Душа сломанная, как сухая ветка. Такая же, как и другая.

– Ну, накрыло его знатно, – улыбнулся Макс и подмигнул мне. – Астральный план – это вам не хуйня собачья.

– Так похожи, так похожи, – продолжил Философ, окуривая меня тлеющей еловой веткой. – То дерево сухое, ломкое… но из него течет кровь. Боль! Боль – твое естество.

– Эт его с грибов так накрыло? – спросила Настя.

– Ага. Он пару горстей сожрал, пока за дровами ходил, – кивнул Макс.

– Куда вы, боги?! – взвыл Философ. Колумб с Лешим не стесняясь повизгивали в темноте, явно забавляясь происходящим. – Перо несвеже, ель суха. Чу! Чу! Чу!

– Так, я не понял. Он ща поезд или чо? – удивился Андрей, когда Философ принялся бегать вокруг костра, повторяя «Чу», как заведенный.

– Не, – поморщился Шакал. – Это он демонов отгоняет. Духи быстро от долбоебов устают.

– Прыгай через костер! – крикнул Колумб. – Очисти плоть!

– Да, да! – радостно засмеялся Философ и, не успели мы моргнуть, как он разбежался и сиганул аккурат через костер. Правда не учел разбег и вместо плавного приземления полетел кувырком в ледяную воду, откуда мгновением позже раздался его истошный визг. – Ад! Ледяной Ад пожирает меня!

– Вытащить его потребно. Пока дурной себе голову не расшиб об дерево, – покачал головой Леший и, не договорив, сам отправился вызволять голого друида из озера.

Через полчаса отошедший от разной дряни Философ, насупившись, сидел возле костра, кутаясь в свой ватник и трясясь от холода. На ехидные вопросы он не обращал внимания, лишь задумчиво шевелил губами и тряс головой, как собака, которой в ухо попала вода. Еще через полчаса в костре поспела картошка. Ее туда с избытком накидали девчата, понимая, что на свежем воздухе аппетит у всех будет зверским. Так и получилось. Не успела Вика раздать глубокие, металлические тарелки, как картошку мигом разобрали, сопровождая процесс разбора веселыми подъебами, смехом и шутливой возней. Следом растерзали рюкзак Философа. Сам хозяин все еще пребывал в прострации после посещения астрального плана и последующего незапланированного купания в ледяном озере, поэтому на мародерство внимания не обратил. И зря. Консервы кончились почти моментально.

– Что ты делаешь? – осторожно спросила Вася, когда я положил печеную картошку в тарелку и принялся мять ее вилкой, которой по ощущениям пользовались еще родители наших родителей.

– Толкушку, – тихо ответил я и, увидев непонимание в Васиных глазах, улыбнулся. – Ты никогда толкушку не ела?

– Не-а. Что это?

– Мне мама… – поморщившись, я сумел сглотнуть боль, застрявшую в горле. – Мама когда-то готовила, когда я маленьким был. Она варила суп и оставляла три-четыре вареных картофелины. Потом разминала их вилкой, добавляла масло, и вываливала в тарелку одну консерву… так, с чем у меня? А, «Бычки в томатном соусе». Пойдет.

– Звучит не очень, – улыбнулась Вася.

– Зато вкусно, – открыв консервную банку ножом, я вывалил содержимое в тарелку и, перемешав, подцепил немного вилкой. – Попробуй.

– Ого!

– Вкусно?

– Очень, – кивнула Вася и потянулась своей вилкой за добавкой.

– Давай я тебе сделаю.

– А, давай.

Через пару минут Вася весело расправлялась с толкушкой, удивляясь попутно, как ей это не пришло в голову. Глядя на нас и остальные принялись с усердием разминать картошку в тарелках. Вот только толкушка у всех была разной, как и консервы в мешке Философа. Кому-то досталась килька, кому-то бычки, кому-то тунец, а Макс урвал себе настоящую тушенку, на которую то и дело облизывался Шакал, давно расправившийся со своей порцией.

– Яр у нас прям король среди кулинаров, – усмехнулся Макс, шкрябая ложкой по дну тарелки.

– Скажешь тоже, – смутился я. Вместо ответа Макс протянул мне металлическую кружку с водкой. – Не, я, наверное, не буду.

– Не обижай, – мотнул головой он. – Хочу с тобой выпить. С каждым, конечно. Но ты первый.

– Ладно, – вздохнул я, понимая, что отказа Макс не потерпит. Затем взял в руки кружку и сделал внушительный глоток. Водка тут же наполнила голову теплом, а кружка пошла по кругу и каждый сделал по глотку. Кроме Философа. Тот шумно выдул остатки и, под неодобрительное ворчание Лешего, которому не досталось, осоловело улыбнулся.

– Расслабься, Лень. Пусть согреется, – махнул рукой Макс. – Водка еще есть. Наливай и пускай по кругу.

– Да будет так, – кивнул Леший, вставая с бревна. Он сходил к озеру, откуда вернулся с полной бутылкой водки, охлажденной самой природой. – Ну, за нас, братушки и сестренки. Будем.

– Будем, – хором поддержали его все остальные.

После ужина веселье продолжилось. Перебравший с непривычки с водкой Славик пригласил на танец Настю и чуть не свалился в костер, когда потерял равновесие во время одного пируэта. Колумб вместе с Максом по очереди пели. От классики фолка в виде «Зеленых рукавов» и «Лунной тени», до хулиганских куплетов Сектора Газа и Гражданской обороны. Леший, похожий на гигантского моржа, искупался в ледяном озере, откуда выбрался довольным и раскрасневшимся. Шакал зацепился языком с Философом и спорил, чьи духи сильнее. Андрей выступил судьей в этом споре и без стеснения подначивал обе стороны, из-за чего до меня то и дело доносилась цветастая ругань участников спора. Я, с Васей, Викой и Катериной играл в «дурака» на простые желания. Тощий гот с погонялом Рэйвен, предпочитавший картам шахматы, налегал на пиво и пытался найти себе соперника. Правда шахматы никого не привлекали и Рэйвен в итоге присоединился к нашей игре, бурча себе под нос про «быдло-развлечения».

В полночь Колумб и Леший развели еще один костер неподалеку от нашей стоянки. Возле него расчистили место и начался «обряд очищения», как сообщил мне по секрету Шакал. Суть обряда была проста – делаешь глоток водки и прыгаешь через костер. Если огонь ужалит кожу, значит, духи приняли тебя и очистили твою душу. Если же нет, то новый глоток и новый прыжок, пока духи не смилостивятся. Я долго отнекивался от прыжка, но в итоге согласился. А вот с Философом вышла проблема. Он прыгал слишком высоко и потом долго ругался, что духи обделяют его своим вниманием. Снова пил и снова прыгал, пока не напился до такого скотского состояния, что попросту рухнул в костер во время разбега. К счастью, рядом стоял Леший, который помазанника древних богов успел оттащить в сторону за ноги и бросил возле колючих кустов.

– Допизделся, парнишка, – резюмировала Настя, смотря, как Философ стонет и пытается почесать обожжённую огнем жопу.

– Факт, – посмеиваясь, согласился Шакал. – Настолько духов заебал, что те его чуть в собственном соку не запекли.

– Я – вторая ипостась… – тонко заголосил из кустов Философ.

– Тише, Илюшенька. Ты в себя сначала приди, а потом за ипостаси затирай, – фыркнула Настя. – Ладно, хуй с ним, с помазанником. Плесните даме водки. Похолодало что-то…

Постепенно народ стал расходиться по палаткам. Те, у кого палаток не было, забирались в спальные мешки или просились потесниться более предусмотрительных товарищей. Ушел спать Колумб с Викой. Настя, загадочно улыбаясь, утащила Макса в свою палатку. Леший увалился спать прямо у костра, причем мне казалось, что бородачу никакой холод не страшен. Знай себе, закутался в ватник, воротник поднял и моментально уснул. Я тоже попробовал уснуть, но Розанову, судя по всему, из необъятного мешка Философа досталась просроченная консерва, из-за чего находиться с ним в одной палатке очень скоро стало невозможно. От удушливой вони слезились глаза и желудок постоянно норовил вытолкать все съеденное. Поняв, что так и не усну, я негромко выругался и выбрался из палатки на свежий воздух.

У догорающего костра мелодично похрапывал Леший, но лучше уж храп, чем ядовитый пердеж Славика. Ночью все-таки ударил небольшой морозец, но он не заставлял дрожать от холода. Наоборот, бодрил и наполнял голову ясностью. Улыбнувшись, я достал из рюкзака Славика термос и плеснул себе кофе. Какой-никакой, но все-таки завтрак.

– Яр, ты чего не спишь? – послышался из ближайшего спального мешка приглушенный голос Василисы.

– Попробуй тут уснуть, когда по соседству играется ноктюрн кишечных труб. Точно тебе говорю – Розанова надо запретить Женевской конвенцией, как биологическое оружие массового поражения, – буркнул я. – А ты чего не спишь? Я разбудил? Сейчас кофе попью и пойду погуляю.

– Не, не. Все нормально. На природе сложно уснуть, – улыбнулась Вася. – Особенно после такого бурного вечера. Не против, я подсяду?

– Нет, не против, – ответил я. Вася застегнула до горла куртку и, присев на бревно, тут же прижалась ко мне.

– Однако, морозненько, – пробормотала она. Чуть подумав, я снял свою куртку и накинул на нее. Глаза Васи благодарно блеснули. – Спасибо. Ты сам-то не замерзнешь?

– Не. Кофе горячий, да и не холодно, на удивление.

– А я всегда мерзну. Как температура хоть чуть ниже нормы, тут же нос красный и дрожу, как сама не своя.

– На, глотни, – ответил я, протягивая Васе кружку с кофе. – Потеплее будет.

– Спасибо.

– Не за что.

– Яр?

– М?

– Можно вопрос?

– Ага.

– А что у тебя с голосом? – спросила она и тут же виновато шмыгнула носом, увидев, как я смутился. – Прости. Сама не знаю, зачем…

– Все в порядке. Интерес понятен, – перебил я, неловко теребя горловину свитера. – Травма горла. Старая, с детства.

– А как… в смысле, что случилось?

– Честно? – невесело улыбнулся я. – Толком сам не помню. Обрывки только. Мама всем рассказывает, что я со стула упал и горлом об шкаф ударился.

– А на самом деле?

– Отец меня душил.

– В смысле? – побледнела Вася. – Как это – душил?

– Просто душил. Я как-то мамину вазу разбил. Случайно, конечно. А его будто переклинило. Будто ваза эта для него самой дорогой вещью была, – тихо ответил я. То, о чем всегда говорить было трудно, вдруг полилось из меня, как из рога изобилия. Наверное, наступил тот момент, когда молчать больше не было сил. А может просто хотелось хоть с кем-нибудь этим поделиться. – Он накинулся на меня и душить начал. Помню только, что кричать пытался, а вдруг темнота перед глазами. Когда очнулся, понял, что говорить очень больно. И голос такой странный. Скрипучий, сиплый. Врач в больничке сказал, что травма горла, что-то там со связками. Не знаю, в общем. С тех пор я только тихо говорить могу. Шепчу, практически.

– Прости, Яр. Я не знала.

– Не извиняйся. Ты спросила, я ответил, – улыбнулся я и, вздохнув, поежился. Холод, до этого момента бодрящий и легкий, неожиданно сжал сердце ледяной лапой.

– Отец… ну, до сих пор тебя…

– Нет, – мотнул я головой. – Он умер десять лет назад. Врачи сказали, что сердечный приступ.

– Понятно, – протянула Вася.

– Что понятно?

– А, я так. К слову. Спасибо, что поделился, – она попыталась меня обнять, потом покраснела и неловко рассмеялась. – Прости.

– Все нормально. Немного стало легче. Я об этом никому не рассказывал.

– Даже Славику?

– Особенно Славику, – поправил я. – Эмпатии у него ноль. Вместо сочувствия он тебе лекцию о недопустимости подобного воспитания выдаст и только. Да и зачем? Проще в себе держать.

– Нет, не проще. Это ломает, – неожиданно тихо ответила Вася. – Ломает то, что уже и так сломано. По крайней мере, теперь понятны слова Шакала.

– Какие слова?

– Он тебя, как увидел, сказал, что ты поломанный. Как я. Что мы оба поломанные.

– И что это значит?

– Не знаю, – пожала плечами Вася. – Шакал и объяснения – вещи несовместимые.

– Ну, да, – ехидно улыбнулся я. – Духи не велят, поди.

– Точно, – улыбнулась она в ответ. – Духи не велят. Только не верю я в духов. Если б они были, они бы не позволили, чтобы ты голос потерял. Ну, таким способом. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я. – Поломанные, как выразился Шакал, в такое точно не верят.

Мы просидели с Васей у тлеющего костра до утра. Пока из своих палаток и спальных мешков не выбрались остальные и, зевая, не начали готовиться к завтраку. Только Макс загадочно улыбнулся, увидев, как мы молча сидим рядом. Улыбнулся, и пошел умываться холодной озерной водой.

Странная то была ночь. Самайн. Канун дня всех святых. Переход от тепла к зиме. В эту ночь было много смеха. Была и боль. От воспоминаний, собственных слов, понимающих глаз Василисы. Но то была боль очищающая. Хоть на короткий миг, но мне стало легче. Шакал сказал, что мы оба поломанные. Не спорю, может так оно и было. Вася не делилась своей историей, а я не настаивал. Радовало только одно. Среди сотен уродливых шрамов внутри моего сердца, один болел не так сильно. А всего-то и надо было, что поделиться этой болью хоть с кем-то, кому не похуй.

Глава пятая. Анданте.

После празднования Самайна, Розанов почти сразу включился в работу и начал доставать этим всех, кто был причастен к «Nox Aeterna». Он следил, чтобы репетиции не пропускались, нещадно терроризировал тех, кто фальшивил или сбивался, а еще донимал всех разговорами о своем альбоме. К счастью, в нашей компашке был как минимум один реалист. Макс. И только Макс мог хоть как-то повлиять на разбушевавшегося Славика и поумерить его пыл.

– Слав, ты, конечно, талант, но с коммуникацией у тебя проблемы, – сказал он однажды на репетиции, устав раз за разом гонять по кругу все тот же «Сплин» на стихи Бодлера.

– Песня должна звучать идеально, – насупился Славик.

– Анданте, Розанов. Анданте, – вздохнул я, откладывая в сторону бас-гитару. – Мы третий час играем одно и то же.

– Факт, – кивнул Андрей. – Осатанеть можно.

– Поэтому нам нужны другие песни, а над ними надо работать.

– Ты не забывай, что у многих тут есть еще учеба, а у кого-то работа. К тому же творчество должно приносить удовольствие, – помотал головой Макс. – А иначе мы друг друга поубиваем скорее, чем напишем что-то новое. Плюс, нам для начала нужен не альбом, а демка.

– Демка? – переспросил Славик, массируя нижнюю губу мизинцем. – Зачем?

– Затем. Демка, сингл… называй, как хочешь, попросту необходима.

– Во-первых, мы расширим репертуар. «Сплин», конечно, хорош, но меня он уже порядком подзаебал, – вздохнул Андрей.

– Во-вторых, сингл позволит поэкспериментировать со стилями и найти тот, который подойдет нашему творчеству больше всего, – добавил Макс. Он подошел к дивану, взял свой рюкзак и, порывшись в нем, извлек три тетрадных листа, покрытых изящным почерком. – Вот.

– Что это? – не преминул спросить Розанов.

– Стихи, которые мы с Блодвен написали.

– Они на английском.

– Ну, да, – усмехнулся Макс. – «Сплин» вообще на французском и ничего, никого не смутило. И на английском только два, третий на немецком. С переводом нам Шакал помог, а Блодвен настояла, что текст отчаянно нуждается в немецкой версии.

– Я не знаю ни английский, ни немецкий, – огрызнулся Славик.

– Я тебе переводу, сладенький, – пропела Настя, заставив Розанова покраснеть.

– Почему не на русском? – в лоб спросил он. Макс сначала закурил и только потом ответил.

– Все приличные группы поют на английском. Ну, todeskunst не в счет, хотя для того, чтобы добавить новизны, сгодится.

– К тому же, у Макса почти нет акцента, – добавила Настя. – А этим надо пользоваться. Ну, вы ж хотите раскрутиться?

– Да, нам нужны слушатели.

– Тогда петь надо на английском. Вот отправишь ты потом демку в какую-нибудь контору, а тебе напишут – «Дорогой господин Розанов. Идите нахуй, ибо мы ничего не поняли». А английский сразу даст понять, что вы ориентируетесь не только на отечественную сцену, но и на европейскую.

– Ладно. Истина в твоих словах есть, – согласился Славик, задумчиво нарезая круги по студии. Он взял в руки стихи и повернулся к Максу. – Я могу это взять? Подумать над музыкой.

– Конечно, – улыбнулся тот.

– Ярослав?

– Да, да, – вздохнул я. – Вместе посмотрим потом.

– Хорошо, – кивнул Розанов. – А теперь давайте еще раз сыграем «Сплин». Щукин сбился в первой четверти.

Андрей промолчал. Но посмотрел на Славика настолько хуево, что тот покраснел, пробормотал что-то невразумительное и поплелся на кухню за чаем.

Но на музыке Славик не остановился. Через неделю, на очередной репетиции нас ждал масштабный перфоманс, устроенный Розановым. Войдя в студию, я удивленно посмотрел на стену, которую Славик целиком заклеил какими-то вырезками из музыкальных журналов, собственными заметками и плакатами. Остальные ребята тоже удивились. Не удивился, казалось, только Макс, которому хватило беглого взгляда, чтобы улыбнуться и понимающе кивнуть.

– После репы надо это убрать, – хмыкнул он, когда все собрались в студии и расселись по своим местам. – Колумб на говно изойдет, что мы тут срач развели.

– Я все уберу, но сами поймете, что это необходимо, – пробормотал Славик, перелистывая тетрадь, которую держал в руках.

– На теорию заговора похоже, – заметил Андрей. – Типа, Тило Вольф на самом деле пришелец и педофил.

– Нет, – Розанов шутки не выкупил и яростно замотал головой. – Это стратегия нашего продвижения. Я над этим неделю думал, собирал материал и понял, куда нам двигаться. Теперь хочу этим поделиться с вами.

– Ну, давай. Внимательно тебя послушаем.

– В общем, у нас есть талантливые музыканты… правда Щукину надо чуть подтянуть игру…

– Я тебе сейчас пизды дам! – рявкнул Андрей, поднимаясь со стула с твердым намерением претворить угрозу в реальность. И быть бы драке, да тут вмешался Макс, который легким тычком усадил Андрея обратно, а на Славика выразительно посмотрел, заставив того смутиться.

– Без оскорблений. К техническим огрехам еще вернемся, – бросил он. – Сейчас обсуждаем не исполнение, а продвижение, так?

– Да, прошу прощения, – виновато шмыгнул носом Славик. – Как уже говорил, в «Nox Aeterna» собрались талантливые музыканты. Более того, у нас есть стихи, есть музыка, но нет стиля. Возьмем, к примеру, Type O Negative. В плане музыки они довольно посредственны, но выезжают за счет харизмы Питера Стила. Оззи Осборн тот же случай. Silver Queen.

– Ну, да, – согласилась Вася. – Играть готик-рок в футболках Сектора газа – это перебор.

– Верно. Ты понимаешь, куда я клоню, – обрадованно кивнул Розанов. – Нам нужен стиль. Нужен пафос. Нужна загадочность. Мы творим темную музыку, пишем философские тексты о добре и зле, жизни и смерти, любви и ненависти. Мы должны соответствовать тому продукту, который выпускаем.

– Ля, как стелет! – восхитилась Настя. – Чисто менеджер по продажам.

– Да, – скромно кивнул Славик. – Я прочитал учебник по маркетингу. Вернее, три учебника. Очень полезные книги…

– Так, не отвлекайся, – вернул его на грешную землю Макс. – Что ты предлагаешь?

– Нам нужна легенда. У каждой популярной группы есть легенда.

– Чо еще за легенда? – нахмурился Андрей.

– Скажем так, это комбинация внешнего вида, стиля и философии группы. Возьмем, к примеру, блэк-метал. Это очень удачный пример. Участники группы пользуются псевдонимами, разрабатывают определенный визуальный стиль и за счет этого стараются выделиться.

– Хуево получается, – заметила Настя. – Похожи друг на друга, как близнецы.

– Не без этого. Но в миру они Расмус, Тим, Джон, а в контексте группы Гаал, Инфернус или Лорд. Гаал может принести в жертву козла прямо на сцене, но в миру он Джон – тихий и примерный семьянин.

– Угу. Звучит, как шизофрения, – усмехнулся Андрей. – То есть, ты клонишь к тому, что нам надо взять себе псевдонимы? Типа я Энди Батарея, а Васька – Гитародрочка?

– Не такие тупорылые, но в целом да. Нужны псевдонимы. И определенный образ. Вот, Ярослав…

– А чего сразу Ярослав? – смутился я, на что Розанов тут же замахал руками.

– Не важно. Это просто пример. Вот Ярослав. Он молчун, почти всегда в тени и не отсвечивает. Такой элемент стиля, как черная клейкая лента, закрывающая рот, сразу выделит его, прибавит веса и загадочности.

– Ну, нет. Рот заклеивать я не буду, – пробормотал я. Славик снова замахал руками, словно пытался взлететь.

– Да, блядь! Пример это! – взвизгнул он. – Простой пример. Общий стиль еще предстоит выработать, сука!

– Тише, тише, – миролюбиво улыбнулся Макс. – Спокойнее, брат, а то кондратий хватит.

– Простите, – Розанов взъерошил и без того взъерошенные волосы, после чего подскочил к плакату LAM. – Вот! London After Midnight. Отличный пример. У них есть стиль, у них есть загадочность, готика в них буквально кричит.

– О, со стилем вам мама Валя поможет, – хмыкнула Настя и пояснила, увидев вопросительный взгляд Славика. – Знакомая моя. Трудилась гримером в театре. Мировая женщина.

– Допустим. Допустим, – перебил ее Розанов, тыкая пальцем в плакат. – Такое вот нужно нам.

– Типа качественные фотки при марафете, – буркнул Андрей.

– Типа того, – вздохнул Славик. – И псевдонимы. Например, я могу быть Мастером Импровизацией.

– Звучит, как колдун-извращенец из хуевого фэнтези, который ебет импровизированно эльфийских детей, – заметила Настя. Розанов побагровел от гнева и скрежетнул зубами. – Расслабься, радость моя. Ну, хочется тебе такое педофильское имя, так пожалуйста.

– Теперь не хочется, – надулся Славик. Шутки в свой адрес он категорически не понимал.

– С псевдонимами согласен, – неожиданно поддержал его Макс. – Главное, чтобы не дебильные. Нас же свои засмеют, вовек потом не отмоешься.

– Надо что-то красивое, – согласилась Вася. – Чтобы стилю соответствовали.

– А если это? – подал голос Андрей, держа в руках книгу с серой обложкой, на которой было написано «Лемегетон». Один из друзей Колумба, с которым тот играл в группе, увлекался оккультными практиками, и студия была завалена разномастной литературой по черной магии. – Может, имена демонов себе возьмем?

– Мы ж не блэк играть будем, а готику, – помотал головой Макс, но было видно, что идея ему понравилась. – К тому же половина наших с похожими погонялами гоняет. Асгарот, Пурсон, Флегий. Слава прав. Тут что-то уникальное надо.

– Тогда не имена, а титулы, – тихо ответил я.

– Что? – переспросил он. Вздохнув, я повторил погромче, пусть это и вызвало очередную боль в горле.

– Титулы. У демонов Лемегетона были титулы. Герцоги, графы, короли Ада.

– С пафосностью перегнем, – поморщился Славик.

– Ну, конечно. А Мастер Импровизация – это охуенный вариант, – заржал Андрей. – Чо ты постоянно выебываешься, принц, блядь, датский?

– Точно принц, – кивнула Настя. – Капризный, малость безумный, с бесами в малафье. Темное дитя инцеста и антисанитарии. Ну-ка, Ярик, глянь в книжке. Есть там принцы?

– Есть. Принц Сеир, например, – ответил я, листая книгу.

– Вот, – поднял вверх указательный палец Макс. – Чуете? Вот оно, то, что мы ищем. Принц, клавишные. Звучит же?

– Чур я Графом буду, – усмехнулся Андрей.

– Граф, ударные, – пробормотал Славик, зачем-то загибая пальцы.

– Угу. Граф Отодракула. Переебал всех девственниц Валахии и окрестных земель, – фыркнула Настя. Андрей в ответ показал ей средний палец, вызвав всеобщий смех. – Ну, хоть Ваське мудрить не придется. Маркиза, как есть.

– Маркиза? – улыбнулась та. – А мне нравится.

– Еще бы. Ладно, – вздохнув, Настя поднялась с дивана. – Двое остались. Один молчун, второй темный бог.

– Пусть Яр герцогом будет, – улыбнулся Макс. – Герцоги обычно молчаливы, загадочны, чужими руками дела вершат.

– Первый раз о таком слышу, – отметился Розанов, но отметку в своей тетрадке все-таки оставил. – Ну, если Ярослав не против, то можно.

– Не против, – кивнул я. – Хоть медным тазиком зовите. Без разницы. Остался Макс.

– А чо Макс? – перебила меня Настя. – Пусть королем будет.

– В группе главней музыканты, а не вокалист, – буркнул Славик.

– Не спорю, – миролюбиво поднял руки Макс. – Но Блодвен не это имела ввиду.

– Выбора особо нет, – ответил я, листая книжку. – Или король, или губернатор.

– Тогда король, – улыбнулся Макс. – Для губернатора у меня стать не та, и положение в разы провинциальнее.

– Еще нам нужен визуал. Ну, визуальный стиль. Так уж получилось, что я проанализировал готическую сцену и без соответствующего стиля успех нам не светит.

– И умный, и талантливый. А то, что ростом не вышел, так не беда. Маленький хуек в пизде королек, – пропела Настя, заставив Розанова поперхнуться от неожиданности. Он смущенно отошел в уголок, откуда с минуту странно посматривал на Настю, после чего вернулся к своим записям.

– Если твоя знакомая нам в этом поможет, то одной проблемой меньше, – пробормотал он, яростно листая довольно потрепанную тетрадку. – Но я все же накидаю свои варианты, ориентируясь на свой анализ.

– Ни в чем себе не отказывай, – с улыбкой заверил его Макс и, посмотрев на часы, добавил. – Так, если на сегодня все, то я помчал. У меня смена через три часа, надо еще домой забежать.

– А как же репетиция? – искренне удивился Славик, однако ответил ему Андрей.

– Сегодня без репетиций. Вот когда ты с Яром чего нового сочинишь, тогда и помузицируем.

– Я уже работаю над этим, – надул губу Розанов, но Андрей лишь рукой махнул.

– Вот и заебись. Ладно, я тогда тоже помчу. Делишки нарисовались на вечер.

– И не забудьте, что завтра собираемся у Энжи в восемь вечера, – напомнил Макс, вставая с дивана. – Все будут?

Молчаливый синхронный кивок был ему ответом.

В нашей компашке работали только двое – Макс и Андрей. Макс трудился на двух работах, но, судя по его вечной улыбке, его это ни капли не напрягало. Он каким-то образом умудрялся успевать все: и работать, и вписки посещать, и репетиции не прогуливал. Порой я думал, что у Макса в задницу вшит какой-то телепорт или что-то вроде этого. Не может нормальный человек успевать делать то, что делал он.

Работал Макс продавцом у Гоблинса в «Черном солнце» – единственном музыкальном магазине для неформалов нашего города. Отчасти этим объяснялось его знание музыки и знакомство со всей неформальной тусовкой города. Две ночи в неделю он работал кладовщиком у армян на оптовой базе и, порой, сразу после смен бежал на репетицию. «Два часа сна и как огурчик», любил повторять Макс, но правда была другой. Макс был любителем всякой запрещенки, как и Шакал. Сложно было не замечать особый, инфернальный блеск в его глазах или огромные зрачки. Так он и жил – быстро, безумно, хаотично. И его это полностью устраивало.

Андрей был старше меня на три года и уже давно закончил школу. Он учился в одном окурковском ПТУ на сварщика и попутно подрабатывал в автосервисе, которым владел его двоюродный брат, известный криминальному миру города под погонялом Тихий. Машины были настоящей страстью Андрея. Третьей после бухла и женщин. Музыка в этом списке стояла на четвертом месте, но мне казалось, что на счет четвертого места он лукавил. Его глаза тоже загорались особым огнем, когда он садился за установку и брал в руки палочки. Этот огонь не имел ничего общего с дурманом, который плескался в глазах Макса. Это был огонь настоящей любви к тому, что делаешь.

Василиса же, как и мы со Славиком, пока заканчивала школу. Жила она на Речке, во вполне обычной семье. Отец Васи был металлургом на заводе, а мама работала библиотекарем в школе, где училась дочь. Пожалуй, именно об ее жизни мы знали меньше всего. Словно Вася не хотела никого в нее впускать. Она отмалчивалась, если Настя вдруг задавалась заковыристым вопросом, или просто улыбалась и мотала головой, будто ответ не так уж и важен. Вот только я так и не смог забыть ее слова, сказанные в ночь Самайна, когда мы сидели у тлеющего костра, прижавшись друг к другу. «Мы оба поломанные. Ты и я».

Сама же компашка готов была очень разношерстной. Готы редко выбирались куда-либо, предпочитая шумным сборищам тихие и культурные тусовки у своих. На этих тусовках рекой лилось вино, читались стихи Артюра Рембо и Бодлера – настоящих икон в готической субкультуре, велись беседы о жизни после смерти, и то и дело вспыхивала любовь. Любовь спонтанная, резкая, бурная, как горная речка, она заканчивалась так же быстро, как и начиналась. Многие готы проповедовали полиаморию, свободные отношения. Я часто видел, как парочки, которые весь вечер мило обжимались где-нибудь в уголке, уходили в спальни с другими партнерами. Так поступал Макс, так поступала и Настя Блодвен.

Поначалу это казалось диким, но со временем я перестал обращать на это внимание. В самом деле, это их выбор. Кто я такой, чтобы осуждать? Тем не менее, какое-никакое удивление все же случилось. Когда я узнал, что Макс, Лаки и Настя – эдакий своеобразный треугольник, живущий по принципу свободных отношений. Лаки всегда казалась мне существом из другого мира. Холодная, умная, красивая – она могла заполучить себе любого, но почему-то выбрала Макса и более того, без проблем делила его с Настей. Порой я набирался смелости, чтобы задать вопрос, но постоянно тушевался, стоило наткнуться на задумчивый взгляд Лаки. Позднее я понял, что такие, как она, всегда сами по себе. Им плевать на чужое мнение, нормы, правила и догматы. Они всегда поступают так, как сочтут нужным, не парясь о том, что подумают другие.

Пожалуй, только Макс и Лаки были настоящими готами. Все остальные были позерами. Даже я. Мы шли в готику за утешением, искали спасение и лекарство для своих поломанных душ, следовали за модой, а Макс и Лаки жили готикой. Они были ее сутью. И для этого не нужны были черные шмотки, тонны украшений из серебра и прогулки под луной по кладбищу. Пока остальные пили томатный сок, делая вид, что это кровь, резали вены, вдохновляясь черной меланхолией Tiamat, и увлекались оккультизмом, Лаки просто жила свою жизнь. Изучала Ренессанс и французскую поэзию восемнадцатого века, вдохновлялась готической архитектурой и минорным арт-хаусом, коллекционировала поломанные души. А таких среди готов большинство.

Не знаю, почему, но Лаки всегда тянуло к поломанным. Таким, как я, или Стефан. Стефан пришел в нашу компашку гораздо позже, в нулевых, когда готика, как субкультура постепенно отмирала. Он вызывал у всех улыбки. У всех, кроме Лаки. Она единственная, кто видел в нем чистую и незамутненную боль, скрыть которую не мог ни нелепый наряд, ни покрытые белилами лицо и руки. Лаки поняла, что скрывает этот нелепый пацан. И дала ему то, что он потерял. Семью. Семью таких же, как он, калек.

– Лакрима, – усмехнулся Шакал, провожая Лаки взглядом. Он единственный, кто игнорировал сокращенную форму ее ночного имени, предпочитая полное. Тогда я стоял на балконе, наслаждаясь прохладным воздухом, а Шакал присоединился ко мне, чтобы покурить. – Она другая, брат.

– В каком смысле? – тихо спросил я. Почему-то от слов Шакала по спине побежали мурашки.

– Темная. Обреченная.

– Обреченная?

– Ага. Обреченная на одиночество. Потому что больше нет таких, как она. Смерть следует за всеми нами, Яр. Я это знаю. Ты это знаешь. А за ней она идет, почтительно склонив голову. Удивительно, да? – спросил он и сам себе ответил. – Конечно, удивительно. Где еще встретишь такую темную душу, внутри которой горит ослепительный свет. Она хочет спасти всех. Обнять и спасти. Но не может. Ей остается только наблюдать…

– Откуда ты это знаешь? – вздрогнув, спросил я. Шакал хрипло рассмеялся в ответ и повернулся ко мне. Его голубые глаза тронул морозец.

– Вижу, брат. Вижу начало и вижу конец. Каждого из вас.

– Ну тебя, – вздохнул я. – Жути, блядь, нагнал.

– Не без этого. Иной мир иным не бывает, Яр, – улыбнулся Шакал. – О чем-то я могу сказать, а что-то мне запрещено рассказывать. Темные боги суровы к тем, кто нарушает их запреты. И легкое касание Смерти запросто может превратиться в бездонный, прощальный поцелуй.

А вот Шакал был для меня загадкой. Нет, он выглядел, как гот, вел себя, как гот, но все-таки готом не был. Он стоял ровно посередине и, как любил повторять, «стерег границу этого мира и мира иного». Макс рассказывал, что Смерть касалась Шакала, но решила пощадить. Касание вышло слабым и о нем напоминало только поврежденное в ходе перестрелки колено, да прилагающаяся к нему хромота. Ну и сдвиг в голове тоже можно приплести, потому как Шакал после того случая серьезно так двинулся на тематике смерти и потустороннего.

Мне он всегда напоминал тень. Но тень не бледную и не дрожащую, а плотную, черную. Шакал скользил между живых людей с вечной ухмылкой на бледном лице, смотря на мир холодными голубыми глазами. Тем не менее, как и говорил Андрей, человеком он был неплохим. Всегда готов подставить плечо, попиздеть по душам или просто молча выпить, когда никаких слов не требовалось. Шакал одновременно и был в нашей тусовке, и не был. Тусовался где-то на окраинах темного мира, скрытого за пеленой извращенных галлюцинаций от горсти сомнительных колес.

Девяносто девятый начался с хорошего такого мороза, который сковал улицы нашего города и наши сердца. Город все еще отходил от последствий дефолта и порой это ощущалось слишком уж сильно. По улицам носились стайки предприимчивых пацанов, которые срывали с прохожих цепочки, серьги и меховые шапки. Все это потом загонялось по дешевке в ближайших ломбардах, где сотрудников явно не смущало сомнительное происхождение вещей. Посходили с ума и торчки, которые запросто могли тормознуть школьника на улице и потребовать от него денег. Ну, а если денег у того при себе не было, могли и ножом секануть. В подъездах частенько можно было наткнуться на вмазанных, лежащих рядом с использованным шприцом, в собственном говне, обоссанных и грязных.

В плане музыки нам пришлось сделать паузу, а виной всему учеба. На меня и Розанова насели родители, требуя все свободное время посвящать урокам и подготовке к экзаменам, Васю тоже редко куда-то отпускали, а если и отпускали, то она приходила на тусовки донельзя задумчивой, бледной и грустной.

Впрочем, лишить Славика музыки – дело гиблое еще на этапе идеи. С уроками он, конечно, не халявил, но и музыку забрасывать не стал. Более того, к маю он худо-бедно определился с аранжировками трех песен для нашей группы. Осталась шлифовка и вот шлифовкой мы как раз и занялись.

– Погоди, – нахмурился я, когда Славик наиграл мне мелодию одной из песен. – Ты Rammstein вдохновлялся, что ли?

– Немного, – нервно улыбнулся тот. – У меня Rammstein нонстопом последние пару месяцев играет. Видимо, отголоски перебрались и сюда.

– Отголоски? Да тут основная линия – это их песня «Rammstein» с первого альбома.

– Пусть будет омаж, – отмахнулся Славик. – Отсылка, аллюзия, плевать. Может, стихи немецкие виноваты или еще чего, не знаю. «Du und ich», как мне кажется, в ином ключе не сыграешь. Текст очень рубленный, грубый… Мне Максим оригинал показывал. Музыка тоже нужна соответствующая. Грубая, рваная, не традиционная готика. А вообще, я с десяток вариантов забраковал. Диссонанс. Зато стоило малость грубости добавить, как пошло-поехало.

– Ну, в целом, мне нравится, – кивнул я. – Если Макс еще петь будет низко, то точно Rammstein получится.

– Я вижу здесь нетрадиционный вокал, – почесал нос Розанов. – Возможно надо будет добавить эффектов. Или исказить… Ну-ка, наиграй басовую линию!

– Так у тебя ж бас-гитары нет, – удивился я. Вместо ответа Славик сунул мне в руки свою старенькую акустику.

– Плевать. Просто играй, – скомандовал он. Вздохнув, я подвинул к себе партитуру, дождался, когда Славик проиграет вступление на пианино, после чего подключил гитару. В процессе Славик отпускал комментарии, порой прерывался, чтобы внести правки, но выглядел в целом повеселее, чем раньше. – Неплохо. Гипнотизм чувствуешь?

– Да.

– В этом и смысл, – он поднял вверх палец и улыбнулся. – Максим сказал одну здравую вещь.

– Интересно, какую? – ехидно поддел я Славика, но тот сарказм в моих словах не выкупил.

– Эксперимент со стилями пойдет группе на пользу. Так мы скорее найдем собственное уникальное звучание…

– Слава, иди кушать! – раздался с кухни голос матери Славика. Тот поморщился, будто лизнул соленый лимон.

– Я занят! – рявкнул он. – Не отвлекайте меня, пожалуйста.

– Слава!

– Нет! – повторил он, хлопнув крышкой пианино так громко, что аж в ушах зазвенело.

– Я, пожалуй, пойду, – тихо сказал я, но наткнулся на бешеный взгляд Розанова.

– Пока не закончим, никуда ты не пойдешь, – прошипел он и повысил голос. – Мама, я буду есть через два часа.

– Остынет все.

– Пусть остынет. Мне некритично, – заявил тот, возвращаясь к партитурам. – Так, вторая песня. Посмотри и скажи, что думаешь?

И в этом весь Славик. Музыка для него была больше, чем жизнь. И только идиот мог этого не заметить. Из-за музыки Розанов мог поругаться с родителями, лишиться прогулок, получить ремня, но даже это не могло его остановить. Было в его демоническом взгляде что-то от Бетховена, чей портрет висел у Славика в комнате вместо традиционных героев боевиков, голых баб или музыкальных групп. И перед этим взглядом пасовали не только родители Славика, но и немногочисленные друзья.

Розанов отпустил меня домой в восемь вечера. Когда сам осатанел и от музыки, и от споров, и от голода. Я же тактично отказался от приглашения поужинать и помчался домой, надеясь, что мама не будет сильно злиться. Впрочем, добраться до дома без происшествий мне все же не удалось. А виной всему наши дворовые пацаны, собравшиеся в моем подъезде.

– О, Шептун! – пробасил Чук, высокий, похожий на полинявшего злого медведя. – Ты чо пацанов тревожишь?

– Домой иду, – тихо ответил я, медленно поднимаясь по ступеням. Пацаны сидели на площадке между этажами. На заботливо расстеленной газетке стояли две бутылки водки, три бутылки пива и нехитрая закусь в виде вареной картошки, подгнившего лука и обкусанного со всех сторон плавленного сырка. В воздухе пахло не только перегаром, но и жженной пластмассой, а еще плохо скрываемой злобой.

– Бля, думал, соседи ментов вызвали, а тут чушка всего лишь, – хохотнул второй, мой сосед по подъезду, откликающийся на погоняло Шуруп. – Чо, Ярик, пиздит тебя мамка еще?

– Нет, – покраснел я и вздрогнул, когда Шуруп вытянул вперед руку, приказывая мне задержаться.

– Куда несешься, лось? – неприятно улыбнулся он. – Чо, с пацанами потрещать западло?

– Нет. Просто уже дома должен быть, – я поморщился, услышав общий смех. Злой, унизительный.

– Да ты не торопись, – мотнул головой Чук. – Выпей лучше.

– Не, спасибо.

– Чо, западло?

– Не, мама потом голову отвернет, – честно ответил я. И снова унизительный смех, от которого хочется провалиться сквозь землю.

– Пошел он нахуй. Бухич еще на него переводить, – сплюнул на пол Шиша. Его вечно красное лицо все было в шрамах от прыщей, отчего Шиша походил на молоденькую шишку, за что и получил погоняло. – Слышь, Волков… бля, буду, пацаны. Такому черту да такую фамилию, а?

– Факт, – усмехнулся Чук.

– Так, это… Слышь, Волков, – продолжил Шиша, поймав ускользающую мысль. – Воздух есть?

– Если бы, – вздохнул я.

– А если потрясем? – игриво засмеялся четвертый. Кефир, так его звали. Когда-то был спортсменом, но потом сторчался. Как и все, в общем-то.

– Ну, мелочь если только, – ответил я, понимая, что шпана не отцепится.

– Давай, – коротко бросил Шиша, протягивая ладонь. Покопавшись в кармане, я вытащил наличность. – Мало.

– Нет больше.

– Пиздишь?

– Нет.

– Ладно, чо ты. Отстань от пацана, – вмешался Чук, положив мне ладонь на плечо. – Подогрел, спасибо скажи.

– Чмо обязано приличных людей греть. На то оно и чмо, – снова улыбнулся Шуруп. Он опустил взгляд и указал пальцем на футляр со скрипкой. – А там чо?

– Скрипка, – коротко ответил я и тут же соврал. – Она не моя. Это из музыкалки.

– Да, похуй, – мотнул головой тот. – Слышь, Кефир. Чо стоит?

– Хуй знает, – пожал плечами Кефир.

– Ну, на дозняк хватит?

– Вряд ли.

– Ну, с миру по нитке и соберем, – кивнул Шиша. Я побледнел, поняв, что мама мне точно голову оторвет, если я сейчас лишусь скрипки. Затравлено оглянувшись, я понял, что бежать некуда. Позади стоит Шуруп. Попробуй отпихни такого. Спереди еще трое, до квартиры просто так не добежишь. Еще и дверь открыть надо. Ноги тут же предательски задрожали, что тут же стало причиной для нового взрыва смеха.

– Смотри. Ща обоссытся, бля, – гоготнул Шуруп. – Чо ты менжуешься, блядина? Стой смирно, когда с тобой приличные люди говорят.

– И скрипку свою сюда давай, – скомандовал Шиша. – Мы так… поиграем маленько, да, пацаны?

– Ага. Занесем тебе потом, – кивнул Чук, поковырявшись в зубах грязным ногтем. Он вытащил кусок плавленного сыра, прилипший к сгнившему зубу и, чуть подумав, облизал палец. – Ну, чо замер? Отдал и упиздовал в закат.

– Слышь, Шептун. Ты его не беси, – добавил Кефир. – Пацану вмазаться надо, понимаешь? А ты тут ломаешься, как целка.

– Не могу ребят. Меня ж мама убьет…

– Гля, чо делается, – восхитился Шиша. – Его тут кончат ща, а он мамку свою ссыт. Ты дурак, что ли, Волков? Скрипку отдал и пошел нахуй отсюда.

– Не могу… – я не договорил, потому что слева прилетела двоечка от Кефира. Бил тот несильно, но голова тут же загудела, соприкоснувшись со стеной. Ойкнув, я чуть не выронил футляр и закрыл правой рукой голову. Вовремя, потому что тут подключился Шиша. Бил он в разы больнее и на грязный пол упали капли крови из разбитого носа. Застонав, я попытался отпихнуть его и тут же получил ногой в грудь. Удар выбил у меня не только весь воздух, но и последние остатки храбрости. Только сведенные судорогой пальцы все еще зачем-то стискивали футляр, который пытались у меня отобрать. Каждый удар отдавался в голове болезненным гулом и черными вспышками, но боли, что странно, я не чувствовал. Она, словно приглушенная, пульсировала где-то внутри мышц и нервов.

– А-а! Убивают! – раздался чей-то истошный крик, а потом синхронный смех шпаны. Удары прекратились, и я рискнул приоткрыть глаза. На площадке третьего этажа стояла баба Валя, моя соседка. Она куталась в халат, стоя в дверном проеме и подслеповато щурила глаза. – Я милицию вызову!

– Баб Валь, ну чо шумишь? – усмехнулся Шуруп, спускаясь к ней. – Шуткуем мы. Чо мы Ярика что ли не знаем? Так, побесились малехо.

– Витя, ты?

– Ну, – кивнул тот. – Не признали, баб Валь?

– Вы это… не шумите тут.

– Чеши отсюда, баклан! – зло прошипел мне Шиша, пихая в спину. Уговаривать меня не пришлось. Пригнув голову, я скачками понесся по ступенькам, не обращая внимания на кровь из носа, которая размеренно капала на мою водолазку.

Закрыв за собой дверь, я обессиленно прислонился к дверному косяку и попытался дышать нормально. Получалось с трудом. Сердце металось в груди, как безумная птица, стали ватными ноги, а в голове все еще звучал злой шепот Шишы.

– Заблудился? – раздался с кухни резкий и недовольный голос мамы. – Сюда иди.

Вздохнув, я положил футляр со скрипкой на шкафчик в прихожей и, промокнув нос краешком водолазки, пошел на родительский зов.

Мама сидела на кухне не одна. Рядом, у окна, курил Гоша, губы которого тут же тронула улыбка, когда он меня увидел. Мама тоже скривилась. Не побледнела, не испугалась. Скривилась. Будто увидела перед собой говно.

– Неплохо расписали, – гоготнул Гоша, облокотившись на подоконник.

– Ну и что это? – поинтересовалась мама, делая глоток кофе.

– Упал, – коротко ответил я. Мама презрительно улыбнулась и помотала головой.

– Угу, упал. На кулак. Рожей своей тупорылой. Кто?

– Не знаю. Залетные.

– Угу, залетные. Бабки поэтому в подъезде орали?

– Чо, помочь может? – неожиданно предложил Гоша. – Тут явно не раз на раз, Марин.

– Сиди ты, – отмахнулась она. – Защитник. Мужик за себя сам постоять должен уметь. А иначе не мужик это, а так, тряпка половая. Господи, за что мне это, а?

– Мам, я тут не при чем, – попытался объясниться я, но мама, встав из-за стола, неожиданно влепила мне пощечину. Больно не было. Было унизительно. – За что?

– За то, что сам всех своей рожей провоцируешь. На тебя посмотри, так сразу понятно, что сдачи не дашь. Как терпила сраная, ей-богу, – она повернулась к Гоше и добавила. – В школе дело было. Вызывает меня завуч. Классе в пятом. Говорит, «что ж вы, Марина Андреевна, за сыном не следите. Что ж он у вас в рванье ходит». А этого долбоеба в классе ни в хуй не ставят. Одежу ему взяли и порезали на перемене. А он что?

– Что? – улыбнулся Гоша.

– А он стерпел. Праведник ебаный. Ему говорят, «скажи, кто сделал», а он рожу скривил и расплакался. Ума не приложу, как из отцовской спермы такое ссыкло родилось-то? Времена неспокойные, сильным быть надо, а он? Если его шпана дворовая прессует, как он жить-то дальше будет? За юбкой мамкиной прятаться?

– Я никогда не прятался за твоей юбкой, – прошипел я и тут же прикусил язык, когда мама удивленно на меня посмотрела.

– Что, голосок прорезался? – улыбнулась она и, схватив меня за шею, потащила в коридор. Открыв дверь, она указала пальцем на площадку. – Ну, так иди, скажи тем, кто тебе рожу разукрасил. Что? Не такой смелый уже?

Хлопнула дверь и с площадки до меня донесся шакалий смех шпаны. И жалил он куда сильнее, чем мамина пощечина.

Я не хотел идти в субботу на репетицию, но выбора особо не было. Либо с мамой просидеть все выходные, либо с друзьями. И второе было явно лучше, пусть и придется отвечать на вопросы. Вопросы, конечно, задали, потому что не только шпана разукрасила меня на совесть, но и собственная мама, наказав за пререкания отрезанным шнуром от утюга. К счастью, водолазка скрывала последствия этого наказания, а лицо… мои друзья видели картины и похуже. Впрочем, удивленных возгласов избежать не удалось.

– Хуя себе, – присвистнул Андрей, когда я осторожно прошмыгнул в дверь и бросил рюкзак на диван, где сидели Славик и Вася. Розанов нахмурился, внимательно изучая мое лицо, украшенное кровоподтеками, а Вася побледнела и закусила губу. – Это кто тебя так, братан?

– Да, не важно, – отмахнулся я. – Залетные.

– Лица запомнил?

– Это ничего не изменит, – вздохнул я. – Сам виноват.

– Совсем охуели, – помотал головой Андрей. – Корешу моему на днях тоже башку проломили. С магаза шел, а ему арматурой прилетело. Хорошо, что прохожие помогли, скорую вызвали. А все из-за пакета с жратвой. Два торчка вмазанных берега попутали.

– Ну, тут явно не жратва была причиной, – протянул Славик. – Это, когда ты у меня был?

– Ага. Домой шел, поздно уже было.

– Звери, – отрывисто бросил Розанов.

– Выблядки, – поправил его молчащий до этого момента Макс. – Яр, ты играть-то сможешь?

– Ну, пальцы мне вроде не поломали, – невесело усмехнулся я, рассматривая посиневшие руки. Хорошо, что друзья не видели меня сразу после порки. Тогда пальцы распухли, как жирные червяки.

– Ладно, – кивнул Макс. – Тогда порепетируем вступление к новым песням. Слава с Яром наброски накидали, надо обкатать партии ударных и гитары.

– Да без проблем, – вздохнул Андрей. – Главное, что не «Сплин» опять задрачивать.

Правда полностью избавиться от напряжения не удалось. Ребята играли молча, не было смеха и привычных шуток, да и музыка выходила не мрачная и гипнотичная, как задумывал Славик, а злая и даже жесткая, словно каждый выплескивал на инструменты свое настроение. Единственный плюс был в том, что для одной песни такая подача подходила идеально, о чем Макс не преминул сообщить Славику.

– Мне кажется, что «Du und Ich» надо играть как раз в таком ключе, – кивнул он, когда мы закончили первые прогоны и делились мнениями. – Грязные гитары, злость, гипнотизм. Идеальный винегрет.

– Я тоже так думаю, – согласилась с ним Вася. – Выбивается только вокал. Макс поет слишком мягко.

– Можно исказить вокал эффектами, – пробормотал Розанов, записывая что-то в свою тетрадку. – Через синтезатор.

– А если живое выступление? – спросил Андрей.

– Тогда тут проблемка.

– Херня, – махнул рукой Макс. – Можно поэкспериментировать с вокалом, где-то добавить импровизации. Да, будет звучать не как в записи, но и идеального совпадения же от нас никто не ждет, так?

– Допустим, – согласился Славик. – Тогда надо записать твою партию. Или ее часть, чтобы можно было поиграть с эффектами.

– Дим Димыча потрясу, – кивнул Макс. – Он у Колумба за звукача, причем пацан толковый. Только постарайся его не выбесить.

– Как получится, – равнодушно хмыкнул Розанов, проигнорировав скептичные ухмылки. Все понимали, что он забудет о предупреждении сразу же, как только закончится репетиция. – Андрей, та импровизация во второй части…

– Ну, блядь, – пробормотал тот. Без доебов Славика к исполнительскому мастерству участников не обходилась ни одна репетиция.

– Мне понравилось, – буркнул он и повернулся к Васе. – И тот рифф, что ты сыграла… можешь повторить?

– Ага, – кивнула Вася, поправляя гитару. Сыграв требуемое, она вопросительно посмотрела на Славика и увидела у того на лице то, чего не ожидала увидеть. Улыбку.

– Отлично. Тоже можно оставить. Я подумаю еще над звучанием, а пока… пока все.

– Чудесно, – фыркнул Андрей, отложив палочки в сторону. – Тогда я сваливаю.

– Я тоже, – ответила Вася и, покраснев, добавила. – Родители на дачу едут. Надо помочь.

– Ладно, на сегодня закончим, – сдался Славик. И среди радостных возгласов выбивался только один. Мой. Все потому, что мама сегодня позвала в гости Гошу. А значит мне надо искать себе ночлег.

– Я, пожалуй, останусь ненадолго, если вы не против, – тихо сказал я и кивнул на бас-гитару. – Надо чуть попрактиковаться.

– Не вопрос, брат, – кивнул Макс, задумчиво на меня посмотрев. – Ключ я тебе оставлю, запри потом.

– Конечно, – вздохнул я, присаживаясь на диван и понимая, что покину студию только утром.

Когда все ушли, в студии стало особенно пусто и тоскливо. Тихонько пощелкивал счетчик, размеренно отмеряя потраченное электричество, гудел в углу старенький «Орск», который Колумб как-то умудрился затащить в подвал. Хотя, кто его знает. Может, холодильник всегда здесь был. Задолго до неформалов, репетиций и меняющегося мира. В холодильнике всегда лежал запас бухла – пиво, пара бутылок водки, иногда мог стоять коньяк. Причем такой коньяк, пить который можно только охлажденным. В обычном состоянии он адово вонял сивухой, но группу Колумба подобным смутить было сложно.

Вздохнув, я направился к холодильнику и, открыв его, вытащил бутылку пива. Хотелось немного разгрузить голову, залить боль, которая волнами билась о стенки черепа. Мои друзья разбежались по домам. В нормальные семьи, к любящим родным. А мне сидеть в подвале и ждать утра, когда мама вдоволь натешится с Гошей. От обиды, захлестнувшей душу, захотелось заорать, но я сдержался. Крик принесет новую боль. Пробовали, знаем. Куда проще молчать, а обида… ну, пройдет, как и всегда.

Я просидел на диване до вечера. Задумчиво буравил взглядом стену и пытался добить вторую бутылку пива, которая давно уже выдохлась. Часы на стене зеленым светом показывали время. Почти половина восьмого. Ну, еще пару часиков покуковать, а потом можно попробовать уснуть. Однако от раздумий меня отвлек скрип входной двери. Кто-то вошел в студию.

Не успел я напрячься и придумать объяснение для Колумба, какого лешего я торчу тут один, беспокойство исчезло, потому что я увидел Макса. Он, улыбаясь, махнул мне рукой и поставил на стол пакет, в котором что-то звякнуло.

– Так и знал, что ты здесь, – буркнул он и тоже полез в холодильник за пивом.

– Так ожидаемо? – невесело улыбнулся я.

– Ага. Не ты один из дома бегал, – просто кивнул Макс и, сделав глоток из запотевшей бутылки, кивнул на пакет. – Смотри, там банка с аджикой, банка с супом… Холодный правда, так что не обессудь. Шакал дома у меня забыл. Не выбрасывать же? Хлеб, чуток колбасы… а! И чай еще. У Колумба кроме бухла тут ничего нет. Разве что пряники каменные где-нибудь в шкафу найти можно. В общем, налетай, кушай. Сидишь тут весь день голодный.

– Спасибо, – от стыда хотелось провалиться сквозь землю, но Макс хлопнул меня по плечу, словно подобное было нормой в его мире.

– Пустое, брат. Подкрепись, а я пока отдышусь. И чайник поставлю.

Наскоро перекусив, я благодарно улыбнулся Максу, который поставил передо мной бутылку пива и с блаженным вздохом опустился рядом на диван. Он щелчком выбил сигарету из пачки и, закурив, выпустил ровное колечко к потолку. Затем, чуть подумав, повернулся ко мне и кивнул.

– Ну, рассказывай, почему дома говном намазано.

– Долгая история, – попытался соскочить я, но Макс упрямо мотнул головой и тонко улыбнулся.

– А ты торопишься куда-то? Вот то-то же. Да и в целом, брат, поверь. Лучше поговорить, чем в собственном говне вариться. Так и утонуть недолго. Точно тебе говорю.

– О таком рассказывать стыдно, – вздохнул я. Макс понимающе хмыкнул.

– Шпань тебе только лицо разукрасила, так? – тихо спросил он. Я кивнул. – А шея? Руки?

– Как ты…

– Неважно, – мотнул головой Макс. – Отец?

– Мама.

– Мама? – тут он искренне удивился и, поперхнувшись дымом, закашлялся. – Хотя, чего это я… Бабы мужикам в жестокости не уступают.

Не договорив, Макс поднялся с дивана и резко стянул с себя футболку. Затем повернулся ко мне спиной и невесело усмехнулся. Кожа на спине бугрилась шрамами. Тонкими, толстыми, давно уже зажившими, но все равно уродливыми. При виде его располосованной спины мои синяки снова заныли, а к горлу подступила тошнота, как всегда и бывало, стоило маме взять в руки ремень или шнур от утюга.

– Красота, брат? – усмехнулся он, надевая футболку. Затем, подумав, показал мне предплечья. Тоже покрытые тонкой, давно зажившей паутинкой шрамов. – А это я сбежать пытался. Не получилось. Откачали. Кто ж знал, что резать надо вдоль, а не поперек. Блядская летопись моего детства.

– Это родители твои сделали? – осторожно спросил я. Макс, сделав глоток пива, отрицательно помотал головой.

– Если бы. Родители только и сделали, что выблевали меня в этот мир и исчезли. Хорошо хоть хата осталась. На память, блядь. А это… Это воспитатели. Приютские. Жизни учили, так сказать. Мы же с Колумбом оба сироты. Оба в одном приюте жили, там и кентами стали. Только он дождался выпуска, а я свалил, как возможность представилась. Хотел, помню, в гости наведаться. Пообщаться кое с кем, да расформировали приют. Уже пять лет как. Хуй знает, где теперь эти бляди, да и черт с ними. Век бы о них не слышать. Я как руки твои увидел, сразу понял, чем тебя лупцевали. Шпань на такое неспособна. Их оружие – это кулаки, ну, арматура или нож, на крайняк. А тут, брат, садизмом в чистом виде воняет. Видел я, как шнур от утюга кожу расписывает. Как узор особый оставляет. Красивый такой. Раз увидишь, так на всю жизнь запомнишь. Значит, мама?

– Мама, – кивнул я. Горло свело от боли, а в глазах набухли слезы. Мне стоило немало усилий, чтобы не расплакаться. Но почему-то казалось, что Макс поймет. Поймет и не осудит.

– Не держи в себе, – тихо ответил он. – Тебя здесь никто не осудит. Ни за слезы, ни за крик.

Я рассказал Максу обо всем. О побоях, об унижении, об издевательствах и ненависти. Рассказал, как привык. Тихо, скупо, без деталей. Но он все понял. Потому что необходимые детали все еще жили в его голове и в его шрамах. А когда закончил, то вдруг понял, что мне стало легче. Гораздо легче, чем раньше. Словно вся та куча говна, которую на меня навалили, вдруг скользнула вниз и шлепнулась жирным, вонючим комком под ноги. В кои-то веки и вздохнул без привычной тяжести. Вздохнул с облегчением.

– Ты не сможешь сбежать, – скупо обронил Макс, когда я закончил. – Тебя сломали. И сломали давно.

– Так и есть, – невесело усмехнулся я, вертя в руках пустую бутылку из-под пива.

– И освободить тебя никто не сможет, – добавил он. – Только ты сам.

– Я маме слова против сказать не могу, о чем ты?

– Освобождение придет, брат. Само, со временем, – пояснил Макс. – Только ты его дождись. Ну, и еще. Знай, что я рядом. Поговорить, помолчать… не важно. И это… если снова из дома погонят, маякни. Лучше у меня перекантуйся, чем по подворотням шляться. Лады?

– Спасибо, – покраснев, кивнул я.

– Пустое, брат. Пустое, – вздохнул он и, хлопнув меня по колену, поднялся с дивана. – Ладно, погнали.

– Куда?

– Ко мне. Переночуешь, а утром домой двинешь. Нехуй тут одному куковать. Пошли, пошли, – он снова кивнул и пробормотал себе под нос, думая, что я не услышу. – Мамы, мамы… Зачем вы выплюнули нас в этот мир, если мы вам оказались не нужны? Мы же вас об этом не просили.

Глава шестая. Аплодисменты.

В июне, когда школа окончательно осталась в прошлом, Славик с утроенной энергией взялся за работу над материалом для нашей первой демки. И в этом ему уже помогали все. Кто-то, как Вася или Андрей, привносили новый рифф или сбивку в почти готовую песню. Макс экспериментировал с вокалом, ну а я со Славиком доводил потом все это до ума. К счастью, мне удалось поступить в консерваторию вместе с Розановым, поэтому мама была не против моих частых отлучек на репетиции. Более того, я даже немного вздохнул поспокойнее, потому что за все лето она ни разу меня не избила, ограничиваясь лишь руганью и подзатыльниками, а в августе и вовсе уехала с Гошей на море на две недели. Правда, несмотря на это, я все равно вылизал квартиру до блеска за день до ее возвращения. И вместо благодарности получил пизды за пыль на серванте, который забыл протереть. Так или иначе, но лето целиком и полностью прошло в творческом настроении и творческих срачах. Причем чаще всего срались Славик с Андреем.

– Повторю для тупых еще раз, – тоном ментора озвучил Розанов. – То, что ты предлагаешь, портит целостную картину всей песни.

– Вот ведь сука занудная! – ругнулся Андрей, сжимая в руке палочку. Вторую палочку он минутой ранее уже запустил в Славика, но тут ухитрился уклониться от пущенного снаряда и продолжил разносить предложение Андрея.

– Еще раз, – вздохнул Славик. – Это песня не имени тебя, и написана не для тебя, а для четырех инструментов и одного вокалиста. Все должно быть сбалансированно. А твоя партия вносит хаос и диссонанс.

– Ну, правда, Андрюх, – согласился Макс. – Тут уместнее первый вариант.

– Он скучный. Максимально. Я же не Шнайдер, чтобы примитивные партии играть.

– Если надо, то будешь, – ответил ему Славик. В него тут же полетела вторая палочка, а Андрей снял с ноги кроссовок, тоже намереваясь пустить его в ход. Розанов, чуть подумав, спрятался за Макса, откуда продолжил просвещать «необразованного», как он ранее выразился.

– У, сука! – прошептал Андрей, грозя Славику кроссовкой. – Уебу, бля!

– Только это ты и умеешь, – пискнул тот.

– Ребят, ну, хватит, – простонала Вася. – Мы тут час уже эту пургу слушаем. Андрей, правда, заканчивай. Сейчас песня звучит так, как надо. Твоя партия портит весь ритм. Это готика, а не панк.

– Ну вас нахуй. Яр, ты хоть слово скажи.

– Оно тебе не понравится, – улыбнулся я.

– Хуй с вами, – сдался Андрей. – Пусть так. Только потом не жалуйтесь, что критики засрут нашу музыку по причине – «ебанина примитивная».

– Если у этих критиков есть вкус, то не засрут, – заверил его Славик и попытался сгладить ситуацию. – Вот в «From within» твое предложение уместно. Мне понравилось.

– Хоть что-то тебе понравилось, – буркнул Андрей. – Ладно, закрыли тему. Понятно, что я в меньшинстве.

– Просто ты не так хорошо разбираешься в музыке, – улыбнулся Славик и взвизгнул от испуга, когда ему в район живота прилетела обувка Андрея.

– Сам виноват, – рассмеялась Вася и, вздохнув, отложила в сторону свой «Epiphone». – Ладно, что у нас в итоге?

– Четыре песни, – ответил Макс. – «Spleen», «From within», «Without you» и «Du und ich». «Fallen» предлагаю исключить. Совершенно выбивается.

– Согласен. Над ней я еще подумаю, возможно перепишу потом, – кивнул Славик. – К тому же мы решили, что для демо нужны четыре песни. Эти более, чем подходят.

– Угу. Потому что еще месяц споров я не выдержу и точно тебя придушу, каличный, – недовольно процедил Андрей. – Кроссовок верни.

– Да, пожалуйста, – надулся Розанов, возвращая обувь барабанщику. – Максим, тогда нам будет нужен звукач, чтобы записать все партии и свести потом все вместе.

– Не вопрос, – кивнул Макс. – Дим Димыч поможет. Я с ним перетер уже, он не против. Только, Слава…

– Помню, помню. Аккуратнее в высказываниях, – перебил его Славик. В прошлый раз он так выбесил улыбчивого Дим Димыча, что тот запер Розанова в туалете, чтобы попросту поработать в тишине. Вызволять его правда пришлось со слесарем, потому что разозлившийся Дим Димыч сломал в замке ключ и наотрез отказался помогать в вызволении слишком уж острого на язык композитора.

– И еще, – загадочно улыбнулся Макс. – Лаки тут тему одну закинула. В «Семерках» в конце сентября концерт будет. Silver Queen и Fuse. «Фьюзы» по итогу слилились. Их вокалисту скины башку проломили, он в больнице до нового года проваляется. Поэтому один слот освободился.

– Хочешь сказать, что мы можем залететь? – удивилась Вася. – Круто!

– Живое выступление? – нахмурился Розанов и помотал головой. – Мы не готовы. Мы не сыграны, неорганизованные…

– И у нас ебанутый клавишник, – добавил Андрей, заставив Славика поперхнуться и покраснеть. – Выдохни, калич. Где еще песни обкатывать, как не на лайве?

– Согласен, – кивнул Макс. – Хорошая возможность и реакцию людей увидеть, и лицами посветить.

– Не бзди, – усмехнулся Андрей. – За полтора месяца песни-то мы точняк разучим.

– А стиль?! – возмутился Славик. – Все должно быть на высоте! Все! Первое выступление всегда определяющее!

– Яр, а ты что думаешь? – спросила Вася. Я вздохнул и пожал плечами.

– Я, как все.

– Тогда ты в меньшинстве, – зло рассмеялся Андрей, смотря на Славика.

– Черт с вами, – махнул рукой тот. – Придется напрячься, чтобы все было идеально. Максим, мне надо будет до выступления поговорить с местным звукачом. Если он напортачит со звуком…

– Не вопрос, брат. Сведу, – перебил его Макс.

– И еще, я бы хотел поговорить с Лаки. Можно? – неожиданно покраснел Славик. Макс понимающе улыбнулся и кивнул.

Казалось, только что мы обсуждали демку и вот уже на носу маячит полноценное выступление. Пусть короткое, всего на четыре песни, но выступление. И ради этого выступления Розанов с каждого согнал по семь потов на репетициях, пока песни не стали звучать идеально в его понимании. Более того, за две недели до выступления он затащил на репетицию не только Настю Блодвен, но и Лаки. На все вопросы Розанов нетерпеливо махал рукой, а потом и вовсе скрылся в туалете с загадочным черным пакетом.

– Так, это уже начинает пугать, – пробормотал Андрей, закуривая сигарету. – Если он ща войдет голым, с хуем на перевес, я его уебу. Мне Философа с его ипостасями хватает.

– Расслабься, сладенький. Все будет в рамках приличий, – хохотнула Настя, поглаживая черную кожаную папку, которая лежала у нее на коленях. Лаки лишь улыбнулась и кивнула, поддерживая подругу.

Долго ждать Розанова не пришлось, но когда он наконец-то замер в дверях, удивились даже самые скептично настроенные. А дело в том, что Славик сменил свою любимую футболку с Оззи и джинсы, на очень неожиданный прикид – черную рубашку с пышными рукавами-буфами, черные брюки и лакированные черные туфли. Взъерошенные обычно волосы были аккуратно причесаны, а сам Славик буквально светился от радости.

– Укуси меня за жопу, темный принц, – пробормотал Андрей. – Ты дом престарелых ограбил? Деда собственного раздел? А ну колись, проклятый, откуда шмотье пезднул?

– Не слушай его, – мягко рассмеялась Лаки, но Славик уже насупился и принялся изобретать ответ пожестче. Впрочем, Андрей миролюбиво поднял руки.

– Шучу, брат, шучу. Выглядишь необычно.

– Ольга разработала образ для каждого. Более того, мы даже одежду нашли. В секонд-хенде.

– Без примерки? – с сомнением спросила Вася.

– Не переживай, – кивнула Лаки. – Сядет, как влитое. Где-то можно ушить. Да, Ярослав…

– М? – спросил я.

– С тобой поработаем отдельно, – задумчиво обронила она.

– Спасибо.

– В общем, – перебил меня Славик. – Ольга и Анастасия…

– О, бля, – фыркнула Настя. – Чисто препод мой. Анастасия, прекратите терзать скелет, он многое повидал, проявите уважение. Анастасия, это декольте среди трупов неуместно. Ладно, что ты там сказать хотел, вампиреныш мой?

– Что вы помогли со стилем. Для каждого. Вот, – закончил мысль Розанов. – Ольга просто волшебница.

– Ну и я, как подмастерье, – добавила Настя, вызвав всеобщий смех. – Короче, шмотье подобрать надо, а там мы его в порядок приведем, если где-то подшить надо будет. Сильверы охуеют, когда вы на сцене появитесь, точно говорю.

– А где оно, собственно, шмотье-то? – полюбопытствовал Макс.

– В прихожей, – кивнул в сторону двери Славик. – Там пакеты подписаны.

– В таком случае, пора устроить показ мод, – улыбнулась Вася и первой помчалась в прихожую, а следом за ней сорвались и остальные.

Первые секонд-хенды, открывшиеся в нашем городе в конце девяностых, стали настоящим спасением для тех, кто хотел себе качественные шмотки по приемлемым ценам. В секондах запросто можно было встретить не только цивилов, но и скинов, которые упоенно искали среди куч тряпья «Lonsdale» и «Pitbull», но и неформалов. Конечно, продавцы очень быстро выкупили, какие вещи ищут чаще всего и задрали на них ценник, но выгода была все равно ощутима, особенно для любителей нестандартной одежды. Что уж тут говорить, почти все готы нашего города одевались в секондах, а те, у кого в этих самых секондах работали знакомые, были на весь золота. К счастью, у Насти и Лаки их было предостаточно.

– Не самый плохой вариант, – коротко резюмировала Лаки, когда все облачились в подобранные им наряды.

– А мне обязательно одеваться в бабкино шмотье? – недовольно спросил Андрей, с презрением осматривая точно такую же, как у Славика, одежду.

– Нет, не обязательно, – задумчиво ответила Лаки. – Здесь явно мимо.

– Слава яйцам, – пробормотал тот и незамедлительно снял рубашку, которая полетела в сторону пустых черных пакетов. Однако не успел Андрей натянуть любимую футболку, как Настя тут же подбежала к нему и зачем-то закатала у футболки рукава.

– Слушай, Оль, а если так? Ну, грех такие ручки прятать под рукавами, – хмыкнула она, осматривая результат своих действий.

– Думаю, здесь уместнее будет смотреться безрукавка. Черная, без принтов, возможно с дырками, – кивнула Лаки.

– Тю, – рассмеялся Андрей. – Таких у меня дома жопой жуй.

– Вот их и примерим в следующий раз. И брюки, к сожалению, тоже придется снять.

– Прям ща? – изумился он.

– Конечно, глупенький, – фыркнула Настя. – Хоть узнаем, какие яички у сей птички.

– Шутки у тебя, Блодвен, оторви да выбрось, – помотал головой Андрей. – А если я в шортах буду? Я ж барабанщик. Кто там видит, брюки на мне или шорты?

– Можно попробовать, – согласилась Лаки и повернулась ко мне. – Так, Яр… Я так поняла, без любимой водолазки у нас не обойдется?

– Если можно, – тихо ответил я. Показывать друзьям обезображенную кожу и синяки не очень-то и хотелось, поэтому я надел только черные объемные штаны, которые лежали в пакете с моим именем. К счастью, Лаки согласилась с моим предложением.

– Можно, – ответила она и тут же добавила. – Даже нужно. С водолазкой все смотрится на удивление прилично.

– Я бы ему цепь на бок повесила. Как у Шона, – вставила Настя. И снова молчаливый кивок Лаки, которая думала о чем-то своем.

– Неплохая идея.

– Цепь найдем, – улыбнулся Макс. И вот ему подобранный прикид шел лучше всего. Черная рубашка с объемным воротником, черный пиджак и классические, узкие брюки. Хоть сейчас на обложку журнала. Выглядел он и правда, как настоящий аристократ.

– А я? – подала голос Вася. Ей Лаки и Настя подобрали красивое черное платье с кружевными рукавами, черные колготки и туфли-лодочки.

– Ну, луна восторга моего, – протянула Настя. – Если б я была мужиком, у меня бы на тебя точняк встал.

– Иди в жопу, – рассмеялась Вася, покраснев от сомнительного комплимента. – Яр, что думаешь?

– Мне нравится, – ответил я и смущенно улыбнулся. – Ты и впрямь маркиза.

– Точняк, маркиза, – кивнула Настя. – Ну, тут с образом ошибиться было сложно. Ваське чо угодно пойдет.

– Мелочи поправим, добавим аксессуаров… – пробормотала Лаки, записывая мысли в черный блокнотик.

– Так, еще вопрос, – перебил ее Славик. – Где нам брать инструменты? Я так понял, что клубные ни черта не годятся?

– Кухня там нормальная, – ответил ему Андрей. – Как-то мы в «Семерках» панк ебашили, я кореша своего подменял… А мы ж первыми идем? Ну, до Сильверов, так?

– Ага, – кивнул Макс.

– Прекрасно, – пробормотал Розанов. – Греем этих бестолочей.

– Расслабься, Слав. На контрасте мы будем заметнее. И насчет инструментов не парься. Колумб разрешил взять все, что нужно. Вась, он там педали на следующую репу поднесет, выберешь, что тебе нужно.

– Хорошо, – ответила та. – Но мне только грелки нужны. Ну, дисторшн еще другой, может быть.

– Окей, передам, – улыбнулся Макс.

– А я запишу, чтобы не забыли, – пробормотал Славик, перенося мысли в свою тетрадку. Блокноты он категорически презирал по причине маленького размера и относительного неудобства. Но то были лишь его заморочки. – Напомню, что концерт в субботу, двадцать девятого сентября. Мы собираемся в три часа.

– А чо так рано-то? – спросил Андрей. – Не, понятно, что саундчек нужен и все такое, но мы за час управимся. Потом торчать там просто так до вечера?

– Ну, допустим, саундчек более продолжительным будет, – поправил его Славик. – Все должно быть идеально.

– Занудный ты, блядь, Розанов. Просто пиздец, – вздохнул Андрей. – Ладно, хуй с вами. В три, значит в три.

– Не занудный, а предусмотрительный, – хмыкнул Славик. – Потом спасибо скажете.

– Или там же и прибьем. Да, расслабься ты, шучу.

– Шутки у тебя, Андрюша, – погрозила ему пальцем Настя. – Жалят, ну, в самое сердечко. Так, если вы закончили, то я отчаливаю. Оль, ты со мной?

– Ага, – кивнула Лаки и, поцеловав Макса в щеку, тихо добавила. – Постарайся сдержаться. Хорошо?

– Все будет пучком, – улыбнулся тот и вопросительно поднял бровь, когда Андрей поднялся с дивана. – А ты куда собрался?

– Ну так отчаливаем же.

– Это они отчаливают. А нам репетировать надо. Переодеваемся и погнали.

– Тьфу, блядь. Ладно, – проворчал Андрей, но его ворчание вызвало только улыбки. Все давно уже привыкли, что ему жизненно необходимо поворчать, чтобы настроиться. Без этого не обходилась ни одна репетиция.

Первого концерта я ждал со страхом. Мандраж был таким сильным, что испортился сон, а его место заняли кошмары, как я играю перед толпой голым, как лажаю даже в самых простых партиях, как меня освистывают и кричат, чтобы я убирался со сцены. Эта нервотрепка измотала так сильно, что даже мама обратила на это внимание. Ну, как сказать, обратила. Скорее сделала свои выводы. В корне неправильные.

Ей почему-то подумалось, что я на чем-то сижу, из-за чего сначала обыску была подвергнута моя комната, а потом устроили допрос мне. Допрос закончился привычно. Избиением. Правда место шнура и шланга в тот день занял половник. Первое, до чего дотянулась мама. Перед сном я долго стоял в ванной у зеркала, рассматривал неровные круглые синяки, покрывавшие тело, и гадал, за что меня так ненавидят. Ответов не было. Как и всегда.

– Мам, можно мне сегодня с ребятами погулять? – тихо спросил я, войдя на кухню. Мама пила кофе, листала бухгалтерские бумажки и наслаждалась тихим утром. Правда суровая складка пролегла между ее бровями, когда она услышала вопрос и посмотрела на меня.

– С какими ребятами? С Розановым твоим что ли?

– Ага. Там еще трое с консерватории будут. Хотим в центр съездить, пока погода хорошая.

– Да вот еще. Делать тебе нечего? – от этого ответа похолодело все внутри. – Шляться по городу сейчас опасно. А тебе так особенно. Если ты от шпаны дворовой отбиться не можешь, что уж о залетной говорить.

– Мы днем погуляем, а потом к Славику пойдем, – рискнул соврать я. – Он пьесу новую написал, обсудить хотим.

– Пьесу написал, – проворчала мама. – Ладно, пиздуй. Чтоб к девяти дома был.

– Хорошо, – вздохнул я, прекрасно понимая, что опоздаю. Один концерт начинался в восемь, а с дорогой домой точно больше часа выйдет. Но тут мне предстояло сделать выбор. И я его сделал. Либо подставить друзей и отказаться выступать, либо навлечь на себя гнев мамы. И я выбрал второе, прекрасно понимая, каким будет наказание.

Из дома я вышел в двенадцать. Сначала надо было заскочить в студию за гитарой и вещами. Хранить подаренные Настей и Лаки штаны я не рискнул хранить дома. Мама всегда удивляла вниманием даже к самым простым мелочам, а лишние допросы мне были не нужны, поэтому штаны хранились в студии, как и аксессуары.

У входа в дом культуры я наткнулся на Андрея и порадовался, что не придется ехать одному. Андрей задумчиво курил возле входа в компании незнакомой мне прыщавой девчонки, одетой во все черное.

– О, Яр! Ты за гитарой? – спросил он и, дождавшись кивка, добавил. – Заебись. Давай, жду.

Я вернулся через десять минут, неся в руках чехол с колумбовским Ibanez, который он выделил для концерта и очень просил не попортить инструмент. Андрей подхватил сумку с тарелками, стрельнул бычком в сторону мусорки и махнул рукой.

– Погнали. А то Розанов там уже истерит, – усмехнулся он. – Как бы его абрековские не отпиздили. Они, конечно, к шуму привыкшие. Но это ж Славик. Его только мы вытерпеть можем.

– Это точно, – вздохнул я, поудобнее пристраивая чехол с гитарой за спиной. – Пошли.

– Кстати, знакомься, – бросил Андрей в сторону девчонки и указал в мою сторону. – Это Ярик, наш басист.

– Марта, – прогундела та и улыбнулась, продемонстрировав кривые, желтые зубки.

– Рад знакомству, – тихо ответил я.

– Взаимно, – жеманно хихикнула девчонка. От нее несло потом и спермой. Что ж, судя по всему, не только за тарелками ездил на студию Андрей.

В три часа дня клуб еще пустовал. По залу прогуливались только сонный персонал, да мрачно посматривали по сторонам охранники. Вася уже ходила по сцене, попутно настраивая гитару под руководством Славика, чей визгливый голос перекрывал порой играющий негромко клубняк. У барной стойки сидели Лаки, Макс и клавишница Сильверов Алиса, причем Лаки явно была чем-то недовольна, о чем говорила закрытая поза и донельзя суровое лицо. Макс же улыбался и что-то ей говорил. Подойдя к ним, я сразу заметил, что движения рук у него слишком уж хаотичные, а глаза подозрительно блестят.

– О, Яр, привет, – широко улыбнулся Макс и крепко пожал мою руку. – Припоздал ты.

– За гитарой катался, – кивнул я. – А там Андрея встретил. Покурили и двинули.

– Ладно. Я пойду со Славиком перетру, а ты пока располагайся. Ща он с Васькой закончит и тебя кликнем, – отмахнулся он и, пьяной походкой, отправился к сцене, насвистывая что-то себе под нос. Алиса тоже пошла с ним, а я остался наедине с Лаки, которую, откровенно, немного побаивался.

– Все нормально? – осторожно поинтересовался я. Лаки глотнула вина, внимательно на меня посмотрела и коротко мотнула головой.

– Он опять вмазанный, – тихо ответила она, смотря поверх моей головы. – А обещал обратное.

– Нервы, наверное.

– Нервы? – слабо улыбнулась она. – Или отсутствие силы воли? Я уже с Шакалом поговорила, с Дэном… а он все равно нашел.

– Даже не знаю, что сказать, – вздохнул я, присаживаясь на высокий, барный стул рядом с Лаки.

– Слова тут будут лишними, – Лаки поправила волосы и сделала еще один глоток вина. – А ты как?

– Боюсь.

– Честно, – снова улыбнулась она. – Не переживай. Все пройдет хорошо.

– Но все равно страшно.

– Понимаю. Пробовать новое всегда страшно. Но эмоции, которые вы получите в процессе, стоят любых страхов. Сам увидишь. Куда сложнее потом избегать пороков, которые неизменно придут следом за успехом…

К нам подошла запыхавшаяся Настя и, лукаво улыбнувшись, резко чмокнула меня в губы. Смутившись, я покраснел, заставив девушек синхронно рассмеяться. Но и злиться на Настю я не мог. Понимал, что ей нравится смущать меня. А мне, наоборот, нравилось ее внимание. Пусть я бы никогда в этом не признался.

– Чо трете? – коротко спросила она, усаживаясь на соседний стул. – Ф-фух. Неслась, как ошпаренная. Васька таблетки забыла, тоже на нервяках вся.

– Настроение такое, – коротко ответила Лаки. – Нервное.

– Понятно, – протянула Настя. – Опять вмазался?

– Угу.

– Педик, – ругнулась она, вытаскивая из сумочки пачку тонких сигарет. Закурив, Настя блаженно выдохнула дым к потолку и спросила: – Шакал снабдил?

– Нет. Другого, судя по всему, нашел, – поджала губы Лаки, с прищуром смотря на Макса, прогуливающегося по сцене. – Ну, я предупреждала.

– Понимаю, – грустно улыбнулась Настя и, приобняв подругу, снова вздохнула. – Выбор каждый сам делает. Будь он неладен, выбор этот… Ладно. Ярик, солнце мое, ты готов?

– Совру, если скажу, что готов, – буркнул я, тиская пальцами чехол, в котором лежала гитара.

– Значит, готов, – кивнула Настя. – Народу много будет.

– Знаю, – ответила Лаки. – Максим в «Черном солнце» листовки неделю раздавал. О концерте только ленивые и залетные не знают.

– Ох, волнительно, подруга, вот чо тебе скажу, – Настя повернулась к скучающему бармену и кокетливо тому подмигнула. – Сладенький, а чо покрепче вина у тебя есть?

– Водка, коньяк, виски, – меланхолично озвучит тот.

– Тогда вискарика оформи. Два по писят, – чуть подумав, ответила Настя.

– Яр! Иди сюда! – крикнул со сцены Макс. Вздохнув, я слез со стула и перехватил поудобнее чехол с гитарой.

– Я б тебя перекрестила, сладенький, да Темный лорд мне башку за такие фокусы открутит, – хохотнула Настя. – Так что, ни пуха!

– К черту, – пробормотал я, идя на негнущихся ногах к сцене.

К семи часам вечера в клубе было не протолкнуться от неформального люда. Из колонок, по случаю, негромко играли хиты классического рока, а в глазах пестрело от черного и белого. Судя по всему, Макс и правда зазвал на выступление всю готическую тусовку нашего города. Порой встречались знакомые лица, но незнакомых все же было больше. И если мы на нервах нарезали круги за сценой, то Макс беспечно улыбался и то и дело останавливался поболтать со знакомыми. Правда за двадцать минут до выхода на сцену, он все-таки присоединился к нам, а Славик поморщился, учуяв вонь перегара.

– Ты нажрался, – резюмировал он, как всегда, в привычной прямолинейной манере.

– Не нажрался, а чуть-чуть расслабился, – усмехнулся Макс. – Малость алкоголя не помешает.

– Ну, если б мы катали панк, я бы слова не сказал, – вставил Андрей. – А тут… хуй знает, брат. Может, зря?

– Все в порядке. Не бзди, – ответил Макс и в его пьяных глазах неожиданно блеснула серьезность. – Так, еще разок. Начинаем со «Сплина»?

– Да, – потер нос Славик. – Сначала «Spleen», затем «From within», потом «Du und ich» и финалим «Without you».

– Наушники пиздец неудобные, – пожаловался Андрей, с неприязнью смотря на дешевый черный пластик.

– На безрыбье и рак щука. На свои мы еще не заработали, – ответил Макс, – так что пользуемся тем, что есть.

– «Silver Queen», «Silver Queen»… – закричал кто-то из зала, заставив Макса поморщиться.

– Ничего, блядь, – пробормотал он и в голосе зазвенел металл. – Скоро вы о них и не вспомните.

Сложно забыть тот первый миг, когда выходишь на сцену перед полным залом. В висках, отдаваясь в ушах, гулко бьется пульс твоего сердца. Мокрые пальцы дрожат и нервно сжимают гриф гитары. А глазам с непривычки больно от света, который бьет прямо в лицо. Твоим друзьям тоже страшно. Они храбрятся, пытаются улыбаться и подбадривают друг друга. И снова боятся. Но все это померкнет, когда ты услышишь первые аплодисменты и радостные крики людей, пришедших послушать твою группу.

Первым на сцену вышел Макс. Вышел с улыбкой, спокойный, как удав. Он встряхнул головой, заправил за ухо выбившуюся прядь и подошел к микрофону. Затем посмотрел на нас и этого взгляда было достаточно, чтобы страх отступил. Отступил и забился в самую глубокую нору, потому что у микрофона стоял человек, который ничего не боялся.

– Nox nondum finita est, – мягким, обволакивающим голосом произнес он. Затем поднял руку и с улыбкой добавил. – Nox Aeterna.

Когда Макс запел, по залу пробежал восторженный гул. Когда подключились мы с Андреем, послышались первые восторженные хлопки. А потом стало понятно, что Макс был прав, когда сказал, что о Сильверах никто не вспомнит. Как только песня закончилась, зал взорвался овацией.

Конечно, Славик морщился, слыша, что Андрей пару раз сбился с ритма, а Вася взяла не тот аккорд, но молчал, понимая, что друзьям сейчас тоже нелегко. Со второй и третьей песней пошло полегче. Правда люди недоуменно переглянулись, услышав первые аккорды «Du und ich», а потом, как завороженные, начали пританцовывать. Всем стало понятно, что король на сцене в тот вечер был только один. Макс. Он, словно всю жизнь только и делал, что выступал, не стеснялся взаимодействовать с публикой и, несмотря на привязанность к микрофону, умудрялся сохранять подвижность в отличие от других коллег по ремеслу. В одном он точно не обманул, когда сказал, что адаптирует вокал под каждую песню без всяких эффектов. Порой мне казалось, что за него пел другой человек, но особые нотки, присущие только его голосу, неуловимо, но все-таки присутствовали. Лишь во время исполнения последней песни в голосе Макса вместо нужного надрыва зазвучала злость. А виной всему Лаки, которая, улыбаясь, сидела за стойкой бара и разговаривала с двумя незнакомыми нам парнями. Когда он запел, эту злость услышали все. Но самыми первыми все-таки мы. Песня о трагичной любви вдруг превратилась в больной нарыв, который лопался с каждым словом, с каждым куплетом. И если восторг слушателей был понятен, то мы пока могли лишь гадать, что послужило причиной этой неожиданной импровизации. Впрочем, к концу нашего выступления Макс смог успокоиться и закончил песню так, как задумывалось изначально.

– Ну, – протянул Славик, когда мы мокрые и выжатые, как лимоны, ввалились в гримерку. – Могло быть хуже.

– Шутишь?! – искренне удивился Андрей. – Да народ там от восторга пищал.

– И все же, – Розанов внимательно посмотрел на Макса, – надо придерживаться изначальной договоренности.

– Да, прости, – улыбнулся тот. – Не знаю, что на меня нашло.

– Угу, – кивнула Вася. – Словно бес тебя за горло взял.

– Не берите в голову, – отмахнулся Макс. – Мой косяк, признаю. Но прошло же все заебись?

– Более чем, – согласился я, смотря на свои подрагивающие пальцы. – До сих пор сердце ходуном ходит.

– За это надо выпить, – перебил меня Макс. – И отказа я не потерплю…

– Мне домой срочно надо, – вздохнул я, посмотрев на часы у входа в гримерку. Я должен был быть дома пятнадцать минут назад. Макс об этом конечно же не знал.

– Хм, – понимающе кивнул он. – Ладно. Гитару оставь, сами закинем.

– Спасибо.

– Все нормально, брат. Не парься, – улыбнулся Макс. – А остальные шагом марш к бару.

– Тот момент, когда я обеими руками за, – пробормотал бледный Славик. – Это вам не в музыкалке Рахманинова играть.

– Яр, уверен, что не хочешь с нами? – спросила Вася. Я помотал головой и виновато улыбнулся. – Жаль. Без тебя…

– «Каждый вдох – это боль», – гнусаво пропел Андрей, заставив всех рассмеяться. – Ох, и заебись же отыграли. Окей, погнали. Накатить сейчас сам Боженька велел. Бывай, Яр. Напоим тебя в следующий раз.

– Обязательно, – ответил я и через минуту остался в гримерке совершенно один. Если не считать молчаливого кавказца, замершего у двери, который следил, чтобы в гримерке не паслись посторонние.

Дома меня ожидаемо ждал разнос от мамы, потому что я опоздал почти на час. Она успокоилась только тогда, когда кожа на моей спине покрылась кровавыми вздувшимися полосами, а отцовский кожаный ремень – частый гость моих наказаний, полетел в угол. В другой день мама просто наорала бы и все. Ну, может, лишила прогулок на неделю. Сегодня же она была особенно зла, а о причинах меня так никто и не просветил. Однако порки маме было мало и она, не дав мне умыться, буквально вышвырнула меня из квартиры, крикнув, чтобы я «пиздовал туда, где был, и не показывался до утра». Но хотя бы куртку дала, и то спасибо. Опустив голову, я прошмыгнул мимо дворовых пацанов, которые посмеиваясь, проводили меня жалящими взглядами и, выйдя на улицу, тяжело вздохнул. Болела спина, болело сердце, а в горле все еще ворочался мой так и не выпущенный наружу крик.

Идти к друзьям? Глупо. Тем более таким разукрашенным. Вопросов мне только не хватало. В подъезде ночевать? Там нашла приют местная шпана. Кто знает, когда они уйдут. Гулять до рассвета тоже глупо. На улице ощутимо похолодало, а из одежды на мне только штаны, да водолазка. Мне хотелось кричать. Кричать так громко, как я еще никогда не кричал. Но вместо крика будет один лишь сиплый хрип. Это я знал прекрасно, как знал трус, сидящий внутри меня.

– Э, Шептун.

Вздрогнув, я обернулся и увидел, что передо мной стоит Чук и Шиша. Оба серьезны, нет даже привычных гаденьких улыбок.

– Да? – тихо ответил я, гадая, зачем им понадобился. В какой-то момент стало похуй. И на очередной доеб, и на избиение. Может, убьют в итоге. Так хоть мучиться больше не придется.

– Чо, мамка из дома выгнала? – усмехнулся Шиша.

– А то ты, блядь, сам не слышал, – проворчал Чук.

– Ну, да, – стушевался тот. – Короче, погнали к нам. Плеснем тебе чего для согрева, посидим, потрещим.

– Все нормально, – кивнул я. – Прогуляюсь немного.

– Слышь, Яр, – кажется впервые Чук назвал меня по имени, – а чего тебя мамка так пиздит-то?

– Если бы я знал, – вздохнул я.

– Ладно там пару раз для острастки. Меня батя тоже по малолетке шугал, бывало. А тут каждый день слышно, как тебе прилетает.

– Я уже привык.

– Ну, ты смотри, – Чук почесал шрам над бровью и кивнул в сторону подъезда. – Мы там за батареей чутка водки оставим. Ну и покушать по мелочи. Бери, если что.

– Спасибо, – робко улыбнулся я, сам не веря тому, что слышал.

– Лан, погнали, – пробормотал Шиша, которому определенно стало неловко от таких разговоров.

Пацаны вернулись в подъезд, а я стоял на улице, смотрел на свой дом и гадал. Как так получилось, что даже у оголтелой шпаны вдруг нашлась крупица доброты и сочувствия, а у родного человека, который должен любить меня, нет? Ответ ко мне так и не пришел.

Ночь я провел в подъезде, скрючившись на подоконнике в три погибели. Ужином мне послужил оставленный шпаной плавленный сырок и половина батона, которым закусывали водку. К самой водке я не притронулся. Прекрасно понимал, что стоит маме учуять запашину, то меня ждет еще одна увлекательная ночь на улице.

Домой я попал только рано утром. Мама, открыв дверь, мрачно на меня посмотрела и спустилась вниз по ступеням. Она бросила рядом со мной ключ от квартиры и не сказала ни слова. Просто прошла мимо, будто меня вовсе не существовало. Но к такому я привык, поэтому покорно подобрал ключи и отправился домой. До одури хотелось забраться в свою кровать под одеяло и просто отключиться. Без лишних слов, без снов, без боли.

К счастью, мама быстро забыла о произошедшем и, когда я сказал, что иду на репетицию, только молча кивнула головой. Испытывать судьбу я не стал и, быстро собравшись, помчался на трамвайную остановку.

В студию я приехал последним. Мои друзья уже расселись по своим местам и внимательно слушали Славика, который о чем-то увлеченно им рассказывал. Кивнув им, я бросил рюкзак в угол и уселся на диван рядом с Васей. Та удивленно приподняла бровь, увидев кровоподтек у меня под глазом, но промолчала, когда я пожал плечами и улыбнулся.

– О чем разговор? – тихо спросил я Васю, но ответил мне Андрей.

– Розанов вещает о небывалом успехе, – ответил он и усмехнулся, посмотрев на поперхнувшегося Славика. – Три нефора спросили его, где можно взять наш альбом, и Славик поплыл.

– Не поплыл, а увидел перспективы, – поправил его Розанов. – И не три нефора, а большая половина присутствующих.

– Факт, – лениво ответил растекшийся в кресле Макс. Выглядел он крайне мрачным и помятым. То ли похмелье, то ли просто дурное настроение. – В «Черном солнце» тоже спрашивали. Короче, успех, пацаны и пацанессы. Слав, ты по теме давай, не отвлекайся.

– Как уже говорил, но повторю для опоздавших, – метнул в мою сторону недовольный взгляд Славик. – Нам нужен полноценный альбом.

– Нам бы демку сначала записать, – перебил его Андрей. – Заслать куда-нибудь, рецензий парочку получить от уважаемых людей.

– Сингл, – снова поправил его Розанов. – Четыре песни, которые мы исполнили на концерте, тянут на сингл.

– Хуй бы с ним, пусть сингл, – согласился Андрей. – Не рановато для альбомов? Куда ты так летишь?

– Куй железо пока горячо, – улыбнулся Славик, а Макс его поддержал.

– Согласен. Успех есть, значит, надо продолжать. А для примера, чтобы обкатать процесс и набить шишек, можно сингл записать. Колумб и Дим Димыч в теме. Помогут звук причесать, а там решим потом, кассету или диск записывать.

– Диск был бы лучше. Все ж цифра постепенно вытесняет пленку, – ответила Вася. – Папа домой центр музыкальный купил, так кассеты теперь почти не слушает.

– И звук лучше, – кивнул Андрей. – Ладно, с демкой можно и на кассету. Есть пара вариантов, куда можно отправить.

– Например? – полюбопытствовал Макс, глотнув пива.

– Да хотя б к Гоблинсу. Дядь Сережа – мировой мужик. Поставим кассеты в «Черном солнце», кинем клич и народ разберет.

– Допустим. Разойдется сингл по своим, а нам лицом поторговать надо.

– Рецензии нужны, – задумчиво пробормотал Славик. – Только журналов по готике, да и по тяжу в целом, у нас кот наплакал.

– Можно в «GothZine» отправить, например, – подумав, ответил Макс. – Там правда не журнал, а так… брошюра, но среди наших его многие читают. Да и в соседних городах он тоже попадается.

– «Rock City» еще, – добавил я. – Почтой в Москву. Возможно в свежих релизах засветить удастся.

– О, а это годная идея, – просиял Макс, заставив меня смутиться. – Молодца, Яр. Короче, Слав, ты инфу собери, куда можно кассету пристроить, а я пока с Колумбом насчет записи потрещу.

– Хорошо, – буркнул Славик и достал из кожаного дипломата, который заменял ему и портфель, и рюкзак, стопку мятых листов. – Я тут кое-что накидал. Попробуем сыграть?

– Давай, – кивнул Макс. – Только без вокала.

– Угу, – усмехнулся Андрей, перебираясь за ударную установку. – Вокал перебрал с бухлом и запрещенкой, посему находится в некондиции.

– В позиции молчаливого наблюдателя, отринутого приличным обществом, – улыбнулся Макс. – А что за материал, Слав?

– Наметки для новых песен, – объяснил Славик. – Ну, на стихи, которые вы с Анастасией написали.

– Интересно, интересно. Значит, альбому и правда быть.

– А ты сомневался? – выдавил жидкую улыбку Розанов. И эта улыбка явно говорила о том, что так просто эту тему Славик не оставит.

Глава седьмая. Свобода.

Не успели мы моргнуть, как начались нулевые. Они пришли с легким ощущением свободы, витающим в воздухе. О грядущих переменах не болтал разве что только ленивый. Бабки у подъездов постоянно судачили об изменениях в политике, а наши родители просто мечтали о том, что им позволят поднять голову, позволят жить, а не выживать. Наши же нулевые не начались, а продолжились творчеством. А виной всему конечно же Розанов, угомонить которого не могли никакие политические кризисы, дефолты и разруха.

Славик, которого Макс когда-то свел с Колумбом и Дим Димычем, вовсю корпел над демкой и мечтал, что после этого нашу группу наконец-то заметят где-то там, наверху. Остальные к этому вопросу относились скептически и делали лишь то, что Славик от них просил. Верил в задумку, кроме Розанова, пожалуй, только Макс.

С Максом тоже произошли изменения, и, к сожалению, далеко не положительные. Настя, посетившая однажды нашу репетицию и не заставшая там короля нашей группы, коротко обрисовала положение дел, объясняющих, что творится с Максом.

– Да, хули тут говорить, – обронила она, присаживаясь на диван и протягивая Славику откорректированные тексты для будущих песен. – С Лаки он расстался. И расстался очень уж ярко. Там такие вопли стояли, что соседи ментов вызвали.

– Он ее… – ахнула Вася, но Настя не дала ей договорить и мотнула головой.

– Не, куда там. Лаки в любых спорах делает морду кирпичом и говорит так тихо, что хуй услышишь. А вот Макс орал… Короче, расстались они с шумом и криками.

– А причина? – поинтересовался Славик, отложив стихи в сторону.

– А чо причина? – усмехнулась Настя. – Причина проста. Какое-то время Лаки закрывала глаза на чудачества Макса, а когда он на ее днюху вмазанным заявился, тут уже не стерпела. Ладно бы перед своими, так он перед родаками ее чудить начал. Батю ее обозвал, что тот комерс ебаный, людей обирающий, мамке досталось… Ебнули бы этого дурака прям там, если бы не Лаки. Короче, расстались и расстались. Макс по синьке поехал, а Олька его из своей жизни вычеркнула. Начисто… А! Тут он, блядь, еще один концерт устроил. Почему, собственно, репу пропустил.

– Не скажи, что в окошко шагнул от несчастной любви? – улыбнулся Андрей.

– Если бы. Гуляли они, в общем, с Шакалом по центру. Ну, как гуляли… Шлялись оба под веществами и доебывались до окружающих. А тут Макс Лаки увидел. В компании с какими-то пацанами незнакомыми. Ну, тоже нефорами, судя по шмотью. Это мне потом Шакал рассказал, когда я к нему за книжками по черной магии зашла. Короче, слово за слово, у Макса планка упала, он на пацанов буром попер, Ольку за руку хватал. Так один из пацанов этих не стерпел, да уебал. Аккурат по роже. Шакал говорит, удар настолько точный и сильный получился, что Макс как стоял, так в кусты и улетел с полным отрывом от земли. Лаки потом вмешалась, чтобы не убили дурака окончательно.

– Пиздец, «Санта-Барбара», – пробормотал Андрей. – Ну, отчасти понятно, почему до него хуй дозвонишься.

– Нормально все, – вздохнула Настя. – Заеду, проведаю. Через пару-тройку дней очухается и за ум возьмется, надеюсь.

– Хотелось бы, – кивнул Славик. – Нам записываться надо.

– Если б только это было проблемой, родной, – устало улыбнулась она и поднялась с дивана. – Ладно, не буду вам мешать. Стихи отдала, читайте, если чо не нравится, говорите – поправлю. А пока пойду каличного нашего на ноги поднимать. Сдается мне, что он там не только по синьке угорит, но и чо потяжелее хапнет.

Настя не соврала и Макс заявился уже на следующую репетицию. Раздраженный, помятый, с темными кругами под глазами и трясущимися руками. На все расспросы он только и делал, что махал рукой, а когда встал за микрофон, чуть не довел до истерики Славика, сбиваясь на каждом слове. Потом и вовсе забил на репетицию, открыл пиво и уселся на диван, мрачно буравя взглядом стену.

В себя он пришел только через неделю. И пусть его глаза продолжали странно блестеть, со своими партиями он справился отлично, вновь превратившись в привычного всем Макса. Может виной всему была Настя, которая так выразительно на него посматривала, что Максу не оставалось ничего другого, как исполнять все на высшем уровне.

– Странное с ним что-то творится, – пробормотала Вася, когда мы вместе шли к остановке после репетиции.

– Вроде оклемался, – пожал я плечами и поудобнее перехватил Васин чехол с гитарой.

– Не, я про другое. Настя говорит, что он в ступор впал, когда она ему стихи на правку принесла. Сидел, тупил и в тетрадку пялился так, словно впервые в жизни это видит.

– Видимо, разрыв с Лаки все еще дает о себе знать.

– А ты? – улыбнулась Вася. – У тебя были такие разрывы?

– Куда там, – ответил за меня Андрей, идущий следом за нами. – Яр у нас пацан непорочный. Удивляюсь, как его еще наши вампирши в расход не пустили. Знамо же, что семя девственника особой силой обладает.

– Иди в жопу, – рассмеялась Вася.

– Ну, в целом, он прав. У меня отношений пока не было, чтобы аналогии проводить, – улыбнулся я и, вздохнув, добавил. – Хотелось бы, конечно, чтобы Макс в форму пришел.

– Все норм, с ним Колумб обещался побеседовать. А если обещался, значит, вправит мозги этому долбоебу, – кивнул Андрей. – Так, я на автобус. Сами дойдете?

– Дойдем, – ответила Вася и, чмокнув друга в щеку, помахала ему рукой. – До четверга.

– Покеда, – попрощался Андрей и помчался в сторону автобусной остановки, к которой уже подъезжал автобус.

А потом всем стало как-то не до Макса и его страданий, потому что началась запись нашей первой демки. Записывали ее на все той же студии, под руководством не только Колумба, но и Дим Димыча, который был штатным звукачом, и, конечно же, Славика, не решившегося отпустить все на самотек.

Партии записывались по отдельности, порой по десять и двадцать дублей одного и того же куска. Мрачный Славик не знал пощады к тем, кто сбивался с ритма или играл не в той тональности, которая была ему нужна. К тому же ребята давно уже работали по привычной последовательности. Сначала записывали гитары, потом барабаны и бас, следом клавишные и лишь в самом конце вокал, чтобы Макс понимал, как будет выглядеть цельная песня. На первый взгляд казалось, что ничего сложного, но одни гитары Дим Димыч записывал почти неделю, почти уморив бедную Васю своими комментариями. Мы со Славиком справились быстрее. Потому что за плечами были и музыкалка, и опыт выступлений, и хороший слух.

– К такому быстро привыкаешь, – сказал мне Колумб, когда мы с ним вышли на улицу, чтобы перекурить и глотнуть свежего воздуха. Правда, курил только Колумб, а я так, стоял за компанию. После четырех часов в студии разболелась голова и свежий воздух точно бы никому не помешал. – Но первая запись… она всегда запоминается, поверь мне.

– Слушай, – вздохнул я. – А откуда у вас деньги на все это? Ну, инструменты, пульты, компьютер.

– Эхо кабачных выступлений, – рассмеялся Колумб, почесав бородку. – Мы ж чаще всего по кабакам выступаем, а там, брат, как повезет. Бывает, что подходит какой-нибудь бандюк, который бабу свою гуляет, и просит исполнить ему «Как упоительны в России вечера». Мы играем, бандюк слезами давится, баба его по стулу стекает, а потом, в конце выступления, хоп… конвертик с наликом. Солидным таким наликом, я б сказал. Или подлетает сурьезный дядя, которому братва днюху закатила, и просит что-нибудь из шансона ебануть. Играем «Снегирей», братва в экстазе, а в конце нате вам премию, пацаны. От души душевно в душу уважили. По первой мы бабки просто так спускали, а потом начали в себя вкладывать. Где «Фендер» удалось японский урвать, где кенты «Гибсон» достали, где пульт купили. Все ж для себя стараемся, понимаешь?

– Конечно. Теперь понятно, – улыбнулся я.

– Так-то не только мы на студии записываемся. Порой шабашку берем, а шабашки и на аренду хватит, и на струны новые, и на кабину. Ну и своим помогаем. У нас и Silver Queen записывались, и Anal Orgy… Ой, пиздец, брат. Дим Димыч кровью из ушей ссал, когда закончили. Все ж грайнд у нас не так популярен, но своим пацанам грех не помочь. Тем более, проставились они так нормально. У Алекса Крейзи, ну, вокалера ихнего, батя на алкашке работает. Вот и подогнали нам потом пять ящиков водяры по блату. До сих пор в кладовке что-то лежит… Ладно, погнали, пока Дим Димыч ворчать не начал. Прогоним еще пару раз твою партию, а там видно будет.

Ну а весной двухтысячного наш первый сингл был наконец-то готов и мы, затаив дыхание, смотрели на двадцать аудиокассет, лежащих на столе в студии. Аудиокассет с нашим творчеством, в которое каждый вложил не только все силы, но и душу. Настин знакомый Асгарот нарисовал обложку и даже придумал логотип, выполненный в стиле неоготической каллиграфии. Готовый результат понравился всем. Даже ворчливому Славику, который разве что не под лупой изучал качество отпечатанных вкладышей, но и он в итоге не смог сдержать довольной улыбки.

– Ну, за это точно надо выпить, – усмехнулся Макс, поднимая над головой пластиковый стаканчик с водкой.

– Определенно, брат, – кивнул Андрей, наливая водку всем остальным. – Я уж грешным делом думал, что на Розанова кровавого орла натравлю и придушу падлюку.

– Все должно быть идеально, – возмутился Славик и ойкнул, когда Андрей притянул его к себе и сжал в стальных объятьях. – Ну, тебя, блин.

– Прекратите близость! – рявкнула Настя. – Это противоестественно.

– Что естественно, то не без оргазма, – буркнул Андрей, но Розанова все-таки отпустил, пусть и слегка помял в процессе.

– А себе можно одну кассету взять? – тихо спросил я и, смутившись, улыбнулся, услышав всеобщий смех.

– Нужно, брат, нужно, – кивнул Макс, положив мне ладонь на плечо. – Колумб нам потом по болванке нарежет. Там звук получше будет.

– О, и автографы еще оставить надо. Вдруг вы лет через десять, как Метла станете? Продашь кассету и на однушку в центре хватит, – рассмеялась Настя.

– Бери выше, сестренка, – важно заявил Андрей. – Трешку. Определенно, трешку. В сталинке, с видом на реку.

– Ну, мечтай в одну руку, сри в другую, там увидишь, какая быстрее наполнится, – осадил его Славик.

– Вот надо тебе, Розанов, всю малину обосрать, – хмыкнул Андрей и поднял стаканчик над головой. – Ладно, хуй с ним, с унылым нашим композитором. Выпьем.

– Будем! – хором крикнули все.

Пьянствовали мы всю ночь, ничуть не заботясь о том, что на следующее утро кому-то на учебу, а кому-то на работу. Я тоже выпил, потому что мама укатила с Гошей в ростовский санаторий, поэтому мог не бояться ни скандалов, ни ремня, который снова раскрасит мою кожу в пурпурный цвет. Да и как тут не выпить. Еще вчера мы просто репетировали, гадали, какие песни войдут в альбом, а теперь результат нашего творчества лежит на столе, в аккуратной пластиковой коробочке.

В семь утра в сознании остались только два человека – я и Вася. Остальные расположились там, где их добил алкоголь. Настя, подперев голову ладошкой, посапывала, облокотившись на Васю, у нее в ногах храпел Андрей. Туалет занял Славик. Его нашли мирно спящим и обнимающим унитаз, а Макс прикорнул на кухонке, подложив под голову пакет с картошкой, непонятно каким образом там оказавшийся. Спали все, кроме меня и Васи.

Я молчал, с улыбкой вертя в руках кассету. Молчала и Вася, прижавшись ко мне, как маленький, нахохлившийся воробушек. Иногда она улыбалась, когда Настя во сне ругалась на кого-то по имени Яннис, а потом, поежившись, устроилась поудобнее и положила мне голову на плечо. Я же не шевелился, боясь нарушить то тепло, что между нами возникло. Да и чего темнить. Это была первая девушка, кто дремал, лежа у меня на плече.

– Яр? – тихо спросила она.

– М?

– Почему ты всегда один?

– В смысле? – смутился я. Вася подняла голову и внимательно на меня посмотрела.

– Я видела, как к тебе Энжи подкатывала, Настя… Никки тоже говорила, что ты милый, но ты все равно один.

– Не знаю, – честно ответил я. – Одному как-то проще.

– Понимаю, – протянула Вася.

– А ты?

– А что я?

– Ты тоже всегда одна.

– Одной проще, – улыбнулась она и снова положила голову мне на плечо. – Странно все это, Ярик.

– Что именно?

– Быть поломанным. Как ты. Как я.

– Два одиночества, – сострил я, заставив Васю тихонько рассмеяться.

– Пшел нахуй, Яннис! – прорычала во сне Настя. – В жопу не дам!

– Кто о чем, а Настя о ебле, – вздохнул я. – Круто, наверное, быть такой, как она.

– Какой «такой»?

– Свободной, сильной, – ответил я. – Говорить, что вздумается, делать, что хочется, и не гадать, к каким проблемам приведет твой поступок. Я так не могу. Внутри меня сидит трус, который не дает этого сделать. Проще молчать, проще проглотить, а не выплюнуть. Наверное, поэтому я один.

– Ты не один. У тебя есть мы.

– Только это и радует, – вздохнул я, делая глоток выдохшегося пива. Оно было теплым, противным на вкус, но оно по крайней мере пьянило. Нелегко говорить о трусе в своем сердце на трезвую голову.

– А ты когда-нибудь целовался? – спросила она, заставив меня улыбнуться. Я почувствовал, как ее бросило в жар от заданного вопроса.

– Нет… – не договорив, я вздрогнул, когда Вася неожиданно прильнула к моим губам. Рвано, дергано, жарко. И тут же отстранилась.

– Прости, – пробормотала она. – Не знаю, что на меня нашло…

– Так вот как это, – тихо ответил я, трогая свои губы пальцем.

– И как? – в голосе нервозность. И страх.

– Приятно.

– Первый поцелуй, он, как эта кассета, – Вася указала пальцем на кассету, которую я продолжал держать в руке. – Запомнишь на всю жизнь.

– Свой первый поцелуй ты тоже помнишь? – улыбнулся я и вздрогнул, когда она неожиданно отстранилась.

– Помню, – хрипло ответила Вася. – Хочу забыть, но не могу.

– Прости, я не хотел…

– Все нормально, – невесело улыбнулась она. – Просто мы поломанные. Ты и я… Нет, не уходи.

– Хорошо, – кивнул я и, положив кассету на стол, взял Васю за руку. – Это тоже неприятно?

– Нет, вовсе нет, – ее пальцы были холодными и слегка дрожали. Через них я чувствовал, как бешено бьется ее сердце. Я узнал этот стук. Так билось мое сердце, когда мама хватала шнур от утюга или ремень. Страх. Этот ритм ты узнаешь сразу. Вася осторожно сжала мою руку и снова положила голову мне на плечо. – Давай просто посидим. Не хочется, чтобы ночь заканчивалась. Хочется, чтобы она длилась вечно. Потому что в ней есть ты.

Я не ответил. Только вздохнул и покрепче сжал пальцы поломанной девчонки. Такой же, как я.

В июне Колумб пришел к нам с новостями, которые вызвали нешуточный переполох у моих друзей. А виной всему небольшая рецензия в «Rock City» на нашу демку. С рецензией все быстро ознакомились, кроме Славика. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос и пытался по лицам друзей определить, о чем шла речь в рецензии.

– Выдохни, Розанов, – улыбнулся Андрей. – На говно ща изойдешь. Хвалят нас. Не ругают, а хвалят.

– Ну-ка, дай мне, – не вытерпел Славик, забирая журнал. – Ага… Так… «Nox Aeterna» – молодая команда из провинции… Холодный и красивый готик-рок, пронизанный декадентством и темной романтикой. Заглавная «Spleen» на стихи Шарля Бодлера отсылает к ранним работам Katatonia и даже LAM с легким налетом фолка. Мелодия, пропитанная мрачным симфонизмом, вползает в душу, как червь, что вгрызается в мертвое тело. «Du und ich» – это мрачный реверанс в сторону Rammstein, с искаженным вокалом и хрустящей ритм-секцией… Из недочетов можно отметить банальные ошибки в текстах, более придирчивая вычитка избавила бы от этих проблем. И сомнительные музыкальные решения, где стиль скачет от песни к песне. Но даже несмотря на это, работа получилась очень зрелой и интересной. Все же нечасто отечественная готик-сцена балует нас новинками… По итогу мы имеем крепкое демо, из которого может получиться прекрасный мини-альбом, который придется по вкусу всем любителям меланхоличного готик-рока… четыре балла из пяти». Четыре?!

– Расслабься, Слав, – вздохнул Макс. – Это демка. Понятно, что есть ошибки, но и четыре балла – это успех.

– Да, как они посмели? Это плевок, – возмутился Славик. – Демо идеально по структуре. Недоумки в редакции этой писанины ничего не смыслят в качественной музыке.

– Кто б сомневался, – усмехнулся Колумб. – Но поверь мне, брат, пятерку от Рок Сити на моей памяти за демку еще никто не получал. В этом и смысл, что идеала нет.

– Да похуй мне на этот смысл, – взорвался Розанов. – Бестолочи без музыкального образования решают, что звучит, а что нет?

– Пусть поорет, – вставила Настя, похлопав Колумба по спине. – Ща выговорится и полегчает.

– Слава – перфекционист от мозга до костей, – добавил я. – К этому привыкаешь. Со временем.

– Понятно, – улыбнулся Колумб. – Ну, новости на этом не закончились.

– О чем ты? – поинтересовался Макс.

– Есть маза вписать вас в один лайв.

– Ну-ка поподробнее, – моментально подхватил Славик, забыв и о рецензии, и о бестолочах в редакции журнала.

– Короче. Лазарь, кореш мой ростовский, сказал, что в Ростове в начале сентября фест один пройдет. Типа «Крыльев», что в июне были, но местечковый и больше по конкретному тяжеляку. В общем, десять групп разных жанров. Есть пара мест и на одно я могу вписать вас. Мы точно едем, надо новую программу обкатать. На счет инструментов не бздите. Можно нашими воспользоваться.

– Мы в теме, – кивнул Макс, обведя нас внимательным взглядом. Он остановился на мне и спросил. – Яр, тебя отпустят?

– Думаю, да, – кивнул я. – На следующей репе скажу точно.

– Лады. Тогда бронируй нам место предварительно.

– Ну, если Яр не сможет, Билет его подменит, басист наш.

– Не, не, – махнул рукой Макс. – Либо все едем, либо не едем.

– Как знаешь, брат, – улыбнулся Колумб. – Мое дело предложить.

– Я очень постараюсь, – хмыкнул я, гадая, что сказать маме, чтобы она отпустила меня на пару дней в Ростов. Тогда я еще не знал, что этот разговор запомню на всю жизнь.

– Куда ты собрался? – тихо спросила мама и от тона ее голоса по спине побежали мурашки.

– В Ростов, на два дня. Нас позвали выступить на музыкальном фестивале, – ответил я, вжав голову в плечи, словно ожидал пиздюлины вместо ответа. – Дорогу оплатят. И проживание.

– Давно классика на фестивалях звучит?

– Это рок-концерт. Мы с ребятами в группе играем, – вздохнул я, понимая, что ложь мама почует сразу.

– Ага. Интересно, – коротко ответила мама, когда до нее дошел смысл сказанного. Ложка, которой она мешала сахар, замерла в центре чашки. – Значит, не было никаких занятий в музыкальной школе и отчетных концертов, так? И разучиваний пьес вместе с Розановым тоже не было?

– Нет, со Славой мы работали над пьесами. До сих пор работаем, когда есть возможность, просто есть еще рок-группа. Мы недавно собрались. Так, для себя поиграть.

– Для себя… – повторила мама, задумчиво смотря на меня. Неожиданно она улыбнулась и склонила голову. – Свободным стал, да?

– Нет. Просто мне нравится играть. Нравится музыку сочинять.

– Свободным стал. Вруном. Трусом. Что, сказать прямо боялся?

– Да, – неожиданно для себя, ответил я.

– Ну, хоть здесь честность, – снова улыбнулась она, правда от этой улыбки сердце свело от ужаса. Я будто смотрел на змею, которая вот-вот бросится. – Ты знаешь, как я ненавижу ложь.

– Знаю. И ненавидишь меня, – маму эти слова не удивили. Она просто кивнула, словно я озвучил и так очевидное.

– Так и есть, – тихо ответила мама. Я почувствовал, что внутри нее что-то сломалось. Лопнуло. – Знаешь, почему? Потому что из-за тебя умер Миша.

– Что? – побледнел я, схватившись за край стола. – Он… он душил меня. Бил. А виноват я?

– О, не надо тут орать, – устало вздохнула она. – Он мужика из тебя сделать хотел, а ты… ты превратился в чмо, которое собственной тени боится.

– Может, поэтому и превратился, – мой голос дрожал, в нем звенела обида и злость. Гнойный чирей в душе лопнул, вытек, наполняя вонючей правдой разговор.

– Сердце не выдержало, – задумчиво продолжила мама, смотря поверх моей головы. А я наконец-то вспомнил. Вспомнил тот день, когда отец, придя с работы пьяным, снова навалился на меня и начал душить. Вспомнил то, что пытался забыть. Во всех, блядь, красках. Отцу не понравилось, что я не смог решить простой пример по математике. И он вцепился мне в горло, а потом затряс, как безвольную игрушку. Правда потом вдруг посерел лицом, начал хапать воздух, разевая рот, и в итоге рухнул на пол в корчах. Я убежал в туалет, откуда потом услышал мамин вой. Кожа на моей шее саднила от оставленных отцовскими ногтями царапин, но мама плакала не из-за меня. Из-за отца, который поймал сердечный приступ, пока душил своего собственного сына. И сейчас в глазах мамы снова блеснули слезы. И снова не из-за меня.

– Может, мне надо было сделать, как Сашка Феоктистов? – тихо спросил я, смотря на маму. – Пойти на промку и шагнуть вниз с пятого этажа.

– Если бы это могло вернуть Мишу, я бы сама тебя туда отволокла, – горько усмехнулась мама, окончательно выбив почву из-под моих ног. – Но его это не вернет. А ты… ты всегда мне будешь напоминать об этом. Даже если я тебя самолично удавлю, ничего не изменится. Взрослым стал? Свободы захотел? Вот она, твоя свобода. Делай, что хочешь. Живи, как хочешь. Плевать.

Я не ответил. Только резко вытер слезящиеся глаза и, развернувшись, отправился в свою комнату. Сердце больно ухало в груди, а перед глазами плыли черные пятна. Кажется, что нельзя поломать то, что уже было сломано. На самом деле, еще как можно.

Мама не обманула. С того дня она просто перестала обращать на меня внимание. Будто я попросту умер. Но я и этому был рад. Потому что мне не нужно было больше отпрашиваться, если я собирался на репетицию. Не нужно было оправдываться, выдумывать причины и бояться, что в маминой руке заскрипит кожаный ремень. Она просто вычеркнула меня из своей жизни.

Но это принесло и свои сложности. Теперь я обслуживал себя сам. Маму и раньше-то не сильно это заботило. А сейчас она демонстративно делала вид, что живет в квартире одна. Я сам стирал свои вещи, сам готовил, сам ходил в магазин. А потом неслабо испугался, когда все мои накопления кончились. Конечно, можно было быстро перехватить что-нибудь из холодильника, когда мама уходила на работу, но однажды она, заметив, что колбасы стало чуть меньше, холодно улыбнулась и нарушила молчание.

– Хочешь жрать? Пойди и заработай, – зло бросила она. – Или крыши над головой тебе недостаточно? Решил, как крыса, еще и продукты таскать?

С работой поначалу не сложилось. С последних денег я купил газету бесплатных объявлений и засел за поиски, пока мама была в налоговой, куда сдавала очередной отчет. Дело осложнялось и тем, что я учился, а бросать консерваторию не хотелось. Да и с репетициями вопрос тоже был непростой. Напрягать друзей я не хотел, поэтому попробовал решить проблемы самостоятельно. Но если Андрей, Славик и Вася знать не знали о моих проблемах, то Макс выкупил все сразу, о чем и спросил меня в лоб после очередной репетиции.

– Яр, что с тобой? – осторожно поинтересовался он, когда остальные разошлись и мы остались в студии вдвоем.

– Все нормально, – вздохнул я.

– Ага. Ты сегодня лажал больше Андрюхи, а это само по себе странно. Давай, колись. Дома терки?

– Что-то типа того, – кивнул я, аккуратно ставя бас-гитару на стойку. – Работу ищу, так как деньги нужны, а вариантов особо нет, чтобы совмещать и с учебой, и с репами.

– Вон что, – хмыкнул Макс, закуривая сигарету. – А какой график тебе нужен?

– Плавающий. Ну и по вечерам желательно.

– Так, давай тогда ко мне на базу в ночь. На рыбу. Нам грузаль нужен, кровь из носу.

– Грузчиком? – удивился я.

– Ну, да, – кивнул он. – Ночь работаешь, отсыпной, выходной. Но смена четырнадцать часов, учти. И объемы там нехилые. Порой машины всю ночь друг за другом без остановки. С Геной сам потрещу… ну, хозяином нашим. Недельку поработаешь, а там решишь, подойдет тебе или нет.

– Спасибо, – вздохнул я. – Попытка не пытка. Деньги очень нужны.

– С этим решим, – махнул рукой Макс. – Обычно оплата в конце месяца, но скажу, чтобы тебе в конце смены на руки выдавали первое время. Так пойдет?

– Более чем, – улыбнулся я. – Спасибо тебе.

– Да, брось, брат. Чо мы, чужие друг другу что ли? – усмехнулся он. – Сегодня решим вопрос. Я тебе звякну домой.

– Давай лучше я сам. Когда удобнее? – спросил я, понимая, что мама попросту повесит трубку, если услышит, что мне кто-то звонит.

– Можно и так, – согласился Макс. – Набери ближе к семи.

С непривычки я взвыл волком, когда заступил в первую смену. Всего за час я умудрился потянуть спину и первый перерыв провел в бытовке, без стеснения увалившись на скамью, заваленную телогрейками. Та ночь казалась мне бесконечной, а от бесчисленных коробок с мороженной рыбой ныли не только пальцы, но и непривыкшие к такому труду мышцы. Макс, конечно, пытался помогать, но он был кладовщиком и тяжести таскать ему было по статусу не положено. Хорошо, что мужиков хотя бы попросил не сильно меня упахивать. Я и за это был благодарен.

В конце смены я получил свою первую зарплату. Не самые большие деньги, но их определенно хватит, чтобы не помереть от голода. Домой я возвращался выжатым, как лимон, сонным и до одури уставшим. Каждая клеточка моего тела буквально кричала о том, что такую работу надо послать нахуй, но я смог заглушить эту боль. Прятать боль глубоко я уже умел и сегодня это определенно пригодилось. За неимением лучшего довольствоваться надо тем, что есть, и быть благодарным, что хоть это есть.

Мама, конечно же, не знала, что я нашел работу. Перед сменой я складывал вещи в рюкзак и уходил вечером из дома. Приходил рано утром, застирывал рабочую одежду и шел спать. Порой мама уже сидела на кухне, пила кофе и задумчиво смотрела на меня. Но она так ни разу и не спросила, где я был и что делал. Что ж, похоже она и правда вычеркнула меня из своей жизни.

Зато в холодильнике появилась моя полка с продуктами. Разносолами я себя не баловал и поначалу питался, как обычный студент – макаронами и самыми дешевыми сосисками, правда со временем научился варить какой-никакой суп и мог потушить картошку с курицей. Поначалу пугающая свобода быстро стала обыденностью, но все-таки обыденностью, в которой было много приятного.

Ну а третьего сентября случился наш долгожданный выезд в Ростов, и тут я уже порадовался, что у меня была работа, благодаря которой я смог купить себе билет, а не превратиться в обузу для друзей. Выехали мы с вокзала ранним утром, загрузившись на свои места с инструментами, которые нам одолжил Колумб. Своя гитара была только у Васи, которая на каждую репетицию ее таскала. И это при том, что весила Вася, как две ее гитары. Не обошлось и без нервяков, потому что Славик не мог иначе. Всю дорогу он нервно листал партитуры, что-то черкал в своей тетрадке и раз за разом проходился по всем деталям предстоящего выступления.

Ростов на Дону встретил нас жарой. Лето, несмотря на начало сентября, еще не закончилось и, когда мы выбрались из поезда, то от духоты чуть в обморок не попадали. Правда Макс заранее сориентировался и попросил своих друзей забрать нас, минуя толкотню в автобусах и споры с охуевшими таксистами. Встретили нас двое ростовских неформалов – Чур и Тайво. Чур был высоким, крепким и молчаливым, а Тайво напомнил мне полинялого лиса. Такой же тощий, хитрый и шебутной. Они же нас и вписали у себя на время феста. Правда, не только нас, но и Колумба со своей группой.

– Блядь, я надеюсь, у вас там трешка, – проворчал Андрей, когда ему озвучили, что жить предстоит всем вместе.

– Не, брат, двушка, – улыбнулся Тайво. – Но ты не бзди. Места хватит.

– Ага, – добавил Чур. – Девчатам комната, а мы в гостиной.

– Да, похуй, – отмахнулся Андрей. – Эт вы у Черепахи не были. Вот где самый пиздец, точно вам говорю.

– Ладно, грузитесь в машину, и погнали, – кивнул Тайво, указывая рукой на «буханку», которая стояла на парковке, рядом с вокзалом.

– Ростовские нефоры только на таких тачках и гоняют? – рассмеялся Дим Димыч, но пацаны не обиделись. Поняли, что шутка и тоже рассмеялись.

– Не, брат. Это мы приличные. Остальные на своих двоих передвигаются. Ладно, потом потрещим. Погнали, пока жара не началась.

– А ща, блядь, не жара? – проворчала Настя, которая поехала с нами, чтобы поддержать друзей.

– Не, это не жара, – ответил Чур. – Это так… легкая прохлада.

Вечером Чур и Тайво устроили пьянку, на которую заявилось примерно десять незнакомых нам человек. В забитой до отказа хрущевке не то, что дышать было нечем, там ходить представлялось маловероятным. Но как-то все умудрились уместиться и даже вполне культурно напиться. До одного момента, правда. Когда водка окончательно не залила глаза и не были сброшены личины.

Я не пил и сидел на кухне за компанию с Андреем, который, никого не стесняясь, опрокидывал стопку за стопкой. Пока не увидел, что к Васе, которая болтала с Викой, девушкой Колумба, не подсели двое бритоголовых пацанов. И, судя по лицам девушек, им эта компания не особо-то и нравилась. Не знаю, что мной двигало в тот момент, но я решил переместиться поближе. Что-то подсказывало, что там идет не обычный пьяный разговор.

– Да чо ты кривляешься, – усмехнулся один из них, с бледным розовым шрамом прямо на лысине. Он нагло приобнял Васю и легонько сжал, когда та попыталась отодвинуться. – Нормальные пацаны подсели, разговор ведем, а вы тут нос воротите.

– Слушай, нормальный пацан, – неприятно улыбнулась Вика. – Дуй-ка ты дальше бухать. Не видишь, разговор у нас. Свой, девчачий.

– Ну, в девчачьих разговорах тоже интересного много, – кивнул второй, с плоским носом, будто его когда-то переебали веслом по лицу и так оставили. – Кто кого ебал, кто кому сосал.

– Мы девочки приличные, – не сдавалась Вика, попутно пытаясь выцепить в пьяной толпе Колумба. Но тот стоял к ней спиной и напуганного взгляда не видел. Зато видел я. – И кавалеры у нас есть.

– Ага. Видали кавалеров ваших. Приличные, значит. Чо думаешь, Кум? – спросил первый. Кум почесал нос и неприятно улыбнулся.

– Девчата нас чи, боятся? Так не бойтесь. Шо я, шо Голый – оба ласковые. Погнали вон в сортир, а? Там пообнимаемся, потрещим о любви, а?

– Не хочется, спасибо, – пробормотала Вася, но Кум неожиданно сдавил ей руку.

– Чо кривляешься? – в улыбке больше не было игривости. Только угроза. Глаза Васи испуганно блеснули. – Погнали, говорю. Приличный пацан зовет. Сама потом письма строчить будешь…

– Оставьте их в покое, – скупо обронил я и тут же побледнел, поражаясь тому, откуда только храбрость взялась.

– Ты, блядь, кто такой? – нахмурился Голый. – Чеши отседа, баклан, пока пизды не получил. Чо за мода, в чужой разговор влезать, а?

– Оставьте их, – повторил я и испуганно вздрогнул, когда Кум резко поднялся с дивана и легонько пихнул меня в грудь.

– Съебал бы ты, а? – улыбнулся он, обнажив желтые, неровные зубы.

– Может, ты съебешься? – раздался позади меня голос Макса.

– Или тебе помочь? – поинтересовался Андрей. Оба стояли за мной, наклонив головы и сжав кулаки. – Хули до девчонок наших доебались? Беспределите, пацаны.

– Чо ты мне втираешь? – возмутился Кум, но неожиданно стушевался, когда к нам подошел Тайво.

– А ну цыц, – прошипел он, отпихивая Кума в сторону. – Ты ебу дал, Витя? Ты хуль на гостей залупаешься? Значит, мы с Чуром друзей вписываем, а ты тут в мутное лезешь?

– Да мы так, шутканули малость, – хохотнул Голый, но Тайво только головой помотал.

– Короче, на выход, пацаны. У нас приличный кодляк, беспредела тут не будет. Усекли?

– Да нормально все, Толь, чо ты начинаешь. Ну порамсили малость, бывает.

– Угу, бывает. Не в моей хате. На выход, Кум. Или Чура позвать, чтобы помог дверь найти? – ждать Чура ни Голый, ни Кум почему-то не захотели. Только проворчали что-то злобно себе под нос и гуськом отправились в коридор. Тайво вздохнул, пригладил растрепавшиеся волосы и виновато улыбнулся. – Извиняйте, гости. Бывает же оказия.

– Все в порядке, брат, – похлопал его по спине Макс. – Погнали выпьем.

– Это всегда можно, – кивнул Тайво и, зацепив Андрея за руку, потащил того за собой на кухню.

– Спасибо, Яр, – вздохнула Вика и похлопала по дивану. – Садись, а то бледный какой-то. Публика тут, конечно, оторви и выбрось.

– Спасибо, – повторила тихо Вася. Я смущенно кивнул и сел рядом с ними. Вокруг общались, пили и веселились нефоры, а в моей голове царил хаос. И сердце все еще тряслось от страха.

Утром наша взъерошенная и мающаяся похмельем компашка погрузилась в машину Тайво и отправилась к месту проведения фестиваля. Начало было намечено на три часа дня, но нам еще надо было получить пропуска, проверить оборудование и сделать саундчек перед выступлением. К счастью, с последним проблем не возникло и уже в полдень, когда солнце адово жарило с раскаленного неба, мы стояли на сцене, где нам предстояло выступать вечером. Внизу, на еще свежей и незаблеванной траве сидели другие участники фестиваля. Кто-то пил пиво, кто-то болтал с коллегами, а кто-то просто загорал, скинув одежду рядом. Макс вместе с Колумбом отправился знакомиться с другими группами, а мы внимательно слушали местных звукачей, которые рассказывали, куда подключать инструменты, откуда выходить на сцену, где стоять, чтобы нас не опалила пиротехника. Стандартный ликбез, на самом деле, но для нас это было в новинку. Одно дело играть в клубе и совсем другое на открытой площадке. Как настоящая группа.

– Нервничаешь? – коротко спросил меня Славик, потеребив по привычке прыщавый нос. Я кивнул, заставив его тяжело вздохнуть. – И мне нервно. Вот вроде все обговорили, все обсудили, а все равно неспокойно.

– Мандраж, – ответил я. – Но ребята вроде нормально себя чувствуют.

– Угу. Потому что их заботит не выступление, а опохмел, – съязвил Славик, придирчиво щупая стойку для синтезатора. Свой синтезатор он привез с собой, пусть и упрел в процессе транспортировки, как тягловая лошадь. – Бухать надо было вчера меньше.

– Ну, для них такое вполне нормально.

– Ага, – кивнул он. – Так… Значит, в восемь выходим, встаем на места, я включаю интро, а после него идет наш сет и финалим «Сплином» в итоге.

– Слав, – вздохнул я. – Ты это десятый раз повторяешь.

– Повторение мать учения. Мне так спокойнее, – пробубнил он.

– Все так, сладенький, – подойдя к нам, зевнула Настя. – С этой шоблой дегродов только так и надо. Либо спиздят что-то, либо проебут.

– Тебя тоже сюда пустили? – удивился Розанов.

– Конечно. Я же мать текстов и муза, ебит того рот, – ругнулась она. – Или ты мне предлагаешь в толпе уебанов скакать, пока вы тут звуки из своих инструментов извлекать будете?

– Нет, нет, – смутился Славик. – Я думал, что пускают только музыкантов.

– Родной, это шабаш местечкового масштаба, а не рок-фестиваль, – вздохнула Настя. – К тому же Колумб заранее все порешал. Вон Вика тоже где-то тут гуляет.

– Ладно. Это все нервозность, – резюмировал Розанов.

– Тоже нервничаете? – улыбнулась Вася, присоединяясь к разговору.

– Мне кажется, что абсолютно спокоен здесь только Макс, – заметил я, кивнув в сторону друга, который смеялся, разговаривая с Лордом и Алисой из Сильверов.

– Даже если у него и есть нервяк, он этого никогда не покажет, – задумчиво ответила Настя. – Так, ладно. Я пошла искать тень, прохладу и бутылку ледяного пива. Иначе, блядь, спекусь, как яйцо, и завоняю всю округу.

К восьми часам нервозность достигла предела. Мерила шагами траву у ступеней на сцену Вася, задумчиво курил одну сигарету за другой Андрей, Славик вздрагивал, прислушиваясь к радостному реву посетителей фестиваля, расположившихся по другую сторону от сцены. Я же так сильно вытянул рукава у водолазки, что их в итоге пришлось подворачивать, когда звуковик, подсвечивая себе фонариком, сказал нам готовиться к выходу на сцену. Не нервничал только Макс, который чуть пошатываясь, стоял возле ступеней и, закрыв глаза, улыбался, слушая людской гул.

– Это наша ночь, – тихо сказал он, но услышал каждый из нас. Его глаза блеснули. Слишком ярко, слишком нервно. – Наша.

– Наша, – повторил Андрей, вытянув руку. Макс тут же накрыл его ладонь своей ладонью.

– Наша, – повторили и мы, подходя к ним и сплетаясь в единое целое.

– Пошли, – улыбнулся Макс. – Сделаем ее вечной.

Я до сих пор помню, как тряслись ноги, когда мы шли по темному закулисью следом за техником фестиваля. Помню, как гудела площадка, на которой собрался неформальный люд. Им было плевать, кто выступает. Они были рады каждой группе. Помню, как нервно дышал мне в спину Славик. Я чувствовал запах пота, железа и раскаленного жарой и музыкой пластика. Остатки летнего зноя жгли кожу и легкие, а сердце отсчитывало секунды до начала…

– Ночь кончится, когда заалеет рассвет, – произнес в микрофон Макс, когда затихли звуки интро. – Но эта ночь будет длиться ВЕЧНО!

Ответом ему был рев сотен людей, которые тут же зашлись в безумном танце, когда послышались первые аккорды «Du und ich». А Макс, в щегольском черном наряде и бледный, как труп, дирижировал этой толпой, целиком и полностью отдавшись музыке.

– Это было прекрасно, – хрипло сказал он, когда мы ехали домой ночным поездом. Макс сидел у окна и задумчиво смотрел на пролетающие фонари, отбрасывающие на его лицо пугающе мрачные тени. На верхней полке храпел Андрей, на соседней затейливо пердел во сне Славик, а я сидел напротив Макса и улыбался, слушая его. – Мое сердце остановилось там, а потом поскакало, как безумное, Яр.

– Понимаю, – тихо ответил я. Что-то подобное творилось и в моей душе.

– Мы сияли, – продолжил он. – Все сияли. И толпе это нравилось. А знаешь, почему?

– Нет.

– Потому что мы играли с душой. Играли искренне. Сиять… вот, что я хочу, Яр. Сиять, пока могу. Даже если сгорю, плевать. Только бы не сдохнуть раньше времени.

– В смысле?

– Да, так, – улыбнулся он и с этой улыбкой неожиданно постарел лет на десять сразу. – Мысли вслух, не парься.

– Херовые мысли.

– Какие есть. Но ты прав. Не время для них. Сейчас надо думать о другом. А вообще, знаешь, Слава прав. Нам альбом нужен.

– Он будет рад это услышать, – усмехнулся я и, глотнув воды, закашлялся.

– Да, для него музыка – это жизнь. Без нее слишком уж тоскливо существовать. Серость давит, гасит чувства. Но музыка, брат… музыка все меняет. Зажигает в тебе свет. Дает силы. Даже в те моменты, когда сил этих уже и нет. Нам нужен альбом. Нужен крик. Наш крик. Мой крик. Чтобы поняли… чтобы услышали… Эх, ладно. Что-то я распизделся не по делу. Не бери в голову, брат.

– Бери в рот, – пробубнил я, повторив любимую шутку Насти. – Не понравится – выплюнешь.

– Точняк, – рассмеялся Макс. Но улыбка быстро исчезла. Будто он снова надел маску. – Спать пора, Яр. Ночь скоро кончится, небо уже вон светлеет.

– Да, спать пора, – зевнул я. – Славик вроде перестал травить нас.

– Ага. Ты ложись, а я пойду перекурю в тамбур, – кивнул он, поднимаясь со своего места. И, остановившись, задумчиво улыбнулся. – Ночь скоро кончится, но эта ночь вечна. Доброй ночи, Яр.

– Доброй.

С вокзала я отправился домой на первом троллейбусе. Один. И ехал тоже один, если не считать сонного кондуктора. За окном проносились пустые улицы, такие же серые, как моя жизнь. Единственное яркое пятно в ней – это музыка. И порой я чувствовал, что только благодаря музыке все еще остаюсь на плаву, а не иду на дно, как другие.

– «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Селезнева», – прошелестел в динамике голос водителя. Вздохнув, я поднялся с сиденья и закинул за спину рюкзак. Два дня пролетели, как один вдох. Быстро, резко, ярко. Но скоро вернется серость и молчаливая мама, в глазах которой нет тепла. Только холод и злость.

Но дома меня ждала тишина. Комната мамы была пуста, на кухне пахнет сигаретами и валерьянкой, тихо тикают настенные часы в гостиной. Бросив рюкзак на диван, я прошел на кухню и, налив себе стакан воды, залпом его выдул. И только потом заметил, что на кухонном столе лежит листок бумаги. Номер телефона. Буквы неровные, пляшущие. И в них боль. Но не моя. Чужая.

– «Ярослав. Марина вчера ночью умерла. Ключи от квартиры у меня. Георгий».

Вздохнув, я открыл окно, чтобы хоть немного проветрить кухню, и сел на табуретку. В висках резко заломило от боли и я, застонав, схватился за голову. Перед глазами снова поплыли черные пятна. Еще чуть-чуть и грохнусь в обморок. Закусив губу до крови, я поднялся со стула и подошел к раковине. Включил воду, набрал полные ладони воды и опустил в нее лицо. Прохлада подействовала, боль ушла. А потом… пришла легкость. И тепло.

Глава восьмая. Смех, обдирающий горло до крови.

Гоша встретил меня в морге, куда я приехал через два часа, как прочитал записку. Его лицо было черным и опухшим, он без остановки курил и как-то странно тряс головой, словно вода в ухо попала. Добиться от него удалось немногого, но хоть что-то.

Оказалось, что мама, как только я уехал, позвала его в гости. Вечер намечался вполне обычный, как и сотни вечеров до этого. Мама приготовила ужин, на двоих была распита бутылка водки, а потом мама просто посерела лицом и рухнула со стула на пол. Перепуганный Гоша не сразу сообразил, что случилось, а когда сообразил было уже поздно. «Скорая помощь» в больницу привезла бездыханный труп.

– Нормально все было, отвечаю, – пробормотал Гоша, закуривая сигарету. Его пальцы мелко тряслись и с пятой попытки он справился с зажигалкой. – Покушали, выпили, а потом она… упала. Бля буду, Ярослав. Я тут не при чем.

– Это неважно, – вздохнул я, массируя виски. Боль снова вернулась, тупая и назойливая. Будто кто-то пытался продолбить мне череп. – Уже неважно. Что мне надо делать? Куда идти?

– Я… я не знаю, – пожал плечами Гоша и, развернувшись, поплелся по коридору, продолжая трясти головой. Правда подумать над сложившейся ситуацией мне не дали. На плечо опустилась тяжелая рука и послышался знакомый голос.

– А, Яр. Я тебя ждал, – обернувшись, я увидел Шакала. Не такого Шакала, как раньше, а цивильного. Одетого в помятый черный костюм, с расчесанными сальными волосами и без любимого цилиндра на голове. – Соболезную, брат.

– Ждал? – тупо переспросил я, пропустив последние слова.

– Ждал, – повторил он и, взяв меня под руку, отвел к скамье, на которую и усадил, после чего присел рядом. – Я ж тут работаю неподалеку, в ритуальных услугах. А вечерком мы с Саньком, ну, патологоанатомом, бухнуть решили. Распили по мелочи, и тут Санька выдергивают. Он мне говорит, что бабу какую-то привезли. Работать мол надо. Я с ним поперся, свои все-таки. Смотрю, а фамилия-то знакомая. Думал еще, что однофамильцы может, но потом понял, что не однофамильцы. Понял, что ты придешь. И ты пришел.

– Пришел, – кивнул я и посмотрел на Шакала. – Что мне делать? Я же… не знаю, в общем, ничего. Что делать, куда идти. Не знаю, понимаешь?

– Много чего сделать надо, брат. Но не бзди, порешаем.

– Спасибо, – глухо ответил я. Шакал улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Пустое, Яр. Свои, как-никак.

Пока я приходил в себя, Шакал носился по моргу, как ужаленный. Мне выдали какие-то справки, опросили, а потом отдали мамины вещи. Те, которые на ней были. Обручальное кольцо, золотую цепочку с крестиком, часы, одежду. Потом Шакал утащил меня в тесную каморку, где плеснул водки и коротко обрисовал, что надо делать дальше. Я слушал его вполуха, так и не осознав, где нахожусь и что делаю. Еще через два часа приехали Макс и Вася. Единственные из друзей, до кого Шакал дозвонился.

– Крепись, брат, – обронил Макс, когда я вяло пожал протянутую руку. – Все будет нормально.

– Все уже нормально, – слабо улыбнулся я и помотал головой. – Я наверное домой поеду.

– Тебя проводить? – спросила Вася, но я помотал головой и с благодарностью сжал ее руку.

– Не надо. Хочу один побыть.

– Я заеду вечером, – кивнул Макс. – Проверю, как ты.

– Хорошо, – равнодушно согласился я и, взяв рюкзак, отправился на выход.

Если говорить честно, то без друзей я бы не справился. Они всегда были рядом. Проведывали до похорон, подбадривали и пытались хоть как-то помочь. Помог и Шакал, причем его помощь была бесценной. Он приехал ко мне домой на следующее утро и взял на себя всю подготовку к похоронам, понимая, что я попросту не в состоянии что-либо решать.

К счастью, дома нашлись деньги, которые мама откладывала на черный день. Кто ж знал, что этим днем станут ее похороны. Жизнь – причудливый сценарист. Поди угадай все ее ходы и уловки. Но Шакал знал и был готов ко всему.

Похороны прошли через три дня и на них приехала уйма народу. Правда я никого не знал, так как большинство людей были мамиными знакомыми, клиентами или бывшими коллегами. Многие принесли венки и букеты цветов. Меня кто-то постоянно хлопал по плечу, говорил слова поддержки, вот только мне на все это было похуй. С того момента, как я прочитал записку, и до похорон, я не проронил ни слезинки. Мои глаза были сухими и ясными. Не такими, как у других скорбящих. И это многих удивляло.

Во время прощания я подошел к гробу последним. Ну, как сказать, подошел. Меня подтолкнул Гоша, когда я задумчиво смотрел в небо на пробегающие по лазурной синеве облака. Подтолкнул и отошел в сторонку, ожидая, наверное, что уж сейчас я точно расплачусь и поползу к гробу на коленях. Но этого не случилось. Много чего не случилось, к чему привыкли все эти люди на похоронах. Зато случилось то, чего они не ждали.

– Ушла… – хрипло прошептал я, смотря на белое лицо мамы. – И даже не извинилась. Хотя, ты не стала бы извиняться. Промолчала бы. Или высекла напоследок шнуром, да? Странно, как легко говорить мертвецу то, что никогда бы не сказал живому. Наверное, так и поступают трусы, как я. Ты наверняка знала, что я не буду плакать в этот день. Улыбнусь, да. Но плакать не буду. Да только легче почему-то не стало. Хотя… Ты больше не поднимешь на меня руку. Шнур, как и ремень, не оставит на коже новые шрамы. Я их выбросил вчера кстати. Вынес на помойку. Шрамы только оставил. Они будут со мной всегда. Как и твое лицо. Как и твои последние слова. Мама, мама… Когда ты последний раз говорила мне «люблю»? Когда я родился? Или этого слова я так и не услышал? Как не услышал обычного «прости»…

Не договорив, я рассмеялся. Сначала тихо, потому что горлу было больно. Потом громко и смех ободрал мое горло до крови. Я смеялся до слез, всхлипывал и вытирал глаза рукавом водолазки… ебаной водолазки, ставшей моей кольчугой. Потемнел лицом Гоша, недоуменно переглянулись мамины знакомые. Блеснула боль в глазах моих друзей. А я смеялся. Чисто, беззаботно, даже будучи поломанным, разорванным на части и уничтоженным собственными родителями.

– Ты совсем охуел?! – прошипел Гоша, подскакивая ко мне и хватая за грудки. Он встряхнул меня, но смех так и не прекратился. Я продолжал смеяться, глядя ему в лицо. – Я тебя сейчас урою, мамой твоей клянусь!

– Пусти его! – крикнул Макс, подлетая к нам. – Совсем ебнулся?

– Он, сука, ржет!

– У него, блядь, мать умерла! А это истерика, долбоеба ты кусок.

– Пошел нахуй!

– Ты, сука, жало спрячь…

Люди ругались, сжимали кулаки, недобро на меня смотрели, а я… я просто смеялся. Так, как никогда еще не смеялся.

Жизнь не сразу вошла в привычную колею. Первое время ко мне домой приходили мутные личности, которые спрашивали о каких-то документах и отчетах. Устав от постоянных гостей, я просто выволок все мамины коробки с рабочими бумажками в коридор и покорно стоял, пока эти самые гости искали нужное, после чего исчезали из моей жизни. Правда потом и вовсе решился почистить квартиру от хлама, пусть и пришлось для этого серьезно так наступить на горло своему внутреннему трусу. А виной всему снова была мама. Даже мертвой она не оставляла меня, как и страх перед ней. Казалось, что, если я не дай Бог выброшу какую-нибудь безделушку в урну, как мама придет и снова начнет меня душить. Первый шаг было сделать сложнее всего, но я его все-таки сделал, выбросив ту самую вазу, склеенную из осколков, из-за которой отец впервые поднял на меня руку. Старый Ярослав остался в двухтысячном году, а новый пошел дальше, в две тысячи первый. Ну, как новый. Все тот же трус, робкий и забитый, но хотя бы избавившийся от части прошлого, осевшего дома в виде родительских вещей. Я продал все мамины фарфоровые статуэтки и фарфоровую посуду, отдал ее одежду и с помощью двух дворовых алкашей вынес на мусорку кровать, в которой мама когда-то спала. Выбросил все, что хоть немного напоминало мне о ней. И только тогда позволил себе хоть немного выдохнуть. На репетиции я не ходил до конца года, но друзья не настаивали. Они понимали, какой раздрай творится в моей душе. И ждали, когда я приду в норму. Порой я выхватывал на улице то лицо Андрея, то чуть согнутую фигуру Макса, то слышал Васин голос, или вдруг по телефону мне звонил Славик и заводил долгий разговор о музыке. Друзья всегда были рядом. Присматривали за мной издалека, терпеливо дожидаясь моего возвращения. Только возвращение получилось не таким, как все привыкли. А виной всему Гоша, объявившийся на пороге моего дома аккурат тридцать первого декабря.

– Выйди. Поговорить надо, – буркнул он, когда я открыл дверь и удивленно на него посмотрел. Ну, а когда вышел, то услышал явно не то, чего ожидал. – Короче, Ярик, разговор короткий будет. Ты походу не в курсах, но Марина мне денег должна осталась.

– Денег? Каких денег? – оторопев, спросил я. Гоша кивнул и, закурив сигарету, задумчиво посмотрел на тусклую желтую лампочку под потолком.

– Бумажных. Тупореза не включай, – ругнулся он, протягивая мне листок, вырванный из блокнота, с весьма большой цифрой. – Уж не знаю, на что они ей были нужны, но сумма вышла солидной. А так как она умерла, то долг теперь на тебе.

– Но…

– Короче, – перебил меня он. – Сроку у тебя две недели. Либо находишь деньги, либо продавай квартиру. Как раз хватит. Поскорбел? Теперь проблемы решать надо. Все. Телефон мой есть. Звони.

Когда Гоша ушел, я еще долго стоял на площадке, держа в руках бумажку и растерянно на нее смотрел. Не такой я себе представлял свободную жизнь. Совсем не такой.

– Говоришь, у матери не было проблем с деньгами? – переспросил Макс, когда я пришел в студию в субботу и, как на духу, пересказал друзьям разговор с Гошей. Пришел я к ним не сразу. Через неделю, так и не придумав, как решать эту ситуацию. И за то, что я сейчас фактически просил у них помощи, мне было до одури стыдно.

– Нет. Она бухгалтером работала, платили ей всегда хорошо, – мотнул я головой. – Скорее она его содержала. То куртку кожаную купит, то цепочку золотую.

– Пиздит, чумазый, – хмыкнул Андрей. – Нет там никого долга, зуб даю.

– Угу, – согласилась Настя. – Увидел, что пацан неадекватен, и решил на лоха запрыгнуть.

– Я не знаю, что мне делать, – честно ответил я. – Неделя прошла. Еще неделя осталась. Может, правда квартиру продать?

– Яр, ты дурак или что? – перебил меня Макс. Выглядел он скверно. Под глазами черные мешки, кожа бледная, а на лбу серебрится пот. То ли стометровку пробежал, то ли опять вмазался. – Тебя развести пытаются, а ты рад, блядь.

– Так, не ори на него, – встряла Вася. – Это вы может с подобным каждый день сталкиваетесь, а он ни сном ни духом.

– Ладно, прости, брат. Резковато вышло, – шмыгнул носом Макс и похлопал меня ладонью по плечу. – Давай думать, как быть и что делать.

– Одевайся, – чуть подумав, бросил Андрей. – Прокатимся пойдем.

– Куда? – нахмурился я.

– Не бзди. К Некиту. Брату моему. Может, совет какой даст или еще чем поможет. Он и не с такими блядями трется… Короче, погнали, пока не передумал.

С Никитой мы встретились в автосервисе, где подрабатывал Андрей. И, глядя на них, ни у кого не оставалось сомнений, что они братья, пусть и двоюродные. Одинакового роста, крепко сложенные, смотрят исподлобья. Правда у Андрея были голубые глаза, а Никиты карие, почти черные. И волос не было. Только гладко выбритый череп.

– Хуйня, – тихо сказал Тихий, когда Андрей коротко рассказал ему о моей ситуации. – Брешет, думаю. Если расписку не показал, так фуфло толкнуть пытается. Как говоришь его зовут?

– Гоша, – ответил я. – Георгий… эм… Ониани, кажется, фамилия.

– Чем дышит?

– На рынке две точки у него. Овощи продает.

– Интересно, – тонко улыбнулся Тихий. – И откуда у торгаша овощами такие бабки, чтобы ссуды своим блядям давать.

– Некит, – кашлянул Андрей и кивнул в мою сторону. – Эт не блядь, а мать его. Она умерла вот недавно.

– Бывает. Каждый день кто-то умирает, – равнодушно ответил тот. – Короче, сдается мне, что брешет твой Гоша. И брешет нескладно. Сделаем вот что, раз братан мой за тебя впрягается. Двигайте пока домой, а я попробую пробить, чо это за Гоша такой охуевший. Может, под Авто ходит, или еще под кем… Как будет чо известно, Андрюха тебе маякнет.

– Спасибо, – кивнул я.

– Сочтемся, пацан, – усмехнулся Тихий, пожимая мою протянутую руку.

– Погнали, – буркнул Андрей, когда его брат скрылся за дверями автосервиса. – Если сказал, что пробьет, значит, пробьет.

– Андрюх, спасибо… – я поперхнулся словами благодарности, что вызвало у моего друга улыбку.

– Пустое, Яр. Свои же. Слушай… ты вернуться-то не надумал еще? Так хоть ты Розанова в узде держал, а тут он, блядь, дикий совсем стал. За малейший косяк доебывается. Отвечаю, я его ебну скоро, дурака этого…

Долго ждать не пришлось. Андрей позвонил мне через пару дней и сказал, что вечером заедет вместе с братом в гости. Вот только отвечать на мои вопросы Тихий не стал, только загадочно улыбался и мотал головой. Вместо этого он велел мне позвонить Гоше и сказать, чтобы тот приехал за деньгами.

Гоша приехал через полчаса, в компании двух крепких друзей. Словно чувствовал, что его ждут. Впрочем, Никиту это даже не смутило. Он кашлянул и указал рукой на кресло, в которое Гоша тут же уселся. И, судя по удивленному лицу, не понимал, что происходит.

– Ты кто такой? – грубо спросил Гоша. Тонкие губы Никиты растянулись в жутковатую улыбку, а вот глаза, наоборот, угрожающе блеснули.

– Друг, – лениво обронил он в ответ.

– И как тебя звать, «друг»?

– Тихий.

– Тихий? – лицо Гоши вытянулось. Это имя он знал.

– Ты глухой? – недовольно протянул Никита. – Или тебе на ушко, блядь, шепнуть?

– Не, не надо, – стушевался грузин и махнул рукой своим сопровождающим. Те развернулись и молча вышли в коридор. Через пару мгновений хлопнула дверь.

– В общем, Тихим меня не зря кличут, – чуть подумав, ответил Никита. – Складно пиздеть не умею, поэтому и рассказ мой будет коротким.

– Какой рассказ? – растеряно повторил Гоша. Глаза Никиты снова блеснули. На этот раз весело.

– Увлекательный. О разводиле, который набрал себе гарем блядей и разводит их попутно на бабки. Слыхал о таком?

– Ага, слыхал, – повторил Гоша и облизнул пересохшие губы. Странно было наблюдать за этим. С одной стороны высокий, крепкий грузин. С другой худощавый лысый паренек в черной кожанке и черных брюках. Вот только первый буквально сидел и трясся от страха, пока второй лениво с ним разговаривал.

– Хорошо, что слыхал. Объяснять меньше придется. Разводила этот, представь себе, совсем охуевшим оказался. Решил он у пацана, у которого мамка недавно скончалась, хату отжать. А вдруг он мамку пацана и порешил? Подлил ей чего в водочку, пока пацан в отъезде был, ну, к примеру. Наглая рожа, скажи, а?

– Ага, – покорно кивнул Гоша, ожидая продолжения. Но Никита неожиданно замолчал. – И?

– Хули «и»? – усмехнулся он. – Все, конец рассказа. Ну, почти, конец. Концовки тут две. Хорошая и грустная. Какую выберешь?

– Э-э… Хорошую?

– Ну, тебе выбирать, родной. Подумай, конечно. Куда без этого, – улыбка Никиты стала еще шире. Так же улыбалась моя мама, прежде чем взять в руки ремень или шнур от утюга. – Хочешь хорошую, будет тебе хорошая. Хочешь грустную, будет тебе грустная. Ну?

– Хорошую, – плечи Гоши поникли, и он тяжело вздохнул.

– Разводила перед пацаном извинился, а потом исчез из его жизни. Как тебе? Хорошая концовка?

– Да.

– Ну, я грустную тоже расскажу.

– Не надо, – затрясся Гоша.

– Уверен? – картинно удивился Никита. – Она тоже интересная. Там один приличный человек есть, о котором ты точно слышал. С твоих земель будет, земляк, так сказать…

– Ярослав! – крикнул неожиданно Гоша. – Извини, Ярослав! Извини, а?

– Быстро ты, – хмыкнул Никита и повернулся ко мне. – Ну, чо? Ты ему веришь, Ярик?

– Да, – хрипло ответил я.

– А я вот нет. Потому что такие бздливые животные часто обратку включают, когда не надо. Короче, секи сюда, баклан, – в голосе Никиты зазвенел металл. – Прокинуть через хуй пацана не получится. Захочешь ответку дать, вписать кого в блудняк свой, не вопрос. Порешаем. Но уже на высшем уровне, без пиздюков и их загонов.

– Не, не…

– Не, не, – передразнил его Никита. – Сразу, блядь, гниль свою показал. Пальцы гнуть только перед пиздюшней способен. Пшел вон.

Гошу упрашивать дважды не пришлось. Он пулей вылетел из квартиры, так хлопнув дверью, что по гостиной пронесся ледяной сквозняк. Никита выдержал паузу, а потом довольно рассмеялся.

– Пиздец ты его перепугал, Некит, – усмехнулся Андрей.

– Да, мелочь это, за которой и нет никого. Только вонь, – отмахнулся тот. – Об такого даже руки пачкать не хочется. Изговняешь так, что отмывать потом заебешься.

– Никит, спасибо. Правда…

– Расслабься, Ярик, – снова улыбнулся Никита, но улыбка быстро померкла. – Но ты б яйца отрастил уже, а? Таких, как он, будет много в жизни. И защищать себя самому придется. Не всегда кенты рядом будут.

– Знаю. Да сложно это, – вздохнул я. – Но все равно спасибо.

– Не за что. Ты не думай всякого… Я не ради тебя впрягся, а ради него, – палец указал на смутившегося Андрея. – Откажусь я, так он лоб расшибет в попытках тебе помочь, еще и жизнь себе сломает до кучи. Ну, хотя бы повеселили немножко, пацаны. Пиздец, какой тупой развод. И он же, блядь, верил, что ты поведешься… Ладно. Веселиться тоже порой надо. Особенно в наше-то время.

Так быстро и суматошно Гоша пропал из моей жизни. Порой я видел его на рынке, когда ходил туда за продуктами, но он тут же делал вид, что мы незнакомы, и попросту убегал или прятался. Дворовые пацаны тоже перестали доебываться. Ну, как перестали? Физический террор уступил место моральному. Подъебывать меня им никто не запрещал, а вот то, что я вожусь с Тихим, быстро разлетелось по двору и пацаны сделали выводы. Разве что Чук не постеснялся поинтересоваться о моем новом знакомом, когда я шел домой из магазина, а он сидел на лавочке у подъезда.

– Э, Шептун, тормозни, – пробасил он и махнул мне рукой. – Разговор есть.

– Привет, – тихо поздоровался я, подходя ближе. Чук подумал и протянул мне шершавую ладонь, которую я пожал.

– Ты Тихого откуда знаешь? – полюбопытствовал он, смотря на меня снизу вверх.

– Брат моего друга, с которым играем вместе.

– А чо он к тебе приезжал? Проблемы?

– Нет. Проблем больше нет, – улыбнулся я. Чук мою улыбку понял по-своему.

– А, ну ты смотри, обращайся если чо. Мы-то свои, своих в обиду не дадим, – усмехнулся в ответ Чук. В моей голове тут же проплыли картинки из прошлого, как он с друзьями лупцевал меня в подъезде, как раздербанил рюкзак и потом обоссал учебники, как пытался выбить денег, но в итоге просто избил.

– Свои… – протянул я, внимательно смотря на него. И Чук неожиданно смутился, пробормотал что-то под нос и махнул рукой.

– Ладно, иди.

– Пока.

Жизнь снова потекла по привычному распорядку, только теперь в ней не было боли. Только свобода. Утром я вставал, спокойно завтракал и собирался на учебу. После учебы играл на скрипке, убирал квартиру, готовил или просто читал, а вечером шел на смену, если выпадал ее день. Репетиции как-то отодвинулись на второй план и Макс частенько об этом спрашивал, утаскивая меня в курилку, когда мы пересекались на работе. Но я постоянно увиливал от ответа, и Макс по итогу сдался. Зато рассказал, что вовсю идет работа над альбомом.

– Работаем потихоньку, – криво улыбнулся он, закуривая сигарету. Кивнув проходящему мимо рабочему в засаленной спецовке, Макс чуть подумал и продолжил. – Без тебя не то, конечно.

– Мне надо немного разгрестись, – вздохнул я. – Тут и работа, и учеба, и дом теперь на мне. Сам понимаешь.

– Понимаю, брат. Но попытка не пытка. Ребята про тебя частенько спрашивают, а Слава Андрея настолько заебал, что тот аж подумывал уйти из группы. Но куда он денется с подводной лодки, а? – рассмеялся Макс и, потерев виски, задумчиво хмыкнул.

– А ты как? – осторожно спросил я. – Как жизнь?

– Бьет ключом, Яр. Прямо по башке, – ответил он, но в глубоко запавших глазах блеснула тревога и боль. – Как и всегда, в общем-то.

– Ты не помирился…

– Нет, и не собираюсь. Она свой выбор сделала! – резко перебил меня он. – Если хочет тереться с говнарями с Окурка – это ее право. И вообще… эта тема – табу, Яр. Я не хочу говорить о Лаки.

– Прости.

– Все нормально, – вздохнул Макс, выуживая из помятой пачки еще одну сигарету. – Не парься. Лучше разгребайся со своими делами и возвращайся. Это пиздеж, что басист как пятая нога лошади. Не забывай, что ты еще и композитор.

– Ну, композитор у нас Славик, – улыбнулся я. – А я так… на подхвате.

– На подхвате или нет, но без вашего дуэта музыка получается без перчинки. Так что повторю. Возвращайся и не еби мозги.

– Хорошо, – кивнул я и поднялся со стула. – Ладно, пойду. Там фуру грузить надо.

– Добро. Пупок не надорви, – хохотнул Макс. – Давай через пару часиков потрещим. Как раз перерыв.

– Забились, – снова кивнул я, натягивая толстые перчатки. Беседы беседами, но и работу никто не отменял.

Тогда я не сказал Максу об истинных причинах, почему пропускаю репетиции. Хоть и понимал, что он догадывается. В кои-то веки мне хотелось побыть одному. Ни с кем не говорить и просто молчать, но так тоже не могло продолжаться вечно. Пусть две тысячи первый и начался слишком уж сумбурно и мрачно, но мне нравились принесенные им изменения. Другая жизнь, другой я. Или все тот же я? Забитый, поломанный и трусливый. Как знать, как знать.

Двенадцатого марта, вечером, я, как обычно, готовил себе ужин. Негромко играл в гостиной Шопен, которого я долго не решался включать на мамином музыкальном центре, весело шкворчала на сковородке яичница с сосисками, а в холодильнике остывали две бутылки пива. В планах было поужинать, а потом увалиться на диван с книжкой о приключениях Конана. Однако в дверь позвонили и внутри меня словно все сжалось.

Подойдя к двери и заглянув в глазок, я не сдержал удивления, увидев, что на площадке стоит Вася. В любимой синей курточке, в руках чехол с гитарой, а за плечами рюкзак. Она переминалась с ноги на ногу и нервно посматривала на соседские двери.

– Привет, – тихо поздоровался я, открывая дверь. Вася вымученно улыбнулась и кивнула. Посторонившись, я впустил ее в коридор. – Заходи. Не ждал гостей, но рад тебя видеть.

– Я тоже, – кивнула она, осторожно обнимая меня. – Яр, я…

– Погоди, погоди, – перебил я. – Разденься сначала. Ты голодная?

– Как волк, – снова улыбнулась Вася.

– Яичницу будешь?

– Ага.

– Тогда мой руки и за стол. Тебе глазунью или болтунью?

– Глазунью, – тихо ответила она, мышкой проскальзывая в ванную.

Через десять минут мы сидели на кухне друг напротив друга и молча ели яичницу. Вася лениво ковыряла вилкой в своей тарелке и задумчиво смотрела на бутылку пива, которая стояла на столе. Когда с ужином было покончено и я убрал тарелки в раковину, мы переместились в гостиную.

– Что у тебя случилось? – спросил я и, сделав глоток пива, поморщился. – Прости. Газы в нос ударили.

– Бывает, – рассмеялась она. – А вино у тебя есть?

– Было вроде, – кивнул я. – Сейчас принесу.

– Спасибо, Яр.

– Так что случилось? – повторил я вопрос, когда Вася уселась на диван, держа в руке бокал с вином.

– Может, я просто хотела тебя проведать, – с вызовом ответила она, но, увидев мою скептичную ухмылку, тут же стушевалась. – Ну, да. Глупо прозвучало.

– Ага, – согласился я. – Проведывают обычно налегке, а не тащат с собой гитару и вещмешок за спиной.

– Понимаю, что странно прозвучит, но… можно у тебя на пару дней вписаться? – вздохнула Вася. – Днем я могу уходить. Мне только ночевать. А в воскресенье Анжелка из Питера вернется и я к ней переселюсь.

– Да, без проблем, – кивнул я, указав пальцем на комнату. – Правда спать придется на раскладушке. Или на диване в гостиной. Мамину кровать я выбросил.

– Не страшно, – улыбнулась она. – Я и на полу спать могу, главное, чтобы крыша над головой была.

– Вась, у тебя все в порядке? – снова спросил я и вздрогнул, увидев, как Вася побледнела.

– Нет, Яр, – ей удалось взять себя в руки. – Но ты не переживай. Я не потесню.

– Без проблем. Мой дом – твой дом.

– Это Шопен? – неожиданно спросила она, прислушавшись к игравшей музыке.

– Да. Ноктюрны.

– Красиво. И грустно.

– Меня он успокаивает, – вздохнул я, понимая, что давить на Васю не стоит.

Мы еще немного поболтали ни о чем. Вася рассказала, как идут дела с альбомом, а я посмеялся, когда она поведала историю о том, что Андрей все-таки не выдержал доебов Розанова и дал тому в морду. В который раз. В остальном песни для альбома писались. Медленно, конечно, но писались.

Спать мы легли ближе к полуночи. Я постелил Васе в маминой комнате, показал, где включается свет и отправился к себе. А потом подскочил, как ужаленный, в три часа ночи, услышав Васин сдавленный крик. Вскочив с кровати, я бросился в ее комнату и, включив свет, испуганно посмотрел на Васю, которая сидела в углу комнаты, поджав ноги и смотря в стену безумным взглядом.

– Прости, – хрипло пробормотала она, подтягивая колени к подбородку.

– Кошмар приснился?

– Типа того, – кивнула Вася и подняла на меня глаза. В них я снова увидел боль. И животный ужас. Нет, кошмары так не пугают. Так обычно пугает реальная жизнь.

– Хочешь поговорить?

– Не особо, – скривилась она и, чуть подумав, добавила. – Яр, а можно… ну… можно я с тобой посплю?

– Эм… да. Наверное, – смутился я. – Но у меня кровать маленькая.

– Я тоже далеко не Блодвен, – нервно улыбнулась она и с мольбой посмотрела на меня. – Я немножко. Просто страшно одной.

– Хорошо, – вздохнул я, протягивая ей руку. – Пойдем.

Она легла рядом со мной, как маленький котенок. Дрожащий и напуганный. Свернулась комочком и положила голову мне на плечо. Порой она вздрагивала, когда проваливалась в сон, потом ерзала, пытаясь улечься поудобнее. Успокоилась только тогда, когда я осторожно ее обнял.

– Прости, что вот так влетела без приглашения, – тихо пробормотала она, поглаживая пальцами мою руку.

– Всякое бывает, – так же тихо ответил я. И в ночной тишине мой голос впервые зазвучал нормально.

– Просто я… поломанная, Яр.

– Я тоже поломанный. Пытаюсь вот себя починить, – улыбнулся я, но Вася только вздохнула и, поерзав, повернулась. Теперь ее голова лежала у меня на груди.

– Нас не починишь. Мы всегда поломанными будем.

– Возможно. Но попробовать-то стоит?

– Это все… папа, – последнее слово Вася словно выдавила из себя. Как гной из очень болезненного нарыва.

– Понимаю, – кивнул я, но Вася неожиданно напряглась.

– Нет. Не понимаешь.

– У меня была мама…

– Мама не трахала тебя с тринадцати лет! – воскликнула она и, сморщившись, заплакала, уткнувшись лицом мне в грудь.

– П-п-прости, – неловко пробормотал я. – Я не знал об этом.

– А он трахал, – голос Васи звучал глухо и очень больно. Он жалил похлеще игл и шнура от утюга, которым мама любила расписывать мою спину. – Через день, через два. Когда ему вздумается. Просто заходил в комнату, ложился в мою кровать и… трахал.

Я промолчал, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. Только покрепче обнял дрожащую, плачущую девчонку.

– В четырнадцать я маме об этом рассказала. А мама мне не поверила. Папа потом, когда она на работу ушла, меня избил. И руку сломал, когда вытаскивал меня из-под кровати. Сказал, что в следующий раз просто убьет, если еще хоть кому-нибудь скажу. А ночью он снова пришел ко мне, Яр. Когда мама умерла, он совсем обезумел.

– Это не человек. Это чудовище, – прошептал я. Мое сердце ныло от боли. Той боли, которую выливала на меня Вася.

– Хуже. Он хуже чудовищ, Яр, – пробормотала Вася и, шмыгнув носом, снова заплакала. – Я бежала, но он всегда меня догонял. Догонял и тащил к себе. Сейчас я тоже сбежала. И я не вернусь домой. Лучше вены себе распишу, лучше в окно шагну… сдохну, но не вернусь.

– Тише, тише, – ответил я, поглаживая ее по голове.

– Я устала. Я пиздец как устала от этого. Устала маски носить, устала плакать, устала шрамы прятать, – Вася резко вскочила с кровати и, включив ночник, задрала футболку, показав мне свою спину. Моя спина была не лучше, но на Васиной бледной коже шрамы смотрелись еще ужаснее. Смутившись, Вася снова нырнула в кровать и прижалась ко мне. Словно я мог защитить ее от этой боли. Нет, не мог. Трус, все еще живший внутри меня, ни за что бы на такое не решился. – Для меня было радостью, если он не приходил домой. И болью, когда я слышала, как ключ проворачивается в замке. А он… он… просто приходил и трахал. Будто по праву. Будто так надо. Будто… так правильно.

– Надо в милицию обратиться…

– Нет! – воскликнула она. Ее губы дрожали не от гнева. От страха. – Нет, нет, нет…

– Вась.

– Нет, Яр. Нет.

– Побег ничего не изменит.

– Знаю. Но… мне стыдно, – скривилась Вася. – Стыдно будет в глаза смотреть людям. Рассказывать. Ты… ты мой друг. Больше, чем друг, наверное.

– Я поломанный, – вздохнул я. – Я пойму.

– Да, поймешь, – кивнула она. – Я уеду, Яр. Анжела вернется и я к ней пойду.

– Я тебя не выгоняю. Успокойся.

– Спасибо. Спасибо, что выслушал. И не осудил. Яр?

– М?

– А в нашем городе… ну, есть нормальные семьи? Или только поломанные? Как наши. Марта вон с бабкой живет, которая ее лупит постоянно. У Энжи мать с мужиком жила, который любил, напившись, ее за жопу хватать. У Насти… ну, девчонки из моей школы, каждый день синяки новые. Она их под одеждой прячет, а все равно видно. Кажется, что нормальных-то и нет, Яр.

– Не знаю, – честно ответил я. – Хотелось бы верить, что есть.

– И мне хочется верить, – снова кивнула Вася. – Хочется верить, что родители любят детей, а не полосуют их ремнем за косой взгляд. Не трахают ночью, навалившись сверху так, что дышать невозможно. Знаешь, Шакал как-то сказал, что мы давно живем в ином мире. Что мы все давным-давно сдохли. Что мы в персональном Аду и расплачиваемся за свои грехи. Но каким тогда страшным был мой грех, если в наказание за него меня ебал собственный отец?

– Нет, Вась. Это не Ад, – вздохнул я. – Это наше Чистилище. И от нас зависит, выплывем ли мы, или же пойдем на дно.

– Я не вернусь домой, – повторила Вася. – Пока он там… я не вернусь. А когда он сдохнет, я сожгу все в моем доме. Мебель, одежду, каждую ебаную вещь. Может тогда мне полегчает?

– Может быть, – кивнул я и, улыбнувшись, заглянул Васе в глаза. – Мне полегчало.

– Правда?

– Немножко. Самую малость.

– Надеюсь, что так и будет. Спасибо, Яр… ну, что выслушал. И не осудил.

– Пустое, – тихо ответил я. – Мы же свои. Поломанные.

– Поломанные, – повторила Вася, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

Она уснула быстро, а вот я не мог сомкнуть глаз до утра. Так и лежал неподвижно, поглаживая Васю по голове и смотря в потолок. Мыслей было много, мысли были злые, больные и нерадостные. Может, Шакал прав? И это наш персональный Ад? Но если это правда… то, что же такого мы сделали, чтобы заслужить его?

Глава девятая. Последний аккорд.

К репетициям я вернулся только летом. Вернулся без помпы и каких-то пафосных речей. Просто приехал в студию, чем неслабо удивил друзей, которые занимались разучиванием нового материала.

– От он! – воскликнула Настя, пытаясь отпихнуть взбешенного Андрея от бледного Славика. Не иначе опять была высказана критика и сомнения в мастерстве барабанщика. – Явился во плоти, хоть хуй колоти.

– И я рад вас видеть, – улыбнулся я, бросая рюкзак на диван. – Слава, ты опять?

– Не опять, а снова, – пробубнил тот, мягко уклоняясь от жалящих ударов ногой. – Знаешь, Ярослав, даже бестолочь поймет, что полиритмия…

– У, сука! – взвыл Андрей. – Как же ты меня заебал своими триолями, падла!

– А ну, блядь, тихо! – рявкнула Настя, отталкивая Андрея от Славика. – Ты – сядь! А ты – за языком следи!

– Неспособность принимать критику есть верный путь к деградации, – повторил слова нашего преподавателя Славик и, с видом победителя, уселся на диван. – Так, ты вернулся? Или просто в гости зашел, чтобы нагрузить остальных проблемами?

– Вернулся, – вздохнул я, понимая, что отвык и от репетиций, и своеобразного поведения Розанова, который озвучивал все, что думал, невзирая, что это может кого-то обидеть.

– Хорошо. Я дам тебе партитуры для изучения. И нам надо много наверстать, Ярослав. Готовы три новые песни, но мне кажется, что в них чего-то не хватает.

– Твоих яиц и куска залупы в самом начале, – буркнул обиженно Андрей, заставив присутствующих расхохотаться.

– Вот и обсудили все противоречия, – лениво протянул Макс, отстукивая ритм на корпусе своей гитары. Он поправил солнцезащитные очки и сварливо улыбнулся.

– Тут, смотрю, солнечно, – хмыкнул я. Вася и Андрей синхронно рассмеялись.

– Не бери в голову, сладенький, – вздохнула Настя. – Глаз ему подбили и еще больно видеть белый свет. Потому что дряни всякой нажрался опять.

– Выдохни, Блодвен, – проворчал Макс. – Ты не моя мамка.

– И возблагодари, блядь, за это Боженьку, – ехидно ответила Настя.

– Как только, так сразу. Так, Яр, падай на диван. А остальные за инструменты. Надо показать нашему блудному басисту, что у нас есть.

– Если только кто-то перестанет сбиваться, – заметил Славик.

– Да еб вашу мать!

– Молчу, молчу. Характер мягкий, – вздохнул Розанов, занимая место у синтезатора.

За прошедшие полгода мои друзья неплохо так сыгрались. Исчезла нервозность и примитивные ошибки. Каждый знал, что ему надо делать и как, но Славик все же оказался прав. В музыке, которую они играли, словно чего-то не хватало. Да, это был все тот же меланхоличный готик-рок, но какой-то беззубый. Может дело было в Максе, голос которого звучал несколько иначе, чем я помнил. Может симфонические подкладки Славика были слишком сложными и выбивались из общей картины. Со всем этим еще предстояло разобраться, а пока я просто молча слушал, как играют друзья. Басовую партию Славик сымитировал с помощью синтезатора, но я чувствовал, что низов определенно не хватает.

– Короче, три песни, к тем четырем у нас уже есть, – сказал Макс, когда репетиция закончилась, из холодильника вытащили пиво и настало время отдыха и праздной болтовни. – Тебя не было полгода, поэтому… что скажешь? Критика, хуитика и все такое.

– Мне «You were more than a name» понравилась, – кивнул я. – Красивая получилась.

– О, это пиздострадалец наш постарался, – ответила Настя.

– Иди в жопу! – возмутился Макс.

– Не, не. Охуительно все. Мне таких песен никто никогда не писал, – в голосе Насти неожиданно зазвучал яд и это услышали все. – Конечно, я ж не прекрасная Лаки…

– Насть, завязывай, – буркнул Андрей, помахав рукой.

– Угу. Короче, песня хорошая. Сиповки готишные ноги на раз раздвинут.

– Слав, – вклинился я. – А тебе не кажется, что общий минорный тон, не лучшее решение?

– Почему? – нахмурился он. – Звучит меланхолично, красиво, под текст.

– Это понятно. Но если брать структуру баллады, то по-хорошему мажорные аккорды тоже нужны. Так добавляются акценты в тех моментах, которые надо подсветить.

– Нихуя не понятно, но очень интересно, – съязвил Макс. – Давайте для темных, простым языком.

– Вась, – я повернулся к Василисе и указал рукой на гитару. – Можешь сыграть еще раз соло из завершающей части. Без остальных инструментов.

– Да, конечно, – кивнула та, подключая гитару к педалборду. Закончив, она вопросительно на меня посмотрела. – Ну, как?

– Хорошо. А попробуй теперь чуть импровизации добавить. Но в мажорном ключе. Величаво, радостно.

– О, тут гамма мажорная подойдет, – встрял Славик, наигрывая мелодию на синтезаторе. – Вот такая.

– Попробую, – ответила Вася. И теперь соло зазвучало совсем по-другому. Да, немного коряво, диссонансно, но общий настрой уловили все. – Так?

– Да, подумай еще над инструментальной частью. Пусть первая треть звучит в минорном тоне, а потом постепенно надо добавить мажорных моментов. Тогда получится более цепляюще. Как у Шопена.

– Ты гляди, – восхитился Макс. – Только пришел и уже порешал половину проблем. Так держать, брат.

– Кажется, так и правда будет лучше, – улыбнулся я. Пусть в его словах мне послышалась издевка, я все же был рад вернуться к творчеству. Его определенно не хватало в моей жизни.

– А что насчет «Between»? – спросил Макс. – Только честно.

– Вокал слишком рваный, ухо режет, – ответил за меня Славик. Макс метнул в его сторону любимый хуевый взгляд и Розанов моментально заткнулся.

– В целом, согласен с ним, – вздохнул я. – По структуре песня очень напоминает партию из мюзикла…

– Да, да! – обрадованно закивал Макс. – Я тут Уэббера слушал, вдохновлялся. Ништяк, что выкупил. Не то, что эти.

– Куда уж нам уж, – деликатно пожала плечиками Настя. – Темные мы, необразованные, в кустах с бомжами ебущиеся.

– В общем, сейчас вокал кажется чужеродным, – продолжил я. – А вот если понизить тембр, то получится что-то похожее на арию Призрака. Ну, ты понял, да?

– Ага, ага, – снова кивнул Макс, внимательно меня слушая. – Хм, а мне это в голову даже не приходило. Ладно, покумекаю на досуге…

– Вмазываясь, как ебанько, – фыркнула Настя. Макс пропустил ее слова мимо ушей, но гаденькая улыбка говорила об обратном.

– Нам тоже надо поработать, Ярослав, – напомнил о себе Розанов. – Есть вопросы и по другим моментам.

– Конечно, не вопрос, – ответил я.

– Тогда на сегодня все. Все свободны, – добавил Макс, поднимаясь с дивана. – Кроме Яра. Ему еще дохуя чего сделать надо.

– Насть, – я осторожно прикоснулся к ее плечу, когда остальные ребята уже ушли. – Что случилось?

– Ты про Максимушку? – вздохнула она. – Ну, да. Про кого еще. Не знаю, сладенький, но с ним что-то происходит. Давно уже, последние полгода он сам не свой, как с Лаки поцапался. Ладно, садись, потрещим немного.

– Он стал выглядеть… иначе, – тихо ответил я, когда мы сели на диван. Настя закурила тонкую сигаретку и, выпустив душистый ментоловый дым к потолку, недовольно фыркнула.

– Еще бы, блядь. Он, если не на репе, так в притоне каком-нибудь околачивается. Даже Шакал в ахуе был от тех мест, где его встречал. Вписки у Черепахи, ну, курорт по сравнению с ними. Ну и еще… он, конечно, в этом не признается, да кризис у него творческий. В депресняк скатился, иными словами. Ты бы видел, как он на говно исходил, когда мы стихи правили. Его первые версии песен… на помойку, если только. А на днях до скинов каких-то доебался. Ну, те ему пизды без лишних слов и прописали. Зуб выбили. Ходит теперь, как говнарь какой-то. А хуевее всего то, что его и на разговор-то не вытянешь. Сразу, блядь, в ракушку свою залазит и хуй оттуда выковырнешь его. Многие уже пытались, да гордый ж он. Сам свои проблемы решать привык. Помощь чужую из-под палки только принимает. Не знаю, Яр. Странное с ним что-то творится. Вроде веселый, как и всегда, а душа говном сочится и всех, кто рядом, пачкает. Ну, сам видел. Сегодня еще куда ни шло. Обычно тут все ором и посылами нахуй заканчивается. Может, ты до него достучишься?

– Если дверь закрыта, долбится можно сколько угодно.

– Золотые слова. Но ты все ж попробуй. Попытка не пытка, – улыбнулась Настя и обняла меня за плечи. – Ну, с возвращением. Рада, что ты все же вернулся. Говорят, у басистов мозг с орешек. Может, этого орешка всем и не хватало? М?

Но мои попытки достучаться до Макса не возымели успеха. Стоило мне поинтересоваться его жизнью, как он тут же замыкался в себе и переводил разговор на другую тему. Порой отшучивался, порой грубил. Только во время выезда в августе на природу мне удалось его хоть немного разговорить.

– Знаю, что ты волнуешься, брат, – тихо произнес он, вороша угли в костре палкой. Наши друзья разбрелись по палаткам и возле костра остались только мы вдвоем. Может, это ему и надо было. Одиночество, тишина, да дружеское плечо рядом. – Блодвен поди подбила?

– Нет. Я же не слепой. Вижу, ты сам не свой.

– Что есть, то есть, Яр, – вздохнул Макс. – Ты не думай, что я реально вас всех говном считаю. Наоборот, люблю. Каждого. Даже Блодвен, хоть и ебет она мне мозги последнее время. Ты спросишь «что со мной»? А я не знаю, брат. Я как этот вот хворост, – он бросил палку, которой ворошил угли, в костер. – Вспыхнул ярко, а сейчас чувствую, что догораю. Так, уголек остался какой-то, что еле тлеет.

– И уголек может обжечь, – кивнул я. – И из уголька новый костер хорошо разгорается.

– Хороший ты пацан, Яр, – рассмеялся Макс. – Хороший. Добрый. Не чета всему тому отрепью, что в тусовке нашей трется. Только в жизни, брат, угольки обычно тухнут. Или на них ссут, когда костер тушат. Но ты не бзди. Все нормально. Гореть ярко, потухнуть быстро. Таков удел всех великих, так?

– Не всегда, – подумав, ответил я. – Оззи вон живет и здравствует.

– И его костер когда-нибудь потухнет, – пожал плечами Макс. – А мой уже еле тлеет. Ни тепла, ни света. Так, зола одна.

– Грустно.

– Хули поделать. Тебе, Яр, врать не хочется.

– А себе?

– Себе легче.

– Макс, может тебе в больницу? Ну, реабилитационные центры там…

– Не, нахуй. В утку ходить и колеса глотать? Пусть деды этим занимаются, – фыркнул он. – Да и поздняк менять что-то.

– Выбор ты сам делаешь.

– А, пощади, брат. Не жаль меня моей же пикой, – улыбнулся он. – Свой выбор я сделал, Яр. Уж поверь. Ладно, хватит об этом. Понимаю, чего ты добиваешься, но не надо. Я не маленький. Сам решу.

– Как знать, – кивнул я, делая глоток пива. Угли в костре рдели алым, только вместо тепла от них почему-то исходил холод.

С моим возвращением работа над альбомом пошла в разы быстрее. Словно друзья не врали, и я был тем самым винтиком, без которого вся конструкция развалится. Так или иначе, но в сентябре три новых песни были полностью готовы и записаны под руководством Колумба и Дим Димыча, которые тоже остались в полном восторге. Недовольный был только один. Как всегда. Славик Розанов.

– Мне кажется, мы что-то упускаем, – пробормотал он на очередной репетиции, когда мы сыграли партии новых песен.

– Так и есть, – весело блеснул глазами Макс. – В нашем творчестве есть одна старая, пропахшая нафталином и бабкиными трусами песня, которая напрочь выбивается из общего стиля.

– «Сплин», – кивнул я, попутно меняя струны на бас-гитаре.

– «Сплин», – подтвердил Макс. – Не, песня годная, не спорю, но не для нынешних нас. За все это время прошел нехилый такой скачок. Вы изменились, творчество изменилось. А «Сплин» остался прежним. Наивным, сырым, неровным.

– Предлагаешь перезаписать его? – удивился Славик.

– Полностью. Новая аранжировка, новый вокал, все новое…

– Да ну, чушь, – помотал головой Розанов. Макс неожиданно зло улыбнулся.

– Конечно. Тебе-то виднее. Потому как без Яра ты, как без хуя. Ни бабу выебать, ни поссать нормально.

– Неправда, – побледнел Славик.

– Макс, перегибаешь, – бросила Вася.

– Говорю, как есть. А что? Я неправ? – усмехнулся он. – Как-то недемократично получается. Свободу, хуяк, и отняли. Музыку у нас Вячеслав пишет, стихи на мне, а вы так… инструменты, чтобы это все озвучить. Самим творить не хочется? Или бздите сказать об этом?

– Макс, мы не об этом, – вставил я.

– Об этом, Яр. Об этом. Андрюха!

– Чего?

– А ты чо молчишь? Ты же постоянно с Розановым срешься, что он тебя душит своими придирками. Так? Так. Ну так вылези из жопы, в которую залез, и добавь свое «я», брат.

– У него нет образования… – попытался объяснить Славик, но Макс грохнул кулаком по столу, заставив его замолчать.

– Да нахуй оно не нужно, Слава. «Sex Pistols» полные клубы собирали, не имея никакого образования. Они и на инструментах-то играли кое-как. Ты, блядь, как паук. Все ниточки у себя собрал и свободу душишь. Только Яра слушаешь, так как он не залупается, а мягонько так тебе объясняет, где и как ты оказался неправ.

– Ладно! – взвился Славик. – Ладно. Свободу хотите? Ладно. Делайте сами тогда то, что считаете нужным.

– Так, угомонитесь, – поморщилась Настя и ткнула пальцем в Макса. – А ты обороты сбавь!

– Правду всегда больно слышать.

– Правду? – удивилась она. – Хм. Ладно. Правда в том, что ты бестолочь, которая свою жизнь в могилу закапывает.

– Ой, блядь. Праведница нашлась, – рассмеялся Макс. – А вы… сделайте хоть раз иначе. И увидите, что результат тоже может удивлять.

– Ладно. Я напишу симфоническую подложку, – обиженно протянул Славик. – А вы добавите то, что сочтете нужным.

– Молодец. Быстро учишься.

– Ярослав, я же не паук? – жалобно спросил Розанов, повернувшись ко мне. И, не дождавшись ответа, махнул рукой. – Ладно. Я домой. Надо о многом подумать.

– Слав, вернись, – крикнула Настя, когда Славик, опустив голову, пошел к выходу. Затем развернулась к Максу и зло бросила. – Пиздец, Макс. Был ты человеком, так когда в говно-то превратился, а?

Макс не ответил. Лишь чиркнул зажигалкой и, закурив сигарету, тонко улыбнулся.

Через две недели споров, прогонов и правок новый «Сплин» был готов. И обозлившийся Славик проделал отменную работу, выдав настолько пронзительную симфоническую подкладку, что мурашки бегали от одного лишь вступления. Получившие свободу Андрей и Вася тоже добавили много своего видения. Так у песни появились два красивых соло, а партии ударных идеально бы залетели в какой-нибудь симфо-метал. Не хватало только вокала. Однако Макс на все вопросы лишь загадочно улыбался и велел подождать, после чего тоже всех удивил, когда на одной из репетиций подключился к исполнению песни. Его голос был одновременно мрачным и торжественным, глубоким и надрывным, веселым и злым. Глаза Макса блестели особенно ярко, бледный лоб покрывали серебрящиеся бисеринки пота, но голос… голос не дрожал. Он пробивал музыку и обволакивал, как яд.

– Возможно, я был не прав, – пробормотал Славик, когда отгремели финальные аккорды и в студии воцарилась тишина.

– В чем неправ? – невинно поинтересовался Макс.

– В том, что ограничивал свободу.

– В точку, брат. В точку. Нам дали свободу, как величайшее благо, а мы бессознательно отказываемся от него, – улыбнулся Макс и задумчиво посмотрел на меня. – Но мне кажется, что все еще чего-то не хватает. Как думаете?

– Да, согласна, – кивнула Вася. – У нас в начале будто пустота.

– Не может быть, – помотал головой Славик. – Все партии на месте.

– А тут вопрос не к тебе, – хмыкнул Макс. – А к Яру.

– К Ярославу?

– Ага.

– Скрипка нужна, – вздохнул я, беря со стойки старенькую учебную скрипку, которую на Блохе когда-то купил за три копейки Колумб. К счастью, инструмент был отстроен и звучал приемлемо. Особенно для чувствительных ушей Розанова, который относился к звуку порой слишком уж серьезно. – Слав, сыграй вступление, пожалуйста. А я подхвачу…

Мелодия возникла сама по себе. Где-то глубоко внутри меня. Тонкой серебряной нитью она пустилась гулять по обнаженным нервам, по венам, по коже, раз за разом возвращаясь в исходную точку в самом центре сердца. Старенькая скрипка играла паршиво, но именно этот звук, чуть дребезжащий, пыльный и звенящий оказался ровно на своем месте. Впервые за всю свою жизнь я солировал, а не прятался на задворках. Будто я наконец-то обрел тот голос, что когда-то потерял. И от осознания этого захватывало дух.

– Кажись, я кончила, – пробормотала покрасневшая Настя, когда я опустил скрипку и тяжело вздохнул. – Аж ножки трясутся…

– Да тут и у меня привстал, – усмехнулся Андрей. – Кто б знал, что Яр такое выдаст.

– Я сам не знал, – честно ответил я. – Оно само… просто начал играть.

– Ты молодец, – улыбнулась Вася. – Очень красиво.

– Что и требовалось доказать, – лениво бросил Макс, закуривая сигарету. – Вот теперь порядок. Вот теперь заебись.

На запись нашего альбома ушел ровно месяц, а потом Колумб обрадовал нас тем, что ему удалось выбить нам выступление в «Семерках». Не на разогреве у Сильверов. Полноценное выступление с презентацией нашего альбома. Жизнь разогналась, как спятивший гонщик, и останавливаться, судя по всему, не собиралась. Даже Настя зарыла топор войны с Максом и с головой погрузилась в работу над обложкой альбома. Ради этого она съездила в Питер со своим другом Асгаротом, где два дня бродила по кладбищу, ища вдохновение. Результатом поездки стала одна фотография, на которой был изображен скорбный ангел, по его каменному лицу стекали капли дождя, что только добавляло атмосферности и холодной меланхолии. Фотография так всем понравилась, что было решено использовать ее в качестве обложки.

Альбом Nox Aeterna можно послушать, сканировав этот qr-код.

Помимо обложки Настя договорилась со своей знакомой гримершей, которая обещалась нанести нам боевой раскрас на предстоящее выступление. Стоит ли говорить, что на студии теперь постоянно царило предпраздничное настроение. Особняком стоял только Макс. Лениво посмеиваясь, он следил за нашими приготовлениями и что-то чиркал в своем блокноте. А потом сделал всем неожиданный подарок, когда в студию приехали две тяжелые коробки, внутри которых находились ровно сто копий нашего альбома.

– Макс, это ж тонна бабла, – заметил Андрей, рассматривая пластиковую коробочку с диском внутри. На сам диск тоже была нанесена та самая фотография. Конечно, печать была не очень, но для нас сам факт того, что альбом есть на диске, перечеркивал все недостатки.

– Расслабься, брат. Это подарок. За мое говнистое поведение, – усмехнулся Макс.

– А себе можно один взять? – спросила Вася.

– Нужно, солнце. Остальные будем продавать на выступлении. Вика обещала помочь. Ну а если чо останется, я дядь Сереже в магаз сгружу.

– Ничего там не останется, брат, – улыбнулся Колумб, хлопая Макса по колену. Тот тоже улыбнулся и сдержанно кивнул.

– Тоже так думаю. Но поглядим, посмотрим, – ответил он.

На выступление собрался весь наш город. Неформальный, конечно же. В «Семерках», пожалуй, еще никогда не было так тесно. Сарафанное радио Насти и Макса сработало на ура. Правда диски покупались неохотно, но нас это мало волновало. Куда сильнее волновал предстоящий концерт.

– Рожа чешется, – сообщил Андрей, пытаясь пальцем почесать зудящее лицо.

– А ты как хотел, родной, – вздохнула Настя. – Мама Валя свое дело знает. Да и театральный грим – это тебе не хуйня из-под коня. Впитывается в сами нервы, ацетон его хуй возьмет.

– Золотые руки у этой женщины, – ответил Славик, рассматривая себя в зеркало. Грим спрятал его прыщи и превратил в весьма симпатичного тощего гота. Хоть сейчас на обложку журнала.

– Истинно так, сладенький, – улыбнулась Настя. – Можешь хоть с разбегу об стену уебаться. Ничего не смажется.

– Пожалуй, откажусь от таких проверок… А, Максим, – воскликнул он, когда из гримерки выбрался Макс. – Ого!

– Нравится? – усмехнулся тот, покружившись на месте.

– Твои волосы, – ахнула Настя. Да и все мы порядком удивились, потому что Макс состриг их, оставив лишь длинную челку, выкрашенную к тому же в темно-красный.

– Король должен блистать на балу. Даже если бал проходит на самом дне Ада, – ответил Макс. – Ну, готовы?

– Скажу «да», значит, совру, – буркнула Вася, в сотый раз проверяя свою гитару. Гример постарался выделить ее большие глаза, и сейчас перепуганная Вася напоминала мне не менее перепуганную совушку.

– Выше нос. Это наш вечер, – кивнул Макс. – Насладитесь им сполна, пока угли нашего костра еще рдеют.

– Ты опять вмазался? – мрачно спросила Настя, но Макс мотнул головой и улыбнулся.

– Нет, солнце. Сегодня я чист, как трубочист после стирки. А что будет дальше… поживем-увидим.

Всегда волнительно выходить на сцену. Тот, кто скажет, что после пятого, десятого или пятидесятого раза страх уходит, безбожно соврет. Все волнуются. И начинающие артисты, и те, кто собирает стадионы. К счастью, у нас был Макс, ледяная уверенность которого, постепенно передавалась и нам.

Он вышел на сцену твердой походкой, благосклонно улыбнулся, услышав приветственные крики толпы, а потом пригласил на сцену нас. И лишь после того, как мы заняли свои места, подошел к микрофону.

– Насладитесь этой ночью, – мягко произнес он. И добавил уже знакомым нам глубоким и вибрирующим голосом. – Ибо ночь вечна.

– Меня чуть на кусочки не порвали, когда диски закончились! – пожаловалась Вика после выступления, когда мы собрались в пустом уже зале возле барной стойки, чтобы выпить и прийти в себя. – Чего вы так мало-то напечатали?

– На сколько денег хватило, – пожал плечами Макс, поцеживая пиво. Он мотнул головой, когда Вика протянула ему пачку налика, и кивнул в нашу сторону. – Не. Это им. Как уже говорил, это подарок.

– Ну, брат, ты выдал, – широко улыбнулся Колумб, хлопая Макса по спине. – Да, блядь, все выдали. Когда Яр начал на скрипке в конце играть, там бабы аж из трусов выпрыгивали.

– Правда? – глупо спросил я и покраснел, увидев ехидные улыбки друзей.

– Васька тоже молодца. Нервничала поначалу, а потом ворвалась, – добавила Настя. – Ну, если это не заявка на победу, то я хуй знает, что это вообще тогда было.

– Все молодцы. Все, – поправил ее Макс. – И этот концерт запомнят.

– Угу. Еще скажи, что локти будут кусать те, кто пропустил?

– И это тоже, – кивнул он. – В любом случае, отыграли мы охуенно.

– Если ты ща скажешь, что я лажал, я тебе каждый рудимент на ебале отыграю, – предупредил открывшего рот Славика Андрей. Розанов предупреждение понял прекрасно и захлопнул рот с громким стуком, спровоцировав новый взрыв смеха.

– Не, не. Я что хотел сказать… Выступление многое показало. Что неформалам понравилась наша музыка, что диски хорошо продаются… Надо альбом в журналы отправить, – забормотал Славик. – Лейблам тоже. В «Nuclear blast», «Spinefarm», «Irond».

– Не порть прекрасную ночь своей меркантильностью, – скривился Макс, положив руку Славику на плечо. – Хуль ты начал-то? Не все ж от денег зависит, Слав. Душа важнее. Вон как вам хлопали. А ты про деньги. Тьфу…

– Так, старый панк разворчался, – улыбнулся Шакал, ставя перед Максом новую бутылку пива. – Давай лучше выпьем, брат.

– Давай. Вот это дело, а деньги… деньги – грязь, – кивнул тот и, обведя нас долгим, внимательным взглядом, как-то грустно улыбнулся. – Но все же… Люблю вас. Знайте это.

– А уж мы-то как тебя любим, – сварливо ответила Настя. – Порой придушить готовы от любви энтой. Выпьем!

– Выпьем! – загалдели все, поднимая вверх алкоголь. Бутылки, бокалы и стаканы хрустально зазвенели, сталкиваясь друг с другом. – Пусть эта ночь длится ВЕЧНО!

Понятное дело, что никакая ночь не может длиться вечно. Ее всегда сменит утро. В наших жизнях тоже наступило утро, только вот облака оказались окрашены в темно-бордовые цвета. Никто не знал, почему, когда ехал с улыбкой в студию на очередную репетицию. В голове Славика вовсю крутились бизнес-процессы – куда отправить альбом, как связаться с лейблами и подписать контракт, по какой цене выставить новую партию дисков в «Черном солнце». Порой они сменялись на творческие – витали обрывки будущих мелодий, части сложных пьес и коротких импровизаций. Славик не мог иначе и, пока все отходили от концерта, он думал, прикидывал и записывал идеи в свою тетрадь, чтобы потом поделиться всем этим с нами.

Я же просто задумчиво пялился в окно трамвая, который вез меня в Окурок, к дому культуры, в подвале которого проходили наши репетиции и был записан наш альбом. А за окном царила золотая осень – мягкая, еще теплая и влажная. Скоро она превратится в осень колючую и мрачную, но пока осень все еще хранит яркие цвета лета.

В студии меня уже ждали друзья. Вася настраивала гитару, подключив ее к тюнеру. Андрей разминал руки, сидя за установкой. Славик возился с синтезатором и порой заглядывал в тетрадь. Мирно гудел холодильник в углу и неспешно тикали часы на стене. Скрипнула дверь, впуская Настю и Шакала. Правда одного взгляда на них нам хватило, чтобы понять, что что-то случилось.

– Ребят! – взволнованно произнесла Настя, замерев на пороге. Позади нее мрачной, тощей тенью замер Шакал.

– Фу, блядь. Напугала, – ругнулся Андрей, откладывая палочки в сторону. – Чо случилось?

– Ребят, – жалобно повторила она и, скривившись, заплакала. – Макс умер.

После этих слов в студии наступила зловещая тишина. Мы недоуменно смотрели друг на друга, переводили взгляды на Настю и на Шакала. Тетрадка выпала из ослабевших рук Славика. Охнув, села на диван Вася. И мрачно покачал головой Андрей.

– Что? – тихо переспросил я, вцепившись побелевшими пальцами в гриф своей гитары.

– В окно шагнул вчера, – ответил мне Шакал, обнимая плачущую Настю. – Наглухо, брат.

– Да как так… – пробормотала Вася. Ее губы дрожали, а в глазах блеснули слезы.

– Он не мог, – помотал я головой. – Не мог так сделать.

– Его нет, Яр. Нет, – повторил Шакал. Через секунду тишину разорвал наш крик.

Макса похоронили через пять дней, и проводить его пришли многие. Друзья, знакомые, коллеги. Но не я. Вместо этого, я собрался утром и поехал в студию, где и просидел весь день бессмысленно пялясь в стену и бренча гаммы на гитаре. Правда, когда я посмотрел на стол и увидел в нем окурок сигареты, то не смог сдержать слез. Потому что такие сигареты курил только Макс.

Слезы катились по моим щекам ручьем, впитывались в водолазку, падали на дрожащие руки и на гриф гитары. Слезы превратились в истерику, когда я, неожиданно для себя самого, заорал. Заорал от боли, обдирая горло в кровь. Но эта боль не приносила облегчения. Только новую боль. А мой крик… нет, это был не крик. Это был вой. Тот, который я так долго держал в себе.

– Ты не мог так поступить, – крикнул я в пустоту. Но то был не крик. Сиплый шепот сорванных связок и только. – Не мог.

Ответом мне была тишина, мерный гул холодильника и гудение комбика у моих ног.

– Ты был сильным. Ты бы не поступил, как трус. Как я…

Друзья приехали в студию вечером. Поняли, что я буду тут и пришли несмотря на то, что их сердца тоже кровоточили. Молча зашли, молча разделись и расселись по своим местам. К моему плечу прижалась Вася, зашуршал тетрадкой Славик и хлопнул дверцей холодильника Андрей. Слова были не нужны. Нужна была музыка.

Сначала Вася взяла в руки гитару и, подстроив ее, проиграла вступление «Сплина». Того, первого «Сплина». Сырого, неровного. К ней добавился мой бас, а потом и легкий, дрожащий ритм барабанов. Не было слышно вокала, но он сейчас звучал в наших головах. Хриплый, низкий, обволакивающий. Голос, который, как нам тогда казалось, больше никогда не зазвучит в этой студии.

Через два месяца нас выдернул в студию Колумб. Он позвонил Насте, а та уже собрала всех остальных. Пусть мне и не хотелось ехать, но я все-таки нашел в себе силы и отправился на трамвайную остановку. В подъезде, у почтовых ящиков, Шиша ебал какую-то грязную сиповку, но я равнодушно прошел мимо, не обратив внимания ни на жаркие стоны, ни на грубое возмущение Шишы, которому помешали.

– Хуй знает, ребят, – вздохнул Колумб, когда мы расселись на диване. – Честно, долго думал, показывать вам это или нет, но потом подумал, что неправильно как-то, если вы не услышите.

– О чем ты? – нахмурился Андрей.

– Да есть одна тема. Макс тут с Дим Димычем за неделю до концерта в студии заперся. Все долдонил, что песню ему какую-то записать надо.

– Ну, да, – криво улыбнулась Настя. – Если вбил себе в башку, значит так просто не слез, да?

– Ну, мы там за денек управились, – хмыкнул Дим Димыч, сидя за компьютером. – Хули там… гитара да вокал. Но я разбил на две дорожки…

– Ща, погодь, я обрисую, – перебил его Колумб. – Макс же как… Ушел, не попрощавшись. В хате разгром, пустые бутылки, ложки копченые, шприцы… В своем стиле короче. Он и из приюта сбежал, меня не предупредив. Всегда делал так, как сочтет нужным… Ладно, без лирики. Выцепил он Дим Димыча, чтобы песню записать.

– Я забыл сказать, – смутился Дим Димыч. – Винт чистил от мусора и наткнулся.

– Короче, я послушал, и думаю, что вам тоже надо послушать.

– Ой, блядь. Надо ли, – помотала головой Настя.

– Надо, – кивнул Колумб. – Сама поймешь.

Непривычно было слышать голос Макса. Еще непривычнее было слышать такой голос Макса. Робкий, мягкий, насквозь пропитанный болью, которая его пожирала. Он становился громче, сильнее, увереннее, превращаясь в крик. Нет, не крик. Вой. Его вой. Который он прятал точно так же, как и я. Этот голос был настоящим. Искренним. Это был голос Макса, которого мы не знали. И так и не смогли узнать.

Настя, ничуть не смущаясь, плакала, спрятав лицо на груди у Андрея. Плакала Вася, вцепившись ноготками в мою руку. Шумно дышал Андрей, сидя за установкой. И беззвучно шевелил губами Славик, растеряно смотря на нас. А я… я просто молчал, слушая голос моего друга. Это была не просто песня. Это был реквием. Прощальная записка, оставленная нам.

Прощальный концерт мы отыграли зимой, двадцать первого января. Это решение далось нам нелегко, но каждый понимал, что это необходимо. Собраться вместе предложил, как ни странно, Славик, он же взял на себя все хлопоты вместе с Колумбом, которому отводилась роль приглашенного вокалиста. Колумб сам предложил свою кандидатуру, с чем все без проблем согласились. Кто, как не лучший друг Макса, способен заменить его у микрофонной стойки. Пусть репетиции и прошли, как по маслу, нервозность все равно присутствовала. Сердца все еще кровоточили, отказываясь признавать то, что случилось.

Играли мы снова в «Семерках», куда набилось столько же народу, сколько на наш концерт. Каждый хотел попрощаться с Максом, понимая, что этот концерт может стать последним. Его посетила и Лаки, которая украдкой поплакала, обнимая Настю в уголке гримерки. Я грустно улыбнулся, но все-таки порадовался, что они смогли помириться. Пусть и при таких печальных обстоятельствах.

Концерт тоже прошел хорошо, Колумб оказался профессионалом своего дела, адаптировав свой вокал максимально близко к тому, как пел Макс. Но он не был Максом. Не та стать. Не та сила… Это понимали не только мы, но и все присутствующие. Само прощание случилось в самом конце нашего выступления, когда Славик дал знак Дим Димычу и клуб неожиданно потонул в темноте. Только над пустым микрофоном свет остался гореть. Одинокий, теплый лучик, пронзающий клубы дыма и поднятой в воздух пыли.

Первыми вступили клавишные. Грустные и нежные, преисполненные печали. Как и голос Макса, что зазвучал из колонок. А потом в зале зажегся робкий огонек зажигалки. Следом еще один и перед нами неожиданно заколыхалось звездное небо…

Я слышал, как всхлипывает Вася. Как дрожат руки Славика. Как неровно звучит ритм. Но всем на это было плевать. Каждый из нас понимал, что сейчас звучит прощальное письмо Макса. Честное, неровное, окровавленное и с легким запахом вина, которое он так любил. Письмо, наполненное болью и словами, которые так и не были сказаны. Ночь не вечна. Теперь это понимали и мы. Потому что песня была и нашим прощальным письмом.

Прощальное письмо можно послушать, отсканировав этот qr-код.

Эпилог.

2022 год.

Сложно было возвращаться в родной город после стольких лет отсутствия. Призраки прошлого все еще обитали в нем, да и вряд ли куда-то денутся, пока жив хоть один человек, родившийся на этой земле. Но даже несмотря на это я улыбался, идя по перрону к выходу из вокзала. Возле тяжелых деревянных дверей я увидел знакомую долговязую фигуру в черном и с неизменным черным цилиндром на голове. Шакал. Он, на первый взгляд, казалось, даже не изменился, словно пропитался формальдегидом. Но глаза выдавали возраст. Усталые, холодные, с еле заметной искоркой тепла, которую увидеть могли лишь те, кто был Шакалу особенно близок.

– Привет, брат, – хрипло произнес он, крепко меня обнимая.

– Ты как узнал, что я приеду? – улыбнулся я, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.

– Забыл, что ли? – усмехнулся он. – Я всегда на страже двух миров. Все знаю.

– Девчата по такому еще текут?

– Еще как, – рассмеялся Шакал. – Ладно, мне Блодвен сболтнула, что ты приезжаешь. Решил встретить. Кстати, я на машине, Яр. Тебя подкинуть куда?

– Надеюсь, не на катафалке?

– Вполне приличная «бэха», – обиженно протянул он.

– Погребальный бизнес неплохо идет? Тогда не откажусь. Я в центре гостишку снял на несколько дней. Тут недалеко.

– Ну, погнали, в таком случае. Хоть расскажешь, где был и что делал.

Впрочем, с беседой пришлось повременить, так как Шакалу позвонили по работе и он, извинившись, высадил меня у гостиницы, после чего умчался по своим темным делам. Пообещав, правда, заглянуть в гости.

Я же, приняв душ и разложив чемодан, отправился прогуляться, наслаждаясь золотой осенью и изменившимся в лучшую сторону городом. Город и впрямь коснулись изменения. Он похорошел, избавился от мрачности и серости. Но было понятно, что это все-таки маска. Красивая, но маска, под которой прячется тот уродливый и прокаженный старик из моего детства, которого я хорошо помнил.

В кармане зазвонил телефон и на экране высветилось имя. «Андрей Щукин». Улыбнувшись, я поднес телефон к уху и тут же поморщился, услышав его громкий голос, на фоне которого что-то лязгало и гремело.

– Яр! Ты приехал?

– Да, можешь так не орать.

– Да я себя хуй слышу. Ща, погодь, – он прервался на мгновение, а когда вернулся, фоновый шум исчез. – Во, так получше. Как доехал, брат?

– Нормально. Жопа квадратная правда, – рассмеялся я. – Прогуляться вот вышел.

– Эт правильно, – ответил Андрей. Голос все тот же. Разве что хрипотца взрослая выделяется. И усталость. – Так, напомни, где мы там встречаемся?

– В «Моряке». Настя там столик забронировала на восемь вечера.

– А, точняк. Ну, могу задержаться малость.

– Мы подождем.

– Уж, блядь, сделайте милость, – ругнулся он, а потом в голосе послышалась улыбка. – Я рад, что ты приехал, Яр.

– Я тоже, Андрюх. Я тоже.

– Ладно, пойду, а то тут уже истерят. Да, иду, блядь, не галди! – рявкнул кому-то Андрей. – Извини, работа.

– Все в порядке. Подкатывай к восьми.

– Найдемся, брат.

– Найдемся.

Сбросив звонок, я вздохнул, сделал глоток воды из бутылки и неспеша пошел дальше.

К ресторану я приехал раньше на полчаса, но сразу же увидел у входа знакомое лицо. Знакомое лицо курило тонкие сигареты и грязно ругалось с кем-то по телефону. А потом, замолчав, рассмеялась и бросилась ко мне.

– Ярик!

– Привет, Настен, – улыбнулся я, обнимая ее.

– Так, я надеюсь, что это не та же водолазка, в которой ты отсюда уезжал? – строго спросила она.

– Нет, новая. Неделю назад купил.

– Смотри у меня, композитор. Узнаю, что последний хуй без соли доедаешь, прибью.

– На хлеб с маслом хватает, – успокоил ее я. – Наши уже здесь?

– Васька только, а малохольный Андрейка в мазуте-поди топится. Сказала же русским языком. К восьми, значит, к восьми. В «Моряке» столик просто так хуй забронируешь.

– Он предупредил, что чуть задержится… – я не договорил, потому что Настя снова обняла меня и всхлипнула.

– Рада, что ты выбрался. Боялась, что опять отменишь поездку.

– Когда-то надо было приехать, – вздохнул я. – Ладно, черт с ним. Пошли?

– Да, пошли. Пока Васька там не набубенилась в одиночестве. Бля, Яр. Ты ее не узнаешь. Точно тебе говорю!

Настя оказалась права. Я не узнал Васю. За столиком сидела не та угловатая девчонка, а миниатюрная женщина с короткой, аккуратной прической и в черном, обтягивающем платье. Увидев меня, она широко улыбнулась и, выбравшись из-за стола, бросилась в мои объятья. Васе возраст пошел только на пользу. Во взгляде и во внешности появилась какая-то строгость и уверенность, а вот голос остался тем же. Правда в нем тоже сквозила усталость.

– Ну, рассказывай, – улыбнулась она, держа меня за руку. Настя ехидно кашлянула, но Васю это не смутило. – Где ты, как ты?

– Нормально. В питерской консерватории преподаю. Музыкой занимаюсь.

– Эт мы знаем, – перебила меня Настя. – Лучше скажи, баба есть? А детки? Наплодил уже байстрюков по всей стране, а?

– Да, погоди ты, – встряла Вася. – Ты-то может и знаешь, а я его двадцать лет не видела.

– Как и я, сладенькая, как и я. Ладно, вещай, голос из прошлого.

– Да нечего особо вещать, – ответил я. – Живу потихоньку, были отношения… да сплыли.

– Ну, как у многих, смотрю, – усмехнулась Настя, посмотрев на Васю. Та в ответ зарделась и смущенно уставилась в тарелку.

– А ты в кино все так же?

– А как же, родной. Сценарии, хуе-мое и все такое. Но речь ща не обо мне, а о тебе. Вот и рассказывай.

– Считай, что рассказал. Правда, похвастаться нечем. Жизнь у меня не такая богатая, как у тебя. Музыку вот для фильмов пишу. Для игр тоже. Со многими направлениями работаем.

– Ну, хоть не попсу, как Розанов, – рассмеялась Вася и, посмотрев поверх моей головы, улыбнулась. – О, какие люди!

– Вспомни калича и он явится.

– Василиса, – послышался позади голос Славика. – Анастасия. Ярослав.

– Привет, – тепло улыбнулся я, поднимаясь со стула и заключил старого друга в объятья.

– Три секунды, Ярослав, – напомнил тот. – Не забывай.

– Угу. Так и мучаешься?

– Отнюдь. Избавляет от ненужных контактов, – улыбнулся он. Располневший, полысевший, с бегающими глазками и изрытой от старых прыщей кожей. Но все-таки тот самый Славик, которого я знал.

– Ты поправился, – заметил я. Розанов неожиданно покраснел и попытался втянуть живот.

– Вот не надо тут это делать, – поморщилась Настя. – Знавала я одного такого. Втянул живот, а потом обосрался от натуги.

– Ну, тебя, – буркнул Славик, присаживаясь за стол. – Андрей опаздывает? Сразу скажу, я только до одиннадцати…

– Отставить свои дебиловатые замашки. Ты двадцать лет нас не видел.

– Это Ярослав не видел, а мы виделись два года назад, – поправил ее Розанов, заставив Настю закатить глаза.

– Постарайся хоть механика не заебывать. А то он тебе точно в жопу гаечный ключ запихает.

– А надо? – весело спросил позади меня Андрей. Он улыбнулся, услышав одобрительное гудение и по очереди обнял сначала девушек, а потом и нас со Славиком. Меня он обнял крепче. – Рад видеть, братка.

– Взаимно, – улыбнулся я. – Ладно, садись.

– Сесть я всегда успею.

– О, извини. Присаживайся.

Отужинав и выпив вина, мы переместились на открытую веранду, на свежий воздух. Чтобы поговорить, чтобы помолчать, чтобы вспомнить прошлое. Андрей закурил, а я облокотившись спиной на перила, задумчиво смотрел на раскинувшийся внизу ночной город. Ради панорамы и посещали этот ресторан.

– Да, чо я… – хмыкнул Андрей, стряхивая пепел под ноги. – Мы с Некитом уже давно на рынке. Сейчас каждый второй автосервис в городе наш. Конкуренты залупались по первой, да с Некитом разговор короткий, сам знаешь. А так, что… Женат, двое детей.

– Двое? – удивился я. – Молодца.

– А то. Лиза и Макс. Погодки. Школу заканчивают как раз. Макс… ну, ты не удивишься, по батиным стопам пошел.

– Машины ремонтирует? – спросил Славик, чтобы поддержать беседу. Андрей в ответ рассмеялся и помотал головой.

– Не, барабаны осваивает. Только не рок, а джаз.

– А ты-то сам? – спросил я. – Играешь?

– Бывает, накатит хандра, сажусь за «кухню» сына, – ответил Андрей и погрозил пальцем Славику. – Ну-ка, цыц! Только заикнись про рудименты и мои косяки.

– Да я и не собирался, – обиженно хмыкнул тот.

– Смотри у меня… Так вот. Чисто для души иногда. Ну и молодость вспомнить. Руки-то помнят. А на постоянку, с группой… не могу после Макса. Хоть ты тресни, сразу накатывает, – улыбнулся Андрей и повернулся к Славику. – А ты, значит, продался, ненавистный? Слил душу попсе?

– Ну, деньги там хорошие вертятся, – поправил очки Славик. – И таланты встречаются. А то, что души нет… кого сейчас этим удивишь.

– Слыхали, слыхали. Подопечные твои вон по всем каналам пездами светят, – вставила Настя, присоединяясь к нам. Вася же робко прижалась ко мне и смущенно улыбнулась. – Ну, на вкус и цвет…

– Да пытался я другой музыкой заниматься, – проворчал Славик. – Не идет. Кажется, что Nox Aeterna – единственное, что я делал с душой. А теперь не могу. Из-за… ну, сами знаете.

– Знаем, – кивнула Настя, похлопав его по плечу. – Эт мы так, подъебываем беседы ради. Прости.

– Все нормально, – нервно улыбнулся Розанов.

– Ладно ты скажи, Славик. Ты эту, как ее… – задумался Андрей. – А, Бактерию ебал? Которая конкурс выиграла. По ящику еще показывали.

– Ну. Некая связь у нас была… – пробормотал он и, вздрогнул, когда мы рассмеялись. – Ну вас в жопу.

– Да мы и так там, сладенький, – пропела Настя. – Куда ни глянь, везде одно говно.

– А ты? – тихо спросил я, повернувшись к Васе. Та в ответ покраснела и поджала губы. – Понятно, не тема для беседы.

– Ага, – кивнула Вася. – Может, быть потом. Яр, а ты чего так долго не приезжал?

– Не мог, – вздохнув, честно ответил я. – Боялся. Боялся, что в прошлое вернусь, а с ним и боль вернется.

– Прости…

– Не извиняйся. Когда-то надо было приехать. Хотя бы вас увидел, – робко улыбнулся я.

– Правильно сделал, – серьезно ответила Настя. – От прошлого бегать – гиблое дело. Его отпустить надо.

– За этим и приехал, – чуть подумав, ответил я.

Разъехались мы ближе к часу ночи, когда настолько осоловели от съеденного и выпитого, что Славик попросту отрубился прямо там, где сидел. Ему вызвали такси, растормошили и отправили в гостиницу, где он остановился. Уехал Андрей, уехала Настя. Остались только мы с Васей вдвоем. Я видел, что она мнется, поэтому взял ситуацию в свои руки и просто предложил прогуляться по набережной. Несмотря на осень и прохладу в воздухе, на улицах еще было многолюдно. И, как сказал мне Андрей, давно уже никого не щемили в центре ночью.

– Я не хотела при остальных рассказывать о своей жизни, – тихо сказала Вася, пока мы медленно шли по бульвару. – В ней нет семьи, как у Андрея. Нет успеха, как у Славы. Даже спокойствия, как у тебя, и того нет. Когда ты уехал… нет, не так, прости. Через три года, как ты уехал, отец умер.

– Ты спалила квартиру? – спросил я. Вася грустно улыбнулась и помотала головой.

– Не квартиру. Его вещи. Только легче не стало, Яр.

– Понимаю.

– Знаешь, говорят, что девушки подсознательно ищут мужа, похожего на отца.

– Комплекс Электры? Да, слышал.

– Я не искала, но он нашелся сам. Искала не поломанного, а нормального, но в итоге оказалась с очередным чудовищем, – процедила она и, шумно вздохнув, нервно рассмеялась. – Пиздец, как сложно-то говорить об этом.

– Если не хочешь…

– Хочу, Яр. Устала молчать, – воскликнула Вася и, смутившись, подернула плечами. – Если коротко, то в этих отношениях было много страшного. Много нервов я потратила, пока не разорвала их. Хорошо хоть Никита помог. Ну, брат Андрюшкин. Без него даже не знаю, как выбралась бы. Знаешь, что самое смешное? Макс постоянно говорил, что мы выбираем, а не за нас должны выбирать. Получается, я сама выбрала для себя такую жизнь?

– Нет, Вась. Объяснение куда проще. Ты поломанная.

– Как и ты.

– Как я. Думаешь, у меня так все гладко? Нет. Но если прекратить бороться, то остается только шагнуть в ночь. Как Макс.

– Я думала об этом, – честно ответила Вася, сжав мою руку. – Не смогла. Испугалась.

– Ты сделала выбор, как Макс. Каким бы ни был его выбор, он его сделал, пусть и причинил всем нам боль. А ты… ты выбрала жизнь. А какой она будет, зависит уже от тебя.

– Хуево я значит выбираю, Ярик, – улыбнулась она. – Хочешь еще смешного?

– Хотелось бы, – улыбнулся я в ответ. – Смех прогоняет тьму.

– Ну, тут смех будет скорее циничный.

– И все же.

– Ладно, когда-то надо было признаться. Так почему бы не сейчас? Ты мне всегда нравился. С того дня, как Макс тебя на вписку привел. И Шакал еще сказал, что видит, как нас друг к другу тянет.

– Почему промолчала?

– Боялась, что сломанное со сломанным не пара, понимаешь?

– Понимаю.

– Боялась, что, глядя на тебя, буду видеть себя. Истерзанную, разорванную, искалеченную. Даже тогда, когда ты меня переночевать пустил, я так и не решилась сказать, что ты мне нравишься. Больше, чем нравишься. И я сейчас боюсь того, что сказала.

– Не стоит бояться, Вась, – вздохнул я и, притянув ее к себе, крепко обнял. Она задрожала, шмыгнула носом, но сдержалась. Не стала давать волю слезам, хоть они ее и душили. Душили до боли.

– Кто знает, какой была бы моя жизнь, признайся я тогда тебе в своих чувствах? Может и не было бы больше этой боли, не было бы страхов. Но был бы ты. Рядом. Не папа, а ты…

– Мы свободны в своем выборе, Вась. Мы должны решать, какой будет наша жизнь. Именно это пытался до нас донести Макс. До всех нас. Но мы не понимали.

– Поняли только сейчас, – прошептала она. – Яр…

– М?

– А ты как считаешь? У нас могло что-то быть?

– Думаю, да.

– И сейчас? – с надеждой спросила Вася, снова превратившись в ту угловатую девчонку, которую я помнил.

– Не попробуешь – не узнаешь. Но если надумаешь, – покраснел я и вытащил из кармана визитку. – Позвони мне. Питер очень красив осенью.

– Спасибо, Яр, – грустно улыбнулась она. – Спасибо.

Я не ответил. Только улыбнулся в ответ и ободряюще сжал Васину руку. А потом пошел вперед, по бульвару, ежась от прохладного ветерка, ерошащего мои волосы. Кто знает, позвонит она мне или нет. Куда важнее, что я сделал свой выбор. Тот, о котором теперь точно не буду сожалеть.

Перед отъездом я навестил еще одного друга, визит к которому откладывал слишком уж долго. Идя по потрескавшемуся асфальту среди мрачных мраморных памятников и покосившихся крестов, я то и дело сверялся с картой, которую мне скинула Настя. Каждый шаг давался нелегко, потому что я хотел сделать то, чего постоянно избегал. Возвращения в прошлое. Но этот шаг был необходим.

Могилку Макса я нашел без проблем и сразу понял, что это она. Потому что рядом с ней стояла красивая женщина в черном пальто, которая, посмотрев на меня, слабо улыбнулась.

– Привет, Оль, – поздоровался я, подходя ближе.

– Здравствуй, – кивнула она и, опустившись на корточки, раздвинула цветы, чтобы я мог положить принесенные гвоздики.

– Спасибо, – кивнул я и, тяжело вздохнув, добавил. – Привет, Макс.

– Ты все-таки пришел проститься? – снова улыбнулась Лаки.

– Ага, – ответил я. – Долго шел.

– Редкая дорога бывает легкой, – согласилась она. – Мне каждый раз тяжело сюда идти, но я иду.

– Потому что любишь?

– Да, – Лаки поджала губы и, прищурившись, посмотрела вдаль. – Люблю. Не только Максима. Есть еще Кирилл.

– С которыми они тогда подрались? – понимающе улыбнулся я. Лаки тихонько рассмеялась и кивнула.

– Он самый. Тоже светивший ярко, и быстро сгоревший. В этом они были очень уж похожи. Как братья. Похожими были и их компашки. Поломанные, но все равно любимые… Ладно. Не буду тебе мешать.

– Ты не мешаешь, – перебил ее я.

– Рада слышать, – ответила Лаки. – Но я все-таки пойду. Каким-то словам не нужны слушатели. Их должен услышать только Максим. Береги себя, Ярослав.

– И ты береги себя, Оль.

Я проводил ее взглядом, после чего достал из кармана аудиокассету. Подкассетник давно треснул, вкладыш выцвел и помялся, словно прожил эту жизнь вместе со мной, но пленка внутри была цела. Вздохнув, я положил кассету на мраморную плиту и сделал шаг назад, а потом улыбнулся, почувствовав, как в груди появляется тепло. Слезы побежали по моим щекам, но я их не прятал. Прошлое больше не давило на сердце тяжелой, могильной плитой. Я медленно, с болью, но отпускал его. Будто вытаскивал острые, ржавые гвозди воспоминаний из истерзанного мяса. А в голове звучала прощальная песня Макса. Его голос, когда ночь умерла, и в небе забрезжил холодный рассвет. Прощальное письмо наконец-то нашло последнего адресата.

Content

Гектор Шульц
Бледные

Глава первая. Тихий голос.

Глава вторая. Бледные.

Глава третья. Ночь вечна.

Глава четвертая. Поломанные.

Глава пятая. Анданте.

Глава шестая. Аплодисменты.

Глава седьмая. Свобода.

Глава восьмая. Смех, обдирающий горло до крови.

Глава девятая. Последний аккорд.

Эпилог.