Марк Казарновский

Чемодан из музея партизанской славы

Будьте добрее, когда это возможно.

А это возможно всегда.

Далай-лама XIV

Данцзин Джамцо

Ах, скажите, скажите скорее,

Где, поляки, ваши евреи?

Где торгуют они, где бреют,

Лечат, учат, флиртуют, стареют,

Проезжают в автомобиле?

Почему вы их всех убили?

Ах, скажите, скажите скорее,

Где, литовцы, ваши евреи?

Где такие ж, как вы, крестьяне —

Те, кого вы толкали к яме,

А кто прятался на сеновале —

Тех лопатами добивали.

Между сосен, янтарных кочек

Не положите им цветочек?

Ах, скажите, скажите скорее,

Где, французы, ваши евреи? —

Адвокаты, врачи, кокетки,

Дети с вашей лестничной клетки,

Те, которых вы увозили

Ранним утром – не в магазины —

К черным трубам, стоявшим дыбом,

Чтоб соседи взлетели – дымом.

Ах, беспечные европейцы,

Эти желтые звезды, пейсы,

Полосатых призраков стаи

В вашем зеркале не растаяли.

По ночам в еврейском квартале

Ветерок шелестит картавый.

Как вам дышится? Как вам спится?

Не тошнит ли вашу волчицу

С бронзовеющими сосцами?

Подсказать? Или лучше сами?

Татьяна Вольтская

Благодарности

Моей жене Элеоноре Кузнецовой. За общее руководство и умеренную критику.

Ирине Володиной за подбор фото материалов и общую компоновку тома.

Ольге Орловой за перевод ряда фраз с идиша на русский и финансирование проекта.

Всем друзьям во Франции и России, которые старались направить меня на правильный путь литератора.

Глава I

Городок

Городок, или штеттл, или местечко находился неподалеку от Варшавы. То есть, в России, ибо вся Польша, Речь Посполитая, была княжеством Польским в короне государя императора Российского.

Правда, времена меняются, и городок то вдруг неожиданно становится польским, то снова русским, а в описываемые, страшные прямо годы, был практически немецким.

Во все эти времена пертурбаций население городка (нет, судя по курам, гусям, мычанию коров и прочим звукам «колхозной» жизни называть его все-таки стоит местечко, или штеттл), так вот, население городка во все эти перемены или перевороты что-то новое для своей жизни получало. Ибо население было в основном хваткое, юркое, все понимающее и до крайности энергичное.

И с утра до вечера на вокзальной площади неслись уговоры купить яйца, или булки, или лепешки-драчены или, наконец, вареную курицу. И при Российской империи так было, и при панской Польше и… нет, вот при неметчине так не стало. Ибо немедленно и в одночасье исчез из штеттла сам народ.

А значит, исчез и сам городок.

Но пока он живет. Война 1914-1917 годов пролетает его стороной. Социалисты-марксисты не пользуются уважением.

Даже, скажу по секрету, Ленин, что в Порошине обосновался, был совершенно не интересен местным. Ибо люди были простые. Чтили Бога, любили детей, уважали жен своих. Конечно, боготворили маму. Да и в какой стране живут иначе. Ни в какой. Разве только в иных больше внимания уделяют пиву или водке. Но не в нашем местечке.

В нашем местечке люди работают. Вот, в газетах все пишут, мол, евреи – это ростовщики, банкиры, капитала у них куры не клюют и все они занимаются какими-то банковскими процентами и филантропией. Так вот, скажу вам, дорогой читатель, ничего такого в городке-местечке сроду не водится. И ни разу не видел житель городка ни ростовщика, ни банкира, ни филантропа.

Зато видел много работы, орду своих чумазых детишек – от Файтла до Боруха аж шесть человек, да две дочурки, что едят один бублик с маслом. И не ссорятся, а откусила одна – на и тебе, Фейгеле, откуси и ты.

Правды ради – в шинок народ заглядывал. Но редко, когда уж совсем уставал. Вот портрет среднестатистического рабочего местечка.

В картузе с треснутым козырьком, в поддевке, которую чистили только по великим праздникам, с нечесаной бородой и никогда не отмытыми от тавота да обручей руками-труженицами.

Да и женщины. Конечно, далеко не все. Девчонки местечка – огонь. Как говорят, посмеиваясь, мужчины в шинке, такие у нас в местечке девчонки, что тухесом[1] орехи колоть можно. А у женщины-хозяйки голова орехами, извините, не забита. Забита оравой, которую нужно кормить. Да гусей-утей нужно обиходить. Да зелень-петрушку к столу подать. Да вот в лампе-трехлинейке стекло лопнуло. Нужно старшего в керосиновую лавку послать, стекло купить да керосину. Ведь вечером отец с Борухом хоть коротенько, но Тору читают. А младшие в это время, пользуясь светом, быстренько листают «Трех мушкетеров». Откуда только русскому выучились. И маме, чего греха таить, интересно, что же там этот хулиган Дартаньян с миледи сделал.

Нет бы сидеть у отца в именье. Знать, и слуги были, если лошадь была. Н-да, жили же люди где-то в Европах.

Правда, под конец своих мыслей о разном, в основном о миледях да молодой Бонасье, приходила мама к выводу, что и у них не хуже, чем в ихних Парижах. Особенно весной. Когда солнце так и заливает все местечко, гуси кричат что-то свое, петух им отвечает со всей своей жесткостью. Еще бы, сохрани-ка всех курей, их еще и покормить нужно. Ну и, знамо дело, извините, «покрыть» тоже необходимо. Кто яйца то нести будет.

Вот так и шла размеренная, несмотря на кур да гусей, жизнь местечка. На всех улицах и во всех домах. Почти одинаково. Что вы хотите – местечко, оно и под Варшавой – все равно – местечко. Трудовое, одним словом.

Глава II

Чем живет местный еврей

Это даже по улицам видно. Местечко нет, не банкирское, не ростовщическое. А рабочее. Улицы – что? Да, грязноваты. Есть и лужи. И хозяйки разные отходы в колеи выбрасывают. Весной – проехать мало есть возможности. То есть, ехать надо. Но и в грязи вывозишься по самые что ни есть ступицы колес телеги. Потом отмывай.

Такие улицы.

От вокзальной идут они, улицы трудового народа.

Первая, самая широкая, Кузнечная. Значит, работают кузнецы. С утра до вечера звон, шум, стук молотков, грохот телег – обода на колеса.

И кузнецы под стать работе – загорелые, здоровые. И очень не прочь и «об рюмку водки», и кому надо – в ухо.

Заправляет всей улицей Шлойме. Или, правильнее – Шлойме-каторга. Да, побывал в Сибири. Так, пара пустяков, на рынке задрались с крестьянами, ну, Шлойме одному неудачно по голове и засадил. Кулаком. И что вы думаете, Таки всё. Крестьянина – в ледник, все ж таки лето. Шлойме – в холодную. А тут – как на грех, из Варшавы какие-то чины прибыли, смотреть, как в городке-местечке власть российская действует. Вот и эта власть, на удивление всем, оказалась в нужное время в нужном месте. В общем, Шлойме загремел по полной, хоть кузнечная улица и намекала полицмейстеру открытым текстом, мол, сколько надо, столько и соберем. Да в неудачный момент Шлойме этого крестьянина хлопнул. Уж пристав так кручинился, так тосковал. А сделать не мог ничего. Это называется в России – ревизия.

Ну да ладно. Шлойме свое каторге отдал и теперь снова первый в кузнечном деле. Что подковать, что плуг справить или шкворень отлить.

Правда, каторга – хорошая школа. Жизни. Много разного Шлойме вынес: и какую материю нужно подкладывать, чтобы кандалы щиколотки не терли, и как в субботу не работать, но и под розги не попасть, и ежели достанешь из соляной шахты расчлененку (труп), то как скрыть бадейку с солью и трупом от стражников.

Параллельно с кузней шла Сапожная улица. Узкая. Она и почище, и грязи поменьше. Правда, запах от кож, особенно которые подгнивать начали у неумех, так шибал, что иной клиент начинал думать, прежде, чем в мастерскую зайти.

Но нужда, как говорится, пуще неволи. Шли. И заказывали. Сапожники, хоть тоже шинок не пропускали, но дело знали отменно. И народ в их сапогах, туфлях, ботинках или полуботинках – ходил, что и говорить. Особенно, когда обувь получалась от первого, можно сказать, мастера улицы – Моисея Пекарского с сыном Ароном.

Далее лучами расходились другие улицы. Например – Рыбная уличка. Сами понимаете, на ней в основном были селедочные лавки, но запах от этого на улице лучше не становился.

В общем, уважаемый читатель, можно представить аромат штеттла, или городка.

Но – грустить не надо. Были и клайзмеры[2]. И танцы. И свадьбы. И праздники.

Вот подходят пасхальные дни. Весна, весна. Солнце уже жарит вовсю и народ местечковый готовит дома свои для счастливого праздника.

Из домов вытаскивают скарб, чистят, выбивают из перин пыль и клопов – заодно. Клопы недовольны. Шкафы проветриваются и протираются тряпками, смоченными в керосине. Протираются стены, а наиболее ретивые еще и белят их.

Все к торжественному дню, вернее – вечеру, когда все, вся семья и любой пришедший, собираются на Седер[3].

Вот уселась вся семья. Глава читает кадэш[4]. Затем трапеза по вековым традициям. А у ребят одно – дождаться Моци-Маца[5] – поедания мацы. И главное затем для ребят (да и всех остальных) – это шулхан-орех[6] – «разгром» пасхального стола. И конечно – вино!

Этот праздник делает светлыми лица изможденных рабочих. А солнце ярко освещает будущих невест. Эй, парни! Смотрите, не зевайте, может мимо идет твоя суженая. Конечно, с мамой.

Глава III

Базар

И второе, что в городке всегда приводит народ в ажиотацию, а местных крестьян – в большое волнение – базарный день. Что всегда по пятницам, по утрам.

Вот и везут на привокзальную площадь окрестные крестьяне кур, уток, гусей. А ягода-малина! А масло, сметана, творог, яйца, сыр. Да и местные жители не отстают. Здесь и пирожки, и кнейдлах с медом, и шейки фаршированные. Конечно, и гефилте-фиш[7]. Котлетки куриные, да с чесноком. Подходи, евреи, не жмитесь. До пришествия Мессии еще далеко, а жизнь – одна. Торопитесь.

Особняком на базаре изделия местных. Уж тут Шлойме-каторга своего не упускал. Вилы, бороны, обручи, подковы, уздечки и прочая утварь, нужная в хозяйстве – все шло в ход. Все торговалось, спорило, ругалось, покупалось.

Но – не везде.

Совсем отдельно в относительной тишине на свежесколоченных лавках находился товар вот какого свойства – чемоданы. Да не только. Здесь также были сумки, кошельки, для модниц различные сумочки через плечо. Глаза разбегаются.

Глава IV

Становление капитала по Марксу

Но расскажем поподробнее.

Одна из улиц, вернее – улочек, так же бежала от площади к речке. По ней не часто ездили – она и заросла по бокам травкой. Нет, хорошая была улочка.

Звалась он – Чемоданной, а больше называли ее проще – проулок Фишмана. Ибо на улочке на самом деле главную роль играл Йозеф Фишман. Или просто, по-нашему – Йося. Но это до поры. А когда он стал тем, кем стал, то звать его уже стали весьма уважительно – реб Йозеф. Во как!

Фишман – кстати, что за фамилия. Когда нам, евреям, давали власти (чтоб им жить долго, но не с нами) фамилии, то, верно, дали рыболовам, что разводили карпа в прудах, фамилию Фишман. Вроде все правильно. Или, например, Запрудер. Делает запруды для бобров, вот и стали у Радзивиллов одни евреи Запрудерами, а другие – Фишманами.

Но Фишман неожиданно рыболовному и рыборазводному делу изменил. Конечно, понять можно. Сиди на ярмарке с корытом карпа. А жара. А духота. Пыль. Карп начинает «засыпать», а к вечеру, коли не купили, то карпа – выбрасывай, и гешефта нету никакого. Только запах. Как в старом анекдоте: гость, как свежевыловленная рыба, на третий день начинает пахнуть.

Поэтому решили на семейном совете, побывав в Варшаве и даже в Берлине, заняться постройкой чемоданов.

Фишманы – народ быстрый. Два сына мечтали быстренько хедер[8] закончить и броситься в омут бизнеса. То есть – гешефта.

А может и купить шифткарту[9] да рвануть за океан. Хотя большой воды, кроме благословенной Вислы, еще не видели.

Вот так и образовалась маленькая фирма «Фишман и сыновья».

А откуда деньги? Да все просто. Все металлические детали – пряжки, скрепы, гвоздики, ленты бронзовые и другое, очень нужное в чемоданном деле – в долг у Шлойме-каторги. Шлойме – еврей «широкого» характера. Дает в долг не торгуясь. Проценты не берет. Все время напоминает заповеди Моисеевы: «Единоверцу в долг давай, но прибыль от брата своего иметь не смей».

Далее – все кожаные детали, конечно, у Пекарских, у сапожников. Тем более, что Фишманы младшие с Ароном дружили и вместе, бывало, прогуливались у домика местной красавицы – противной Рахильки. Кто знал, что она всем блестящим партиям предпочтет Зямку-книжника.

И так далее.

Работа закипела. Надо же! Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте. Продукция Фишманов оказалась даже очень востребована.

Вначале сундуки и сундучки разные. И все – под старину. Под век шестнадцатый или семнадцатый. То есть, основу составляла полированная сосна. Иногда, что дорого, дуб или ясень. Ах, господа, хороши были сундуки у Фишманов. Особенно с замками и защелками, изукрашенными бронзой и ключами необычной формы.

Сундуки были, конечно, перетянуты железными полосками. И еще одна особенность фирмы – по заказу, за дополнительные деньги, делали Фишманы в сундучках и сундуках потайные, секретные отделения. Зачастую настолько хитроумные, что сундук превращался в забаву: гостям его показывали и просили найти тайничок. Кто найдет, тому из гостей приз – рубль, что в том тайничке спрятан. Почти никто не находил этот желанный рубль, а Фишману реклама. Спрос, как говорится, превышал предложение.

Дальше – больше. Пошло строительство чемоданов, сумок, баулов. Для дам. Для врачей. Отдельно начал Фишман делать полевые сумки для военных – получил подряд от армии. Иногда, правда, редко, приходили по вечерам два – три молчаливых человека. Давали заказ на чемоданы. Чтобы были с разными секретами. Платили, не торгуясь. Товар забирали только в ночное время. Люди эти звались социалисты. И в порыве откровенности Йозефу Фишману говорили, что его фирму, его «лавочку» они, придя к власти, прикроют первой. Вот какая благодарность от господ революционеров.

Постепенно, вернее, довольно быстро, «лавочка» Йоси Фишмана выросла в большое предприятие – фабрику «Фишман и сыновья». Вместо подвальчика появился большой ангар, в котором уже трудились шесть человек. Хозяин, или реб Фишман, так стали называть Йосю, продолжал там же работать. Да как иначе. Кто подберет кожи для сумок модных варшавянок. А кто соорудит полевую сумку в подарок приставу.

И порядок в ангаре был образцовый. Постепенно рядом с ангаром появился и склад. Для дерева ценных пород под сундуки и сундучки; для ткани на внутреннюю отделку сумок и чемоданов; отдел, где хранятся металлические составляющие чемоданного дела – уголки, пряжки, скрепы, замки, ключи, гвозди, шурупы, бронза декоративная; отдельно – инструментарий.

Пришлось строить еще один ангар.

Фабрика разрасталась, но, что странно, рабочие были довольны. И продукт вылетал быстро, заказчиков никто не подводил.

Реб Фишман уже начал и жертвовать: на синагогу, на лечебницу, на сирот. Да и брать начал на работу ребятишек, у которых родители умирали. Кагал местечка безмерно Фишману был благодарен и всегда приводил его в пример иным, как теперь сказали бы, предпринимателям.

А в местечке все шло, как обычно. Свадьбы, праздники, торговля, работа, похороны. Ах, господа, время бежит и бежит.

Глава V

Тот самый чемодан

Чемодан принес в дом сам владелец и изготовитель этих нужных в обиходе вещей – реб Йозеф Фишман, фабрикант. Он поставил чемодан в прихожей, прошел по коридору, вымыл руки.

В зале тихонько позвякивали тарелки, вилки-ножи. От чугунка с тушеным мясом такой шел запах, что даже собака во дворе, что дремала в будке, вышла и на входную парадную дверь внимательно посмотрела.

У Фишманов начинался вечер.

И чемодан принялся оглядывать прихожую. Пол, отметил чемодан, натерт был отменно. Видно, мастики и воска не жалели. В углу находилось странное сооружение – полированный шест с рожками наверху.

– Да вешалка я, вешалка, – спокойно и доброжелательно произнес шест.

– Вижу, вижу, все тебе внове. По первости оно так со всеми бывает. Вон, когда меня к делу поставили, тоже было поначалу невнятно. Мол, чё все на меня вешаться начали. Ну, в смысле, одежку на мои рожки вешать. А потом даже интересно стало. Уже стала узнавать польта, да лапсердаки, да поддевки, да шубейки или накидки наших местных модниц. Ну-у, ежели тебя в чулан не приберут, то насмотришься. Я уже привыкла, на раз узнаю шинельку гимназическую Эмиля. Это значит, он пришел к нашей Шейне-Брохе. Они вроде занимаются в зале немецким. Только и слышишь: «шпрехен» да «нихт шпрехен». А когда он уходит, Эмиль этот (тут вешалка не выдержала, хихикнула негромко), то они вон в мой угол забиваются и начинается такая возня, что меня аж шатает. И выходят из-за шуб да польт моих, вроде только «шпрехали да шпрехали». Да вот и нет. Целовались они, вот вам и весь немецкий язык. – И вешалка тихо вздохнула.

– А уж о поддевках я и не говорю. То селедкой, то луком с чесноком, то капустой – Бог весть, чем пахнут эти поддевки. На иных я видела даже, – вешалка перешла на шепот, – маленьких таких насекомых. В основном по воротнику ползали. Противные, аж жуть. Ну ладно, ты оглядывайся пока, а то я что-то разболталась. – И вешалка снова стала холодно поблескивать своим полированным стержнем.

Чемодан стал оглядываться, И не напрасно. Рядом с собой увидел он сверкающие черным лаком галоши. Это – снаружи. А внутри галош – алый бархат.

– Да, да, есть чем любоваться, – послышалось из галош. – Ян сам на себя часто смотрю, когда пол натерт. Хорош, что скажешь. Слава Богу, не часто меня использует реб Йозеф – только когда в синагогу идет. Тут уж ничего не поделаешь, стал фабрикантом – держи фасон. Да, в синагогу – либо в галошах, либо в сапогах – иначе не пройдешь.

Галоши тяжело вздохнули.

– Да, кстати, ты то кто? Только не говори «конь в пальто». Эту пошлость мы слышим часто. Ну что за глупость, где вы видели коня в пальто. Еще и галоши ему наденьте.

Было видно, что галоши не на шутку разнервничались.

Да и другие предметы в прихожей вдруг стали подавать голоса: щетки платяные, гуталиновые коробочки с черной ваксой, щетка для натирки полов и даже тюбик с воском – и тот начал попискивать что-то свое.

Но враз пришлось затихнуть. Хозяин вышел, пробормотал:

– Ну, хороший мой, пойдем на семейный совет, – нс этими словами чемодан оказался в светлой – от люстры под потолком – зале.

– Вот, дети мои и жена любимая, принес вам на обсуждение мое последнее изобретение – и водрузил чемодан на свободный стул.

Глава VI

Альбом № 1

Еврейские местечки в Польше  (Фото Альтера Кацизне и др.)

Занятия в хедере. (Фото Альтера Кацизне).

Справа – синагога. Она связана подземным ходом с замком.

Одна из древних синагог Польши в Люблине.

Вывод невесты. Художник Лео Вин. Берлин.

Еврейская семья.

Уличка штеттла.

Столяр с внучкой (Альтер Кацизне).

Под Варшавой. 1927 год. Евреи организовали коммуну.

Печка и мама. Фото Альтера Кацизне.

Еврейский рынок в Ковеле.

Евреи ждут оклада. Фото Альтера Кацизне.

Музыканты в местечке (кляйзмеры).

Азриэльке стучит в ставни – значит наступает суббота (Фото Альтера Кацизне).

Рынок в штеттле.

Жлобин. Синагога.

А мальчишки могут и ведро опрокинуть (Фото Альтера Кацизне).

Подготовка к субботнему вечеру

Суббота наступает.

Глава VII

Куда еврею деваться, если совсем край

Семейство Фишманов на изделие папы особого внимания не обратило. Не Бог весть какой чемодан. Делали и получше, и поярче, и легче намного. Но постепенно все стало проясняться. Когда реб Йозеф рассказал семье итоги поездки в Варшаву..

Чемодан слушал, но почти ничего не понимал. Все-таки совершенно невнятная жизнь у этих, которые не твердые, как дерево, не мягкие, как галоши, не мокрые, как лягушки. Какие же они, эти самые, непонятно, что желающие. Все вертятся, бегают, ругаются, упоминают то Гитлера (говорят – не к ночи будь помянут), то Сталина (повторяют его слова: кто вас ужинает, то вас и танцует), и суетятся, суетятся. Нет, чтобы как мы, чемоданы, в прохладном ангаре да ровным строем стояли на полках. А нежные варшавянки, улыбаясь, говорили:

– Мне, проше пана, вон тот, с медными гвоздиками. Бардзо дзенкуе.

Ну да что говорить, сейчас раз уж попал к хозяину, слушать нужно. Что чемодан и стал делать.

Но «слушать» пришлось отложить. Ибо хозяин и его семейство приступили к субботней трапезе.

Чемодан очутился в легком замешательстве. Выходит, что теперь и я – еврей, – подумал он. – Хорошо, хоть мне есть и пить не нужно, а то бы намучился. – И чемодан довольно выдохнул.

А субботний вечер набирал обороты. Уже и реб Йозеф произнес благословение. И раздал субботнюю халу домашним. Затем, конечно, куриный бульон, мясо с гарниром.

В местечке темнеет быстро. Зажгли семисвечник, да и обычные трехлинейки приветливо осветили трапезную залу.

Откушали и Йозеф приступил к рассказу. Который, собственно, и касался его, чемодана.

– Слушай, Фейгеле, когда ты перестанешь греметь тарелками. Так я никогда вам ничего не успею рассказать. А есть что!

– Вы знаете, я недавно ездил в Варшаву. Договорился о поставке чемоданов, сумок и сундучков. Так что, дети мои, и работа, слава Богу, есть, и деньги придут. Ну и зашел я к пану Каминеру.

– Как, к самому Каминеру! И пустили?

– Да и не только пустили, Фейгеле, а еще и кофе с паном выпили, во!

– Что ты, Йося, пил кофе с самим Каминером?

– Если думаете, что нет, то таки да. Более того, он мне лично дал заказ – три больших сундука. Без полировки. Но с хорошими замками и секретами. Так что, Фима, имей в виду. И плюс пять чемоданов. Самых что ни есть невзрачных. Ну – скажем, деревенских. Вот так вот, побывал я у Каминера. Заказ хороший, вы видите, дети мои, получил. Но не это главное.

А главное подошло, когда он сигару закурил. Вонь, прости Господи, страшная, но что мне, я в гостях. А в гостях любой запах стерпишь. Почему, спросите вы? Да потому что я-то уйду скоро, а хозяева в этом останутся. Чтоб они были здоровы на долгие годы.

В общем, я конечно, так вежливо спрашиваю:

– А что это пан Каминер такой задумчивый. И заказ делает, как на переезд. Уж вам-то, пан, куда уезжать от вашей адвокатуры.

А Каминер щурится так, будто плакать хочет, но держит слезу у носа, как говорят. Так вот. Вдруг распорядился пан принести ликеру. Мааленькие такие румочки. Вкус! У Господа Бога нашего, я думаю, такого не пьют. «Куантро» называется.

Мама наша сразу встряла:

– А ты знаешь, что ТАМ пьют? Ты совсем, Йоселе, после поездки сбрендил.

– Ах, помолчи ты, Фейгеле, неразумная моя. Нет, не пил там, но предполагаю.

Ну, пан Каминер мне и говорит:

– Реб Фишман, скажите, я похож на идиота?

– Что вы, что вы, пан Каминер. Как можно так думать о главе адвокатской гильдии в Польше. Да ведь ваше имя на слуху у всякого мало-мальски умеющего читать. А ваши процессы! А ваши речи! Как вы такое могли даже подумать, пан Каминер.

Это я ему говорю. А он неожиданно мне и предлагает.

– Знаете что, реб Фишман. Ведь вас зовут Йозеф. А меня – Лео. И почему мы, два вовсе не последних еврея, не перейдем на «ты».

– Да с удовольствием, Лео, – отвечаю я самому Каминеру! А! Понимаешь, Каминер сначала и меня стал звать «Йозеф», а уж когда мы бутылку этого небесного ликера допивали, то просто «Йося».

– Слушай, папа, – не выдержал старший сын, Фима, – бекицер[10]. Что ты нам бейца[11] крутишь. Так скажи, наконец, в чем дело.

– Ой, Фейгеле, ты посмотри, кого мы вырастили. Его мои бейца, видите ли, раздражают. Объясни этому оболтусу, что без бейц моих и тебя, Фима, и Боруха и девочек не было бы.

Раздался хохот. И Фейга, и реб Йозеф – хозяин и даже чемодан – все смеялись до слез. Как надо мало в местечке. Чтобы или рыдать от горя или смеяться до слез.

Но что говорить – местечко!

– Так вот, Каминер подходит к делу, как настоящий мастер. То есть – постепенно, и говорит:

– Я слежу внимательно за ситуацией как у нас в благословенной Речи Посполитой, так и вокруг нас. Что делается у прибалтов, и в Румынии, и в Германии. Даже СССР, то есть, республику рабочих и крестьян, не выпускаю из виду.

И что меня в других странах интересует, как ты, реб Йозеф, думаешь? Ежели за твои чемоданы, так нет и нет, не обижайся. И конъюнктура рынка, даже валюты, меня не особенно волнует. Слежу, но не так, чтобы.

А вот еврейские дела меня таки очень интересуют. Почему, спросишь? Отвечу! Потому что, сколько тысяч лет мы живем, столько нас и бьют. Везде и всегда! И нам, евреям, понятно, что продолжаться так долго не может. Рано или поздно, но наш еврейский вопрос будет решен окончательно.

– Что это значит, пан Лео?

– Значит это очень просто. Окончательно, значит конец придет нашему народу в этих Европах. Совсем конец, нас просто не будет. Ни в Польше, ни в Румынии, ни в Белоруссии, ни в Прибалтике. Нигде и ни-ког-да! И скоро. Не успеешь оглянуться, увидишь, как мы бредем все, весь народ. Впереди – пропасть. И мы туда все вместе шагаем. Все и безропотно.

Каминер так разошелся, что даже горничная, или кто она там, выглянула. А пан Каминер такие слова сказал, так рявкнул, что она только пискнула и исчезла.

– Ну так вот, я решил съездить в Германию. Узнать прямо, что там происходит. Ибо ты ведь знаешь, Йозеф, что стала она национал-социалистическим государством немецких рабочих.

Вот как интересно, хе-хе. С востока у нас социалистическое государство рабочих, то есть, СССР, а с запада – тоже социалистическое государство. И тоже рабочих. Кажется, живи и строй равное, честное, доброе государство. Ан нет, в одном месте у них свербит. Им, видите ли, мы мешаем жить и строить будущее.

СССР очень хочет светлое будущее построить, и чтобы, как они говорят: у всех отобрать и всем поделить. Поровну. Только вот мы им путаемся под ногами. Вот так. А Германия хочет тоже все отобрать, но почему-то только у евреев.

Я жил в Берлине три месяца. Увидел очень многое. И мне, как юристу, стало ясно, что дело в Германии идет к полной ликвидации евреев.

Привожу примеры. За время правления Гитлера жизнь евреев в Берлине и в целом – в Германии – превратилась в сущий ад. Все наши были неожиданно лишены гражданства. Нет ни одной правовой нормы, уж ты мне, Йозеф, поверь, которая могла бы быть применена к евреям Германии. Да, для евреев в Германии законов нет. Детей-евреев изгнали из школ, еврейские магазины подверглись бойкоту, появился запрет на профессии. Разгромили синагоги.

Анализируя обстановку к 1938 году, я сделал доклад перед Общиной Берлина. Поверь мне, Йозеф, странное было мое выступление, а я уж выступал в разных ситуациях. Необычность заключалась в том, что Община выслушала меня в полном, гробовом молчании. И разошлись, как после похорон. Да так оно и было. Евреи вдруг все поняли и хоронили в этот скорбный час сами себя.

И еще, Йозеф, на что необходимо обратить внимание. В Берлине у меня была одна очень интересная встреча с немцем, который работал в ихнем Министерстве иностранных дел.

Я в свое время был в его процессе в Польше по случаю отторжения его земель и замковых построек. Конечно, подмазал кого и где надо и дело выиграл. А немец оказался человеком, который добро не забывает. Он меня вытащил на прогулку по какому-то парку и сказал:

– Пан Каминер, во-первых, долг платежом красен. Во-вторых, вы – человек, способный анализировать ситуацию. Я ее вам сейчас нарисую, а уж правильные выводы, я думаю, вы сделаете.

Сейчас конец 1938 года. А в 1934 году Польша заключила пакт о ненападении с Гитлером. В 1924 году был заключен интересный договор франко-чехословацкий о дружбе и военном сотрудничестве. Интересен он тем, что в 1935 году он был дополнен советско-чехословацким договором о взаимной помощи. Но на самом деле произошло другое. Захват Чехословакии, которой Польша не помогла никоим образом, колоссально усилил наш рейх. И не сегодня, так завтра Гитлер на Польшу нападет. Её поражение безусловно неминуемо. И что тогда делать миллионам евреев Польши?

– Бежать, – ответил я.

– Я оставляю все на ваше мудрое усмотрение. Учтите, времени у всех – очень и очень немного.

– Всего вам доброго, пан Каминер.

– Вот потому я и заказываю у тебя сундуки-чемоданы. И бегу! И тебе советую. Просто прошу понять – ни тебе, ни твоей семье жизни в Польше не будет. Решайся. И быстрее.

Я хочу тебе еще раз сказать – жить в Европе при Гитлере – исключается. Мы уезжаем. Пока в Мексику. Потому что в Америку из Мексики – все равно, что из Варшавы в пригород.

С этими словами мы расстались.

Вот на этом месте реб Йозеф рассказ прервал и предложил выпить чая.

Чай выпили в почти полной тишине. Только вешалка шуршала шинелькой младшего Боруха, да тихонько скрипел чемодан.

А варенье к чаю, кстати, было клубничное. Да еще с кислинкой крыжовник. В общем, семья Фишманов от этого, вообще-то страшного рассказа, потихоньку отошла, как-то отмякла. Хотя главное было впереди.

Главное – это решение реба Фишмана, как мы не раз говорили, владельца фабрики чемоданов, сумок, сундуков и другого, нужного в обиходе товара.

А решение произошло вот какое. Ехать! Долго рядили – куда. Прибалтика не подходила – все давно знали, что представляют из себя, например, литваки, хоть в Вильнюсе евреев-то было предостаточно. Румыния тоже абсолютно не годилась. Оставался СССР. Но, во-первых, попробуй попади легально. Да и дело там открывать нельзя. Все ведь народное. Поэтому народ и не работает, как надо.

Решили ехать в Мексику, как адвокат Каминер, а оттуда уж сам Бог дорогу укажет.

И ехать в составе: ребе Фишман с супругой и хулиган Борух, гимназист. И девочки. А Фима, как старший, приводит хозяйство в порядок. То есть, продает фабрику, переводит в Швейцарию деньги и богатый и счастливый едет уже в Америку. Ибо шифт-карту уж папа Фиме обязательно пришлет.

Затем реб Йозеф вызвал Фиму в другую комнату, плотно прикрыв дверь.

– Посмотри на чемодан. Вроде обычный. Но! Уголки можно вытащить и вот что получается.

С этими словами Фишман старший положил руку на угол чемодана, повернул ладонью и вытащил уголок с острым лезвием.

И таких лезвий четыре, по количеству уголков. Затем посмотри секретное дно.

– Ну, дно как дно. Их мы в каждом втором делаем, – заметил Фима.

– Да вот и нет. Есть еще второе дно. И смотри, чем я его начинил.

На самом деле, второе дно найти было почти невозможно, а открыть и подавно трудно. Но открыв с помощью отца, Фима увидел плотно уложенные в специальные пазы золотые десятки государя Николая II. В этих же пазах поблескивал несколько бриллиантов. Большой, кстати, цены.

– Если, не дай Бог, что случится, они лишними не будут. – И реб Фишман довольно улыбнулся.

– Ладно, спасибо за заботу, папа. А может и обойдется с немцем-то. Когда вы начинаете собираться? – Фима провел рукой по неказистому боку неприметного чемодана и легонько надавил уголок. Он тут же повернулся и в руке Фимки оказалось хорошо заточенное стальное жало.

– Ну и ну, вот это игрушка, – только и промолвил он.

– Нам собираться не нужно. Уезжаем мы завтра. И с собой ничего не берем. Там, на месте, из Ц,юрихского банка затребуем. А ты не теряй время. Фабрику продавай не торгуясь. Рабочим оплати за два месяца, а женщинам, у кого дети – за три. Синагогу не забудь. И быстрее, торопись! Торопись! И не верь немцам. Я верю Каминеру. Гибель от них идет. Смерть марширует!

С этими словами реб Фишман обнял Фиму, вытер глаза и вышел из комнаты.

Утром они уже грузили скудный скарб на пролетку. Фимка в этот же день провел переговоры с двумя польскими предпринимателями. Фабрика ушла махом, тем более, что дело было поставлено с большим умом. Решили даже название оставить прежнее: «Чемоданы ребе Фишмана с сыновьями».

Фима деньги в Швейцарию перевел и больше ничего не успел. Не узнал, где и как обосновались папа с мамой, Борухом и девочками. Не получил ожидаемую шифткарту в благословенную Америку.

Ничего не успел Фима. В местечко вошли немецкие войска.

Глава VIII

Альбом № 2

Нападение Германии на Польшу

Захват Польшей части чешских земель. 1938 год.

Рукопожатие польского маршала Эдварда Рыдз-Смиглы и немецкого атташе полковники Богислава фон Штудница на параде Дня независимости в Варшаве 11 ноября 1938 года. Фотография примечательна тем, что польский парад особо привязывался к захвату Тешинской Силезии, произведенному месяцем ранее.

Гитлер подписывает документ о начале войны с Польшей. 1939 год

Министр внутренних дел Польши Бек прибыл к Гитлеру Обергоф. 1938 год

Немецкие войска вступают в Варшаву. 1939 год

Немецкие солдаты ломают польский приграничный шлагбаум.

Немецкие танки входят в Польшу.

Солдаты польского гарнизона Вестерплатте в немецком плену.

Улицы Варшавы после бомбардировки 28. 09. 1939 года.

Польские парламентеры при сдаче крепости Модлин.

Немецкие пикирующие бомбардировщики Юнкере Ю-87 (JU-87) в небе Польши.

Казнь немцами польских граждан. 18 декабря 1939 года у польского города Бохня расстреляно 56 человек.

Польские военнопленные на обочине дороги.

Колонна польских военнопленных проходит через город Валуби.

Герман Геринг и карта Польши.

Артиллерийские расчеты немецких 150-мм железнодорожных пушек готовят орудия к открытию огня по противнику во время польской кампании.

Польский мирный житель у руин домов.

Немецкие пленные конвоируются польским офицером.

Обсуждение условий сдачи в плен. 1939 год. Польша.

Глава IX

Гетто

(Рассказ Фимы Фишмана)

Войска я заметил только на второй или третий день. С утра до ночи возился с ликвидацией. Бог мой, сколько бумаг. И вдруг враз все кончилось.

Ко мне пришли уже новые владельцы фабрики и потребовали назад деньги. Мол, фабрика переходит к немцам, она национализирована.

Но денежки тю-тю, уже ушли в Швейцарию. Банк, Swiss bank, мне подтвердил, вся сумма зачислена на депозит. Полдня я разъяснял этим недотепам, что ничего сделать не могу. Не я вызвал этих немцев. Не я мою любимую фабрику отобрал у новых владельцев.

В общем, мы поругались, и польские господа аж из Варшавы доходчиво объяснили мне, что я, жид из жидов и жидом погоняю, так вот еще поплачусь. Это первое. И второе – не попадаться бы мне им на глаза никогда. С этими словами один из новых владельцев фабрики, пан Збышек, схватил меня за рубаху. Здоровый, видно, был этот пан. Рубаха так и затрещала. Но я оперся на уголок чемодана, и рукоятка с острым жалом сама легла мне в руку. (Бог мой, благослови папу, что подумал обо всем).

Паны как мой этот штык увидели, то сразу быстренько отошли назад и заявили, мол, поквитаются еще с жидовской мордой – это со мной – а сейчас просто руки марать неохота. Вот так мы и расстались.

Мне то что, а вот поляки были совершенно недовольны. Да я ни при чем. Просто успел. Многие же не успели.

А уж подходя к дому, увидел объявления. Их было несколько, и я позабыл текст вовсе. Но понял, что еврейское, то есть жидовское население местечка обязано переселиться в район скотопрогонных переулков и там получить жилье. Кто не выполнит требование генерал-губернатора – то просто и коротко – расстрел.

Я взглянул на дату и обмер. Оказалось, что переселяться нужно было еще вчера. А сегодня, пожалте вам, «экзекутирен». Поневоле заговоришь по-ихнему. То есть, по-нашему. Недаром нас в хедере учили, что немецкий язык – это исковерканный идиш.

Ну да сейчас не до языка. Это потом великий вождь всех времен, то есть, Сталин, придумал и «базис», и «надстройку». И что академик Марр – просто нехороший, недоумок, и все.

Нет, нет, сейчас мне нужно спасаться. Утешило, что соседи мои тоже бегали с детьми, вязали узлы. И сказали мне, что управление генерал-губернатора пошло навстречу жидовскому населению, которые «орднунг»[12] не понимают в силу национальной, генетической бестолковости, и продлило переселение в гетто еще на три дня.

Слава Богу, подумал я, меня расстреляют еще только через три дня. Бухнулся на кровать в моем родном доме и сразу заснул. «Морген, все морген»[13], мелькало у меня в голове.

Утром я даже не мог вспомнить, что мне снилось. Только запомнил, как чемодан, что папа мне передал, вдруг сказал мне – не бросай меня, я тебя спасу.

Я побросал в чемодан ремешки, пряжки, клей, шило, скрепки, гвоздики медные, надфили, лобзики, пилки. Пару рубах, свитер и кальсоны, и отправился на переселение. Документы на дом, правда, взял с собой. Уверен был, что вернусь.

И отдал ключи назначенному кем-то начальнику участка. Да мы все его и знали, при полиции был квартальным. В праздники

к нам приходил обязательно. Выпить рюмку водки и получить монету в потную ладонь.

Сейчас эта ладонь получила ключи от нашей квартиры.

– Ну, давай, пан Фишман, устраивайся на новом месте. Да зла не держи, я что, я приказы других господ теперь сполняю. – И он довольно засмеялся. А дальше шепотом продолжил:

– Ты знаешь, где я живу. Будешь бежать, я «малину»[14] заготовил, никто не найдет. За малые деньги в живых будешь. – Хлопнул меня сильно по спине и пошел к соседям. Ключи получать.

Я чемодан, кстати, приспособил, как немецкий ранец. То есть, веревки, как лямки, и вот пожалте. Тем более, что и чемодан был легкий. Не мог же человек в здравом уме вообразить, что уходит из родного дома вот так, за здорово живешь. И навсегда. Нет, этого вообразить было невозможно.

А на улочке нашей настала вдруг тишина. Давящая. И запах какой-то необычный. Даже описать его трудно. Нет, это не запах старых вещей, узлов и баулов. Не запах пота от трудных сборов. Нет и нет. Уже совсем позже я понял, что это за запах – так пахнет беда.

* * *

Вот я и в гетто. В скотопрогонных переулках, раньше в этих домиках и бараках жила вся беднота местечка, кормясь со скотобоен. Там же обитали и дружные стаи собак. Теперь в этом, огороженном наскоро колючей проволокой, квартале домов, домиков и бараков, собак не было. Стояла неестественная тишина и шарканье ног по булыжнику.

Как все изменилось буквально в считанные дни. В смысле – как переменился человек. Куда делись громкие споры, шумные посиделки, крикливые торговки, бесконечные ссоры детей да плачь младенцев. Тишина!

На перекрестках стояли неизвестно откуда приехавшие незнакомцы. Вернее, откуда они приехали, стало даже очень известно: из Литвы, Латвии, Эстонии, Украины. Называли они себя полицаи и могли просто так обыскать. А для чего? Ясно, конечно. Забрать, что блестит, либо деньги. Меня сразу, при входе в гетто, полицаи «оприходовали». То есть, ощупали всего, отобрали злотые, сняли часы и почти оторвали крышку чемодана. Но даже вроде бы и рассердились, увидев, что кроме ношеных кальсон, рубашек второй свежести да деталей для инструмента для работы ничего нет.

– Ты что, жид, совсем идиот, а? – Обратился ко мне, видно, главный. – Жрачку надо сюда нести, а не надфили твои да лобзики. Мастеровой, твою… Проваливай, иди в Юденрат, тебя определят с жильем.

Я подхватил чемодан, но до юденрата не дошел. По дороге меня перехватил какой-то юркий и сразу затараторил:

– Вы, я вижу, пан, человек приличный. Да я вашу фабрику хорошо знаю, вот и давайте меняться. Я вам комнатку в подвале, вот, сюда, сюда, здеся. А вы мне ваш дом. Да не стройте из себя удивленного. Вас здесь скоро никого не будет, – сказал он шепотом. – Так что не надейтесь. В смысле – не рассчитывайте. А так хоть немного поживете в условиях. А то увидите, как остальные ютятся, Боже мой, даже смотреть больно, из таких домов и квартир и сюда.

Но я видел, смотреть ему было совсем не больно на беды бедолаг-евреев. Больно ему было смотреть, как мимо него разные богатства утекают этим украинцам, да литвакам, да эстонцам. Им то за что вся эта халява, думал мой собеседник, доставая бланки договоров об обмене.

– Да Бог с ним, с домом. Видно, нужно решать, жить или не жить, вот что, – так подумалось мне, когда я спустился в сырой и темный подвал. И явственно услышал тихий говор крысы: ну вот, принесла нелегкая постояльца. Вот что значит уплотнение по-польски, – и крысы под полом захихикали.

Я бросил чемодан, положил на топчан под голову кальсоны и рубашки, накрылся пиджаком и был таков. В смысле – провалился в тяжелый сон.

Проснулся неожиданно от крика:

– Лос! Лос, пан еврей. Быстро на соборную площадь. Скорей, a-то пиф-паф – и солдат добродушно засмеялся. Он был, судя по форме, армейский, и пока не хлебнул войны. Еще находился в эйфории оккупации, когда паненки лукаво поглядывали, а паны вежливо приподнимали шляпы и картузы.

Что делать, не рассуждать же. Я схватил чемодан, вытер лицо какой-то тряпкой и пошел за солдатом. Воды в доме не было. И туалеты не работали. Вы можете себе представить, что это такое. Нет, я уверен – не можете. В этом нужно оказаться. Вот так все мы, евреи местечка, оказались в этом самом.

Я как-то сразу понял, что такое гетто. Это – жизнь без правил, без веры, без совести. Вернее, просто каждый отвечает перед своей совестью.

Вокруг – давящая тишина, шарканье ног, воздух без ветерка, серые облака. Я впервые увидел лежащих на тротуарах мертвых. В основном пожилые люди. Меня зашатало, но солдат-немец помог. Дал мне в спину прикладом легонько и проворчал: – Вэг, вэг.

Да, все мертвые. Я увидел, что у мертвых – рты открыты. Будто кричат о помощи. Но кричат совершенно беззвучно.

Вот, значит, какое оно, наше гетто. В котором мы жили тысячи лет. Верно, в генной памяти все сохранилось, так что сейчас иду к соборной площади, а мне казалось, что я все ЭТО уже знаю.

Знаю, что не осталось жизни, если не будешь быстро соображать и бороться. За что бороться? Да за жизнь. Нельзя вот так, безропотно отдавать ее идущему сзади довольному немецкому солдату.

И хоть остался мне только окрик и приказ немца, либо полицая литовского, украинского, польского, понял я сразу, что хоть кругом колючка[15] – это против меня – но нужно, необходимо выстоять – и бежать.

Вот так мелькали обрывки мыслей, а впереди был гул какой-то, приглушенный, но гул.

– Что это? – Спросил я идущего рядом.

– Да Соборная площадь. Щас будуть судьбу нашу вершить небожители. То есть, герман будет определять, кого в ров сразу, а кого – чуть погодя, – так вот равнодушно и отрешенно сказал мне рядом идущий, заросший седой щетиной, пожилой дядька. Мастеровой, еврей, ибо других жителей в гетто я вроде и не чувствовал.

Как подходили ближе к Соборной, явственно послышались крики – команды:

– Паны жиды. Не толпитесь, не толпитесь. Становитесь рядком, зараз буде выступать герр комендант площади. Он будет проводить селекцион, а вы слухайте и соблюдайте порядок. А то можно и пулю схлопотать. Так что не торопись раньше времени.

– Ага, – подумал я, – значит все-таки побаиваются эти гниды толпы голодных, уставших «жидов». Раз почти уговаривают нас соблюдать порядок. Эх, если бы… – мелькнуло у меня. Но я получил очередной толчок в спину и оказался в первых рядах перед маленькой трибуной, на которой уже давно, оказывается, стоял довольно интеллигентного вида офицер. Естественно, немецкий.

Площадь была окружена полицаями, да народу то оказалось не очень много. Мужик, что шел со мной рядом, объяснил, что на площадь гонят, он так и сказал – гонят – по улицам и домам. То есть, по кварталам.

– Шоб не было скоплений, – и он хмуро улыбнулся. – В общем, не даром нам устроили гетто в скотопрогонных улицах. Потому что мы теперь не евреи. И даже не жиды. Мы теперь скот, будь они прокляты. – И мужик ловко сплюнул в сторону стоящего полицая. Полицай и не шевельнулся.

Началось выступление офицера. На самом деле, пошла селекция. Без всяких вводных офицер через переводчика (хоть, думаю, вся площадь и понимала немецкий. Он же почти что идиш) произнес краткую речь. Сказал просто, буднично, практически без пафоса:

– Великой Германии нужно ваше уменье, господа евреи. Я назову нужные нам профессии, и вы сделаете несколько шагов вперед. Все отобранные будут размещены в этом помещении бывшего радиозавода. Работой будут руководить опытные немецкие мастера. Они для вас являются высшим начальством. За работу будете получать питание. За саботаж – строгое наказание, то есть расстрел.

Нам сейчас нужны (шаг вперед): оружейники, мыловары, фармацевты, столяры, плотники, мастера по изготовлению тары, например, оружейных ящиков.

Я видел, народ потихоньку шагает. Шагнул и я. Все-таки, изготовление тары, это и есть чемоданы.

Правда, тут же произошел со мной инцидент, которого я от себя, видит Бог, и не ожидал.

Это, когда нас повели в корпуса радиозавода, один полицай, видно, выслужиться решил, ударил ногой, то есть, сапогом, по чемодану. Чемодан вылетел на брусчатку площади, замки отлетели. Все же удар. На землю посыпалось мое достояние: кальсоны, свитер, рубаха и разное «чемоданное» оборудование: напильники, лобзики, отвертки, молотки.

Я бросился собирать все обратно, особенно инструменты, но получил от полицая увесистый удар сапогом в бок. Тут то все и произошло. То есть, я схватил полицая за сапог и, уже лежа на нем, стал душить. Прекратилось все молниеносно. Просто я получил такой удар в спину, как будто меня переломило пополам. И уже стоял, схваченный, с выбитым зубом, перед офицером.

Офицер никаких эмоций не проявлял. Будто это каждый час такое представление: жид бьет полицая. На мое счастье – не немца. Полицай был поляком, из синих – так звали польскую полицию, что верно служила оккупационным властям.

Офицер внимательно почему-то меня разглядывал. Затем переводчик перевел:

– Господин офицер обращает внимание специалистов, как нужно беречь средства производства труда. То есть, инструментарий. Ибо вот этот (он помедлил) жид в чемодане нес не дорогие вещи, одежду, обувь, съедобное и тому подобное, а самое необходимое для Великой Германии – инструмент. Но за нарушение порядка я приказываю: полицейскому – замечание. А виновнику безобразия – без питания весь сегодняшний день.

И только в этот момент я почувствовал – как же я хочу есть. Хоть и зуб выбит.

– И еще, – тихо произнес офицер, – прошу полицию не портить раньше времени рабочий материал. То есть, жидов.

Кстати, еще раз отмечу, офицер меня несколько раз внимательно разглядывал.

– Ну, мне конец, – мелькало. Голова от побоев гудела. Но нужно было обустраиваться.

А указание офицера не забылось. В этот день меня не кормили.

Нас распределили по секциям, в которых когда-то на радиозаводе что-то производилось. Теперь все было разграблено, стояли топчаны с грязными тряпками. Но опытным взглядом я увидел – есть возможность для работы. Только подавай материал да заказ. Хоть спина онемела, да зуба нет, да фингал под глазом – но пока я живой. А раз живой, я буду жить, как мне диктует моя совесть.

Сейчас мне все диктовало – разбери секцию, обустрой рабочее место и жди мастера. Да наладь стеллаж.

* * *

А с площади, на которую заехали грузовики, слышались крики:

– Прощайте, прощайте, молитесь за нас.

Я понял, что кричали все те, кто в «селекцию» не попал: старики, дети, женщины. Их увозили, я это уже знал, в «катальные рвы». Так называли место, откуда никто никогда не возвращался.

Глава X

Альбом № 3

Фотографии из гетто. Польша. (Фото Вилли Георга и Хенрика Росса)

Фотографии Вилли Георга

Участок улицы в Варшавском гетто.

Уличные торговцы на улице Варшавского гетто.

Уличное движение в Варшавском гетто.

Старики, просящие подаяние на улицах еврейского гетто.

Овощной торговый прилавок на улице Варшавского гетто.

Истощенный человек, сидящий на улице Варшавского гетто.

Истощенный ребенок на улице Варшавского гетто.

Житель Варшавского гетто, лежащий на тротуаре.

Жители Варшавского гетто у двери одного из домов.

Еврейская семья, жители Варшавского гетто, у самовара.

Двое детей, просящие подаяние на улице Варшавского гетто.

Две женщины, торгующие на улице Варшавского гетто.

Группа женщин с корзинами на улице Варшавского гетто.

Пожилой еврей на улице Варшавского гетто.

Фотографии Хенрика Росса

Границы гетто, выходить за которые евреям было запрещено.

Свадьба в гетто.

Пока еще оставшиеся в гетто делят то, что оставили депортированные.

Рабочие хлебают баланду из мисок.

Мужчины тянут телегу с хлебом для раздачи в гетто.

Мужчина шагает через руины синагоги, уничтоженной нацистами в 1939 году.

Медсестра кормит девочку в детском доме гетто.

Группа депортируемых женщин. Депортация из гетто означала вывоз в лагеря смерти.

Депортация.

Ребенок ищет еду.

Если надо было пересечь улицу, двигались по специальным мостам.

Массовая депортация в 1944 году

Больной мужчина на земле.

Выступление любительского театра на одной из фабрик гетто.

Дети, депортируемые в один из лагерей смерти Хелмно в 70 км от Лодзи.

После депортации

Прибытие в конечную точку: новоприбывшие заключенные должны выстроиться на платформе Освенцима – слева женщины и дети, справа – мужчины.

Дата и автор этой фотографии неизвестны.

На платформе: после построения на платформе заключенные двигаются в сторону крематория в концлагере Освенцим. Дата снимка неизвестна.

Глава XI

Работа для Рейха на одном разрушенном радиозаводе

Начался 1942 год. Работа шла, мы осваивались. Знакомились. В соседней секции, трудился человек, что шел со мной рядом на соборную площадь. Звали его не знаю уж как по-настоящему, а здесь он назвался – Шисел. И специальности его не знаю. Он мне, хоть я и пытался выяснить, ничего не сказал. Так, уклончиво, мол, металлист я.

Почему меня его специальность заинтересовала, спросите вы. Отвечу. Потому что не было ни одного прибора, устройства, оборудования и прочая, от часов до радиоприемников, в том числе аэронавигационных, которые он не смог бы вернуть к жизни. Приезжали важные господа в штатском. Из Германии. Привозили что-то в сумках. Шисел говорил коротко – монтаг[16].

Однажды я подслушал их разговор при выходе.

– Вот, герр Липке, этот еврей сделал ремонт за три дня. И работает навигатор, как швейцарские часы. А наши баварские свиньи – да, мол, мы сделаем. Через месяц, здесь очень сложная схема. А этот еврей – в понедельник! И точка. Вот тут хоть стой, хоть пой.

– Ну, мне кажется, мы, инженеры, забираемся в расовую теорию, что под силу только нашему фюреру, а?

Все чему-то захохотали и пошли к блестящим мерседесам.

А Шисел зашел ко мне в сектор и молча положил большой шмат копченого сала и три луковицы.

Да, да, не удивляйтесь, мы едим сало. В гетто едят все, если хочешь прожить еще немного. Много – все равно не дадут. Вот вам и нация Гёте.

И я снова углубился в работу в своем секторе. Сектор назывался «сектор тары» и был занят в основном изготовлением снарядных и оружейных ящиков.

Я и еще два мальчишки, пока не попавшие «под раздачу», то есть, под раздачу смерти, что так щедро раздавала самая культурная нация в Европе, мастерили из поставляемых нам досок ящики. По исходным чертежам. Ящики каждую неделю забирали два немца. Иногда неожиданно для меня они выдавали две-три сигареты, сопровождая подарок короткой фразой:

– Ящики – очень хорошие. В общем, арбайтен гут.

И между собой соглашались, что эти бы ящики да к ним на ферму. Вот бы уже засыпали и зерна, и брюквы, и картошки. Да мало ли что засыпается под хорошую, солнечную осень в закрома.

На самом деле ящики отполированы и никакие занозы воинам вермахта не были страшны. Только побеждай. Вот с этим где-то немного тормозится. Под Москвой, например.

А в свободное время, которое было только ночью, я строил сундучок. Сундучок-матрешку. Просто туда, в сундучок, я поместил еще девять мал-мала изделий. Даже мне эта затея понравилась.

Из пустяшной затеи жизнь может вообще круто измениться. Как это и произошло.

Однажды в наш сектор пришел самый главный, что проводит селекции. Уж главнее некуда. Не даст рабочего места – значит даст выезд на грузовиках. Куда – всем известно.

Постоял, закурил, шевельнул чуть ладонью. Это значит, чтобы вышли все лишние. Сел на стул и стал внимательно, можно сказать, пристально меня рассматривать. А что рассматривать. Стоит перед ним здоровый, молодой, еще не очень изможденный парень с тяжелыми от работы руками. Как это принято, картуз я держал в руке. И смотрел в пол. А куда еще. Не в глаза же судьбе, которая решается ежеминутно в нашем цехе, на Соборной площади, в скотоперегонных переулках. В общем, на всей территории гетто.

– Где же все-таки я тебя видел, – задумчиво произнес офицер. Извините, ей Богу, столько произошло событий, что убей, не могу вспомнить звания. Не то полковник. Не то еще почище. Только помню – перед ним все гетто, включая юденрат, еврейскую полицию, армейские охранные части, может даже и гестапо – все тянулись. Одни при этом «ели начальство глазами», другие смотрели только в пол. Не иначе.

– Так где же я тебя видел, – опять задумчиво протянул офицер. – Ты, вообще, кроме этих ящиков способен на что-либо? Скоро мы закончим на востоке, и они даже для гробов не понадобятся. Так что ты можешь, а?

– Господин офицер, я могу изготовлять практически любые чемоданы, сумки. Сундуки, ранцы для армии. Вот, например, я сделал сундучок с сюрпризом, – с этими словами я поставил перед офицером – судьбой небольшой сундучок-матрешку. То есть, девять в одном.

Офицер открыл изделие, скептически скривив рот. Затем, по мере извлечения на свет Божий все новых и новых сундучков, лицо его принимало довольный вид. На самом деле ему сундучки понравились. Вернее, сама идея – девять в одном.

– Ну, в этом что-то есть. Так ведь можно и чемоданы, и сумки, да мало ли. А чемоданы с секретом можешь?

– Безусловно, герр офицер. Вот посмотрите.

С этими словами я достал свой многострадальный, уже ободранный донельзя чемодан и продемонстрировал секретное отделение. А под ним – второе, о котором поди, догадайся. Конечно, второе я не показал.

– Вот, вспомнил! – закричал офицер. – Ты – Фишман, а? Йозеф!

– Так точно, герр офицер. Только я – его сын. Фима.

– Ну вот, теперь все вспомнил. Похож, похож на отца. Но до него тебе еще расти и расти. Так, слушай меня внимательно. Твой отец приезжал в Берлин, вел переговоры со мной. С моей фирмой «Отто Дринкер с супругой». Это он мне морочил мозги секретами, да замками, да еще черт-те чем. Вспомнил! Вспомнил! – И он облегченно рассмеялся. – Вот же было время. Евреи ко мне на переговоры в Берлин ездили. Теперь дальше. Фирма моя сейчас, в условиях войны, развивается слабо. Да и контингент здорово подводит. Молодые уходят на фронт. Старики – на пенсию. Евреи все давно уволены. Мыслят все шаблонно. Уж вот такие сундучки никто изготовлять и не додумался.

Я даю тебе рабочей силы, сколько потребуется. Из твоих же евреев. Открываешь фабрику. Уверен, ты справишься. Ха, Фишман-сын на меня будет работать.

Но! Бухгалтер будет мой, приемщик товара – мой. Материалы, питание я обеспечу и ни один рабочий в «катальные рвы» не поедет. Я обещаю.

Но работать не за страх. За совесть и, – тут он понизил голос до шепота – за спасение хоть небольшой части твоего народа. Думаешь, мне селекция по душе?

С этими словами он достал фляжку и велел протереть стаканы. Это был спирт с медом.

– Да, да, не пучь глаза. Здесь же, в гетто этот напиток делают. Итак, я через неделю уезжаю. Под Харьков, во как! Программу работ и все остальное тебе доставит мой адъютант. На разворот фабрики 15 дней. У моего заместителя проси, нет, требуй необходимого. Лозунг у тебя должен быть теперь один – все для победы рейха!

Тут он опять перешел на шепот.

– А на самом деле – для победы фабрики «Отто Дринкер с супругой». Смотри, я буду приезжать. Производственные помещения затребуй в любом количестве – все для победы Рейха!

С этими словами он ушел. Я видел, весьма пьян и доволен.

Начиналась новая жизнь, дающая не только шанс, но и перспективу. Какую?

* * *

А у меня в голове одна мысль – бежать. И постепенно все стало проясняться. Вернее, наоборот. Все стало сгущаться.

Потому что теперь я не один, на мне висит более 100 душ евреев, которые день и ночь строят, строят эту «тару». Она дает им день жизни. Еще один день. И, может, еще.

На селекционном плаце стали редкими прощальные крики. Были, конечно, были, как без уничтожения. Но – реже.

Мне становилось страшно, потому что все рабочие смотрели на меня, как на Бога.

Ну как здесь побежишь. Тем более, фабрика набирала обороты. Появились отделы по изготовлению чемоданов, сектора снарядных ящиков, баулов, ранцев, мелких и крупных сундуков.

Стал требоваться металл. Достали станок для тиснения. И вылетали чемоданы со свастикой, с «мессерами» и танками, крейсерами и просто, иногда, с мужественными лицами вермахтовцев. Все шло на ура. Германия стонала от зависти: все хотели чемодан со свастикой или сумку с Максом Шмелингом[17] и баул с портретом Марики Рёкк[18].

Но раз производство успешное, то нужна и защита. И контроль, как говаривал известный Ленин, чтоб не встретиться с ним ТАМ.

Так вот, защита. Она появилась неожиданно в виде спокойного офицера гестапо. Мы встали.

– Да сидите и работайте. Отто сказал мне, что тебе, Фишман, понадобится помощь. Она у тебя всегда будет в моем лице. Вот записка от Отто. В ней четко и коротко было написано: офицеру гестапо, Курту, ежемесячно – 300 марок.

А понадобилось это гестапо почти сразу, ибо на хорошо идущее дело слетаются поганые людишки, как мухи на говно.

То спекулянты, то юденрат, то полиция польская, то – литовская, или украинская. Все с одним вопросом. Или даже не вопросом, а требованием – дай! Дай и все.

Но немцы, как мы знаем, люди деловые. Договоренности выполняют безусловно, и в одночасье исчезли с моего горизонта проходимцы всех мастей. Вот, защита заработала.

Но появился контроль. В виде подтянутой, стройной, совершенной блондинки типа Брунгильды. Хотя зовут ее Грета. Иначе – Гретхен в чине, вроде ефрейтора, и, естественно, в форме. Даже револьвер, «Вальтер», всегда был на боку.

Она приезжала раз в неделю, уж откуда – не знаю. Дама была, сразу видно, въедливая, опытная и четкая.

Проверяла, не гоню ли левый товар. Оказалось – не гоню. Проверила кассу. Оказалось – до пфеннига все сходится.

Проверила расход материалов. И даже самый дефицит – бронза для ручек и ключиков разных – все оказалось в порядке.

Сидела в моей каморке хмурая, с жестким взглядом и говорила в открытую:

– Нет, не верю, чтобы все было в порядке. Особенно у вас, евреев. Или ты мне рассказываешь, как воруешь, или я отправляю тебя в Освенцим. Там как раз евреев не хватает. Ну, что молчишь? Наливай.

Последняя фраза как-то совершенно не вязалась со всей предыдущей угрозой. Поэтому налить – милое дело. У меня теперь всегда был шнапс. И не плохой. Не армейский суррогат.

– И себе, – она хмуро подвинула ко мне мою, довольно таки грязную кружку.

Выпили молча. Грета продолжала меня разглядывать. Вернее, так осматривает питон кролика перед завтраком. Или обедом. И мне казалось, сейчас эта ефрейтор скажет голосом Отто Дринкера:

– Где я тебя мог видеть?

Но вместо этого она приказала мне запереть дверь, налить еще и отстегнула ремень с вальтером.

– Ну, все, мне конец, – мелькнуло.

Неожиданно же ефрейтор вермахта стала раздеваться и только спросила по-прежнему грубо:

– Что стоишь, как истукан. Не знаешь, что делать?

– Фрау ефрейтор, не знаю, только не убивайте.

Но дальше ефрейтор погасила свет, ибо уже была совершенно голая. И произошло то, что должно было произойти. Нет, неправильно. Ну никак не должно было произойти того, что произошло. Кто эта Брунгильда(!) и кто я, стоящее в полной темноте лицо еврейской национальности. За «это самое действие» повесят просто. На плацу. Даже без следствия.

Но темнота давила и деваться, как говорят, бедному еврею, было некуда.

Потом уже, вспоминая все ЭТО, я слышал шепот:

– Сейчас закричу. Еще! Ой, я закричу, зажми мне рот.

Вот как сложились обстоятельства. Которые продолжались и продолжались. Я приобрел за огромные деньги две бутылки коньяка. И спирта с медом.

По-прежнему Грета была хмурая и все дотошно проверяла.

– Ну, не может же быть, чтобы евреи не обманули, – восклицала она с досадой. А однажды, проходя мимо, обронила, глядя в никуда:

– Никогда не думала, что евреи такие нежные.

Но все хорошее, конечно, кончается. Особенно в гетто. Особенно к 1943 году, когда стало понятно, куда кто идет. В том смысле, что Советы таки идут на запад, а вот герман, то есть, вермахт, теперь не на восток, а тоже идет на запад. Медленно, лангзам, лангзам[19], но отступает. Пятится. Задом. И при этом совершает много гнусностей, подлостей и гадостей.

Одна из которых – ликвидация гетто. Везде. В Минске, в Варшаве, в Лодзи, в других местах.

Многострадальному народу не было выхода. Вернее – только один. Бороться. Биться. Хоть и без оружия. Зубами. Ногтями. Как угодно и где угодно. Но сражаться.

Уничтожалось и наше гетто. Вместе с фабрикой Отто Дринкера. Первым исчез Курт из гестапо. Получил свои 300 рейхсмарок, взял сувенирный саквояж со свастикой и орлом и сказал:

– Гетто через два дня – капут. Фабрика – тоже. Я уехал искать внутренних врагов рейха на Западе. Оставляю приказ и проездной аусвайс на два грузовика. Чтобы вывезти оборудование фабрики. – На слове «оборудование» он очень внимательно на меня посмотрел. – Так что ты постарайся управиться. Лучше ночью, – приподнял руку и был таков.[20]

И ефрейтор Грета исчезла. Я получил от нее записку. Храню ее до сих пор. То есть, до 1985 года, когда начал писать этот сумбур. Вот она:

«Еврею Фишману. Я проверила все документы фабрики Отто Дринкера и прихожу к выводу, что обман есть. Вероятно, он глубинный, поэтому все ваши еврейские хитросплетения я смогу выявить только по окончании войны и полной победы моего рейха. Сейчас меня в связи с небольшой болезнью переводят в Потсдам, недалеко от моей большой и любимой семьи. Постарайся сохранить хоть в каком-либо порядке имущество фирмы. Хайль!»

Слово «имущество» было подчёркнуто два раза.

Не очень я стал анализировать эту записку. Ну, перевели ефрейтора, так это в армиях – раз плюнуть. А еще когда военные действия. Небольшая болезнь – вещь обычная. Например, у наших еврейских женщин всегда что-нибудь да болит. Да и другим голова забита. У меня на все про все – две ночи. Нужно же многое. Хотя иногда, когда выпадала ночь спокойная, ко мне в снах вроде бы Грета, ефрейтор немецкий, приходила.

Глава XII

«Ахтунг! Ахтунг! Партизанен!»

(Продолжение рассказа Фимы Фишмана)

К 1943 году все мы в гетто чувствовали – приходит конец. Немцы отправляли куда-то эшелоны из гетто. Чтобы народ не волновался, говорили – в трудовые лагеря. Оно, может, и так, но вот ни открыток, ни писем, ни записок никогда никто от отправленных людей не получал. Такие вот трудовые лагеря. Якобы!

Конечно, сложа руки в гетто не сидели. Я вот решил убежать, что одному из гетто было не очень сложно. Лазы делали, подкопы. Можно и так удрать. Да и в гетто была своя жизнь. Нужно «дать» кому надо, и если один, то и бежишь.

Другое дело, что поймают. Но это уже второй вопрос.

Одно могу сказать – бежали. Если бежала группа, то это плохо. Ибо сразу начиналась охота, любимое, как я понял, немецкое занятие.

На преследование выдвигались немцы-полицаи. И польская полиция, мы их называли «остлегион»[21]. К ним радостно присоединялись полицаи из Литвы, Латвии, Эстонии. Украинцы.

Но этого мало. Скажем, группа евреев достигла желанного убежища – леса. Не тут-то было. В лесу их «ждали» партизаны, которые просто убивали беглецов или выдавали их полицаям.

Но и это не все. Помимо партизан, жили в лесных деревнях и крестьяне. Места они знали хорошо, и выдавали беглецов с удовольствием. И ежели даже получали за приют и молчание деньги – все равно выдавали. Ведь деньги или колечки уже получены, так чего миндальничать то. С жидами! Правда, слова «миндальничать» крестьяне не знали. Да и не к чему им были эти слова.

Все это я знал, но не сидеть же здесь, в гетто. Особенно, когда очевидно, куда гетто скатывается.

Я наладил связь с ребятами, которые все-таки сумели обосноваться в лесах. В Люблянском воеводстве лесных массивов – пруд пруди, а населения мало. Там обосновались семейные лагеря – старики, женщины, дети. Я ребятам говорил – неправильно держать скученно беспомощное население, нужно рассеять их небольшими группами. Но не слушались. Да и кто я – сижу на фабрике, деньги для немцев делаю (что было истинной правдой). А ребята худо-бедно, но лагеря охраняют. Местным деревням платят. Пока жить можно. Скорее даже не жить, а выживать. Но можно.

Поэтому, когда на меня свалились люди фабрики, я принял решение – бежать только в леса Люблянского воеводства. Там и леса хорошие, и крестьянское население незначительное. Болот много. Это плохо, но в случаях облав – удобно. Много моховых кочек, а под ними можно и отлежаться. Это все я понял уже позже, когда хлебнул беды полный короб.

А пока ночь. Слава Богу, дождь идет сильный. Видно, Господь решил, наконец, помочь своему народу. Третий час ночи, все спят. Даже часовые у выездных ворот.

Машины набиты под завязку. Крепкие рабочие, и вообще мужчины, легли на дно кузова. На них сели женщины, старухи, дети. Полная тишина и молчание. Даже грудные дети не плачут. Только смотрят огромными, во все личико, глазами.

Ворота гетто мы прошли быстро. Поляк и немец даже мой аусвайс не стали смотреть. Еще бы, каждый получил по два золотых «Николая». Это – двадцать золотых рублей. А на черном рынке гетто ценность «Николаев» немереная.

Водители получили тоже по два «Николая». Поэтому машины, кстати, «Рено», мчались очень быстро.

Только бы в лес въехать, только бы ночью – молился я, вглядываясь в черную пелену дождя. Нас ведь в лесу ждали. Люди из отряда Мойше Лихтенберга.

И слава Богу, к утру появились леса Люблинского воеводства.

Завидев машины, мигнул огонек. Три раза. Это наши ребята. Мы махом залетели в лес, проехали по дороге, сколько возможно и разгружать, разгружать, разгружать.

Появились девушки, начали помогать пожилым, женщинам, детям.

Мне доложили, один скончался по дороге. Видно, продолжали принимать меня за руководителя.

На лошади верхом появился Мойше Лихтенберг. Отдал необходимые указания: машины пошли назад, а мы посадили пожилых, женщин и детей на телеги и вперед. В чащу, в глушь, в болота. В общем, в семейный лагерь.

Меня Мойше привел в свою палатку, где уже кипел самовар и попросил рассказать о себе.

– Желательно с подробностями со дня вторжения, – так назвал он 1 сентября 1939 года, когда мир в Польше в одночасье рухнул.

Я рассказал все, кроме двух вещей. Но об этом немного позднее. Рассказал о гетто, о селекции, о фабрике Отто Дринкера, о Курте из гестапо. Конечно, об изделиях, финансировании Курта, его помощи в «эвакуации» фабрики.

Мойше слушал, кивал. Я же вспоминал Лихтенберга Мойшу довоенных времен. Веселого, крепкого парня, не дурака выпить и большого «специалиста» по дамскому полу. Для чего он часто ездил в Варшаву и, приезжая, проводил подробный инструктаж нам, молодым, по линии публичных домов. И излагал иную информацию такой направленности, что приводило наши неокрепшие тела в трепет. Особенно, когда чертил, как пройти к тому или иному «интересному дому».

Теперь же передо мной сидел худощавый, видно очень уставший мужчина. С грустными глазами. Руки держали автомат, конечно, немецкий «шмайсер», и он ни разу автомат с колен не убрал.

– Ты что, Мойше, так и спишь с автоматом? – попытался я натянутость беседы перевести в более легкую тональность.

Мойше шутку не понял совершенно и даже не ответил мне. Он просто покачал головой и, вздохнув, произнес:

– Ну и врать же горазды люди. Такого я о тебе наслушался, сидя здесь, что в пору было ехать в ваше гетто, да и вешать тебя под барабанный бой.

Говоря все это, он даже не улыбнулся.

– Давай вот что сделаем. Пока располагайтесь в лагере, я введу тебя в курс местной нашей жизни. Не буду скрывать, проверим твой рассказ. Если все правда, то вперед, на борьбу с гадом. Если подтвердится информация о твоем участии в селекциях и других действиях в помощь немцам – пеняй на себя. – Он помолчал и сказал тихо: – Я лично склонен тебе верить. Все-таки привез почти 70 человек. Если ты не уверен в себе, своей совести, то бери чемодан и уходи из лагеря. Пока еще не развиднелось. Но предупреждаю по-дружески – ни к крестьянам местным, ни к польским партизанам просто лучше не подходи. Они убивают, даже не обсуждая твою жизнь. Жид – это значит смерть. Если останешься, я подробнее тебе всю ситуацию нарисую. А сейчас, извини, сосну хотя бы час – другой. Хм, думал ли ты, что мы утром уже давно не молимся. Все, спать.

И я, даже не спрашивая разрешения, сразу уснул. На нарах, где матрасом была хвоя.

Утром я знакомился с лагерем. Все вроде хорошо. Для обороны. Очевидно, был военный у Мойши, грамотно сделаны и сектора обстрела, и землянки в три наката. Но меня тревожило другое. Лагерь, конечно, не продержится и несколько дней. Да и куда деваться пожилым, больным. А если раненые. С боеприпасами, вероятно, тоже проблема. В общем, вечером встретился с Мойшей. Хотел, во-первых, послушать решение его и товарищей обо мне. А во-вторых, если решение будет в мою пользу, рассказать защитникам всю опасность такого большого лагеря гражданских лиц.

Мойша на этот раз был оживленнее.

– Ну, Фишман, мы все обсудили. Заслушали аж двадцать пять человек. Наш вердикт – ты молодец. Фабрику сделал и жил по совести. Поэтому с этой минуты ты член нашего отряда «с правом ношения оружия». – И он заразительно засмеялся.

– Вот, держи, – и передал мне «Шмайссер» с рожком, полным патронов. – Немецкую ефрейторшу, что все проверяла, отозвали. У нее родители большие шишки в Берлине.

На минуту Мойша стал похож на прежнего, только-только вернувшегося из загула в Варшаве. Но – только на секунду.

– Далее, паны хорошие. Я понимаю, что лагерь наш разросся и очень уязвим. Нас же, бойцов, очень мало. Поэтому я завтра утром с двумя бойцами уеду на встречу с русским офицером, Колькой. Обещает оружие, да и людей. Тогда будем принимать решение о расквартировании лагеря.

А сейчас я хочу попить чаю с Фишманом и посвятить его в наши лесные и партизанские дела. Все может случиться. Сегодня – я начальник. Завтра – может он, либо кто другой.

Эх, как в воду глядел. Но пока чай с ватрушками был очень кстати, а ситуация, которую нарисовал мне Мойша, просто повергла меня в шок.

Ей Богу, в гетто мне никогда не было так страшно, как после беседы с Лихтенбергом. На секунду мне показалось, что все было зря. Но – на секунду.

– Вот смотри, Фима. В Польше только в 1943 году стали появляться партизанские отряды. На нашу беду. Как? Да вот так. Сильна в лесах армия Крайова[22]. Организована, военных много. Но с немцами почти не воюет, ждет, когда Советы придут. Вот тогда она, как муха на воле, и заявит – и мы пахали. Но главное, Фима, эта Армия Крайова беспощадно бьет нас, евреев. Везде, даже иногда с германом сговариваются. Докатились! Бьют нас везде, где возможно и где невозможно. Смотри, не попадись к ним, «братьям по оружию». Убьют моментально.

Еще в лесах бродят батальоны Хлопске[23]. Им хорошо, лес – их родное место. Бродят, крестьян обирают. Но главное, ищут нас, евреев. Убивают сразу, даже в разговоры не вступают. Все золото ищут.

Даже не знаю, что опаснее. Еще крутятся Первые Народные Силы Збруйне[24]. Те же фашисты – охота реально на евреев. И выгодно, и безопасно.

Что я еще тебе не сказал? Да, польские отряды рабочей партии. Эти хоть воюют с немцем и нас не трогают. Более того, даже призывают объединяться.

Вот теперь смотри. В лесу за нами охотятся: немцы, польские полицаи, литваки, украинские полицаи. Затем, с другой стороны, АК, БХ, правые силы, наконец, просто местные крестьяне.

А нас всего-то ничего. Если бы они не были трусливы, задавили бы нас всех зараз. Но боятся, знают, как собака огрызается, коли в угол загонишь.

Вот нас все эти твари в угол и загоняют. Но – бояться.

Например, крестьяне наших нашли и побили. Стариков, детей, женщин. А через день-два горят их села-хутора. Никого живых не выпускаем.

Что, скажешь жестоко? А не трави и не уничтожай нас. Мы – люди. И люди с совестью, которой у них нет и никогда не было. Вот и получается. Нас окружают. Нас бьют. Но и бояться.

Ладно, спи опять у меня. Я завтра с русским офицером, Колькой, встречаюсь. Обещал мне оружие продать. Хоть и не верю никому, но рисковать нужно.

Давай спать.

Глава XIII

Альбом № 4

Еврейские партизаны. Отряд Мойше Лихтенберга

Глава XIV

Разгром

Мойше Лихтенберг уехал на встречу с офицером Колькой, советским военнопленным, рано утром. С ним поехали двое бойцов. Было это осенью 1943 года. Но еще тепло. Правда, утром да вечером холода приходили. Туман.

Вот из этого тумана и появился оборванный боец, что уехал несколько дней назад с Мойшей. Он весь дрожал и рассказал как было дело.

– Так было, что мы ничего и не поняли. Нас встретил на поляне офицер Колька с людьми. Даже не подошли. Колька спросил – деньги с собой? Мой командир, – тут парень заплакал, дали ему глоток спирта, – мой командир говорит – покажи оружие.

– Сейчас покажу, – говорит Колька, – и как даст очередь. Мойшу и рядом с ним Шаю – наповал, а я дал очередь, но мимо, и ускакал. Стреляли, вроде даже пытались догнать. Вот, деньги там остались и оружия нет, и командира нет. – И он снова заплакал.

Ночью выбрали нового командира – меня. Я сразу поставил перед отрядом две задачи: передислокация и рассортировка семейного лагеря. И вторая – поиск и уничтожение группы «офицера Кольки».

Были и возражения. Мол, наша задача – охрана семейного лагеря. Спасение еврейского населения. А мы будем бегать по лесам в поисках этого мамзера[25], и даже если его найдем, но оставим без прикрытия лагерь. Здесь я и произнес свою тронную речь:

– Все это так, но мы все время несем потери. То от аковцев[26], то от националистов, то просто от крестьян местных. Нас убивают даже хуже, чем бешеных собак. Перед смертью над нами издеваются и хорошо, если мы примем смерть от пули. А не от мучительного издевательства. Что, так и будем молчать, терпеть, втридорога покупать у крестьян продукты? Тут же гибнуть, а они эту еду продадут нам еще раз.

Нет, я считаю – хватит. За каждую подлость они должны платить полной мерой. И главное – чтобы знали, за что они получают кару. Кару возмездия.

Поэтому было решено рассредоточить народ, а уж затем искать «офицера Кольку». К сожалению, он нас опередил. Но все по порядку.

Маленькие группы с сопровождающими мы отправили в глухие леса. Шли женщины, старики, девушки. Несли детей. Я вновь увидел всю вековую нищету наших местечек.

Одежды не было. Все шли, в чем успели бежать из гетто. У многих и обуви нормальной уже не было. Меня опять поразили маленькие детишки. Они не плакали. А уж капризов и в помине не было. Только огромные глаза смотрели на этот страшный для них мир.

Осень. Осень. Все вокруг покрыто золотом опавших листьев. На солнце – последняя паутина, хотя мухи и прочая мелкота уже отправились на зимовку под листья, корни и кору.

Красные гроздья калины и рябины я просил собрать. Благо ее было много в совершенно диких, нехоженых лесах Люблинского воеводства.

Наконец, рассредоточили народ. С каждой группой осталось по два бойца. Для охраны, но главное – для помощи и обустройства немощной группы стариков, женщин и детей. Особенно, когда наступали холода.

Теперь, до поисков «офицера Кольки», нужно было решить продовольственную «программу». Иначе говоря, есть нужно всем и каждый день и по несколько раз.

Тут точно без крестьян не обойтись. Собрали цепочки, кольца, да денег малость и пошли мы в дальнюю, специально в дальнюю деревню.

Встретили меня радушно, был я вроде один, а всех ребят рассредоточил у домов.

Крестьянин – народ ушлый и прежде подумает, как, когда ему этим жидам устроить каюк.

А пока предложили самогон да бульбы горячей. Но ни пить, ни есть я не стал. Мол, времени нет, давайте с продуктами решим.

Так решили. Овощи, особо картошку, да буряки, да лук, сало, муку и прочее, что для жизни более сотни человек необходимо, крестьяне на телегах доставят в оговоренное место. Разгружают, получают деньги и немного «золота» и уезжают. Далее – наша забота.

Ежели приведут с собой хвост в виде любой группы, будь то герман, чи аковцы, чи полицаи, либо кто другой – мы этого не простим.

Разъяснил старосте, что времена прощения прошли. Село сожжём – обязательно.

Если по нашим следам кто пойдет, то ясно, это селяне наводку дали и тоже село спалим, а жителей уничтожим.

Войт[27] хмыкал, головой крутил, но согласие дал. Особенно когда я на стол положил золотые кольца, цепочки, серьги и просто золотые десятки. Да кто же устоит то? Фактически, продуктов оказалось почти на зиму.

Договорились и о связи. А затем меня осенило, позвал двух бойцов. И мягко так войту говорю:

– Чтобы, пан войт, у нас совсем сладилось, мы возьмем твою хозяйку да дочь, да малого до себя. Пройдет сделка без последствий – Богом клянусь – вся семья будет возвращена. И ни один волос не упадет. И обиды женщинам ни в коем случае не будет. Коли пойдет что не так – никого больше не увидишь.

Войт, было, взорвался, но стерпел. Только на меня с этой минуты не смотрел. Я понял – нажил себе врага. Но мы уже становились другие. В том смысле, что в лесу жить – нужно уметь по-волчьи выть. А ежели не выть – то уж кусаться точно нужно.

Договорились о сроках поставки и поспешили в лагерь.

Вовремя. Лагеря уже и не было, но охрана еще оставалась. И подходы были заминированы.

Эх, наша, да и любая беспечность. Чуть смерть к себе не подпустили. Уснули сразу и проснулись от взрыва. Рванула немецкая мина-лягушка. Она незаметна, маленькая, подпрыгивает на уровень живота и шпигует окружающих осколками. На такую мину и напоролся кто-то из незваных гостей.

Заняли мы окопчики и стали гадать, кто же подорвался. К утру раздался крик:

– Эй, вы, выйдите на переговоры. Мы русские военнопленные. Может у вас лекарь есть, наш один на вашей растяжке подорвался. А у нас и предложение есть – можем оружие продать. Шмайссера новые, патроны, гранаты.

Мы уже поняли, кто это – люди «офицера Кольки» вместе с ним, вероятно.

Я отвечать запретил. Мы просто молчали. До тех пор, пока не появились в кустах тени. Шли они осторожно и больше смотрели под ноги, чем вперед. И зря. Ибо впереди была смерть. Мы ударили разом из всех видов жалкого оружия. Из карабинов, шмайссеров, даже из двустволок охотничьих.

Затем наступила тишина. Только шорох показывал, что живой кто-то остался и уходил. Уходил.

Утром осмотрели поде «битвы». Три трупа, один раненый в живот у дерева. На раненого мы все набросились.

– Спасите, братцы. В живот здорово ударило. Спасите, у вас ведь всегда врач есть. Нам «офицер Колька» говорил, что вы ребята добрые, хоть и евреи. Спасите, спасите, – хрипло повторял раненый.

– Спасем обязательно. Ты, парень, не мандражируй. У нас доктор и покойника оживит. Профессор. – И мигнул. Уже Мейлах натягивает простынь с разрезом – вместо халата, и важно так подходит к нам.

– Но ты сначала расскажи, где вы квартируете. И какой из себя офицер Колька. И позывные, если есть. Сколько вас всего. Вот и наш профессор подошел. Давай, исповедуйся, пока тебе профессор микстуру приготовит.

Парень оживился. И оказалось, знал многое. Все рассказывал, успевай пиши. У нас по этому письменному делу Зямка-боец. Он и записывал все. Мы парню дали хлебнуть спирта с медом. Он то начинает засыпать, то снова сыплет информацией.

– Ой, только выручите. Только профессор пусть еще микстуры даст. А чё он живот не перевязывает. Вот, значит, нас всего ничего – 35 человек. Да теперь меньше, я – раненый, да троих вы положили. Что же вы так грубо, я не пойму. Мы ж даже подойти не успели, уже на мины попали.

– Кто вас вел?

– Да наш командир, он велит всем называть его «офицер Колька».

– А что он говорил, зачем вел отряд именно к нам.

– Ой, все скажу, пусть доктор даст еще микстуру, совсем плохо, живот жжет.

Значит, наш командир говорит: идем ночью в еврейский лагерь. Там одни старики да бабы, а охрана – два-три человека. Их побьем, а у стариков золота много, это у жидов у всех так – всегда золото рядом, где они. Так что не боись, на всю жизнь, еще нашим детям останется.

– Скажи-ка, боец, а вы кто? Партизаны или разведка Советов, или просто бандиты?

– He-а, пан командир, мы бывшие военнопленные, уж давно партизаны. – Здесь он тяжело начал дышать и прошептал: – А вообще-то, конечно, бандиты.

– Можешь показать, где вы обитаете?

– Показать не могу, а только знаю, что это в районе Налибокской пущи. Мы живем в избах села Мелаховичи. Оттудова на лошадях и идем в леса, когда разведка нам про расположение ваше доложит. Ох, плохо мне. Может священника уже надо, а?

– У нас только раввин. Он сейчас тебе молитву отходную и прочтет.

Я попросил всех уйти.

Стрелять его я не стал. Сидел, курил, читал про себя, что нас в хедере учили. Он вскоре и умер. А ребята догадались, уже могилу вырыли. И захоронили.

Но мне почему-то стало очень грустно. А информация была бесценна.

Кстати, получив продукты и рассчитавшись, я вернул семью войта. Даже дал девочке цепочку тоненькую.

А в следующую ночь мы обсудили информацию этого «партизана-бандита» и решили – надо идти. С «офицером Колькой» необходимо обязательно разобраться. Они лагерь в покое не оставят. Да и показать надо, что еврейские боевые отряды, то есть, партизаны, есть. Действуют. И главное – мстят.

Конечно, хорошо известно, если два еврея, то это значит – мнения по крайней мере – три.

Мейлах и Беня жарко доказывали, что оставлять без охраны лагеря с людьми, хоть и рассредоточенные, нельзя ни в коем случае. Любой бродячий отряд или местные, коли найдут, убьют, не моргнув глазом. Уж сколько таких примеров. Что до «офицера Кольки», то он от нас не уйдет. Прибавится людей и найдем мы этого «офицера».

Другие же, Лев, Залман и Тувий, были совершенно противоположного мнения. Надо показать всем, что евреи не спят в лесах, как испуганные зайцы. И не только готовы огрызаться, но и вести полноценные боевые действия. Тем более, с таким негодяем, как этот «офицер». Вот и решили – пойдем малым отрядом, основную часть оставим охранять лагеря.

И что вы думаете, добрались-таки до их мерзкого отряда. Но все-таки это были хоть и военнопленные, но военные. А мы теоретически знали многое, но когда пули срезают ветки и слышится мат-перемат, можно и растеряться. А на секунду растерялся – вот и нет тебя.

В общем, наших погибло трое. Мы их забрали с собой. Из села неслись вопросы – кто напал? Если аковцы, то мы, мол, с вами. Если «хлопске», то что нам с вами делить-то! А про наш отряд они и подумать не могли.

За время, что мы отсутствовали, в наши места наведывались местные крестьяне. Но увидев, что «жиды умеют стрелять», забрав убитого, уехали восвояси. Надолго ли?

Я решил «Кольку» отложить на потом – появилась срочная и важная работа. Прибежал к нам в лагерь пацан, поляк, кстати, рассказал, что почти все гетто в Келецком воеводстве ушло в лес. Они стали лагерем, а дорогу к ним знают местные. Вот они приходят в лагерь, хватают трех-четырех, в основном девушек. Уводят к себе и требуют денег и часов. Если не дают евреи выкупа, заложников убивают. А если девушки, то и продают банде какого-то «офицера Кольки».

Вот как! Снова Колька. Это просто знамение, подумалось мне.

Но знамение – знамением, а срочно нужно было бежать в Келецкие леса, выручать и организовывать семейные лагеря и охрану.

Беда была с оружием, пока мы не вышли на немца, очень уж охочего до денег. И оружие потекло. Но людей было катастрофически мало. Молодежь – погибла в гетто и лагерях смерти, а пожилые да женщины – не очень твердая военная единица. Что до денег, то чемодан мой спасал еврейское население в лесах, спасал.

В Келецких лесах все не заладилось с самого начала. Такое впечатление, что нас ждали. И ждали не с распростертыми объятиями.

Сразу, как только мы вышли к беженцам, из-за кустов открыли огонь. Это не немцы, точно. Плотность огня и разнобой показали – скорее всего это аковцы.

Конечно, мы ответили. Но на очень, как говорится, невыгодных условиях. Пыталсь отбиться гранатами. Все равно было плохо. Последнее, что я помню, вижу в прицеле здоровенного верзилу, ломится сквозь кусты прямо на меня. Я обрадовался. «Щас получишь, тварь этакая», – только и успел подумать, как кто-то хлобыстнул меня сзади. Не то прикладом, не то дубиной. Да так ахнул, что мой чемодан (это уж я потом увидел), отлетел сразу, а я сунулся телом в елку и повис на развилке. Как я потом понял, меня это и спасло. Просто вид у меня был совершенно убитого человека, да голова в крови и волосы содраны. Конечно, и сознания нет.

Только ночью я очнулся. Верно, для того, чтобы понять – я убит и замерзаю. Убит, потому что голова в крови, кожа с волосами лоб и глаза закрыла. Ноги – закоченели, руки – не чувствую. Хоть еще не зима, но видно заморозки уже по лесам и полям бродят.

Я все-таки нашел силы, из развилки елки сполз на землю. А уж иней. В этом инее я начал голову приводить в порядок. Ощупал. Ничего, кость цела. Но, видно, бил молотобоец, чтоб ему учли его деяния на том свете.

Спасла меня шапка, а под ней я повязал платок шерстяной. Все это и самортизировало страшный удар.

Чемодан мой валялся неподалеку. И все вещи мои «драгоценные» выброшены. Что там – кальсоны да свитер. Две гранаты, рожок и сам шмайссер – исчезли. А отвертка и два надфиля в насмешку валялись поодаль.

И еще лежало тело здоровилы, что шел на меня. Видно, все-таки вместе с ударом я успел нажать курок.

Вот что удивительно. Крестьяне хоть своих подбирают и везут прямиком в костел. Эти же, ну чистые банды, как убили – так и не нужен. В утиль его, да и все. Где же эти люди росли, что видели – я так и не понял. Но, да простит меня раввин нашего местечка, я убитого, вероятно – мною, человека обыскал. Нашел ауйсвайс, это нужная вещь. Главное же – теплое полупальто. С дыркой и залитое кровью. В кармане – кусок сала и сухарь.

Сейчас мне, право, все равно. Залез я в чащобы под елку и провалился. Верно, это на пользу – вот так тихо лежать, то проваливаясь в беспамятство, то беседуя с Куртом, то с Дринкером. Я доказываю им, что мы – народ, который добро не забывает, и зло – помнит.

Теплая одежда да прохладная ночь как-то помогли мне. А еще, вероятно, стрессовое состояние. Еще бы, как кувалдой ударили.

Утром я пошел. Не сторожась засад и патрулей. Просто шел и шел. Мне, кстати, пути было дня на три. А вот с такой головой сколько пройдешь, кто знает.

Но хотелось одного – прийти в свой лес, разыскать схорон, где жила семья Лии и лечь к буржуйке. А уж девочки мне и тряпку с раны снимут, и помажут чем-нито, да и горячего дадут пить.

Кстати, о Лии. Эта девочка пришла к нам на фабрику с ребенком. И такая она была трогательная, что я не мог удержаться – стал вроде бы ее опекуном. Мальчик звал ее мамой, но все знали – он был взят Лией во время одной из селекций.

Бог мой, неужели я остался один. Иногда судьба преподносит удивительные уроки.

Шел я, не хоронясь, хоть и лесами. По тропинкам. То ли партизанским, то ли крестьянским, то ли немецким.

Только ввечеру наткнулся на какого-то мужика. Верно, поставили его тропу сторожить. Но мужик испугался и просто отпрыгнул, когда я шагал на него. Еще бы! Лицо все покрыто коркой засохшей крови, полупальто – рваное и тоже в крови. Правда – не моей. Да вечереет. Поневоле перепугаешься. Этакое чудище прет и не боится.

Эту ночь я ночевал в канаве, но сухой. Внизу листья да сучки. А у меня две куртки да лапти. Самое главное – свернуться в клубок. Вот когда я стал понимать собак. Нос под хвост и спит. Только ухо одно дежурное выставит. Чтобы вовремя удрать, ежели человек идет.

А утром я глазам своим не поверил. Я был присыпан снегом и весь лес стал белым. Снег шел и шел. И такая тишина вокруг меня, что я даже забыл на минутку про голову.

Вот так на третий день я пришел в свои люблянские леса. К базовому лагерю подходил осторожно, мы же тропки минировали. Была тишина и пахло чем угодно, но только не жильем.

Я заспешил дальше, к семейным схронам. Путь не близкий, но! Я зацепился. Посмотрел – из-под снега торчат голые руки. Потянул – и вытянулась моя фабричная работница. Совершенно голая, в животе зияла большая рана. Что такое?

Я пригляделся. Со всех сторон из-под снега торчали руки, ноги, колени, головы. Все были совершенно голые. Я пошел к другому убежищу. Та же картина – голые, засыпанные снегом тела с разбитыми головами или рваными ранами на теле.

У моей землянки, где я надеялся увидеть фабричных, геттовских девчонок, Лию с сыном. Их всех и увидел. Лия свернулась в клубок и волосами закрывала сына. Все – голые. Все – убитые.

Когда такое происходит, то реакция разная. Я – не кричал, не плакал, не слал проклятья. Во мне вспыхнула такая свирепость, что даже головная боль прошла.

– Вы будете отмщены. Будете! – Это все, что приходило в мой косноязычный ум.

Я нашел пустую землянку. Оборудовал запасной выход. Затопил буржуйку и провалился в сон. Я знал, что я буду делать. Шел декабрь 1943 года. Начало здорово морозить. Эх, Люблянские леса!

Глава XV

«Зверь из бездны». Месть

Первый выход к деревне, где я у войта покупал продукты, я сделал в январе 1944 года. Помимо всего, что я наметил, мне нужна бы хоть какая-нибудь информация, что в мире происходит. И еще я знал – ничего не смогу сделать (в смысле – убить) с женщинами и детьми.

Вот я и крутился вокруг деревни, как волчица, у которой щенков забрали. Рассматривал каждый дом и скоро уже знал, что, кто и когда делает.

И вот наступил этот час. Час мщения. Весь вечер шел снег, мела поземка, мороз. Где-то в 10-11 часов ночи из избы вышел мужик. Конечно, перед сном выйти – необходимо. Да вот назад – не вернулся. Штык от чемодана сработал быстро и почти бесшумно. Ветер завывал. Я оттащил мужика за забор, раздел его совершенно, и в канаву. Даже снегом присыпал.

Далее все было, как обычно. Кричали что-то домашние. Через часа два пошли двое вокруг дома и по дороге. Но тело обнаружили только через три дня. Я все эти дни сидел в засаде, как зверь какой. Да я в него и превратился. Даже к холоду попривык. Голова не болела. А кожу, сорванную ударом, я срезал. В общем, стал зверем.

Через десяток дней повторил рейд. Зашел с другого конца деревни. Собак не было, их немцы держать не велели. Залез в стайку, где стояла корова с теленком, да в отхожее место. И еще один, молодой парень, был заколот. И раздет, я закопал его в сено, одежду взял с собой и опять два дня наблюдал за деревней.

В деревне бегали бабы. Мужики все, кто с ружьем, кто с вилами, бросились за околицу да к лесу Но на них висели бабы.

После третьего нападения я оставил записку:

«Паны честные крестьяне. Одежду вашу берут души жидов, шо вы побили этим летом. Жить хотите – все бабы с детьми без вещей пусть идут до города.

А мужикам будет смерть. Войту – особая. Дух Божий подписал, никто не скроется».

Народ собрался перед крыльцом дома войта. В основном – бабы. Мужики с ружьями, вилами, топорами стояли по всему селу, охраняли. Да разве охранишь жизнь от диббука[28], который в меня вселился. А тут мне подарок. Видно, пришла необходимость войту ехать куда-то. И выехал он в хороших санках, конь справный да два парня. У парней – ружья, а войт – с автоматом. Перед этим он что-то бабам объяснял. Вероятно, еду, мол, в городок, а полицию, попрошу помощи. Да может, облаву устроим. Я ихний лагерь знаю.

Да и мы знаем. Уж давно с этого горького места я ушел. А схрон сделал совсем недалеко от села.

Как только войт отъехал, я и напал. Прямо на мужиков, что стояли у околицы при въезде в село. Ночь. Мороз. Двое стоят, курят. Раз курят, то от ветра будут закрываться при прикуривании.

Я разделся до кальсон (уж извини, читатель) спокойно так подошел к мужикам. Они как раз кресалом огонь добывали для цигарок. Конечно, какие спички на четвертом году войны. Я одного похлопал по тулупчику и спросил:

– Огоньку не дашь?

Никогда не видел такого животного ужаса, что отразился на бородатых лицах мужиков. Но было поздно. Я их раздел да под мостик уволок. И следы оставил, чтобы долго не искали.

А утром приехал войт. Бабы на него набросились и крик шел по всему селу.

На следующее утро я увидел удивительную для польского села картину. В полном молчании со дворов трогались сани и телеги. На них сидели бабы и закутанные дети. Бабы же правили.

Мужики молча стояли у ворот. Почти у каждой избы были аккуратно сложены стопки вещей. Это вся одежда, что они в нашем лагере взяли.

Этим вечером я покончил с войтом. Просто зашел в избу. Он меня не узнал. Еще бы, видно все-таки удар изуродовал меня.

Войт стал на колени и начал божиться Божьей Матерью и всей своей семьей, что не он организовал набег. И не он раздевал детей и евреек. Так и сказал. Не жидов, а евреек. На этом его рассказ и закончился. Заколол я его. Раздел – традиционно и ушел. И еще, как ни сторожились мужики села, но семерых я на тот свет отправил.

Больше я в село не наведывался. Только через месяц пошел к селу, мне понадобились простыни.

Село было пустое. Совершенно. Даже ксендза в костеле не было.

Я собрал все скатерти, простыни, пододеяльники. Все собрал. Хоронить предстояло многих.

Шел март. Весной пахло вовсю. Ходить стало трудно, наст не держал, а снега в лесу было предостаточно.

Пока же я начал копать могилу. Место выбрал хорошее, да работы было не на один день. Захоронить нужно было девяносто шесть тел.

А пока земля оттаивала, я составлял списки погибших, которых знал или мог опознать, как работников моей фабрики. Вернее, фабрики «Отто Дринкер с супругой».

Увы, практически всех своих работников я знал только по именам. А полные списки были оставлены при побеге. Да и нужны ли они. Души погибших и так разберутся, кто есть кто. И уж не перепутают. И мама снова встретит своего маленького и согреет его. Чего не смогла сделать на этой земле, так как замерзла первая.

Вот все это я думал, зашивая в саваны обнаженные, но уже оттаявшие тела моих евреев.

Вспоминал песню «…мои евреи, живите долго…» Вспоминал и тихонько шептал имена, что помнил. И передо мной проходили Герш, Велвел, Перл, Исак, Рейзел, Довид, Симон,

Сара, Рахиль, Лия, Лейба, Носон, Зуска, Тойба, Песя, Зигмунд, Хая, Двойра, Гися, Янка, Этти, Ида, Берта, Азриэль. А скольких я не знал.

Я хоронил людей два дня и на этой воистину братской могиле в глухом лесу Люблянского воеводства поставил памятник – посадил, вернее, пересадил маленький еще дубок. Может, приживется.

Неожиданно для себя я начал рассказывать усопшим про наше местечко, дом, запахи комнат, травы, елок и сирени. Про субботние свечи, халу, папу с его молитвами, про маму.

И долго не мог уйти с этого холма.

Глава XVI

Возврат долгов

(1944-1945 годы)

Я пошел искать партизан, решил уйти в Белоруссию. Уже знал хорошо, что ни Армия Крайова, ни Батальоны Хлопске, ни Правые силы – все это не для меня. С немцами по-настоящему бьются только русские, то есть, советские. Остальные так называемые партизаны ищут евреев, обирают и убивают. И я пошел в Белоруссию. Ничего меня не беспокоило, я уже давно превратился в лесного человека. В лешего. Я прочел про Маугли уже в Палестине и обрадовался. Ведь это я. И я кричал в лесах зайцам, лисам и волкам: мы с вами одной крови.

А молва, как известно, бежит впереди. Поэтому мне пройти все леса из Польши в Белоруссию не было трудно. Тем более, что пришла весна.

И вот я в Беловежской пуще. Партизан нашел сразу. Они и не осторожничали особо. 1944 год – уже всем ясно было – герману конец. Поэтому нужно мне торопиться – убрать их с земли как можно больше.

Конечно, встретили меня настороженно. Это и понятно. Хоть и ходили про меня слухи, но ведь это только слухи. Я еще многого не знал. Тянулся за мной и иной след – сплетен, лживых доносов, завистливых наговоров. Я это понял, когда попал на следующее утро в первый отдел. Так у них называется контрразведка. Я подробно еще раз рассказал, кто мы были до войны. Все про семью. Особенно их почему-то насторожило, что я, поляк по гражданству, пришел воевать против немцев в Белоруссию.

– Еще раз говорю вам, товарищ командир, я просто устал воевать один. А то, что я прошел лесами из Польши в Беловежскую, то для меня лес уже давно, как Маршалковская в Варшаве. И объяснить этого не могу.

Возились со мной целый день. А в конце допроса отправили в палатку, где на столе стоял такой наваристый мясной суп, что я чуть не заплакал. Уже давно горячих супов не ел.

В результате пришлось конечно по требованию контрразведки подписать вот такой протокол.

Протокол

Допроса Фишмана Ефима Иосифовича

(Фимы Йозефовича)

Дан в лагере партизанского отряда «Сталинский сокол», Беловежская пуща, Белорусская ССР, 25 апреля 1944 года.

Я, Фима Фишман, отвечаю на все вопросы спрашивающего, лейтенанта Ковричного Павла Михайловича, и подтверждаю, что мои ответы на вопросы являются правдивыми и даны без принуждения и методов физического воздействия.

Я родился в местечке Ч, недалеко от Варшавы, в семье, где мы все но традиции изготовляли сундуки, сундучки, сумки, ранцы, чемоданы и подобное.

В 1939 году Германия объявила войну Польше, и мы попали под оккупацию. Меня, как и остальных евреев, отправили в гетто.

Там, во время так называемой селекции, меня узнал Отто Дринкер, немец, бывший компаньон моего отца, и приказал наладить изготовление чемоданов на базе разрушенного радиозавода. Что я и сделал. Взял более 70 евреев и договорился с Отто Дринкером, что в период работы фабрики селекция производиться не будет.

Я платил 300 немецких марок гестаповцу Курту. Но он же, гестаповец Курт, дал мне две грузовые машины для вывоза, якобы, оборудования. Всего мы вывезли в леса Люблянского воеводства более 70 человек. Которые потом, в 1943 году, погибли. Их убили местные крестьяне. Погибших я захоронил (схему-карту нахождения братской могилы прилагаю).

Наш еврейский отряд партизан в Люблянских лесах подвергался нападению Армии Крайовой, гвардии Людовой, Батальонов Хлонске, польской полиции, Правых Народных сил, просто крестьян местных. Поэтому к началу 1944 года я остался в живых один. А так как один хоть тоже воин, но лучше в отряде, я решил прийти в Белоруссию, где с немцами сражаются отряды советских партизан. Что я и сделал.

Написано с моих слов верно.

Подпись Фишман.

Дано 25 апреля 1944 года. Беловежская пуща.

Объяснение отобрал:

Ст. лейтенант Ковричный П.М.

Отправили меня в палатку, где спали еще трое. Впервые я спал, вытянувшись во весь рост и не держал под подушкой «лимонку».

Но недолго, как поется, музыка играла, не долго фраер танцевал. Утром все быстро разъяснилось. Командир отряда, не вдаваясь в объяснения, сказал мне достаточно жестко:

– Принять тебя, парень, в отряд не можем.

И все.

Я получил свой шмайссер и чемодан, приладил лямки и ушел.

К моему удивлению, через полянку меня ожидал этот самый лейтенант.

– Ты, парень, зла не держи и не расстраивайся. Я вижу, ты парень боевой и правильный. Так по совести и воюй. Не может тебя взять командир никак. Пришла шифровка из Москвы – евреев в отряды не брать. Мол, они могут быть засланы противником. Мы то понимаем, где противник, и где еврей. Но приказ – дело святое. Я тебе советую. Коли биться хочешь, иди в Налибокскую пущу. Там отряд Тувия Бельского. Он дело ведет хорошо и по-военному грамотно. Ты для него будешь в самый раз.

Так и получилось. У Тувия я и закончил свою военную эпопею. И доволен – отдал герману все долги. Бился аж до самого мая 1945 года. Получил даже медаль. А вот чемодан потерялся. В самом конце войны. Прошел мой дорогой самые страшные годы, а тут обстрел, немцы мощную облаву устроили, нам туго было. Вот в этом бою и сгинул он, мой чемодан. Остался от него у меня, правда, один только угол со штыком. Что мне весьма пригодилось. В дальнейшем.

Глава XVII

Поиск дороги

Уже к 1945 году я твердо понял – здесь нет мне родины. И только один есть выход – «вернуться» на землю обетованную. В Палестину. Думал – просто, взял да поехал. Да нет, не очень. Не просто, а даже очень сложно.

Начались проблемы, когда пошли в моем благословенном краю погромы. В год победы – погром в Кракове, в 1946 году – в Кельце. Я попробовал было вмешаться, но не перебьешь же всех поляков. А они были все, или почти все – сплоченной массой готовы бить жидов. Да нас почти и не осталось.

Вот я и решил – только на земле предков я буду спокоен. И не буду оглядываться – не ударит ли кто ножом в спину. И спать буду спокойно.

Конечно, сложилось все не так, но человек всегда преувеличивает. Ему хочется, чтобы было совсем хорошо. А так, вероятно, не бывает никогда.

Но пока я рванул из Белоруссии в Польшу, имея уже весьма потертую справку из отряда Тувия Бельского. Где сказано, что я воевал, стрелял и мстил за гибель стариков, женщин, детей. И это была сущая правда.

Обошел Львов стороной, там была резня. Немного помыкался по пригородам Варшавы, и когда однажды увидел себя в отражении какой-то чудом уцелевшей витрины, то понял – надо приводить себя в порядок. От денег моего чемодана осталось у меня две монеты «Николая» по десять рублей каждая.

Да я о деньгах и не думал. Как-то так получалось, что в любой кофейне мне кофе и булочку давали совершенно без моей просьбы. И я понял, почему, поглядев в стекло витрины.

В стекле отражался здоровых размеров высокий мужик, заросший черной бородой с проседью. И волосы были до плеч, а с левой стороны головы на лбу была красная шишка, тоже заросшая волосом. Но пореже. Эта шишка немного нависала над левым глазом, а так как бровь была сорвана, то глаз видел хорошо, но в целом взгляд какой-то мрачный. Даже, пожалуй, свирепый.

Меня пугались почти все, даже мужики. И правильно, я чувствовал, что свирепость моя никуда не делась. А уж ежели я и вступал в драки, то бился до смерти.

Настроение было мрачное. Вот в таком состоянии сумеречности духа зашел я в Варшаве в парикмахерскую. В зале никого не было. Парикмахер как-то неохотно подошел и сразу же изменился, когда меня увидел. Стал таким приторно-сладким и сам сказал, что бы он пану посоветовал. И по поводу бороды, и волосы привести в порядок, да и помыть голову. Я – молчал. А через сорок минут увидел в зеркале даже очень симпатичного мужчину. С обветренным лицом, ярко багровым шрамом через лоб, глаз и до шеи.

– Вам бы еще брюки поменять, – но тут он замолчал. Я просто посмотрел, да и все.

И денег не взял. Заходите, говорит, я для вас, пан ясновельможный, все сделаю, что смогу.

С тем я и ушел. За дверью притормозил и стал слушать, что парикмахер стал говорить кому-то в другой комнате.

– Ванда, иди скорее. Знаешь, кто у меня сейчас был? Да привидение из Люблянских лесов. Помнишь, нам рассказывал оттуда мужик из батальонов Хлопских. Еще они лагерь жидов в лесу пограбили. Так вот, из всех деревень стали пропадать мужики да мальцы. Их находили у леса, совсем голых. Видно, этот вурдалак кровь хлопцев выпивал. А затихло все, когда народ деревенский вокруг Люблянских лесов все бросил да подался в поселки да городки под немцев. А шо немцы, дурные што ли. Выгнали всех в поля и леса. Мол, сами обустраивайтесь, нам с партизанами волынки хватает, так теперь еще с привидениями воевать. Паашли-ка отсюдова. Вэг, вэг.

Вот тут крестьяне и вспомнили еврейский народ. Нет, не в смысле пограбить да снасильничать, а в смысле, как это плохо, когда приткнуться некуда и кругом одна смертная угроза.

Говорят, многие из этих деревень сошли с ума. Сидят в ямах, а к вечеру вопят так жутко, что немецкий офицер предупредил – будут выть и сотрудничества не оказывать – перестреляю всех к чертовой матери. И еще ехидно спросил: кто вас тянул в леса ходить да лагеря евреев разорять!

Далее я услышал для себя очень важную вещь, которая просто чудом пришла ко мне. Нет, подумал я, есть Бог! Есть, коли послал мне такую информацию. Просто парикмахер, дурень, Ванде своей и трындит:

– Ванда, надо про визит этого вурдалака офицеру Кольке рассказать. Он его давно разыскивает. Ребята говорят, очень Колька этого вурдалака опасается. Да и вся банда в один голос: «Пока этот жид живой, нам спокоя не будет. Он ведь ничего не забывает. А нам уж Лихтенберга обязательно припомнит». Колька придет завтра, я ему сигарет американских «Кэмел» достал.

– Да не забудь вознаграждение попросить за новость. Скажи, мол, вурдалак скоро наведываться опять будет, я уж Кольке сей секунд дам знать, – добавила наставление Ванда. Да какая баба без наставлений бестолковых обойдется.

От этих подслушанных вестей так мне стало хорошо, что я приткнулся у лестницы дома напротив и отлично заснул. Я знал, что завтра – день мщения.

Все состоялось буднично. Хоть я никогда «офицера Кольку» не видел, но подсказало что-то – вот он. Такой даже щуплый, в пиджачке, с тростью. Еще шарф шелковый. Правильно, подумал я про шарф. На шелковом вши не держатся.

Бог мой, какая ерунда придет в голову. В такой момент, когда или меня, или я. Правда, я не боялся. Зная твердо, что со мной ничего не случится.

Уже много позже, в Израиле, в шестидесятых годах, кажется, видел я подобные фильмы. Как гангстеры в парикмахерских своих врагов убивают.

Я вошел после двух хлопцев, которые были его охраной.

Колька сел в кресло, сказал – как обычно, – и посмотрел в зеркало. Сзади подходил я. Вернее, не подходил, а сделал шаг один. Маленький ведь был зальчик. И так ловко за волосы голову повернул и горло перерезал. Офицер Колька только хрр-хырр. А я ему прошептал – привет тебе от Мойши Лихтенберга. И голову продолжал резать, не мог остановиться. Да, да, можно меня обвинить в садизме, жестокости, изуверстве. Все это приму от человека, что зимой в Люблянских лесах хоронил голое тело еврейской девушки Лии, которая своим телом и волосами пыталась защитить от мороза ребенка. Так и застывшего у нее на груди. А от других никаких упреков не принимаю.

В парикмахерской раздался визг Ванды, крик охранников, мол, что ты творишь, сука, да мы…

Тут я пошел на них. С рук текла кровь. И бандюганы пятились, пока не бросились бежать. А смотрели вовсе не на меня. А на левую руку, в которой я за волосы держал голову «офицера Кольки».

Говори, что хочешь, читатель, но это было отмщение! За всех и за все. Нельзя, нельзя нас уничтожать, гоняя по всему свету. Пора и совесть знать. А пока она у людей не проснулась, нужно защищать себя всеми возможными и невозможными способами.

Вот так!

В общем, я бродил по разрушенной Европе, как призрак. О котором, кажется, сказал бородатый Маркс. Но только на призрак коммунизма не больно я был похож. Скорее – на лешего, вышедшего в город.

В результате я попал в английскую зону.

Сижу на солнце и, по правда говоря, ни о чем не думаю. А рядом такой подтянутый и побритый неплохо мужчина вдруг говорит:

– Пан размовляет по-польску?

– Да, – оживился я, – конечно размовляю.

– Так, может, пан и по-русски або по-немецки шпрехает?

– Да, это так. Могу даже на идише. Это мой родной язык, от него и произошел немецкий, ха-ха.

Вот так мы сначала разговорились, а потом познакомились.

Видно, все-таки есть тот, кто ведет нас. Или, во всяком случае, подталкивает в одно место. То есть – по заднице дает пинков. И ты начинаешь двигаться почти в нужном направлении. Так и произошло со мной. Вот сидел просто на скамейке. А рядом оказался человек, ставший мне даже больше, чем другом.

Наум Белый, еврей из Одессы. Перед войной был призван в РККА[29], после учебы выпущен лейтенантом гаубичного полка, а тут и началось. То этот командир враг народа, то тот – шпион. Да почему-то всегда японский или английский. В общем, говорит Наум, я по-настоящему испугался. Что ж это за армия, когда все главные командиры или враги революции, или шпионы.

Да ладно, я про Наума еще много чего расскажу. Не было у меня друзей по жизни, но вот и появился. Даже больше, чем друг. Учитель, можно сказать, рабби.

Он мне и сказал, что сидишь, мол, на скамейке.

– Сейчас небольшой бордель в Европе. Надо решать, куда, когда и зачем.

– Как это куда? Вот я думаю в мое местечко податься. Там у нас дом был.

– Да какое местечко! Когда по всей Польше евреев бьют, – говорит мой приятель. – Только в Палестину. Только там меня никто жидом не обзовет. А ежели обзовет, получит. И еще. Там мне мое отдадут по заслугам. Я уверен. Если заслужил, то и получи. А у нас в СССР я еле-еле до майора добрался. А уж танков переколол фрицевских – точно на «Героя». А мне даже «Боевого Красного Знамени» зажали. – И Наум махнул рукой.

Я с ним согласился тотчас. Подспудно я чувствовал – только там я буду спокоен. Может даже найду женщину. В последнее время нет-нет, а этот вопрос меня тревожил. Видно, на самом деле наступал мир.

Наум отвел меня в Берген-Бельзен, лагерь перемещенных. Около Ганновера. А до мая 1945 года там был еврейский лагерь, такой же страшный, как и все вообще немецкие лагеря.

Наум сразу привел меня в Еврейский лагерный комитет. Записали меня, где, когда, как и почему. Попросили подписать: с моих слов записано. И очень обрадовались, увидев мою справку из отряда Тувия Бельского. Мол, бился, храбр, мстил и защищал, как мог. Но, видно, знал уже про меня что-то Еврейский комитет. Девушка спросила, не воевал ли я в Польше, в Люблянских лесах. Я не ответил. Чего разводить болтовню. Просто посмотрел на девушку.

Сразу же дали место. Рядом с Наумом. Это ли не знак. Внизу. Два одеяла, но тонких. И простынку. Неужели буду спать не под елью, а на кровати. Хоть и матрац травяной, но какая же благодать – спать. Хотя я свою чемоданную заточку под подушку положил. Что хотите – привычка.

Наум посмотрел. Улыбнулся и тихонько так колено мне сжал. Конечно, все понял, хотя у него судьба была иная. Военнопленная.

Через два дня я стал полноправным европейским перемещенным лицом. Еврейский комитет выдал мне несколько документов. И начали меня обрабатывать, мол, только Палестина. Она тебя ждет. Ты должен помочь братьям своим, которых там и арабы режут, и англичане гнобят.

А меня и уговаривать не надо. У меня, я отвечал Комитету, уже уговаривалыцик есть, Наум, он у меня вроде политработника – раввина. Все смеются. Наум улыбается.

В общем, в этот 1946 год, послевоенный, вдруг все стали смеяться. Европа как бы проснулась, хотя Наум мне доказывал вечерами, что Европа и не спала вовсе. Просто Гитлер открыл таки ящик Пандоры. Показал народу, что возможно иногда быть мерзким. Мерзавцем. И творить ненависть, порождать зло. Поэтому немцы в одночасье превратились в страшных выродков. И еще много чего наговорил мне Наум. Да я не очень-то и понимал. Все-таки гетто, да леса, да потеря девушки Лии – все это на моей голове отразилось. В том смысле, что опасность, стрельба и нападение – у меня срабатывал инстинкт молниеносности. А понять, что по вечерам рассказывает Наум, мне удавалось нелегко и не с первого раза. Медленно. Медленно. Но удавалось.

Так вот, я получил документы. Прежде всего – карточку перемещенного, то есть, потерявшего родину. Displaced Person[30]. Или «ди пи».

Я и сейчас, уже в Израиле, иногда рассматриваю ее. Маленькая картонная карточка, а в ней – весь я: год и дата рождения, рост, вес, цвет волос и глаз. И национальность – написано «Stateless» – потерявший родину.

Сразу же меня поставили на довольствие: еженедельно три блока сигарет, фляга с супом и печенье.

Впервые в жизни мне кто-то дает еду, да бесплатно.

В общем, мы с Наумом решили, а вдвоем – это не один. Да с документами. Теперь только ждать парохода, который бы отвез нас в землю обетованную.

Здесь, с пароходом, небольшая, вернее, большая загвоздка. Доходят до лагеря слухи, что англичане не очень хотят заселять Палестину палестинцами. То есть, нами, евреями. Мол, во-первых, там уже живут арабы, а во-вторых, мы – англичане, нам евреев совсем не нужно. Мы и сами не глупые. Не глупее их. Так что пусть сидят в лагерях или катятся туда, откуда пришли.

Но Еврейский Комитет нам объясняет, мол, все не так плохо. Корабли закупаются и просто нужно время. Вот один корабль уже купили, а он возьми да утони. Видно и в Европе есть люди нечистоплотные, что вместо корабля подсунули евреям ржавую посудину.

Ну, ждем. Вдвоем ждать – не одному. Наум просвещает меня по жизни. Да у меня и вопросы все время, как у ребенка. В общем – «почему».

Но вначале нужно было как-то определить себя в коллективе. Это необходимо делать: будь то фабрика, или гетто, или партизанский отряд. Или вот этот Берген-Бельзен. Хоть его и почистили, и дезинфицировали, но остался запах. Он меня долго преследовал – запах ужаса, отчаяния, смерти. Уверен, все это витало в воздухе лагеря. Не удивлюсь, если докажут, что это души погибших, что не ушли никуда, а стремятся рассказать нам, живым, как же жутко все это было.

Короче, получил я документ лица перемещенного и предложил Науму вечером пойти попить пива. Благо, мне и деньги небольшие выдали.

А на воротах стоит охранник и грубо так нас не пускает. Уже десять часов, из лагеря выходить нельзя. Наум спрашивает:

– Что мы, заключенные?

Охранник посмотрел на Наума и меня и презрительно так говорит:

– Вы? Да шо с вашим братом гутарить, вы – заключенные.

После этого он получил от меня все, что полагалось. Поместили в госпиталь. Оказалось, и здесь кое-кто неплохо устроился. Как был украинским полицаем при немцах, таким же остался при англичанах.

В лагерях информация распространяется быстро. Поэтому мы с Наумом приходили и уходили из лагеря, когда хотели.

Ждали, шел 1947 год. На территории лагеря англичане устроили несколько показательных процессов. Первый – суд над надзирательницами в Берген-Бельзене.

Теперь можно сказать, что они были с психической патологией. Ирме Грезе, например, доставляло удовольствие избиение заключенных, она сама расстреливала несчастных, травила их собаками. Я смотрел на этих тварей, а в глазах стояли землянки нашего зимнего лагеря, голые замерзшие тела, детей, девушек, стариков, женщин. Лия, которая волосами закрывала замерзающего ребенка.

В этот день я здорово выпил.

Через несколько дней прочли объявление – собраться на плацу.

Оказалось, приехал представитель управления Совета народных комиссаров СССР по делам репатриации.

Мы собрались и выслушали довольно стройную речь. Мол, ребята, возвращайтесь. Советское государство обеспечивает вас жильем по вашему выбору, достойной работой. И никаких претензий. Родина все простила.

Вот тут докладчик дал маху. Не надо было ему говорить про прощение. Народ неожиданно заорал:

– Какое прощение! А кто нас в плен сдал? Кто объявил, что мы изменники родины? Может, нам посылки Родина посылала? Или медали за плен выдавать будут, как французам?

Тут докладчик растерялся и добавил глупости:

– Я слышу здесь претензии. А зря, ибо Родина и товарищ Сталин все видит и все знает. Кто как себя в плену вел.

Снова раздался рев толпы:

– Так ты нам, свиная харя, только что говоришь – Родина простила. Вали отсюда и больше не появляйся.

Что представитель по делам репатриации и сделал со всей поспешностью.

А я вечером привязался в Науму:

– Почему не хотят возвращаться советские граждане? Вот если бы меня Польша позвала, да в мое местечко, то…

– Что «то», что «то»! Что ты городишь. Поляки евреев уничтожают и гнобят, как могут. О чем ты говоришь, чемоданная твоя, Фима, голова! Ведь было объявлено, что у СССР нет военнопленных. Есть – предатели Родины. Объявил это сам товарищ твой Сталин. Ну, и как ты вернешься? Вот то-то!

С этими словами Наум достал флягу, где я знал, что было. Спирт аптечный с медом. Ибо война – войной, а пчелы свою задачу знали. И честно мед в ульях вырабатывали. Правда, он был горек в 1947 году. Но пчелы гудели и говорили нам, пролетая вечером с полей:

– Вот вы сидите, спирт попиваете, а мы работаем без устали. Хорошо ли?

«Нет, не хорошо, – думал я. – Так и сопьюсь и до Палестины не доеду».

* * *

Однажды, в мае 1948 года, вдруг прибежал мой Наум и крикнул – собирайся!

А мне легко, только подпоясаться. Мне сунули в руку бумагу – документ погибшего в этом лагере еврея. Почему-то нужно было ехать по чужим документам. Уже на корабле я разглядел его фотографию. На меня смотрел молодой человек, и в глазах его был вопрос. Но испуга не было. Видно, еще не понимал, для чего и кто его фотографирует.

Мы оказались в Марселе, и в мае 1948 года причалили в порту Хайфа. Я прошептал:

– Слушайте меня, лежащие в могиле братской в лесах Польских. Я здесь и теперь буду жить и за вас тоже. Добрых вам снов. Простите, что не удалось вас сохранить.

Я стал на колени и целовал эту землю, и плакал, плакал.

Меня поднял Наум. Я оглянулся – на коленях стояли все пассажиры. И все плакали.

Глава XVIII

Жизнь – это любовь

Оказалось, мне много чего полагается. Небольшая пенсия, как борцу с фашизмом. Медицинское обслуживание. Даже предложили операцию, чтобы убрать «дикое мясо» на лбу.

Наум сразу исчез среди каких-то военных, которые от него не отходили. Крикнул мне – я тебя найду, будь в районе Хайфы.

А как жить? Языка не знаю. Да и мозги медленно ворочаются, уж точно не выучу язык.

На самом деле, за многие годы одолел с трудом обиходные фразы. Могу сказать «спасибо» – «тода», «да» – «кэн», «хорошо» – «тов», «нет» – «ло». Уже стал понимать, когда спрашивают: «шем мишпоха» – фамилия, или «гражданство» – Эзрахут.

У меня один эзрахут – израильский. Что выручает нас, бестолковых, так это почти все население Израиля говорит на русском. Или – по-польски. Или – по-украински. Так что – не пропадем.

Тем не менее, начинать надо. Конечно, с того, что умеешь. Я – делать сундуки, чемоданы, сумки.

Пригляделся, в Хайфе главная торговая артерия – улица Нордау. Что это название значит, не знаю до сих пор, но поговорил с мэрией, получил место и патент. А денег – ни копейки. Значит, нужно или в банке брать кредит, или искать в долг у знакомых. Кредит мне не дали. А знакомых – двое. Один – сосед моей квартирки. Кажется, обеспеченный. Зовут Семен. Из русских евреев. Я к нему. Говорю:

– Сёма, сделай красивый жест, одолжи мне на развитие небольшую сумму.

Он мне отвечает:

– Сумму одолжить не могу, но красивый жест покажу хоть сейчас.

Пошел искать Наума. Нашел воинское подразделение, мне сразу какой-то офицер всю военную тайну и рассказал. Езжай в Генштаб и спрашивай ГАУ[31]. Спроси полковника Белого, он управлением и командует.

Наум встретил меня прекрасно. Но времени дал не более пяти минут. А все бегают по управлению. Потные. И матерятся по-русски. Ну, я как к себе в партизанский отряд попал.

В общем, денег дал без разговоров и расписок.

– А ты что, совсем ничего не знаешь? – Спрашивает.

– А что нужно знать?

– Нужно знать, дум копф[32], что война не сегодня – завтра начнется. Так что бросай делать чемоданы, еще успеешь, а иди в армию. Ты здоровый, мои гаубицы из песка будешь вытаскивать.

Так что вы думаете, пошел. Меня тут же оформили, дали даже автомат чешский. Я это изделие знаю. Чешский работает хорошо. В смысле прицельности и кучности.

А страны то я не знал совершенно. Но худо-бедно с горя начал понимать. Стал простым заряжающим. Сноровка – от работы, сила – от папы, злость – от национальности.

В 1949 году война закончилась. И ежели я пишу эти записки, то вы поймете, в чью пользу.

Очевидно, в награду за бои меня послали в госпиталь и сделали операцию: удалили со лба эти страшные наросты. Правда, разные отметины на лице остались, но, по крайней мере, люди уже не шарахались от меня.

Да, кстати, личная жизнь. Как? Да никак. Нет и все. То есть, иногда что-то проскальзывало, но я через день даже не помнил. Было ли? И если да, то что это было?

А будку свою я сохранил в торговом центре Нордау и стал делать рюкзаки, сумки с колесиками, военные ранцы.

Долг свой Науму, уже генералу, отдал. Но с трудом. Отказывался. Вернее, не отдал даже. Мы его пропили, и я в состоянии опьянения средней тяжести все спрашивал:

– Вот скажи мне. Мы в 1948 году прибыли. Война началась – ты полковник. Война закончилась – ты генерал. А так как наши соседи войну обещают каждый год, то через три войны ты кем будешь?

– Фима, Фима, дай я тебя поцелую, моего любимого друга. Открою секрет. Стану полным генералом и буду баллотироваться в президенты. Здесь же все – шиворот на выворот. Вот у нас в СССР как? Если ты еврей, то даже секретарем райкома ВКП(б) быть уже никогда не можешь. А здесь – наоборот. Ежели еврей, то хоть в президенты – ради Бога. Давай поцелуемся. И сделай мне ранец. Из кожи. Чтобы верхняя крышка была с эмблемой: пушка гаубица, а сбоку твоя физиономия. А что, имеешь право. Ты всю кампанию отгрохал заряжающим. А это, уж я-то знаю, не подарок. Ну, давай по последней, и я тебя еще поцелую.

Вот так мы сидели якобы за обедом. Потом Наум хотел меня отвезти домой, но я решил пойти пешком. Очень меня развезло.

В таком разобранном состоянии я брел по Хайфе и на какой оказался улице – конечно, не знаю. Да мне все равно, вон скверик, там скамейки. Я привычный, сяду на скамейку и бай-бай.

С этими мыслями я и сел. Но культурно, с другого края сидела дама, видно, с сыном. Да и ладно, я им не мешаю. Щас они уйдут, я газетку «Еврейская панорама» подстелю под голову и сосну за милую душу. Кстати, «Еврейская панорама» очень полезная газета. Она выходит на русском языке, а я хоть и не приучен к чтению, но заголовки просматриваю.

Главное же, она, газета, толстая, и под голову в сложенном виде очень удобная.

Но дама с мальчиком не уходила. Даже более того, все время на меня поглядывала. Я понимал, почему. Так глядят, когда хотят сказать – когда же вы уберетесь со скамейки. От вас же запах. Чеснок, лук, хумус и водка.

Я ей мысленно возражаю: где это вы, мадам, видели серьезно пьяного еврея, который четвертый десяток разменял, без этих ароматов селедки, лука и водки. Кстати, водка «Еврейские штучки», разлив в Хайфе, пьется легко.

Вся эта белиберда мелькала у меня в голове. К своему мерзкому виду, я еще начал икать. Не часто, но громко. Вдруг дама поворачивается ко мне. Бог мой, она же просто красивая. Мальчик ее тянет, а она чисто по-немецки у меня спрашивает:

– Где я тебя, еврей, видела? – И смотрит. Смотрит.

Я, естественно, ей отвечаю, как можно культурнее:

– Мадам, ну никак вы не могли меня видеть. Вы ведь очень красивая. А я вот какой. Линии нашей судьбы ну никак пересечься не могли, увы, мадам!

Мальчик все из-за плеча дамы на меня смотрит. И смотрит. И вдруг она говорит, даже голос у нее от волнения охрип: – Я была уверена, что вы, евреи, меня обманываете. Но вот кончится война победой Рейха и я со счетами фабрики разберусь.

Тут я все вспомнил. И немецкую «Брунгильду»-Грету, и ее записку. И ее отъезд.

Никогда я так не кричал. Мальчик же отбежал и схватил палку. Видно, нужно защищать маму.

Да, да, ибо она меня обхватила, и мы уже сидели, обнявшись, на земле у скамейки. И ничего не говорили, только плакали.

Начал потихоньку собираться народ. Что вы хотите, ведь евреи. Мимо не пройдут. Последнее, что я помню, это слова Греты: – Ареле, не бойся. Это твой папа. Которого я потеряла и нашла наконец.

* * *

Далее был туман. Он то рассеивался. То вновь заволакивал нас. Я снова воевал. И Ариэль мой воевал.

А что я делаю сейчас, как вы думаете, мои дорогие читатели. Я люблю мою единственную. Каждый час. Нет – каждую минуту. Нет, нет, каждую секунду. Это ей и не мешает. Смеется, говорит:

– Ну ты и мишугинер[33], любимый мой. Не оставляй меня и поцелуй быстрее, а то я закричу.

«Нас всех друг другу посылает Бог.

И слава Богу – нас у Бога много!!!»

Б. Пастернак

Глава XIX

Альбом № 5

Война Судного дня

«Шерман» Ж50 на Голанских высотах, 1970 год. После Шестидневной войны израильтяне установили на танках М50 дизельные двигатели Cummins и горизонтальную подвеску

«Шот Каль» из 188-й танковой бригады во время тактических занятий на Голанских высотах, 1971 год.

«Шерман» М51. Накануне войны 1973 года «шерманы» в своем абсолютном большинстве находились в резерве.

В конце 1960-х годов часть «шерманов» была переделана израильской фирмой Soltam в 155-мм самоходные гаубицы.

Египетский солдат рассматривает сгоревший израильский бронетранспортер МПЗ.

Танк «Магах-3» из состава 14-й танковой бригады спешит к линии фронта. 7 октября 1973 года.

Танк «Магах-6А», вероятно, из состава 196-го батальона 460-й танковой бригады (бригада танковой школы).

Самоходная артиллерийская установка Ml07 выдвигается на огневую позицию.

В атаке «Магах-3» из 421-й танковой бригады. 8 октября 1973 года.

«Тиран» из 274-й танковой бригады. Синайский полуостров, 10 октября 1973 года.

Сгоревший танк Т-62 из состава 25-й египетской бронетанковой бригады.

«Магах-6» командира 143-й резервной танковой дивизии генерал-майора Ариеля Шарона на берегу Суэцкого канала, 15 октября 1973 года.

Глава XX

Письма в никуда

Когда люди попадают в эмиграцию, или в силу обстоятельств становятся изгнанниками, либо по тем или иным причинам теряют свое постоянное место обитания, то есть, родину, то поведение в чужом краю соответствует их возрастной категории. Молодежь немедленно стремится забыть «отчие пенаты» и активно вливается в новую страну, новый быт. В новых людей, наконец.

Средний возраст еще пытается «трепыхаться», используя багаж знаний, навыков и анекдотов, вывезенных с их, уже бывшей, родины.

А люди пожилые в основном тоскуют. Конечно, уважаемый читатель, я – о штеттле, из которого так срочно и, оказалось, так удачно уехали Фишманы. Естественно, ожидая, что через месяц-другой и старший сын, Фима, получив шифскарту, рванет в край бизнеса и прогресса, где все «о’кей», только успевай вертеться.

Но год шел 1939, в Европах начинало твориться черт знает что, и оставалось Фишману-папе – писать письма. В надежде получить ответ.

И еще осталось им, уже пожилым людям, вспоминать свой штеттл, своих близких, фабрику да домашнюю живность. Конечно, беспокоиться о старшем, Фиме. Ибо газеты, которые читали им дети, приносили новости неутешительные. Иногда было даже трудно верить в печатное слово (а это – святое), настолько дико и нелепо звучали заголовки американских газет.

Да и как поверить, что в Польше повсеместно создаются еврейские гетто, что погромы катятся по всей стране, а Фима не прислал даже открытки.

Поэтому нежная Фейгеле все время плакала, Йозеф утешал ее и с настойчивостью маньяка писал, писал и писал.

Община советовала всем писать не напрямую, а через Красный Крест. Что в Швейцарии. Вот папа Йозеф и писал. Уж раз в неделю обязательно.

И что вы думаете! Письма до адресата, то есть, до дома в Чемоданном переулке, что в штеттле, приходили. Их судьба интересна, и мы вам кратко об этом расскажем.

Да, письма приходили. И прямо в дом Фишманов. Но! В штеттле уже давно жили другие люди, дом Фишманов занимала семья иной «конфессии», которая даже на идиш, естественно, не читала, но письма не пропадали.

Просто семья, занявшая дом фабриканта, не была лишена здравого смысла. И практической жилки. Как и иные жители городка, которым в одночасье все досталось: мастерские, лавки, парикмахерские, заводики, зубные кабинеты, фотоателье и прочая, прочая, прочая.

Понимали они, нутром чуяли, что все может произойти. Все вдруг – перемениться. А вот тогда-то пачечку писем можно и передать адресату, ежели он в живых будет. Правда, уверенности в последнем почти не было. Но, как говорится, чем черт не шутит.

Поэтому письма собирались, а так как прочесть на этом диком идише было некому, то и дожидались они итоговой выгодной сделки, когда их кто-нибудь востребует и могут быть хорошо проданы.

Все состоялось неожиданно. В 1946 году в штеттл приехала группа американских корреспондентов. Что-то они все выспрашивали да вынюхивали. Народ, чужое захвативший, заволновался. И предложили бесхитростные обыватели эту увесистую пачку писем забрать. Потребовав, чтобы американские корреспонденты о семье, что сберегла письма в лихие годы, не забыла, и в прессе их, то есть, семью, упомянули самым лестным и выгодным образом. И еще просили, чтобы недвижимость за ними была закреплена навечно. Что и было обещано. Да вот как же! Ничего эти противные щелкопёры о семье не написали. Кроме разве того, что была приведена фотография дома Фишманов с «издевательским» комментарием:

«Дом предпринимателя Фишмана, незаконно захваченный жителями городка после переселения еврейского населения в гетто».

Вот и верь им!

* * *

Письма же опубликовала вначале небольшая газетка в Канаде, затем вдруг за них ухватилась пресса Нью-Йорка, Лондона и Парижа. Совершенно не зная, что и семья Фишманов жива и здорова, и Фиму можно разыскать, и – главное, нарушено святое правило не вторжения в частную жизнь добропорядочного американского налогоплательщика. А это уже и судебные разбирательства, и иски, и, главное, штрафы и компенсации. В общем, «картина маслом».

* * *

Но пока суть да дело, приводим некоторые письма из еврейской газеты «Дшуишь тудей», что малым тиражом выходит в Детройте. Перевод с идиша любезно выполнен Ольгой Ивановной Орловой.

Письмо №1. Апрель 1939 года.

«Дорогой Фима! Слава нашему Господу Богу, мы наконец, начинаем обустраиваться. А тебе все еще предстоит, поэтому я пишу, как все происходит. Когда ты из правоверного еврея и предпринимателя в момент превращаешься в американского гражданина, и желательно – бизнесмена. Спасибо, кстати, господину Колумбу. Хотя многие его ругают. Но, с Божьей помощью, все по порядку. Кстати, не забудь, в мае, как ты знаешь, отмечается Шавуот – дарование Торы. Мы обещали быть верными Торе и эта вера ведет нас. Не забывай, особенно, как я понимаю, в эти трудные и страшные в Европе времена.

Мы загрузились на пароход удачно. И дети были послушны, и Фейгеле поплакала в меру. Все-таки еврейские жены наследственность помнят и через столетия чувствуют – как пришла пора переезжать или бежать, или скрываться – стоны и слезы в сторону. Поэтому-то мы и берем в жены только евреек.

Надеюсь, и ты, Фима, не нарушишь наших заповедей и под хупу приведешь шейне мейделе[34].

На пароходе мы расположились в самом низу. Окон нет и душновато. Но я решил экономить – ведь неизвестно, что там нас ждет. Хотя все соседи по эмиграции радостно заявляют: «За неделю в Америке ты становишься богатым, а далее только мед с молоком. Сидишь в шезлонге и смотришь на океан».

Ну не идиоты ли?

Матросы сразу принесли нам много пустых ведер. Конечно, мы решили, что это для нужд грешных, но оказалось, для этого есть туалет. Называется он почему-то гальюн. Запомни, Фима, пригодится. Ведь две недели в лучшем случае.

А с ведрами вот что получилось. Просто нас всех вдруг начало тошнить. Сильнее всего женщин, что было понятно, ведь у них это бывает, ну, когда, ты сам понимаешь. Не маленький уже.

Но тошнило и мужчин, то есть, нас. И детей. В общем, можешь себе представить. Всех, всех, и украинцев, и галичан, и венгров, и литваков. И богоизбранных, но, видно, Господь морскую качку не учел при создании евреев. В общем, как говорится, тошним, но едем. Вернее, плывем.

* * *

Прошло две недели, дорогой Фима. Я продолжаю это первое письмо тебе. Мы и скучаем. И волнуемся. Из Польши газеты такие новости нам преподносят, что хоть стой, хоть падай. Мы скорее падаем, чем стоим.

А что ты думаешь. Оказалось, герман, культурный европейский герман, можно сказать, первая нация в Европе по культуре и технике, что вытворяет! Жгет книги, заставляет носить знаки Давида и вообще.

Фима, Фима! Как убивается мама наша, что не знает, где ты и что с тобой!

В общем, плывем. Вечером собрались мы, польские евреи, на молитву. Я достал свой талес. Фейгеле зажгла свечу. Тихонько начинаю читать да оглядываться. Уж извини, видно вековая привычка, бояться, въелась в душу. Оглядываюсь! Вижу, на меня смотрят и другие: галичане, поляки, литваки, чехи. Да еще сколько нас набили в трюмы жадные капитан и старпом[35].

И вдруг польский ксендз и говорит:

– И не стыдно вам, полякам, веру отцов забывать сразу после отъезда с родных земель. Кто на вечернюю молитву, подойдите, добрые паны.

А вслед и все другие загалдели. И литваки, и венгры, и все другие.

Очень все напоминает ковчег нашего Ноя.

Теперь читай внимательно, ибо мы уже прибыли на какой-то остров у Нью-Йорка и начинается самое главное. Проверка врача и документы. Мы прошли, слава Богу нашему хранителю, а тебе еще предстоит.

Конечно, как в каждом таком путешествии за другой жизнью, случаются и небольшие происшествия, и случаи иные, которые подчас рушат и семьи. И жизни.

С нами все обошлось. Правда, врач сделал замечание, что сестрички твои, мои дочери, Шейка-Броха и Ривка (дай им женихов светлых), так вот, видите ли, они недостаточно упитаны. Их, мол, надо подкормить. Это все нам толмач-еврей переводил. А взгляд у него – блудливый. Увы, Фима, я и ответить достойно не мог, ибо идиша никто из чиновников не понимает, а американским мы еще не владеем.

Поэтому я и не мог пожелать этому доктору, чтобы его дети питались так, как мои девочки. И что мои девочки не худые, а стройные.

Короче, закончилось все хорошо.

Правда, чиновники почему-то выписали нам документы, изменив и фамилии, и имена. Ну да Бог с ними, уж ежели мы назвались американцами, то и полезли в кузов.

Но ты это все учти.

Теперь я не Фишман. А Фишер. И зовут меня Джозеф. Вот так, коротко.

Фейгеле моя стала Фаней, Борух называется Беном. Девочки стали: Шейна – Саррой, а Ривка почему-то Ребеккой.

Да ладно, мы получили документы и нас передали в руки специальному агенту – еврею, который и доставил нас в еврейский квартал. Таких кварталов много. Есть и литовские, и украинские, и белорусские. Прибывшие находят знакомых, узнают об особенностях страны Америки и ее обитателях. В общем, начинается жизнь.

На этом я заканчиваю и молю Бога, чтобы письмо дошло, а ты выехал уже из этого ада.

Но буду писать тебе, сынок, все время, пока не поймем, что и ты жив и здоров. Дай Бог тебе здоровья пережить этот Армагеддон.

Твой папа Джозеф Фишер.

Тебя обнимает и плачет все время моя Фейгеле – теперь почему-то Фаня. И любят тебя Бен, Сарра и Ребекка – твои братик и сестрички.

Еще раз молю Бога о спасении твоем и даровании тебе доброй воли.

Твой папа».

Письмо №2. Август 1940 года.

Дорогой сынок! Как давно мы тебе не писали. И было чего. Но все равно, разве можно сравнить наши мелкие майсы[36] с тем, что читаешь про Польшу и этих «культурных» оголтелых германов.

Даже в страшном сне не могло нам такое привидеться. Каждую субботу я и мама молимся о тебе. Фейгеле моя почти не плачет, а стала суровой и говорит: «Мое сердце горя не подсказывает. Я уверена, жив мой Фима. Ежели окажется ему иная доля, я пойду к посольству ихнему и хоть одного, но убью».

Что ты думаешь. Записалась в тир и тренируется. Хвастает, уже стреляет с колена. Ну что говорить, Фейгеле ведь! Мама! А мамы, Фима мой, все такие. А уж еврейские!

А не писал я долго, потому что пошли мелкие гешефты[37], а здесь все нужно делать быстро. Или очень быстро. И никаких там тебе «пойдем в синагогу». Или «с ребе посоветуемся». В общем, оборачивайся.

Я сразу же арендовал подвал, хороший, сухой. Сделал серию сундучков, чемоданов. С разными прибамбасами, чтоб сразу покупателя зацепить. И что ты думаешь? Не пошел товар. Ну, не пошел, и все.

Я уж деньги потратил, рекламу сделал. Нет и нет. Не берут мои чемоданы. Хоть обратно уезжай.

Сижу как-то вечером, горюю. Борух наш рядом. Как он сразу повзрослел. Еще бы. Во-первых, Бэном стал. Во-вторых, учится хорошо и язык этот ломаный освоил и даже записки девчонкам пишет уже не на идише. Тем более, что здесь эти дуры даже не понимают, что это такое – мамэлошн.

И еще этот наш Бэн стал важным. Играет в футбол и немного торгует газетами. Гуляет с американскими девчонками, наших, правильных, еврейских к себе не подпускает. Над нами смеется, что мы, мол, как из каменного века. Только «yes», да «ок», да «сенкью». Вот и все, что вы знаете. А учится, паршивец, хорошо. Откуда что взялось. Верно говорят, черенок на новой земле сразу в рост идет.

Так вот, он мне и говорит:

– Ты, папа, приделай к чемодану подшипники с одной, торцовой стороны. Четыре штуки, например. И ручку длинную с другой. Вот чемодан твой и покатится. Как мальчишки здесь на самокатах.

Я говорю:

– Вроде, Борух, мысль есть. Надо обмозговать.

А Борух отвечает:

– Папа, ну сколько можно говорить, я – не Борух. Я – Бэн. Четкое, красивое американское имя. А то только перед девчонками меня позоришь

– Это как?

– Да вот так. Они зовут, Бэн, Бэн, гулять идешь? А ты кричишь – Борух, тебя гулять зовут. Ну и прямо как в местечке каком-нибудь.

А обмозговывать ничего не надо. Я уже чертежи сделал, вот, давай делай опытный образец.

И приносит мне рисунки, ну, как это делается, в фас, профиль, снизу, сверху, подшипники.

Я сделал первых два образца: большой и маленький. Уже было собирался предлагать, а тут Бэн опять. Стоп.

– Пап, сначала давай запатентуем это все, а уж потом и реклама, и что хошь.

Фима, Фима дорогой! И получилось. Это дело уже купили две большие корпорации. Денег у нас теперь не просто очень и очень. Я девочек перевел в особую школу. Там даже французскому обучают. Бэн открыл какую-то консалтинговую фирму, а мы с Фейгеле купили дом. Я теперь здесь вроде как Бродский там. Как смеется Борух, еще не Ротшильд, но уже не Фишман.

Мы теперь называемся «инновационная консалтинговая фирма Бэн, Джозеф и Фима Фишер». Да, да! Ты жив, жив, жив! Я утром и вечером, а мама целый день – молим Бога! Я уверен, уж чьи-чьи, а наши молитвы он услышит.

Кстати, ты не забыл, что в сентябре Рош Шана. Начнется новый год, и пусть он будет для всех счастливей, чем предыдущий.

И еще одной новостью хочу с тобой поделиться. И смех, и грех.

В общем, наша Ривка, то есть, Ребекка, стала встречаться с парнем. Нет, нет, ничего такого. Так, со школы проводит. Парень в очках. Еврей. Мы с Фейгеле радуемся. Еще бы. Вспомни ее нос и поймешь наше волнение. А тут – еврейский мальчик. По-ихнему – бой. Мы с родителями еще не знакомились, но чувствуем. Чувствуем!

Вот запомни, Фима, нельзя чувствовать раньше времени.

Короче, катались они на автомобиле. Тоже мне, кстати. Гулять в парке они уже не могут. Так вот, мальчик в столб и въехал. Бэн мне потом протокол полицейский читал. Так почему это безобразие случилось! Я думал, этот еврейский шмок не может управлять авто. Так нет. Они – целовались.

Вот как это понимать. Что это за отношения, когда машина гудёт, ты должен смотреть на светофор и на полицию, а они, видите ли – целуются. Нет, нет, Америка, дай Бог Колумбу, чтоб хорошо лежалось, но она все-таки немного сумасшедшая.

Обрати внимание дальше, Фима. Наша Ривка выбила головой лобовое стекло у авто, и, естественно, здорово травмировала свою физиономию. То есть – лицо. Шлимазл-шофер сломал только руку в запястье, и так, поцарапался кое-где.

Теперь! Оказалось, наша Ривка хорошо застрахована. И мальчик нет, не отказывается. Даже наоборот, просит поторопиться. С согласием, с чем же еще. Родители нам уже звонили и, слава Богу, на непонятном идише сказали, что все будет окей, они свадьбу берут на себя.

Ха, мы ведь теперь Фишеры. И к тому же консалтинговая контора, а не лавочка дяди Мони в Черновцах. Пусть, кстати, они все будут здоровы.

В общем, я сказал, пусть девочка поправится, а мы начнем думать. (Хотя уже мы были согласны, согласны!). Но все испортили врачи-хирурги, что взялись приводить физиономию Ривки в состояние. Все с ней что-то советовались, советовались. И досоветовались. Сделали ей лицо какой-то звезды: не то Греты Гарбо, не то Марики Рёкк.

Из клиники вышла наша Ривка звездой какого-то там Холливуда. Нет, учиться продолжает хорошо, а вообразила себе! И уж мальчик этот ей не нужен. (А ты пойди и найди культурного еврейского мальчика. Да где – в Америке!)

Мальчик ей не нужен и вообще, после ихней школы она идет в армию. Чтобы участвовать в освобождении Европы от чумы. А? Как тебе это нравится? Где эта чума, а где мы, американцы! Вот то-то.

Кроме этого у нее каждый день новые идеи. Вот она хочет идти в Холливуд на актерку. Боже, Боже, а то мы не видели в местечке нашем кляйзмеров да шутов разных.

То она хочет немедленно ехать в Палестину. Сражаться с англичанами и арабами за земли отцов.

Ну, шо ей объяснять, Фима, она же теперь красивая. Иногда даже приходят эти, щелкопёры, и делают с нее фото. Я в этот момент Фейгеле стараюсь отвлечь. Видела бы она, в каком виде это все делается. Вернее, совсем без вида.

И еще ругается. Ты, говорит, папа, устарел на целый век. Или на два. Вместо того, чтобы гундеть по поводу моей фотосессии, учил бы язык лучше. А то все «ее», да «ноу». Просто стыдно. Вон, смотри, Бэн уже и французский начал. Даже поет: «Ах, шери, шери…» Нужно идти в ногу со временем, а не топтаться в штеттле вашем.

Это все она мне выговаривает. А потом подойдет, да поцелует. Шо ты хочешь, ведь еврейская девочка.

Ну, да ладно. Это я про Ривку нашу. А Шейка, то есть теперь Сарра, ходит в очках, с папочкой-мамочкой и идет на высшее обучение на кого бы ты думал. Вот-вот, и я, и мама ей советуем, давай медицину. Или провизор, а аптеку мы тебе купим. Маникюр, или что там еще. Теперь здесь модно открывать косметику. Ее подруга Белла, конечно, еврейка, открыла, и народ таки идет. В основном, конечно, между нами, на Беллочку, но кто вам считает. Теперь она косметолог нашего еврейского района.

Так нет и нет. Идет на политику. То есть, на политические науки. Разные Марксы, Ленины, Энгельсы, Сталины. Спорим. Кричит, сделать нужно, чтобы бедных не было, а богатые делились.

В общем, халеймес[38]. Ну, что спорить с адьёткой.

Дальше, Фима, идет мой рассказ про Боруха. Ругается. Теперь же он Бэн, и один из совладельцев нашей консалтинговой кампании. Дай Бог выговорить.

Недавно произошло по линии Бэна два события.

Первое – его пропечатали в газете про финансы, как самого молодого, но который уже подает надежды. Еще бы! Еврейский мальчик, да чтобы не подавал перспективу. А еще папа. Они, туполобые, об отце не пишут. Да и ладно. Фейгеле моя права. Говорит не лезь вперед, неизвестно, как оно в жизни обернется. А я уверен, обернется хорошо! Ведь это же Америка.

Да ладно! Фима, Фима, как же мы тоскуем по тебе. Я даже не думал, что вот целый день занят гешефтом, а все равно ни на одну минуту ты не уходишь от нас. Родной мой.

Ладно. И так уже плачу минут десять. Так вот, Бэ! Второе событие. Он ко мне уже давно приходил. Мол, папа, хочу купить мотоцикл, разреши. Я стою на позиции – все равно сделает по-своему, это же АмерИк. Попробовал бы он у нас в местечке, а?

Короче, купил он мотоцикл. Хороший, называется забыл как, вроде окончание «Давидсон»[39]. Вроде бы еврейское окончание. Может, тогда и мотоцикл еврейский. Это значит – хороший.

Короче, через месяц приходит ко мне в мастерскую и говорит:

– Бросай все, иди за стол, смотри мое инновационное предложение. Достает чертежи и вот что предлагает. Чемодан-мотоцикл. Да, да, Фимочка мой. Именно. Так вот, обыкновенный чемодан. Там, где замок и ручка – небольшое сиденьеце. А в торце ты отгибаешь, и выходит рулевое управление. И маленький электромотор. Вот ты садишься на свой чемодан, включаешь электродвигатель и рулишь, куда тебе надо. Затем складываешь – и все. Я даже тебе стараюсь нарисовать. Уж извини старика.

И шо! Бэнчик оформил патент, уже рука у нас набита, и запустил этот «ковер-чемодан» в производство.

Стали брать! И как! Только клепай чемоданы. Опять расширяемся. Я этого боюсь. Уже однажды у нас в штеттле мы расширились. И вот чем это расширение окончилось.

Но главное, чтобы ты был с нами. Фима! Фима!

Обнимаю тебя, сынок.

Твой папа.

И целуют тебя бессчетно мама, Сарра, Ребека и Бэн.

Твои и любим тебя безмерно.

Письмо №11. Декабрь 1947 года.

Дорогой Фима, пишу кратко, что-то стали дрожать руки.

Окончилась эта бойня. Я уже писал тебе, что все наши в эту войну призвались. По какой части Бэн, не могу сказать. Он смеется, говорит, это – военная тайна. Тоже мне!

А девочки просто – в медсестрички. Даже моя Фейгеле хотела, но не взяли, хотя в местной газетке пропечатали.

Не буду гневить всевышнего – все вернулись. Все живы.

Но Ривка, то есть, Ребекка договорилась с командованием, она же с лицом, и те разрешили ей поработать в Европе еще немного. Разыскать тебя или узнать, что и как.

Да вот как же! Оказалось, что Польша уже стала советская и они нашего брата, американца, на дух не пускают в свой социалистический рай. Удалось ей узнать, что был ты, Фима, в гетто недалеко от нашего штеттла. И бежал к партизанам, в еврейский отряд.

Дальше рассказывает такое, что явно фантазии этого шведского или еще какого Красного креста.

И еще. Мы все неожиданно решили переезжать, куда ты думал? В Палестину.

Все! Хватит болтаться по миру. Пусть там арабы и даже англичане (не знаю, что хуже), но приедем. Тем более, деньги есть. И Бэна с его головой уже берут сразу в какой-то Технион, а девочек моих не берут. Они выходят замуж, им некогда, нужно платья шить, да друзей приглашать. Но поиски тебя не прекратим. И не надейся.

Мы уже в дороге и следующее письмо я напишу тебе из Палестины. То есть, из Израиля! Шма, Израэль![40]

Обнимаем и любим.

Папа, мама, Бэн, Сарра, Ребекка.

P.S. Хотели и женихи наших девочек тебе написать пару слов. Но девчонки своенравные, запретили. Мол, вы кто пока? Пока так, женихи. А женихи могут и подождать. Их, женихов, много. Вот будете мужья, пишите, сколько влезет.

Глава XXI

Выписка из редакционной статьи израильской газеты «Вечерние новости»

1948 год

«… Когда прекращается кровопролитие и гибель, то в разрушенные поселки, села и хутора первыми приходят, вернее, прилетают птицы. Может быть, это души загубленных здесь в недавние времена, но прилетают, прилетают. И аисты начинают вить гнезда, выглядывая для прокорма своего потомства лягушек да рыбок.

А вот прилетели лебеди. Вдвоем. Значит, уцелели в этой мясорубке и плывут по озерам Белоруссии, Литвы и Польши, да и других стран эти чудные птицы, так верные до конца друг другу.

И на Землю Обетованную возвращается уцелевший от смерти народ. Теперь уже на свою родину, Государство Израиль. Это прибытие – со слезами на глазах…

Мы уверены – без трепета все они встретят трудные дни боев, защищая Родину, и радостно, без боязни, будут праздновать счастливые праздники.

Газета «Вечерние новости» поздравляет первых американских репатриантов, которые здесь, на земле обетованной, находят своих родных. Братьев. Сестер.

Мазя тов!»

А может быть это на самом деле души погибших прилетают, а?

Глава XXII

Чемодан из прошлого

Выписка из газеты «Вечерний Минск» от 15 мая 1974 года.

«В Музей Партизанской славы поступил оригинальный экспонат. Чемодан. Он был обнаружен при разборе дома немецкого старосты в селе Пыжмы Бешенковичского района.

Чемодан использовался, как люлька для ребенка, верхняя крышка его была оторвана и утеряна.

Чемодан уже было выбрасывали на помойку, когда обнаружили, что все три уголка чемодана имеют особенность выдвигаться. К ним прикреплены остро заточенные клинки.

Руководитель партизанской группы “Соколы Сталина”, персональный пенсионер Иван Наумович Дзюба, рассказал, что ходил слух о волшебном чемодане бойца-одиночки из Люблинских лесов, который при помощи этих штыков уничтожал немецких оккупантов.

Экспонат – “боевой чемодан”, занял достойное место в Музее Партизанской славы.

Соб кор. Орлова О.И.»

Примечания

1

Тухес – попа (идиш).

2

Клайзмеры – музыканты (идиш).

3

Седер – торжественный пасхальный ужин.

4

Кадеш – освящение, благословение.

5

Моци-Маца – поедание мацы.

6

Шелхан-орех – поедание всего, что на праздничном столе.

7

Гефилте-фиш – фаршированная рыба

8

Хедер – средняя школа (идиш).

9

Шифткарта – вид на жительство в США.

10

Бекицер – короче (идиш).

11

Бейца – яйца (идиш).

12

Орднунг – порядок (нем.)

13

Морген – утро (нем.).

14

Малина – укрытие, схрон (уголовн.)

15

Колючка – колючая проволока.

16

Монтаг – понедельник (идиш).

17

Макс Шмелинг – немецкий боксер-тяжеловес, чемпион мира.

18

Марика Рёкк – эстрадная певица и киноактриса в Германии. Любовница Геббельса и советская разведчица ГРУ СССР в 1939-1945 гг.

19

Лангзам – медленно (нем.)

20

Теперь почитают в Израиле и не только праведников мира, спасавших евреев в те жестокие годы. А к какой категории отнести гестаповца Курта, который явственно дал понять: даю два грузовика. Даю проездной документ. Уводи людей. У тебя – две ночи.

21

Остлегион – восточный легион (нем.)

22

Армия Крайова – отечественная армия (польс.)

23

Батальоны Хлопске (БХ) – крестьянские батальоны (польск.)

24

Первые Народные Силы Збруйне – правые народные вооруженные силы (польск.)

25

Мамзер – незаконнорожденный. Ругательство (идиш).

26

Аковцы – Армия Крайова.

27

Войт – староста (польск.)

28

Диббук – злой дух, вселяется в человека, овладевает его душой (идиш).

29

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия.

30

Displaced Person – лицо, потерявшее место обитания (англ.)

31

ГАУ – Главное Артиллерийское управление.

32

Дум копф – дурная башка (нем.)

33

Мишугинер – сумасшедший (идиш).

34

Шейне мейделе – хорошенькая девочка (идиш).

35

Старпом – старший помощник капитана.

36

Майсы – истории (идиш).

37

Гешефт – денежные манипуляции (идиш).

38

Проблемы (идиш).

39

Харлей Дэвидсон – известная марка американских мотоциклов.

40

Шма, Израэль – слушай, Израиль (идиш).

Content

Марк Казарновский
Чемодан из музея партизанской славы

Благодарности

Глава I Городок

Глава II Чем живет местный еврей

Глава III Базар

Глава IV Становление капитала по Марксу

Глава V Тот самый чемодан

Глава VI Альбом № 1 Еврейские местечки в Польше  (Фото Альтера Кацизне и др.)

Глава VII Куда еврею деваться, если совсем край

Глава VIII Альбом № 2 Нападение Германии на Польшу

Глава IX Гетто (Рассказ Фимы Фишмана)

Глава X Альбом № 3 Фотографии из гетто. Польша. (Фото Вилли Георга и Хенрика Росса)

Глава XI Работа для Рейха на одном разрушенном радиозаводе

Глава XII «Ахтунг! Ахтунг! Партизанен!» (Продолжение рассказа Фимы Фишмана)

Глава XIII Альбом № 4  Еврейские партизаны. Отряд Мойше Лихтенберга

Глава XIV Разгром

Глава XV «Зверь из бездны». Месть

Глава XVI Возврат долгов (1944-1945 годы)

Глава XVII Поиск дороги

Глава XVIII Жизнь – это любовь

Глава XIX Альбом № 5 Война Судного дня

Глава XX Письма в никуда

Глава XXI Выписка из редакционной статьи израильской газеты «Вечерние новости» 1948 год

Глава XXII Чемодан из прошлого

Примечания