Олег Яковлев

Ярослав и Анастасия

© Яковлев О. И., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

* * *

Галицкий Осмомысл Ярослав!

Высоко сидишь ты на своём златокованом престоле,

подпёр горы Венгерские своими железными полками,

заступив королю путь, затворив Дунаю ворота,

меча тяжести через облака, суды рядя до Дуная.

Слово о полку Игореве. Перевод Д. С. Лихачёва

Глава 1

В лето 1162

Вложены в ножны смертоносные мечи, спрятаны в налучья тугие луки, убраны в колчаны калёные стрелы. Мир настал на многострадальной Червонной Руси[1], минула, схлынула горькая пора лихолетья. Устрашены или погублены враги, заключены и укреплены договоры и союзы с владетелями порубежных и более дальних земель. Самое время пришло возводить храмы, открывать школы, восстанавливать и устанавливать на земле порядок. Благо пашни были обильными, людин[2] не бедствовал, а ремественниками знатными и тороватыми купцами Галичина славилась издревле.

Получив весть о кончине в Фессалониках князя-изгоя Ивана Берладника, своего двухродного брата и соперника, князь Ярослав Осмомысл, более десяти лет вынужденный защищать свой стол[3] от посягательств беспокойных родичей, как-то враз, в единый миг понял вдруг: ушла в небытие, в прошлое часть жизни. Жизни и самого его, властителя Галича, и всей Руси Червонной. Он победил, пускай и горек был вкус этой победы. Теперь, он знал, грядут совершенно иные дела, и ждут его годы покоя и разочарований, тяжких потерь и великих радостей. Это будет, должно быть, ибо таков мир вокруг, жестокий, но прекрасный, жуткий и неповторимый в своём многообразии.

Раскрыв в очередной раз книгу пророка Екклесиаста, прочитал там князь: «Всему своё время, и время всякой вещи под небом… Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать…»

Воистину, после бурь и войн прежних, после потерь и поисков настало для него, владетеля Галича, время сберегать обретённое – власть, землю свою, Русь Червонную, княжество Галицкое, что раскинулось ныне от польских границ и истоков обоих Бугов[4], Западного и Южного, почти до берегов Эвксинского Понта[5]. О былых же ратных делах напоминали Ярославу два застарелых шрама. Один проходил по лицу, тянулся под правым глазом от резко выступающего носа с родовой горбинкой к виску, второй белел на деснице[6] между средним и безымянным перстами и пересекал вдоль всю ладонь.

С недавних пор по утрам Ярослав стал подолгу бывать на забороле[7] крепостной стены. Во всякую погоду: в снег ли, в дождь, в жару – непременно простаивал он какое-то время у зубцов или в стрельнице, окидывал взором дальние дали, любовался раскинувшимся внизу собором Успения, смотрел на гладь Днестра и заречные холмы, густо поросшие лесом. Вдыхая полной грудью чистый воздух, словно набирался князь сил для грядущих дел.

Вот вроде всё он сделал, всего достиг в свои тридцать семь лет, его уважают, его боятся, но вставали перед ним новые и новые заботы. Нелёгок путь правителя, тяжко оно, бремя власти над землёй. Это он ощутил в полной мере. Лишь иногда, на короткое время позволял он себе отвлечься от дел и выехать куда-нибудь за город, на ловы[8]. Но и там его настигали вести, и там подступали к нему бояре, просили волости в держание, подходили, улучив мгновение, смерды[9] и закупы[10], падали в ноги, молили о княжеском суде.

Такова была жизнь. Власть – она забирала его, Ярослава, целиком, без остатка, заставляла погружаться в дела, как в омут с головой. А тут ещё и в доме собственном не было никакого покоя и порядка.

Был Ярослав женат на дочери покойного Юрия Долгорукого, Ольге, – женщине грубой, неотёсанной, громогласной, с годами располневшей непомерно. Супруги не любили друг друга, и неприязнь эту порой едва сдерживали. Скрадывали их извечное взаимное недовольство ночные совокупления, но и они становились с годами всё реже. В браке с Ольгой имел Осмомысл двоих детей – сына Владимира и дочь Евфросинью. К дочери привязался, с дочерью возился, когда позволяло время, Владимира же недолюбливал, ибо полагал, что не его то сын и что была уже Ольга беременна, когда двенадцать лет назад ударили их отцы по рукам, заключая выгодный союз между Суздалем и Галичем…

Князь радовался тем немногим дням и часам, когда мог отбросить в сторону докучливые заботы и забыть о судах, волостях и обо всём, что творится в своём тереме. Вот почему улыбнулся Ярослав, когда подошёл к нему в очередной раз с предложением поохотиться в своих лесных угодьях боярин Чагр, сын перешедшего на службу ещё к его деду, Володарю, половецкого[11] бея[12].

– Говоришь, зверья много? – переспросил Осмомысл, лукаво щуря свои глубоко посаженные глаза цвета речного ила. – А хоромы там у тебя как, добры ли, просторны?

– На всех места хватит, княже. Так поедем?

– Поедем, боярин. Уважу тебя.

…Соловый[13] иноходец под седлом вышагивал важно, степенно, выбрасывал вперёд длинные ноги, иногда мотал светлой гривой, отгоняя назойливых мух.

Намедни[14] Ярослав самолично вычистил и помыл своего любимца. Добрый конь чуял руку хозяина, шёл спокойно, твёрдо. На голове у него красовался пышный султан из белых перьев.

Лицо галицкого князя загорело под августовским солнцем, русые волосы, спускающиеся на чело и на затылок из-под войлочной шапки, выгорели, посветлели, равно как и долгая узкая борода, придававшая Ярославу вид скорее учёного мужа, нежели правителя.

По правую руку от него скакал боярин Чагр, по левую – Шварн Милятич, чуть позади держался Зеремей Глебович. За ними следом растянулся отряд молодшей дружины[15]. Здесь же ехали и боярские родичи и слуги. На крытых рядном возах везли добро и доспехи.

Лёгкое алое корзно[16] струилось за плечами Ярослава, жемчужная застёжка, фибула[17], сверкала на плече, рукава синего кафтана, шитого из лунского[18] сукна, перехватывали обручи. Бояре тоже были одеты в богатые одежды – на каждом был плащ-мятелия, на выях[19] блестели золотые и серебряные гривны[20].

По приглашению Чагра держали они путь на берега стекающей с Горбов быстрой речки Ломницы. На самом крутом яру над рекой находились двухъярусные Чагровы хоромы, а окрест[21] обнесённого высоченным тыном двора простирались по обоим берегам пенистой речки обширные охотничьи угодья. В хоромах решено было на короткое время остановиться и поутру заняться ловитвою. Хоть ненадолго, но хотел Осмомысл отвлечься от державных хлопот.

А хлопоты предстояли немалые. Едва вздохнул князь облегчённо, сведав о гибели Берладника, как смуты охватили соседнюю с Галичиной землю угров[22].

На исходе мая в Эстергоме[23] в королевской резиденции в одночасье внезапно скончался прежний лютый враг Ярославова отца, а в последние годы его союзник, король Геза. Власть в Венгрии взял совет из «лучших и достойных лиц», во главе которых встали вдовая королева Фружина и епископ Лука. На престол был возведён один из сыновей покойного, пятнадцатилетний Иштван. Этому воспротивился брат умершего Гезы, Владислав, до недавнего времени – правитель Боснии. В угорские свары тотчас вмешался ромейский базилевс[24] Мануил, решивший поддержать Владислава в борьбе за трон. Угорская знать раскололась надвое, в ряде городов вспыхнул мятеж против Иштвана и его матери.

Как следовало сейчас поступить ему, Ярославу? Недавно он разорвал былое соглашение отца с империей ромеев, в котором покойный князь Владимирко признавал себя вассалом Мануила. И теперь приходилось кусать уста и мучительно размышлять: а не поспешил ли он? Но разве мог он предвидеть столь неожиданный поворот событий?!

В одном был Осмомысл уверен – в прочности своего союза с Волынью. Тамошний владетель, князь Мстислав Изяславич, его братья и родичи непременно помогут ему ратью, если только Мануил и Владислав осмелятся… Но об этом пока не было и речи. Слишком тугой узел противостояний завязывался в Эстергоме, в самом центре Европы. Он, Ярослав, не торопился, старался взвесить все «за» и «против». И он не решил покуда, чью принять сторону.

…Из-за поворота дороги вынырнули просторные хоромы. На широком увале раскинулся двор с приземистыми мазанками челяди[25], с псарней и конюшней, с одноглавой часовенкой, сложенной из белого галицкого камня.

Угорский иноходец величественно вплыл в ворота. Тотчас обступила вершников[26] толпа челяди. Князю кланялись до земли, помогли сойти с коня, проводили к терему. Ярослав приветливо кивнул сыновьям хозяина, Матфею и Луке, узнал племянника Чагра Акиндина, скромно стоящего в стороне от ворот, знаком поманил его к себе, сказал:

– Ну вот, друже. Просился ты на службу, и настал наконец-то, пробил твой час.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто их не слышит, князь добавил вполголоса:

– После ловов приходи. Будет к тебе одно дело хитрое.

Смуглое лицо молодого половчанина просияло, он слёзно благодарил князя и кланялся ему в пояс.

«Поглядим, как управишься с первым порученьем. И способен ли будешь не токмо[27] мечом махать, но и многотрудное проворить», – думал князь. На Акиндина он надеялся.

Навстречу ему в малиновом летнике с широкими рукавами, с венчиком в белокурых волосах выступала павою совсем ещё юная девушка, столь красивая, что глаза захотелось зажмурить. Не бывает такой красоты на земле, только ангелы могут быть столь прекрасны. Как сказочное видение, проскользнула, неслышно ступая по траве, молодица через расступившуюся толпу слуг, поднесла Ярославу на рушнике хлеб-соль, поклонилась ему, чуть присев и склонив голову. Глазки серые с раскосинкой смотрели пытливо, без робости и смущения.

«Неужели она?! Та самая девочка Настя, дочь Чагра?! Ну да, конечно! Выросла, во красу писаную превратилась! Сколько ей лет? Пятнадцать, должно быть. И глазки те же, и уста пунцовые, и носик тоненький! И глядит-то как! Словно ждёт, что я ей скажу».

С трудом, одолевая наваждение, оторвал князь взор от красавицы-девушки.

– Спасибо за хлеб-соль, боярышня, – коротко поблагодарил он её и, переглянувшись с Чагром, пошёл ко всходу[28] с мраморными ступенями.

– Всегда тебе услужить готова дщерь моя, – осторожно заметил Чагр.

Молвил тихо, так, чтобы ни Зеремей, ни Шварн не услыхали.

В горнице допоздна шумел весёлый пир. Ярослав сидел вместе со всеми, поднимал чару, а думал только о ней – об Анастасии. Глухими толчками билось в груди сердце. Пил одно красное вино, ол[29] и мёд не принимал, по прежним пиршествам зная, как после смешения напитков болит чрево. Вообще, выпил вроде он в тот вечер немного, но голова кружилась, по телу растекалась какая-то необычная лёгкость.

Боярский челядин отвёл его в ложницу, слуга – старый верный Стефан – стянул с ног тимовые[30] сапоги, помог снять рубаху. Повалился Ярослав на пуховую постель, мягкую и широкую, забылся сном.

Проснулся он ещё затемно, словно от толчка какого-то. Перекрестился недоумённо и даже немного испуганно, огляделся по сторонам. Ложница, как ложница. Вокруг – никого. Стефан посапывает тихо на ларе у двери.

Князь поднялся с ложа, набросил на плечи рубаху, прислушался, уловил едва различимый короткий стук в дверь.

Странно, что старик Стефан не проснулся. Он всегда спит чутко и слышит каждый шорох в ночи. Или… Бог весть, чем угостили его на поварне боярские слуги.

Ярослав, неслышно ступая, подошёл к двери и медленно отодвинул засов.

Чья-то маленькая рука ухватила его за запястье.

– Пойдём, княже. Ступай за мной, – прошелестели милым шёпотом слова.

Яко тать[31], крался он по переходам, поднимался по лестницам, спускался вниз, потом снова поднимался.

Возле одной из дверей спутница его остановилась. Звякнул в замке ключ. Вспыхнула зажжённая свеча. Огонь выхватил из темноты лицо Анастасии, улыбка проступала на её пунцовых устах.

Она потянула его к себе, втащила в камору и решительно закрыла дверь.

Ярослав стоял очарованный, глядел на неё и не мог налюбоваться. Не передать словами всей открывшейся ему в одночасье юной красы.

Девушка села на край скамьи, со светлой улыбкой глянула на него, оробевшего, застывшего возле дверей, залилась тоненьким журчащим смехом.

– Испугался меня, что ль? Я думала, все князья – люди отважные и смелые. Да не русалка я, не вила лесная. Не погублю, не бойся. Просто… Хорошо нам с тобою будет. Вижу, по тебе вижу: несчастен ты. Никто тебя не приголубит, никто не пожалеет. А я… я для того и пришла.

Откуда столько смелости взялось у юной Анастасии? Зарделась девица, вспыхнули багрянцем её нежные гладкие ланиты. Задрожали трепетные уста. Чуть не разрыдалась боярышня, но Ярослав порывисто обхватил её сильными своими дланями, впился устами в багрянец щеки, затем жарким поцелуем ожёг уста. Забыта была в этот миг обоими робость, забыл Ярослав, что он – князь, что у него жена и дети, а Анастасия не помнила, что есть у неё строгий отец и братья. Всё осталось где-то в стороне, вдали, были в целом мире сейчас только они двое – мужчина и женщина, и было охватившее их обоих всепоглощающее чувство, такое чистое, светлое, обжигающее, как летнее солнце, яркое, как вспышка костра в чёрной ночи.

До утра они лежали на широком ложе в светлице. Утомлённая ласками, Настя заснула, князь с умилением и нежностью смотрел на её лицо, слушал её тихое дыхание. Он осторожно провёл ладонью по её волосам, долго любовался её маленьким розовым ушком, её тонким носиком, словно из мрамора выточенным, лебединой шеей, на которой чуть заметно билась голубоватая жилка.

«Экая прелесть!» – только одно и сидело в голове.

В оконце, прорубленное наверху в стене, упал луч восходящего солнца. Ярослав спохватился, стал наскоро надевать порты, натянул на плечи рубаху. Девичья нежная длань обхватила его, легла на живот.

– Давай ещё полежим, – шепнула Настя.

– После, лада моя. Сейчас мне идти надо. Челядь, бояре. – Ярослав обернулся, крепко расцеловал её и с улыбкой добавил, разведя руками: – Князья – люди несвободные. Всегда на виду, все на них смотрят. Хочешь стать княгиней – пойми это. Часто приходится идти наперекор своим желаниям. Ну, до встречи. Не в последний раз, чай, видимся. Жалимая моя!

– Погоди. Не уходи покуда! Всё одно дороги не отыщешь в лабиринтах наших. Провожу. – Анастасия засмеялась. – Гость дорогой! Заплутаешь в переходах. Да тем и отбрешешься, еже[32] что. Вышел, мол, по нужде, да обратной дороги не сыскал.

– Князю оправдываться не перед кем, – усмехнулся Ярослав, понимая, впрочем, что возлюбленная права.

Не замеченные вроде бы никем, покинули они бабинец[33] и расстались в переходе на лестнице. Ярослав узнал дверь своего покоя.

– Ночью приходи. Или я приду. Челядинца своего отошли куда, – шёпотом предложила на прощанье девица. Лукаво светились её серенькие глазки. – Да, – поспешно добавила она, – и на ловах себя береги. На зверя не лезь. Пущай бояре тешатся.

В сенях[34] послышался шум. Настя тотчас исчезла в переходе, словно растворилась. Будто и не было её вовсе, а был один сон, одна марь какая-то. Виски сдавила лёгкая боль. Ярослав юркнул в свой покой и растолкал старика Стефана.

– Вставать пора! Солнце на дворе, – объявил он, нарочито хмурясь.

…«Хочешь стать княгиней», – так сказал Насте Ярослав. Застучало сердечко девичье, забилось, когда шла Настя по переходу и вспоминала эти слова. Ещё бы, не хотела она быть княгиней! Всюду и всегда жаждала она быть первой, встать мечтала выше прочих, вознестись так, чтоб голова кружилась. Напрасно старая бабка-ворожея остерегала, говорила ей, качая головой:

– Падать, чадо моё, больно с высоты высокой! Не лезь в гору крутую! Беда тамо тя[35] ждёт!

Вечно боялась за неё бабка. Да вот сама не убереглась, в прошлую зиму перебиралась по льду через Ломницу, провалилась в воду и утопла. Оставила после себя она Насте каморку на верхнем жиле[36], на чердаке хором, старую книгу чародейскую в дощатом окладе и кое-какие знания ведовские.

Разумела Настя толк в травах, собирала их на лужайках и в лесу, каждую травку в строго означенное время: одну – на закате, другую – на рассвете, третью – в полдень.

После из сухих сборов готовила дочь Чагра разноличные зелья. Никого не лечила, никого не травила, никому доднесь[37] в питьё ничего не подливала. Просто по нраву была сия знахарская наука. Когда же заметила Настасья внимание к себе князя, решила тайное знанье своё применить. Незаметно подсыпала старому Стефану в чару сонной травы, Ярославу же добавила в вино немного приворотного зелья. И, кажется, возымело и то, и другое действие. Вот так и обратилась прежняя нелепая забава в важное для юной боярышни дело.

Идя по переходу и вспоминая Ярославовы ласки, Настя довольно хихикала, прикрывая ладонью рот.

– Мой будешь, княже! Никуда не денешься! Всё от тебя получу! – беззвучно шептали уста.

Молодость, красота, неуёмная энергия били из дочери Чагра могучей струёй. Она клялась самой себе, что ни за что не остановится, покуда не взберётся на самую крутую вершину. А дальше? Да пусть и вниз, пусть – падение! Пусть – вдребезги! Она рискнула раз, рискнёт снова. И будь, что будет! Лучше один день провести на высоте, в короне золотой на голове, чем век вековать в безвестности и ходить в убрусе[38] чёрном!

Начала бедовая лукавая девка свою игру, и ничто на свете не могло теперь её удержать: ни доводы разума, ни наставления отца, ни опасения покойной бабки.

Глава 2

Утренний лес наполняло звонкое пение птиц. Воздух напоён был свежестью, запахами листвы и хвои. Меж дерев промелькнула небольшая полянка, вся сплошь покрытая сухой выжженной солнцем травой. Вершники вереницей проскакали по её краю, унырнув затем в тенистую прохладу под раскидистые дубы и грабы.

Вдали раздался громкий лай собак.

– Зверя гонят! – радостно крикнул, предвкушая лихую забаву, Матфей Чагрович.

Всадники, нещадно хлеща коней, растеклись по лесу широкой лавой.

Ловчий, холоп[39] Чагра, показался из поросшего орешником оврага.

– Боярин, медведя стронули! Не медведь – медведище! Огромадный, лохматый. Отродясь таковых не видывал!

Загорелись глаза у удатных[40] молодцев, рванулись они вперёд, туда, куда указывал ловчий.

Вспенив воду в ручье на дне оврага, вершники взмыли на увал, вытянулись в линию, помчались в сторону Ломницы, откуда доносились крики и лай.

Ярослав держался сзади. Слава Христу, о его присутствии, кажется, все забыли. Он остановил скакуна, неторопливо спешился, напился из ручья ледяной ключевой воды. Права Настя: пусть тешатся ловами бояре. У него, Ярослава, к охоте душа не лежала.

Он достиг, ведя коня в поводу, берега Ломницы. Крики и лай удалялись, затихали, уходили куда-то вдаль, в сторону лесистого гребня Горбов.

Красивы здешние места, очаровывают путника, особенно в конце лета или в начале осени, когда одеваются деревья в золотой сказочный наряд. Глаз не оторвать от скал на противоположном берегу, от речки, которая громко шумит на перекатах и раз за разом круто меняет направление своего течения. Потому, верно, и прозвали её Ломницей, русло её – словно ломаная линия. Кое-где проступают посреди реки белые спины крупных валунов.

Засмотрелся Ярослав, качая заворожённо головой, залюбовался видом с высокого берега и не заметил сразу, как подъехал к нему на вороном жеребце и остановился рядом некий всадник в синем плаще. Когда же обернулся на шум, хмуря чело от того, что оторвали его от созерцания величественной природной красоты, то внезапно вздрогнул. Лукавые серые глазки Настасьины встретили его, улыбка ласковая играла на устах. Вся светилась от радости девушка. И опять не выдержало истосковавшееся по любви сердце, шагнул Ярослав навстречу красавице, стянул её с седла, прижал к груди. Нежно опустил на траву, впился устами в белую лебединую шею, прошептал:

– Радость моя! Жизнь моя! Кажется, давно тебя ждал! Ждал и верил!

– Княже мой! И я, как тебя увидала, почуяла: вот оно. Захолонуло сердечко! Никого и ничего боле не надобно! Токмо ты, ты! Люб ты мне!

Забытые кони жевали траву. Охотники и ловчие ушли куда-то далеко и не мешали влюблённым. На берегу было пустынно и тихо. Забравшись под ветви могучего дуба, скрытые от посторонних очей, наслаждались Ярослав и Настасья друг другом.

Быстро, незаметно пролетели часы неземного счастья. Ярослав первым словно очнулся от забытья, услышав громкие голоса гридней[41], зовущих его.

– Мне пора, – прошептал он, на прощание целуя Настасью в губы. Наскоро натянув порты, рубаху и плащ, обув ноги в тимовые сапоги, он свистом подозвал коня, впрыгнул в седло и помчался на голоса, крикнув в ответ:

– Здесь аз!

…Как ни хоронились влюблённые средь густой листвы, а не укрыл их дуб от людских недобрых глаз.

Вскоре в один из поздних вечеров постучался в дом боярина Коснятина Серославича шурин его, Зеремей. Ввалился в сени, бросил на руки холопу кожух[42], шумно сопя, расположился на крытой алым бархатом лавке напротив мрачного хозяина.

– Слово имею к тебе, зятюшко. – Он смахнул ладонью с чела крупные капли пота.

– Говори, Зеремей. – Коснятин через силу натянуто улыбнулся. – Вижу, не попусту пришёл. Есть что молвить.

– Помнишь, на прошлой седьмице[43] ездили мы на ловы? Боярин Чагр пригласил. Дак вот… Заметил я, князь-от наш, Ярослав, с дочки Чагровой очей не сводил. Спору нет, красна девка сия.

– Настасья, кажется. Так ведь её звать? – перебил Зеремея сразу заметно оживившийся Серославич. – И что? Мало кто там кому приглянуться может? Посмотрит князь – да позабудет тотчас.

– Эге! Как бы не так! – Зеремей рассмеялся. – Поутру выехали мы на зверя. Медведь матёрый попался, едва управились. Дак вот, гляжу я, что все бояре тут, на ловах, а князя-то и несть нигде. Ну, покуда Чагр тамо с сынами своими да со боярами с добычею управлялись, отъехал я посторонь. С коня сошёл, веду в поводу. Любуюсь, значит, берегами Ломницы. Баско вельми окрест. Красота – дух захватывает. Вдруг вижу: две лошади у брега пасутся. Признал в одном княжьего скакуна. Ну, подобрался я поближе и вижу: под дубом раскидистым, под ветвями зелёными Ярослав со дщерью Чагровой греху предаются. Лежат в чём мать родила на шелковых мятелиях и срамным делом занимаются, значит. Ну, я в сторонку, подалее. А потом слышу, гридни князя кличут. Тотчас отозвался он, вышел к ним. А Настасьи более не видывал. Верно, другой дорогой к дому уехала.

– То точно Чагровна была?

– Точно, Коснятин. У мя глаз на баб намётан. – Зеремей снова расхохотался.

– Уймись. Не к месту смех твой, – зло пресёк веселье Серославич. – Вот оно, стало быть, как. Чую, не случайно Чагр всё вокруг князя отирается. Сынов пристроил, племянничка. Топерича[44] и дочку, выходит, в княжью постель толкает. Хитёр, белый куман![45] Ну да и мы не из простых. Тако ведь? – Коснятин лукаво подмигнул собеседнику. – Вот что, Зеремей. Никому о том, что видал, ни слова не сказывай. Со временем узнаем, всерьёз ли увлечётся князь Чагровной, али позабудет сию забаву пустую. А покуда молчи. Не вздумай княгине Ольге чего ляпнуть.

– Да чего я ляпну? Ко княгине ты мя и близко не подпустишь. Окружил её псами своими.

– Тако нать. Княгиня, чую, когда и поможет. А когда, наоборот, мы ей. Вот сынок у тебя, Глеб. Сколь годов ему ныне?

– Ну, двадцатый идёт. А чего?

– А Настасье, верно, пятнадцать, не более. И вон сколь ловка девка!

– Не уразумел. К чему тут сына моего приплетать? – нахмурился Зеремей.

– Да к тому, что красавец он у тебя. Заглядываются, чай, на добра молодца и посадские[46] бабы, и дщери боярские. И у княгини, чай, сердце не каменное. И ей ласк хочется.

– Дак ты что ж?!

– Да я ничего. Думаю вслух просто. И полагаю, что мы с тобою – не глупее Чагра. А у княгини на Руси – связи широкие. Братья у неё, Юрьевичи, – вона какие князи. Что Андрей, что Глеб. И потом, сынок у неё… Одиннадцать лет парню. В его лета уже и столы в иных землях княжичи получают. А слуги верные любому князю надобны, тем паче молодому. Когда что подсказать, когда направить думы и дела по пути верному. А кто, как не бояре ближние – самые слуги надёжные. В общем, пораскинь мозгами, Зеремеюшко. И о сыне своём, и о княгине с княжичем, и обо всех нас, боярах галицких.

Замолчал Коснятин, кривая ухмылка пробежала по его устам. Зеремей, полный, огромный, напоминавший со своей толстой мощной шеей и выступающим вперёд лбом быка, хмурился, вороватыми карими глазами окидывал светлую богато украшенную майоликой[47] горницу.

Наконец отмолвил хрипло:

– Ладно. Глеба в хоромы ко княгине приведу. Ты его тамо представь как подобает да ко княжичу приставь. Пущай окрест княжича отирается.

– Вижу, разумом тебя Господь не обделил. Хвалю. Ну, а топерича… – Коснятин поднялся со скамьи. – Дозволь, отобедай у меня. Щи знатные да ушица из голавля, да пироги, какие Гликерья стряпает, – персты оближешь. Ну и вина у меня вдоволь. Из угров привезено, белое.

…Попировали, и в самом деле, бояре в тот день славно. Когда же отправился Зеремей восвояси, поздно ночью явилась к мужу в покой Гликерия Глебовна.

– Слыхала я весь разговор ваш. На что толкаешь ты брата, Коснятин? – потребовала она ответа. – Али супротив князя что мыслишь?

– Да что тебе… – начал было Серославич, но внезапно осёкся. – Ты, выходит, подслушивала, дрянь! Да как ты посмела?!

– Да будто я и без того не ведаю, что ненавидишь ты князя нашего. Вот почто ненавидишь, не пойму никак. – Гликерия грустно усмехнулась и пожала плечами. – Одно ведаю: из за сей ненависти твоей и деток у нас более нету. И Пелагея умом повреждена.

– Экая глупость! – злобно рявкнул Коснятин. – А что не по любу мне Ярославка, дак оно верно. Вопрошаешь, почто?! Да он тогда под Теребовлей отца моего в чело поставил, на гибель верную, а сам сзади укрылся! Батюшка мой сгинул, а Ярославка с ворогами нашими, со Мстиславом Изяславичем союзиться вздумал! И ещё. Вот ты подслушиваешь под дверью толковню[48] нашу. И что разумеешь? Ответь: в чём сила земли Галицкой?.. Молчишь? А я тебе отвечу: в нас, в боярах, в единодушии нашем! Мы, бояре – сердцевина земли, мы – опора её! Без нас не будет ни князя, ни попов, ничего не будет! А Ярославка – он нас, родовитых бояр, не держится, таких, как Семьюнко безродный или как Шварн, чужой нам, на наши места в думе выдвигает. Хочет пригнуть бояр к земле, навязать им свою волю, узду на шею повесить. Да не получится у него! Слышишь ты?! Не получится! Вон как в Новом городе, тако и у нас будет! Князя сами себе выбирать станем мы, бояре!

Боярыня сокрушённо замотала головой в тёмном убрусе.

– Экие мысли у тя страшные! Бес в тебе сидит, Коснятинушко! Ты б во храм сходил, покаялся! Иначе… Сердцем чую, лихо нам всем будет. Не получится у нас, яко в Новом городе. Не собрать тебе бояр. Розно они живут. У кажного – свои помыслы, своя стёжка-дорожка. И кажен другому путь перебежать хочет.

Ничего толкового не ответил ей Коснятин, не возразил, отмахнулся лишь, промолвил скупо:

– Тамо поглядим. Ясно дело, голову в пасть львиную класть не стану. Но батюшкину смерть ему не прощу. Николи[49] не прощу! Тако и ведай!

Жена, взяв в руку свечу, со вздохом удалилась, а Серославич долго ещё вышагивал взад-вперёд по покою и тихо повторял:

– Чагровна, стало быть. Что ж, поглядим, поглядим!

Глава 3

Князь Киевский Ростислав Мстиславич паче прочего уважал и любил иноческий чин. Почасту проводил он время в Киево-Печерском монастыре, приходил на трапезу к монахам, вкушал по средам и пятницам постную пищу и со слезами на глазах почти всякий раз говорил, что покинет наскучивший ему великий стол, примет постриг и окончит земные свои лета в Печерах. И всякий раз монашеская братия во главе с новым игуменом Поликарпом, который занял место почившего Акиндина, хором удерживала Ростислава от столь неблагоразумного поступка, говоря:

– Тебе, княже, иная стезя Господом назначена! Правь нами, сирыми, а мы молиться будем за тебя и за всю землю Русскую.

Растроганный, возвращался Ростислав в свой дворец. Править ему и в самом деле не хотелось, но твёрдо осознавал он, понимал: он – старший, и власть его зиждется на старых обычаях, на заветах отцов и дедов. Если же порушишь сии заветы, всё пойдёт на Руси кувырком, как было в годы правления обоих Изяславов.

Не обделил Бог князя Ростислава потомством. Первенец его, Роман, занял смоленский стол, второй сын, Святослав, княжил покуда в буйном и непокорном, как необузданный конь, Новгороде, младшие сыны – Давид, Рюрик и Мстислав – получили от отца городки в Киевской волости. Так уж вышло у Ростислава, что следом за пятью сыновьями родила ему княгиня троих дочерей – Елену, Аграфену и Агафью. Дочери пока были малы, но им уже подыскивал чадолюбивый князь добрых женихов на Руси и за её пределами.

Семью свою Ростислав любил, всех старался обустроить, а вот державными делами занимался мало, не следил ни за дружиной, ни за тиунами[50]. От разборов судебных дел отмахивался, словно не его то были заботы. Тиуны лихоимствовали, бояре самоуправствовали, о Правде Ярославовой начинали в сёлах и деревнях забывать.

После гибели в бою на Желани главного противника Ростислава в борьбе за Киев, Изяслава Давидовича, жизнь в Киеве потекла размеренно и спокойно. Никто не воевал, не грозил ратями, мир был заключён и с Черниговом, и с Суздалем, и с половцами. Наезжали в Киев послы в нарядных одеяниях, щедро одаривали Ростислава и его ближних подарками, славили самого князя и его окружение за мудрость. Так было принято. Наступило на Руси время хрупкого, зыбкого равновесия.

…Галицкий боярин Избигнев Ивачич в последнее время зачастил в стольный. То посылал его Осмомысл с грамотами к Ростиславу, то приглашал погостить у себя в вотчинах старинный приятель, боярин Нестор Бориславич, а то и сам, по своей воле и охоте приезжал Ивачич в Киев. На Копырёвом конце[51], возле строений Симеонова монастыря купил Избигнев старинный дом, говорят, выстроенный некогда одним иудеем-ростовщиком. Иудей тот погиб вместе с семьёй во время полувековой давности встани[52] в Киеве, вспыхнувшей по смерти князя Святополка Изяславича, и просторный дом переходил из рук в руки. Сперва володел им огнищанин[53] Всеволода Ольговича, после – вышгородский[54] тысяцкий[55], следом за ним – богатый купец – гречин, который, собственно, и продал сии хоромы Избигневу.

Дом пришлось обновить, окна покрыть наличниками, стены снаружи подвести киноварью[56], изукрасить узорами. Имел дом два яруса и две круглые теремные башенки, пристроенные по краям. Деревянные ступени всхода велел боярин заменить на новые, сложить их из белого галицкого камня. Рядом с домом возвели одноглавую церковь, неподалёку, посреди двора, выстроили высокую серокаменную башню с узкими решётчатыми окнами. Башня сооружена была для боярыни Ингреды и напоминала ей о Швеции, где провела супруга Избигнева свои юные годы.

К башне примыкал яблоневый сад с небольшим прудом, в котором плавали утки и гуси.

Два лета без малого строили, подновляли и украшали хоромы на Копырёвом конце зиждители[57] и строители. И вот когда наконец завершены были все работы, пригласил к себе Избигнев друзей своих киевских – бояр Нестора и Петра Бориславичей.

Вначале, как было принято, обошли дом и сад, Избигнев показывал, как у него что устроено, братья Бориславичи кивали в ответ головами, отвечали коротко:

– Лепо. Баско. Добро содеяно.

После сытного обеда сидели втроём в горнице. Нестор спрашивал, хитровато щуря карие глаза:

– Боярыню мыслишь поселить здесь с чадом? И сам жить будешь? Киянином[58] порешил стать?

– Не совсем так, друже. Жить здесь временами буду. Всё ж таки на службе состою у князя Галицкого, дел и в Галиче немало. Дом же пусть стоит. Уж вельми место сие приглянулось мне. Может, дети мои, внуки навсегда здесь поселятся. А может, и нет.

– Может, нет, – задумчиво повторил многомудрый Пётр.

Беседа быстро перетекла на нынешнее положение вещей. Избигнев стал расспрашивать о князе Ростиславе.

– Хандрит князь, – отвечал ему Нестор. – Всё в монахи идти хочет. Едва отговорили намедни.

– И что будет, если уйдёт он?

– Да что будет. Мстислава Изяславича в Киеве любят. Многие бояре – за него.

– А сыны Ростиславовы?

Нестор пожал плечами и ничего не ответил. Промолвил Пётр:

– Давид и Рюрик – жадны они до волостей. Роман – тот покладистей, спокойней норовом. Книжник, как твой Осмомысл. Но Мстислав Изяславич – стратилат. И прав на Киев у него больше. Ибо отец его сидел в Киеве раньше Ростислава.

– Да уж. – Нестор вздохнул.

Видно было, вспомнил боярин прежние времена, князя Изяслава Мстиславича. Вспомнил и Избигнев слова Петра у гроба Изяславова: «Последний великий князь был у нас».

После явилась к ним молодая хозяйка, вся блистающая узорочьем цветастых дорогих одежд. Выступала Ингреда, стойно[59] княгиня, говорила, чуть растягивая гласные:

– За стол прошу вас садиться, бояре. Сбитня, квасу, закусок разноличных прошу отведать.

Красива была Ингреда. Тонкий стан, белоснежная кожа лица, высокое чело, короткий, немножко вздёрнутый носик, уста алые, как ягодки рябины, – засмотрелись на неё братья. Пётр первый одёрнул себя, отворотил взор, потупил очи. Зарделся, яко девка, а ведь в свои сорок с лишком годков уже во второй раз был женат.

– Благодарим тебя, хозяюшка добрая, – поднявшись с лавки, слегка наклонил голову Нестор. – Рады мы за тебя и за Избигнева. Видим, что живёте вы друг с дружкою душа в душу. Тако бы и нам всем.

Он искоса глянул на брата. Пётр ни в первом браке, ни во втором счастья не обрёл. Первой супругой его была сестра тысяцкого Улеба. Красивая была девка, да гулевая, не сиделось ей в тереме у Бориславичей. Носила боярыня гордое имя Евпраксия, но за похождения её, всему Киеву известные, прозвали её Забавою. Во время одного из приходов в Киев Долгорукого сбежала она от Петра с красивым суздальским отроком[60]. После искали её, даже в Суздаль людей посылали. Ответил тамошний тысяцкий: померла, мол, Забава ваша во время мора вместе с полюбовником своим.

Погоревал Пётр, да делать нечего, оженился вдругорядь[61], на одной молодой вдове, Евдокии Путятичне. Да вновь неудачно, хоть и получил за женой немалое богатство. Новая жена оказалась крикливой и властной бабой, кулаки у ней были крепкие, такие, что и поколотить могла своего тихого, спокойного нравом супруга. Кроме того, на каждом празднике упивалась боярыня до положения риз, так, что стыдно за неё становилось перед людьми. Где то видано было, чтоб жёнка тако себя вела? Оставалось вздыхать да разводить руками. Прогнать бы её прочь, да не хотелось Петру терять доставшиеся ему от жены волости. В волостях тех навёл он порядок, сам поставил верных себе честных тиунов из своих холопов, наладил в короткий срок порушенное хозяйство. Его хвалили, а кроме того, известен был Пётр на весь стольный Киев своей учёностью. Был умелым уговорителем, мог и князя убедить в своей правоте. Князей в Киеве сменилось немало, а он, Пётр, оставался. Бояре киевские ценили его советы, простой люд уважал за то, что не бесчинствовал он в своих владениях, давал дышать простому человеку. А вот в семье у Петра лада не было. Приходилось ему тосковать горько да другим завидовать.

…Братья покинули Копырёв конец уже в вечерних сумерках. Ехали конные, шагом, не спешили.

– Добре друг наш Избигнев устроился, – сказал Нестор.

– Это так, – согласился старший брат.

Оглядевшись по сторонам, не подслушивает ли их кто, он хриплым голосом негромко добавил:

– Ты, брат, не всегда ему всё, что думаешь, говори. Пойми, он – человек Осмомысла. А у галицкого властителя, думаю, чаяния и мечты дальние. Это тебе не Ростислав богомольный. Осмомысл – у него на Галичине порядок, бояре спесивые тихо сидят.

– И что? Думаешь, Осмомысл на Киев посягнёт?

– Нет, не то. Умнее он. Полагаю, он своего ставленника посадить здесь захочет. А Избигнев – первый у него человек. Вызнает всё, и о боярах, и о посадских людях. Вот тогда… Как бы нам под Галичем и не оказаться, брат Нестор. Но то так покуда, мысли мои, предположенья. Одно скажу: осторожен в разговорах с Ивачичем будь. Лишнего не болтай. Понял?

Нестор угрюмо кивнул головой. Не хотелось ему хитрить с человеком, которого считал другом, но понимал он, что Пётр прав. Сегодня они – заодно, а заутре… Бог весть, что будет. Слишком тугой верёвкой переплетены на Руси интересы разных людей: князей, бояр, воевод.

…Утонули в синей сумеречной мгле за Жидовскими воротами всадники. Стих вдали топот копыт. На Киев спустилась ночь.

Глава 4

Плоскую равнину, поросшую дубовым и буковым лесом, пересекали узкие, глубокие овраги, по которым проложили себе русло бесчисленные речушки. Край, полный зверя, птицы, рыбы, окаймлённый с западной стороны долиной Сирета, а с востока – Прута, сложенный известняками, глинами и песчаниками, издревле был обиталищем разноличных бродяг и беглых людей из сопредельных земель – Угрии, Червонной Руси, Болгарии. Крутой дугой охватывала плато река Берлад, а на правом берегу её раскинулся город с тем же названием – самый большой в этих местах. Селились тут славяне, греки, угры, волохи[62], печенеги – кого только не было. Неподалёку от Берлада находились развалины древней дакийской крепости Зузидавы, разрушенной то ли римлянами, то ли славянами, то ли готами много столетий назад. Город Берлад имел широкую пристань, просторное торжище, повсюду видны были мазанки и отдельно стоящие избы-хутора. А вот укреплён был Берлад неважно, опоясывал его лишь частокол из плотно подогнанных друг к другу заострённых кольев. Но нападения вольница берладницкая не боялась – где не спасали стены, помогали храбрость и отчаяние. Доселе никому из соседей не удавалось подчинить Берлад, склонить к земле, подавить волю его непокорных жителей. Жили набегами, ходили «за зипунами» аж за сине море. Друг дружку держались, понимая, что при такой лихой жизни всякая может приключиться беда, братались, а для выбора нового похода скликали круг. На том же круге выбирали тысяцких, сотников и десятников. Единой власти не было. Кто не хотел, мог уйти.

…Старый, с седыми вислыми усами и морщинистым лицом, в нескольких местах перерезанным застарелыми шрамами, сотник Нечай не удивился, увидев перед собой незнакомого чернявого парня, одетого кое-как, в стоптанные постолы[63] и пыльный кафтан землисто-серого цвета. Баранья папаха лихо заломлена набекрень, чуб вьётся на смуглом челе, белые зубы сверкают в улыбке. Много таких, молодых удальцов, приходило в Берлад, многие добывали себе славу, богатство. Но были и те, кто и голову терял в первом же бою, в лихой сумасшедшей сшибке с очередным врагом. Это уж кому как повезёт.

Сам Нечай в последние годы жил тихо, в походы почти не хаживал. Лета были уже не те, чтоб мчаться с саблей наголо по степи, выискивая добычу, или грести на струге, вспенивая морскую гладь. То одно болит, то другое. Добра же накопленного за годы жизни в Берладе покуда сотнику хватало. Да вдвоём со старухой-женой они как-нибудь век свой доживут. Было у Нечая трое сынов, да все полегли в жарких сечах, были две дочери, да давно уже вышли они замуж и уехали в дальние края: старшая – на Волынь, младшая – в Поросье. Только и осталось у старого Нечая в жизни, как вспоминать столь быстро прошедшие годы, былые походы да смахивать с глаз слёзы по погибшим сынам. А тут этот молодец…

– Звать меня Акиндином. Из Галича пришёл. Братья двухродные все мои волости под себя сгребли. Вот я и ушёл. Со мною десятка два людей верных, – коротко поведал Нечаю о себе незнакомец.

Старик вздохнул, кивнул седой головой, промолвил в ответ:

– Много тут таких, как ты, хлопче, собирается. Кто волости потерял, кто из кабалы боярской ноги унёс, кто из угров, в рабы идти не захотел.

– И что? Давно ли делами своими славны были берладники? Самый Киев в страхе держали!

– Были дела. Тогда князь у нас был, Иван Ростиславич. Он нас вёл. А ныне сгинул он. Бают[64], отравили. Многим на Руси не был он люб.

– Я слыхал, ты с сим Иваном повздорил крепко, ушёл от него?

– Гляжу, немало обо мне проведал, хлопче, – то ли с одобрением, то ли осуждая, заметил Нечай. – Да, было такое. Не по любу мне стало, когда половцев поганых он на Понизье навёл. Вот и отъехал от него. Поганых на Русь водить – последнее дело.

– А как думаешь, крепка ныне вольница берладницкая? Готова ли на большие дела? – перевёл разговор на другое Акиндин.

– Оно, может, и пошли бы удальцы хоть за сине море, да токмо… Как на духу те скажу: нет в Берладе вождя достойного. Смуты идут. Вот ежели б… Хвастать не хочу, но коли б был помоложе, смог бы, думаю, поднять вольницу в большой поход. На тех же половцев али на угров.

– А что, если круг собрать и предложить?

– Что ж ты предложишь? Корабли грабить? Купцов в плавнях ловить? На Олешье[65] али на Белгород-на-Днестре набег лихой учинить? Биты в прошлый раз были, не пойдут. Остерегутся.

– А если я… если больше… Что там купчишек потрошить? Если через Дунай, в ромейские пределы? Пройтись по Добрудже, по Лудогории. Много там и товару доброго, и скота, и пленных взять можно.

Нечай аж присвистнул от изумления.

– Ну, ты даёшь! Экие у тя замыслы дальние! На ромеев! Опасное дело то, хлопче! Ромеи – они мстительны. Не сами, дак чужими руками зло содеют. Тут подумать крепко надоть[66], прежде чем на круг идти. Вот что. Пошлю я к сотникам, к тысяцким, к ватаманам. Соберёмся у меня, обсудим.

– Добро, – коротко кивнул Акиндин.

Чем-то нравился Нечаю этот, по всему видно, смелый порывистый молодец. Так и проглядывает в нём лихая удаль. Такой, если на что пойдёт, на что решится, не остановится. Ещё Нечай знал: как раз такой и нужен берладницкой вольнице вождь.

…В избе было шумно, сотники и десятники говорили наперебой, не дослушивая друг друга. Одни не хотели связываться с ромейским базилевсом, другие, наоборот, поддерживали Акиндина, баили, что ввязавшийся по горло в кровопролитную войну с уграми император Мануил никак не сможет им сейчас помешать.

От шума звенело в ушах. Акиндин, сурово сведя брови, переводил взгляд с одного крикуна на другого. Десница стискивала эфес харалужной[67] сабли. Хотелось ясности, твёрдого решения, но ясности никакой не было.

«Вот что значит твёрдой руки нету. Орут, и некому их осадить. Да, вольница лихая, необузданная! Не сладить с тобою! А может, так и лучше даже! Когда они врозь, их и подчинить потом будет легче? Кого лестью, а кого и силой», – проносились в голове Акиндина мысли.

Честно говоря, как сейчас быть, что сказать, он не ведал.

В избу, громко хлопнув дверью, влетела запыхавшаяся молодица в мужском наряде – шапке лисьего меха, кафтане, шароварах и высоких угорских сапогах с боднями[68].

– Марья-разбойница! – прокатился по рядам собравшихся шепоток.

Известна была Марья своими жестокими нападениями на приграничные сёла Галицкого княжества. Полонили её люди смердов и закупов, разоряли боярские вотчины, жгли, убивали и всякий раз ловко уходили от погони. В Берладе Марья появлялась нечасто, но вот, видно, услыхав о совете, примчалась, не желая оставаться в стороне от больших разбойных дел.

– Который из вас Акиндин еси! – крикнула она, выскочив на середину избы. – Ты?!

Голос у ватаманши был резкий, звонкий, неприятный, хотя внешностью Господь её не обделил. Высокая была девка, стройная, лицо отличалось правильностью черт – тонкие брови, высокий, но не чрезмерный лоб, обрамлённый каскадом чёрных распущенных волос, прямой тонкий нос. Акиндин, недовольно морщась, выступил вперёд, встал с нею рядом.

– Ты, стало быть, ромеев воевать задумал?!

– Я!

Марья быстро, но с пристальным вниманием оглядела его с ног до головы. Добрый удалец, и статен, и в плечах широк. И держится гордо, не склоняет головы.

– С тобой иду! – выкрикнула внезапно молодица. – Надоело людям моим свиней у смердов галицких угонять да голытьбу сию стрелами калёными потчевать. Жаждут дальних походов!

– И мои такожде[69]! – поддержал Марью Смолята, бывший соратник князя Ивана, ныне выбранный в сотники.

– И мои!

– И мы идём!

– И нам без добычи негоже оставаться! Не хуже прочих! – раздавалось со всех сторон.

Неожиданное вмешательство женщины решило исход совета. Большинство ватаманов и сотников поддержало Акиндина. Только некоторые старые берладники продолжали сомневаться, но и они в конце концов под напором Марьи и своих молодых сотоварищей сдались.

…Походы свои берладники готовили быстро. Собирались в условленном месте, конные и пешие, когда надо, грузились на струги или на конях выступали посуху. Припасы большие с собой не брали, рассчитывали на добытки в разоряемых сёлах, зато поводные вторые кони были у них всегда. Быстрый конь – главная ценность, главный помощник в лихом стремительном набеге.

Несколько дней спустя выступила разноцветно наряженная кто во что рать на юг, в места, где быстротекущий Сирет вливается в многоводный Дунай. Баданы[70], бехтерцы[71], кольчуги, латы, шеломы[72], мисюрки[73] покоились покуда в обозе. Но едва нескладное свиду войско переправится через Дунай на наскоро сколоченных плотах, засверкают доспехи на плечах, заблестят на головах шеломы, заиграют на солнце стальные наконечники острых копий. И начнётся стремительный ярый набег.

…В эти же самые дни в другую сторону от Берлада, на север, нахлёстывая скакуна, мчался галопом вершник. Вёз он в Галич зашитую в кафтан писанную на клочке бересты грамотицу. И уже в Понизье, в Черновицах, тайно собирал князь Ярослав Осмомысл дружину.

Глава 5

Славно потешились в Добрудже и Лудогории берладницкие удальцы. Брали они штурмом укреплённые городки, налетали вихрем на болгарские и валашские сёла, угоняли скот и коней. Грабили купеческие ладьи, отбирали у вельмож дорогие одежды и ценности. Сопутствовала берладникам удача, лишь кое-где в городках оказывали им слабое сопротивление немногочисленные ромейские гарнизоны. Не ожидая с этой стороны нападения, император Мануил увёл большую часть войск в Сербию и Далмацию[74], где сейчас шли ожесточённые бои между Ромеей и уграми. Опустошённые после лихого набега, лежали придунайские области империи, неоткуда было Мануилу ждать подвоза продовольствия для своего войска. Выходило так, что на руку уграм сыграли берладники. Но о том удальцы не думали, набег был их стихией, «за зипунами» готовы были они ходить хоть на край света.

Возвращались назад довольные, обременённые добычей, на тех же плотах перевезлись через Дунай на родную Берладскую сторону. Вот уже и Текуч прошли, уже и пристани Берлада неподалёку.

Акиндина хвалили наперебой, казалось многим, вот он, вождь их, главный ватаман. А что – и умом не обделён, и силушкой Господь наградил щедро. И храбр – первым лез на крепостные стены, врывался в городки через проломы. Многие вспоминали князя Ивана – тот тоже хоробр был и отчаян, да токмо неудачлив. К Акиндину же воинское счастье будто само липло.

…Последнюю ночь перед возвращением в Берлад они встали лагерем на берегу реки. Акиндин сидел у костра, задумчиво глядел на снопы искр, ворошил палкой тлеющие угольки. Свежий веющий с реки ветерок обдувал лицо. Стоял сентябрь, в этих местах ещё тёплый по-летнему, ещё зеленели листвой буки и дубы, ещё не чувствовалось дыхания скорой унылой осени.

Берладники шумно пировали, праздновали успех. Даже связанными меж собой возами с бычьими шкурами не огородили они лагерь. Кто теперь посмеет напасть на них, какой ворог! Враги далеко, а крепость их – всего в одном дне пути!

С холодной усмешкой слушал Акиндин, как беснуется вольница. Что на рати бешены и удалы, что на пиру. И беспечны. Что ж, их то беда.

Марья неожиданно вынырнула из темноты, села возле него, вытянула поближе к огню ноги в высоких угорских сапогах. Смотрела на Акиндина задумчиво, размышляла о чём-то своём. Потом вдруг вымолвила:

– Слыхала я, ты из бояр. Братья тебя наследства лишили. Тако?

– Да.

– Я вот тоже. Отец у меня посадником был в Кучельмине. Князь Ярослав отобрал у него земли все, своему дружку отдал, Семьюнке, коего за рыжий цвет волос да за лукавство Красной Лисицей кличут. Слыхал о таком?

– Слыхал.

– Дак вот сей Лисица отца моего по приказу княжьему повесить велел. Гад! И я… Покуда им не отомщу, не успокоюсь! Где б сей ворог ни укрывался, сыщу и угощу стрелою калёною!

– Брось затею сию, красавица. Месть – она токмо душу губит. Тебе бы… – Акиндин на мгновение замолк, глядя в полыхнувшие удивлением и гневом тёмные очи женщины. – Тебе бы замуж выйти, детей рожать. А что отец твой с князем не поделил – то дело прошлое. Забудь, смирись. Я вот свою братву не то чтоб простил, но отодвинул, что ль, как тебе сказать, посторонь… Иными словами, не думаю и не вспоминаю. Так жить легче!

– Не ждала от тебя речей таких! – Красавица хмыкнула. – Замуж, баишь, детей рожать! Нет, покуда не убью его, не выйду!

– Кого «его»? Красную Лисицу, что ль?

– Нет. Лисица – он сподручник токмо. Выполнил работу грязную, волости за то получил. Князя Ярослава! Он в гибели отца моего виновник главный! С тобою, вижу, мне не по пути!

Резко вскочила Марья, отбежала прочь от костра, лишь тень чёрная мелькнула в звёздной ночи.

И едва скрылась она в темноте, загудела вдруг пронзительно в близлежащем буковом леске боевая труба. Ей вторила другая, со стороны реки. Плотной массой хлынула на стан берладников вооружённая до зубов рать. Сверкали в свете факелов доспехи, шишаки[75], бармицы[76], свистели стрелы, громко ржали кони. Акиндин глянул вдаль. В лагере начиналась резня. Тяжело вздохнув, взмыл Акиндин в седло и ринул с кручи вниз, к реке, к переправе, за которой уже дожидался его верный слуга.

…Убитых и раненых среди берладников было без числа. Погибли в ночной сече почти все ватаманы и сотники. В полон тоже увели немало лихих людишек. Поутру служивый князь Святополк Юрьевич, возглавлявший галицкую рать, объехал поле брани и с удовлетворением отметил, что среди дружинников почти не было потерь. Всего десять убитых – против такой орды лучше и быть не могло. Вот что значит неожиданность и прозорливость.

…Акиндин прискакал в Берлад около полудня. Встретившие там Чагрова племянника оружные[77] галичане тотчас провели его в знакомую Нечаеву избу.

В горнице напротив хмурого хозяина, к удивлению своему, увидел Акиндин князя Ярослава, облачённого в простой суконный кафтан. На княжеское положение его указывала лишь золотая гривна на шее в три ряда. Обернувшись в его сторону, князь улыбнулся.

– А, ты, друже! Входи, садись. Думу вот с сотником думаем. Упёрт Нечай, чёрт старый! Не хочет со мной соглашаться. Может, вместе его убедим.

– Енто что ж, выходит, твой человек? – качнул головой Нечай в сторону Акиндина. – Ты его подослал? И поход на ромеев придумал? Сничтожить, стало быть, вольницу нашу порешил! Лукавством взял, Ярославец! Не в честном бою, из-за спины… Вот ты каков!

– Да не кипятись ты! – с досадой прикрикнул князь. – Уразумей, не век вам в вашем углу Берладницком сидеть! Вокруг вон что творится! Всюду рати, встани! Клокочет мир, яко вулкан. Хочу привести вас в свою волю. В жизнь вашу внутреннюю влезать не стану. Даже дани, и той не потребую. Но отныне будет в Берладе отряд оружной дружины стоять. И посадник мой будет в Малом Галиче. Вы же обязаны будете службу воинскую править, рубежи Червонной Руси боронить от любого ворога. Тако ведь было при отце моём. Помню, как ты, Нечай, вместе с нами под Теребовлей бился.

– Знаем мы твою правду. Бояре твои станут закупов своих беглых отыскивать, кабалить их по новой.

– Не станут. Я им то запрещу.

Нечай ничего не ответил. Молчал, сомневался в правдивости княжеских слов, не до конца верил сказанному. Но понимал он также и то, что в главном Ярослав прав. Вольнице их долго не протянуть меж ромеями, уграми и половцами. Одной храбрости здесь мало.

В горницу просунулась масленая рожа княжеского ближнего мужа Семьюнки. Рыжие раскосмаченные волосы его разметались в стороны, зелёные глаза источали живые огоньки.

– Княже! Пленных ведут наши! Порубал берладников Святополк!

Все они тотчас выскочили из избы и поспешили на торговую площадь городка.

…Пленных было много. Захваченные врасплох, многие берладники не смогли оказать дружине должного сопротивления. Брели понуро, только свисали вниз чубы-оселедцы, взирали исподлобья, по-волчьи, дикой ненавистью жгли Ярослава и его ближников.

– Что, перемог[78], ворог? – раздавались хриплые голоса.

– Змий лукавый!

– Гад!

– Волк лесной! Исподтишка накинулся!

Хладнокровно старался держаться князь, с виду равнодушно взирал и слушал полные гнева слова.

«Этих в холопы увести! Нельзя их тут оставлять! Таких не уговорить по-доброму! – думал он. – Эх, Нечай! Если бы ты меня понял! Хотя бы ты! Тогда бы мы зажили! Караваны ладей поплыли бы по Пруту и Дунаю в дальние страны с товарами, и наоборот, к нам бы в Галич купцы иноземные зачастили без опаски! А вчерашние разбойные люди за плату охраняли бы купцов от половцев! А где Дунай, там – море, просторы великие, края богатые!»

Мысли князя прервал голос Семьюнки:

– Жёнки среди них есть!

И почти в тот же миг метнулась к Ярославу чья-то тень:

– Княже, оберегись!

Сулица[79] короткая пропела в воздухе. Акиндин, оттолкнув Ярослава, принял удар на себя. Сулица вонзилась молодцу в горло. Захрипев, Акиндин медленно осел наземь.

– Держите её! – раздался мощный бас Святополка.

Двое ратников выхватили из толпы и бросили к ногам Ярослава женщину в чёрном платье, в убрусе на голове.

– Кто такова? – хмуря чело, спросил Ярослав.

– Ненавижу тебя! – На князя уставились два полных дикой ярости глаза. – Убью, гадина! – Женщина попыталась подняться, но два ратника крепко держали её за плечи.

– Се Марья-разбойница! – сказал Ярославу Нечай. – Ватаманша. Много сёл твоих на Днестре и Пруте огню предала.

– За что ж ты меня, Марья, ненавидишь-то так? – сокрушённо качнув головой, спросил Осмомысл.

– Отца моего, боярина Творимира, твой подручник повесил в Кучельмине! Он вот! – Грязным перстом она указала на Семьюнку.

– Заслужил твой отец смерть за измену земле Галицкой! – сухо отрезал Ярослав, стиснув от внезапного приступа злости зубы.

Отвернувшись, он склонился над Акиндином, возле которого колдовали лекари.

– Кончаюсь я, князь! – На мертвенно-бледных устах молодца промелькнула улыбка. – А здорово… мы с тобой… Всех их… объегорили!

– Акиндин! – Ярослав ухватил его за руку. – Ты погоди, не помирай! Мы ещё с тобой и на рати походим, и мирную жизнь устраивать будем!

– Нет, княже! Прости!

Выпала рука умирающего из княжеской ладони, бессильно опустилась на песок.

– Скончался боярин Акиндин, – тихо объявил старший лекарь.

Князь с превеликим трудом сдержал на глазах слёзы и подавил рыдания.

– Жаль удальца! – вздохнул Нечай.

Ярослав снова подошёл к Марье. Со связанными руками и ногами, разбойница сидела под охраной воинов на крытом сеном возу.

– Что, дрянь, платить будешь восемьдесят гривен за убиение княжьего мужа?! Так по Правде Русской положено. Или не будешь? – спросил он, с немалым трудом одолевая гнев и отвращение.

Женщина отрицательно замотала головой.

– Если бы только эта смерть за тобой числилась! А сколько людей русских – смердов, закупов, холопов ты сгубила?! Отец был ворог, крестьян своих обирал до нитки, так и дщерь такая же. Как говорят: яблоко от яблони недалеко падает. Эй, ратники! Повесить гадюку! Сей же часец! Вон на том древе!

Не желая более думать и говорить с преступницей, Осмомысл отошёл в сторону. Лишь глянул с отрешённым видом, как тело молодой женщины, дёрнувшись, тяжело повисло и замерло в петле.

– Нечай! – подозвал князь старого сотника. – Не договорили мы с тобою! Пойдём-ка, друг мой, опять в твою избу, побеседуем.

…Они сидели вдвоём при свете лампады на столе до позднего вечера. Князь раскрывал перед берладником свои широкие замыслы, не таился, рисовал на бересте крепости, реки, очертил берег Чермного моря.

– Будем торг вести, связи с дальними странами наладим, станет Русь Червонная равна самой империи ромеев. Не посмеет тогда базилевс меня вассалом своим звать, – убеждал Нечая Ярослав. – А чтоб все задумки эти в жизнь претворить, надобны мне слуги верные. Вот и предлагаю тебе, Нечай… посадником моим стать в Малом Галиче. Знаю мудрость твою, помню, как рубился ты за Червонную Русь с Изяславом Киевским, с уграми и ляхами. И знаю также, что вольница берладницкая тебя слушает.

– Дай подумать, князь. Не торопи с ответом. Тебя я понял, – ответил старый сотник. На перерезанном шрамами лице его проскользнула слабая улыбка.

Князь ушёл, а Нечаю так и не удалось заснуть до рассвета. А тут ещё жена…

Встала перед ним, упёрла руки в бока, принялась отчитывать:

– Сдурел ты, что ли, на старости-то лет?! Со князем, с ворогом нашим первым, дружбу водишь! Вольницу нашу с им вместях[80] сничтожить умыслил?! Сыны наши, все трое, головы свои за неё положили, а ты… Отметчик[81] ты!

Она рухнула на лавку, завыла, забилась в рыданиях.

– Ладушка, ты чего?! – Нечай попытался обнять её, но получил в ответ затрещину и обиженно отодвинулся посторонь.

– Вот послушай, что скажу. – Едва не силой он заставил её сесть рядом с собой на лавку и заговорил, стараясь убедить в своей правоте. – Вот живёшь ты тут, в Берладе, ходишь по улицам, слушаешь разговоры разные. Так ужель не смекаешь, не ведаешь, что окрест творится?! Была вольница, да конец ей настал. Живём мы тут, теснимся меж уграми, половцами да ромеями. С теми ворогами в сечах и полегли сыны наши. Любой из ворогов сих, коли силу наберёт, сметёт нашу вольницу, яко ветер лист осиновый. А князь Ярослав нам защиту предлагает. Русские мы с тобой люди – так за кого, как не за Русь, нам держаться! Ты уразумей: меняется окрест нас жизнь. И былого не воротить. Вот иные не понимали того. Такие, как князь Иван, царствие ему небесное. А я вот понял худым умишком своим: супротив своих воевать – последнее дело. Хоть и стар уже, но силы в себе покуда чую. И на княжье предложенье порешил согласиться.

Жена понемногу присмирела, доверчиво прижалась головой к его груди, сопела, всхлипывала, Нечай гладил её по густым седым волосам, шептал:

– Ты успокойся, душа моя. Всё лепо будет.

…В ту же осень в небольшом городке Малом Галиче, расположенном возле впадения Сирета в Дунай, в месте, где проезжие купцы складировали свои товары, развернулось крепостное строительство. Обнесли городок новой дубовой стеной с башнями, стрельницами, воротами из кованой меди. Отныне безопасно будет купцам останавливаться здесь и сохранять добро. В городе сем стал посадничать бывший берладницкий сотник Нечай, ныне – правая рука князя Ярослава Осмомысла. И кончилась на этом берладницкая вольница. Недовольные Нечаем уходили на восток, в степи, к половцам и дальше, на Дон, на берегах которого селились такие же беглые и вольнолюбивые люди, не терпящие над собой ничьей власти.

Канули в прошлое лихие набеги, сабельные рубки, походы «за зипунами». Установилась на берегах Прута, Сирета и Нижнего Дуная власть галицкого князя.

Ярослав и Нечай расстались в Малом Галиче уже глубокой осенью, в ноябре. Князь засобирался к себе, в стольный город земли. Перед прощанием они долго стояли на гульбище[82] в новом тереме посадника, выстроенном на круче над Дунаем, рядом с крепостной стеной, глядели вдаль на проплывающие струги, вспоминали прошлое, обсуждали последние насущные дела, мечтали о будущем. Разные были они оба, разные по нраву, по интересам, по взглядам на мир. И всё же было нечто, объединяющее их, и это общее было – Червонная Русь, на благо которой они теперь оба трудились.

Из былого недруга сделал Ярослав крепкого и верного соузника. Наверное, неслучайно всё-таки прозвали его Осмомыслом. Восемь смыслов – то есть был он умён за восьмерых. Он умел подбирать людей, умел вникать в их чаяния, умел их слушать и потому ошибался в них редко. Но бывало всё же, что и ошибался, и за ошибки те приходилось платить, порой несоразмерно жестоко.

…В Берладе остались-таки в малом числе радетели былой вольницы, супротивники галицкого князя. Тайно в одной из изб собрали они малый круг и порешили слать гонца в Киев. Дал бы старый Ростислав Мстиславич им во князи кого-нибудь из своих сынов, помог бы возродить прежние вольные порядки, заставил бы хитрого Осмомысла уйти из Берлада.

Послом в Киев направился сотник Смолята. Служил он некогда верно покойному Ивану Берладнику, а вот врагам его служить не захотел.

Далёк путь до стольного града по степным шляхам, через зимние бураны, через кочевья враждебных половецких орд. Хоронясь по балкам и буеракам, голодая, замерзая от холода, добрался-таки удатный молодец Смолята до Киева. Достиг княжеских хором, объявил о себе стражу-гридню, долго дожидался возле мраморных ступеней высокого крыльца ответа.

Наконец провели его оружные воины в огромную горницу. Ближние бояре восседали вокруг князя на лавках, рядом со стариком Ростиславом – двое его сынов: Рюрик и Давид, оба в нарядных цветастых кафтанах, с золотыми поясами, в востроносых тимовых сапогах, в шапках с собольей опушкой.

Отвесил Смолята великому князю глубокий почтительный поклон. Молвил:

– Челом бьёт тебе, княже стольнокиевский, вольный люд славного города Берлада!

По рядам бояр прошёл ропот.

– Разбойник, как посмел явиться сюда?! – Злобный шепоток раздался за спиной удатного молодца.

Стараясь не обращать внимания на враждебность Ростиславова окружения, твёрдым голосом изложил Смолята решение круга.

На устах обоих молодых княжичей пробежала усмешка.

– Что, Рюриче, пойдёшь в Берлад княжить?! – С издёвкой вопросил младшего брата Давид, темноволосый молодец лет двадцати трёх.

– Сам туда иди! – со смехом ответил ему совсем ещё подросток Рюрик. – Волосы обрей, один чуб оставь, саблю в руку, да наперёд!

Следом за княжичами долго потешались над предложением Смоляты киевские бояре. Он же, выпрямившись, держался спокойно, хоть и ходили желваки по скулам. Он ждал княжеского ответа.

…Ростислав махнул рукой. Тотчас несколько гридней обступили Смоляту.

– Отдай оружье, следуй за нами! – Приказал один из них, видно, старший.

Не стерпела такого обращения вольная душа берладницкая. Вырвал Смолята саблю из ножен, рубанул что было силы гридня, рассёк ему голову. Тотчас остальные накинулись на него, повалили на пол. На подмогу им прибежали ещё ратники, неподобная возня закипела на полу горницы. Наконец обезоружили Смоляту Ростиславовы люди. Связали ему руки за спиной крепкими ремнями, отвели во двор, бросили в тёмный, сырой подпол. Там и просидел, в окружении вшей и мышей, незадачливый посол из Берлада месяц с лишком. Всё же смилостивился князь Ростислав, после очередного посещения Печер велел он выпустить Смоляту из темницы.

Развязали берладнику руки, дали коня, воротили саблю. И сказал на прощание боярин, начальствующий над порубами[83]:

– Радуйся, дурень, свободе. Князь у нас добрый. Ступай себе на все четыре стороны. И мой тебе совет: от Киева подалее держись. Тут таких, как ты, борзых, не любят.

Ускакал Смолята в степь. Решил, что возвращаться в Берлад с пустыми руками нету ему никакого смысла. Ушёл добр молодец на Дон, к таким же, как он, бесстрашным разбойным людям.

А на Червонной Руси жизнь потекла своей чередой.

Глава 6

Любил княжич Владимир утиную охоту. Подолгу сиживал на озёрном берегу с луком и стрелами наготове, ждал терпеливо, высматривал в прибрежных камышах стаи птиц. Стрелял метко, руку набил, а вот ловы крупного зверя не жаловал. Вообще, наука воинская давалась княжичу плохо. Меч был тяжёл, щит неудобен, копьё слишком длинно, панцирь дощатый давил на плечи, словно некая вражеская сила тяжкая, шишак сидел на голове, стойно горшок. Вздыхала, сокрушалась о Владимире мать, княгиня Ольга Юрьевна, говаривала не раз с досадой:

– Что за наказанье мне такое? В отца, весь в отца пошёл! Тот тоже в час сечи в тылу хоронился в одном кафтане! Вот брат у меня Андрей али отец мой, Юрий князь – вот то стратилаты! И что с тобой будет, как княжить ты станешь? Не век же за материными юбками прятаться!

Сына своего княгиня Галицкая, хоть и ворчала на него порой, любила, баловала, спускала ему всякую шалость. На пакости мелкие был Владимир охоч, а вот грамоту книжную едва осилил, учился кое-как, в Законе Божьем и в счёте такожде не преуспевал.

С недавних пор в свиту к юному княжичу был определён среди прочих (а в основном окружали Владимира его ровесники – сыновья приближённых ко княгине суздальчанок) молодой Глеб, сын боярина Зеремея. Привёл его в новый княгинин терем и представил Ольге Коснятин Серославич.

– Вот, светлая княгиня, се Глеб, боярыни моей племянник. Двадцать лет хлопцу, – говорил Коснятин. – Пора пришла ему службу править. И без того засиделся в хоромах отцовых. Порученья твои исполнять будет. Ну и, полагаю, княжичу Владимиру пользу немалую окажет.

Милостиво приняла Глеба княгиня. Тем паче что красив был Зеремеев отпрыск, плечи имел широкие, а стан тонкий, яко у девицы. Да и на лицо юноша был пригож: глаза голубые, волосы кудрявые, нос прямой, яко у римского цезаря. Молодость и без того прекрасна, а этот выглядел, словно Аполлон из греческих мифов. Стоял смущённый, когда же позволила ему Ольга поцеловать свою руку, вовсе зарделся и едва коснулся холёной княгининой длани влажными дрожащими устами. От прикосновения этого осторожного как-то не по себе стало Ольге, проснулось в ней сильное плотское желание, возжаждала она заполучить юного Глеба себе на ложе. Пока же приставили боярского отпрыска в стольники к юному Владимиру.

Привели в покои, подвели ко княжичу, молвили:

– Вот, Владимир, отныне стольник се твой, Глеб Зеремеевич.

Вначале сильно стеснялся Глеб, всё озирался по сторонам, словно искал поддержки. Неуютно, одиноко чувствовал он себя в этом огромном, чужом, не знакомом ему доме. Но ничего не поделаешь, надо было привыкать к новой жизни.

Во время трапезы он стоял за спиной у княжича и подавал ему кушанья, после стал сопровождать Владимира в его частых охотах на уток и на рыбалке. С трудно управляемым неуемным юнцом приходилось Глебу проводить порой целые дни.

Однажды вернулись они из пригородных плавней уже поздно вечером. Сильно устал сын Зеремея, не столько за утками он следил, сколько за княжичем, который так и норовил запрятаться поглубже в заросли камыша. А там… Бог весть… Порой топкие места встречались в плавнях, а то и на каких лихих людишек можно было невзначай набрести.

Мокрый и голодный воротился Глеб в княжеский терем. Чертыхаясь про себя, понуро приплёлся в горницу, рухнул на лавку, исподлобья молча глянул окрест. Горница была пуста. Словно ветром смело княгининых слуг. Или час уже поздний, и укрылись они каждый в своём утлом покое?

Ольга явилась внезапно, выплыла откуда-то сбоку, верно, из потайной двери. Прошуршала ромейская багряница, скрипнула половица.

– Что сидишь тут, Глебушка? Уморился, чай! Ещё бы! Цельный день с моим непоседою по плавням шастать! На-ко вот, кваску испей!

Княгиня сама подала оробевшему боярчонку большую оловянную кружку с медовым квасом. Ошалело озираясь по сторонам, Глеб осторожно, маленькими глотками медленно втягивал в себя холодную, приятную на вкус сладковатую влагу.

Ольга опустилась напротив него на лавку.

– Ты не робей! Чай, не съем я тя. Не зверюга какая. Жёнка, как и все. И как и прочие, добра хочу от людей. Сижу вот тут в тереме, скучаю, порой за цельный день и слова единого доброго ни от кого не услышу. Тоска от того сердце мучит, Глебушка. Князь – у него свои дела высокоумные, меня он в них не посвящает. Да и к чему мне, бабе глупой, сии премудрости державные? А вот любви, ласки – сего хочется. Кошка – и та любит, когда ласкают её.

Намёки Ольгины сметливый сын Зеремея прекрасно понимал. Но понимал он также и то, что волею отца и дяди Коснятина впутывается в лабиринт больших и малых придворных ков и интриг, из которых потом выбраться будет ох как сложно! И он сидел, хмуро тянул из кружки квас, делая вид, что устал и не понимает до конца, о чём хочет сказать княгиня.

Вот допит последний глоток, отставлена в сторону порожняя кружка. Напряжённый, как натянутая тетива лука, Глеб недвижимо застыл на лавке. Ольга улыбнулась, шурша одеждами, поднялась, взяла в десницу свечу.

– Пойдём со мной. Ступай следом, – велела она коротко, звеня связкой тяжёлых ключей.

Лязгнул замок в утопленной в нишу двери. За дверью оказалась высокая винтовая лестница, крытая ковровой дорожкой изумрудного цвета.

– Ступай сторожко[84], не запнись. Узки и круты здесь лесенки. – Княгиня шла впереди со свечой.

Поднявшись, они свернули в другую дверь, затем долго шли по тёмному переходу. Огонёк свечи едва трепетал во мраке, Глеб слышал перед собой тихое дыхание Ольги и, стараясь быть бесшумным, напряжённо всматривался вперёд. Вот оконце узенькое промелькнуло, вот в углу ещё дверь широкая, вот княгиня повернула ключ, раздался тихий щелчок. И тотчас свет ударил в лицо. Глеб резко остановился, прикрыл рукой глаза, но Ольга решительно и довольно-таки грубо толкнула его вперёд.

Они оказались в просторной опочивальне с наглухо закрытыми ставнями. Ярко светило подвешенное на цепях к потолку паникадило. Добрую половину покоя занимала широкая пуховая постель с балдахином из серского[85] шёлка. Возле неё находился маленький столик, вдоль стен помещались медные лари и ларцы поменьше. В дальнем углу около окна виднелся небольшой шкафчик, украшенный чеканным узором. Рядом с ним висело высокое серебряное зеркало старинной работы, отражающее балдахин и часть стола. На ставнике[86] в другом углу перед иконами мерцали лампады. Большая муравленая печь[87] довершала убранство княгининой ложницы.

Пока сын Зеремея опасливо озирался и осматривал покой, Ольга быстро заперла дверь, поставила на стол свечу, глянула на себя в зеркало, поправила прядь чёрных волос, выбившихся из-под парчового убруса, снова улыбнулась, затем игриво ущипнула боярчонка за бок.

– Ну, так и будешь, что ль, стоять тут? Давай-ка, кафтан снимай. Почитай, дом здесь твой топерича будет.

Глеб начал несмело расстёгивать пуговицы.

– Да поскорей ты. Тако до утра провозишься.

Сама княгиня в единый миг скинула с плеч летник, сорвала плат с головы, быстро стянула с себя понёву[88].

Босая, в одной холщовой сорочке, под которой взволнованно вздымались пышные округлости грудей, с распущенными волосами, она решительно сорвала с Глеба рубаху и с тихим смешком принялась стаскивать с него порты.

– Ты чего? – Глеб недовольно отпрянул от неё. – Сам я уж.

Ольга юркнула в постель, под невесомое одеяло лебяжьего пуха.

– Полежи со мной, – шепнула она ласковым, завораживающим голосом.

Белая холёная рука обхватила боярчонка за тонкий стан, притянула к себе. Он поддался её словам и движениям, чувствуя, как закипает в нём желание обладать этой женщиной, такой мягкой и нежной. Естество его наливалось соком греха, возбуждаясь, он отбросил прочь стеснение и робость свою, в ответ обнял жаждущую соития женщину, стал пылко целовать её в пухлые пунцовые уста. Она отвечала ему со всей своей страстью. Погасла на столе свеча, плотный полог закрыл их от паникадил и зеркал. В полумраке они предались греху. Когда, не выдержав, пролил сын Зеремея на постель горячую первую струю, Ольга долго хохотала над ним, подшучивала, затем она стала дланями возбуждать его, наконец добиваясь того, чего хотела. Стало жарко, тяжело дышали они оба, уставшие, но жаждущие ещё утех.

– Как сладко, – призналась потом, уже поутру, Ольга. – Давно так не было. Вот что. Заутре снова приходи. А дальше я сама скажу, когда. И, понятное дело, рот на замке держи. Никто про сии дела проведать не должен. Уразумел?

Утомившийся Глеб устало кивнул.

– Да, светлая княгиня, – только и вымолвил он, поспешно натягивая на себя рубаху и порты.

За окнами громко пели петухи. Наступало утро, и ему надо было как можно скорей покинуть княгинин покой.

…Следующей ночью он снова пришёл к ней, потом приходил опять. Ольга учила, показывала ему разные способы совокупления: то они ложились сбоку лицом друг к другу, то она, как обычно, оказывалась внизу, то возбуждала его, ложась сверху и стискивая его своими сильными бёдрами. Иногда она придумывала ещё что-нибудь неожиданное. Один раз сказала:

– Давай поиграем. Я буду львицей, страстной, ярой. Буду рвать тебя, кусать. А ты отвечай, распаляй меня тоже, целуй мне грудь.

Она натянула на ноги чулки-копытца, прыгнула на него, будто в самом деле хищница, стала кусать в грудь, царапать возле сосков острыми ногтями, затем впилась устами в естество, возбудила его и сама ввела его плоть в свою, трепещущая, рычащая по-звериному от страсти. Когда наконец Глеб совершил, что и хотел, ему вдруг стало не по себе. Нечто бесовское, львиное, яростное увидел он в чертах распалённой жаждущей греха женщины. Захотелось убежать, но бежать было некуда. Он забился в самый угол ложа и, воздев вверх длани, взмолился о пощаде.

– О пощаде взываешь?! Но львица хочет ещё! Рвать тебя буду сегодня, давить, выжму из тебя все соки!

Ненасытна была Ольга во грехе. Нехотя подчинился ей сын Зеремея, благо молод был и сил телесных надолго хватало. Утром, правда, ушёл от неё, шатаясь, зевая на ходу. От встречи с княжичем в тот день отказался, велел передать, что прихворнул, и отсыпался до обеда в своём покое, испытывая одновременно и страх, и какую-то гадливость, и в то же время желая, чтобы снова повторилась когда-нибудь нынешняя страстная ночь.

Так и жили, встречались тайно от всех ночною порою, а днём Глеб проводил время возле юного княжича. И за всеми его делишками следил пристально издалека дядя Коснятин. Всё туже стягивалась вокруг терема княжьего тугая петля. И неприметно оказывалась Ольга, а за ней следом и Владимир внутри этой петли, из которой было им не выбраться, не разорвав стальной боярской воли. О таком – послушном, покорном своей воле князе, о княгине, всецело себе подчинённой и связанной по рукам и ногам, мечтал хитроумный Коснятин Серославич.

Но на столе галицком сидел его враг. Враг, который мог догадаться о его игре. И покуда этот враг был жив, не было ни власти у Коснятина, ни покоя на душе. И он понимал, сколько много ещё разных событий должно произойти, прежде чем наконец столкнутся они, схлестнутся в яростной схватке. И каждый будет отстаивать свою правду, своё право, свой порядок жизни. От исхода той грядущей схватки зависела будущая судьба Червонной Руси.

Глава 7

Над линией могучих Траяновых валов, что тянулись цепью вдоль Днестра и убегали далее на полдень, ярко голубело чисто вымытое небо. Под лёгкими струями ветра шевелились стебельки зелёной травы. Всё это Ярослав видел ясно, чётко, словно наяву, а не во сне. Вот солнце, обогнув вершину вала, расплескивая золото, медленно покатилось вниз, туда, где за крутой насыпью журчит стремительный Днестр. Как-то любознательный князь спросил у одного местного старейшины, почему названы эти старинные земляные укрепления Траяновыми, и узнал, что насыпали валы воины Древнего Рима в те времена, когда великий разумом и силой император Траян покорил Дакию и продвинул до днестровских берегов границу своей державы.

Получалось, валам было больше тысячи лет. Даже не верилось, что они рукотворны, что человек, маленький такой в сравнении с могучими горами, с исполинскими дубами и стремительными полноводными реками, смог создать этакую громаду. И ведь на сотни вёрст простирались насыпи, грозные памятники древних противостояний.

Старейшина рассказал, что после Траяна, лет через двести, уже далёкие предки славян стали использовать валы себе на пользу. Для этого они засыпали ров со своей, полночной, стороны и выкопали его с другой, полуденной, тем самым закрывая путь преемникам Рима – ромеям и иным ворогам.

События во сне проносятся быстро, порой неожиданно сменяя одно другое, а проснёшься – и помнишь лишь обрывки, отдельные яркие части только что виденного.

Так и Ярослав – в дикой круговерти замелькали перед ним в хаосе какие-то лица, то ли знакомые, то ли нет, потом он снова, как наяву, оказался возле Траянова вала. Было время заката, багряная заря разливалась по небу, и, причудливо озарённые ею, бежали по склону встречь ему три девушки. Все три – красивые, такие, что дух захватывает. Они всё ближе, ближе к Ярославу. Вдруг замечает он, что все три имеют одно и то же лицо. То была Анастасия, дочь Чагра. Оторопело застыл Ярослав, развёл в беспомощности руками, наконец позвал, окликнул давешнюю знакомицу:

– Настя!

Ответом ему стал дружный заразительный смех.

– Вот она я! Держи, бери меня! – неслось с трёх сторон.

Схватил Ярослав за руку одну из девушек, самую громкогласную, но вырвалась красавица, отвернулась и… тут заметил с ужасом Ярослав, что нет у неё спины.

«Мавки лесные! – пронеслось в голове. – Завораживают, погубить меня хотят!»

Он попытался перекреститься, но десница словно налилась свинцом и не двигалась. Видел он, что и у остальных девушек отсутствуют спины. Вот все они дружно, взявшись за руки, подпрыгнули и вмиг исчезли, растворились на гребне древнего вала. Только смех их ещё долго стоял у Ярослава в ушах.

…Он проснулся в поту, набожно перекрестился, сел на кровати. Тишина и мрак царили в хоромах. Под дверью негромко похрапывал старый Стефан. Всё было мирно и спокойно, но почему-то в душу вкралась тревога.

Или, в самом деле, дочка Чагрова – мавка, злой дух старых славянских мифов? Господи, что за глупость идёт на ум! Девка-красавица и умом не обижена! Таких поискать ещё средь боярских дочерей – так и не сыщешь!

Приснился сон нелепый, дак что ж, верить ему теперь? Мало ли какая глупость во сне привидеться может?

И уже заныло в тоске сердце: как воротился давеча[89] из Малого Галича, так даже и не заглянул к Чагру в гости. Даже и мыслей о Насте не было в последние дни. Всё заботы: суды, советы с боярами, выезды в сёла.

«Поутру надо собраться к Чагру в хоромы, – решил князь. – Пусть хоть издалека, но погляжу на Настю».

…На дворе Чагра встретили Ярослава обряженные в чёрные платья молчаливые слуги. Тотчас показалась на крыльце и Анастасия – Ярослав обратил внимание на её заплаканные глаза, полные слёз и немого укора.

«Об Акиндине скорбят! А я уж и позабыл о нём! Да как же так?! Человек голову за меня положил, а я…»

С сокрушением глянул Ярослав на свой багряный кафтан. Впору хоть беги отсюда, с этого двора. Но ничего не поделать. Коли уж приехал…

Приложив длань к сердцу, князь наклонил голову.

– Скорблю с тобой вместе, боярышня. Добрый молодец был Акиндин. Ловок был и умён. Большое дело мы с ним справили. Меня защищая, и пал он… – Князь не договорил, стиснул уста, с трудом сдержал неожиданно подступившие рыдания.

Настя положила ему на десницу свою нежную белую руку и слабо улыбнулась. И опять, в который уже раз, заворожили, заколдовали, восхитили Ярослава эти серые с раскосинкой глазки, в которых под лёгкой паволокой скорби проглядывало лукавство. Понял, почувствовал Ярослав – она рада его приезду. Равно как уразумел он и то, что скорбь её невелика, что отплачет она, прольёт по обычаю по двухродному братцу положенные слёзы, повздыхает, пожалеет о столь быстро сгинувшей молодой жизни, а затем всё будет, как прежде – свидания их тайные, поцелуи и состояние не испытанного никогда им ранее блаженства. Грех? Да, грех! Но хотелось крикнуть в лицо тому ханже, кто осмелится их осуждать – а жить без любви, одной похоти ради – не грех разве?! Что вот они с Ольгой, что иные князья и бояре многие! Да, они венчаны, но что с того? Так было надо, того требовали их отцы, да и не только они… Это было важно для Галичины – крепить союз с сильным тогда суздальским владетелем. Было! Да, было! Тогда, не сейчас! Теперь всё по-иному. И не нужен стал Ярославу его брак, противна становилась ленивая, переваливающаяся при ходьбе, как утка, обожравшаяся на галицких харчах дочь Долгорукого!

Развод? Это шум на всю Русь, это вражда с Андреем и Глебом, это споры церковников, возможные епитимьи[90]. Одним словом – позор это! Да и потом… Многие князья в открытую живут со своими наложницами, хотя имеют и законных жён. Святополк Изяславич Киевский имел сразу двух жён, а Всеволод Ольгович и вовсе держал в Киеве целый гарем, словно сарацин[91]. Одни бабы по нему и ревели, когда он умер. Немало любовниц было и у Долгорукого, и у нынешнего владетеля Волыни Мстислава Изяславича. Не случайно написали про него дотошные летописцы: «Жён любил многих, но ни единая им не обладала».

Мстиславом не обладала, а вот им, Осмомыслом, кажется, овладела эта стройная, как стебелёк, прекрасноликая белая куманка. И уже запала в голову лихая мысль: вот сейчас он схватит её, возьмёт на руки, всадит впереди себя в седло и помчит, подгоняя боднями фаря[92], по склону горы вверх, в княжеские палаты. И больше он её никуда не отпустит. А Ольга? Пусть живёт в своём тереме и тешится, с кем пожелает. А дети? О будущем детей он, Осмомысл, позаботится.

Мысль о детях остановила лихой порыв.

«Сперва устрой их обоих, потом и решай. Не время, князь, рвать семью, какой бы плохой она ни была», – словно сказал ему некто строгий.

…Навстречу дорогому гостю уже бежал впереди облачённых в чёрные одежды сыновей и дворовых боярин Чагр. Смешно семенил он кривыми короткими ногами, кричал:

– Извини, светлый княже! Не ждали тебя! Проходи, светлый княже, гостем у нас будешь! Хоть и не веселье у нас нынче, но скорбь, но тебе всегда мы рады!

Вместе с хозяином и его сыновьями Ярослав помянул погибшего Акиндина и вскоре воротился к себе в хоромы. Дорогой скребли на душе кошки, он старался, но не мог отбросить в сторону мысли о Насте.

«Ну, не время о ней думать! Да и она, почитай, ребёнок ещё совсем. Подрастёт, тогда…»

И что тогда? Двойная жизнь, поцелуи тайком? Нет, он приведёт её к себе в дом и станет с ней жить, как с женой. А Ольга – ну её! Пусть уезжает, куда хочет. В монастырь или к братьям в далёкое Залесье. Вот только сначала надо подумать о Владимире и Фросе.

…Вроде и ездил недалеко Ярослав, а устал, как будто сто вёрст проскакал. Медленно сполз он с седла и, шатаясь, побрёл к морморяному[93] всходу. Он не замечал стелющихся в раболепных поклонах челядинцев, воинов в кольчугах, охраняющих терем, холопок с коромыслами в руках.

Думал он сейчас о своих чадах и их будущем.

Глава 8

Венгерский воевода Дьёрдь Або застыл в почтительности посреди горницы. В руках он держал грамоту с вислой печатью. Не в первый раз воевода в Галиче, хорошо знают его Осмомысл и ближние бояре. Постарел седоусый угорец, лицо его, грубое, коричневое от загара, испещрено было сеткой морщин, взгляд маленьких чёрных глаз стал не таким острым и колючим, каким был ранее. Устало и, казалось Ярославу, безразлично смотрел Або перед собой. Ничто не могло его удивить, всего насмотрелся старый воевода в жизни. Были и кровопролитные сечи, и миры, и трудные переговоры.

Ярославу хотелось сейчас остаться с угорцем наедине, вспомнить былое, поговорить по душам. А что? Дьёрдь Або всегда благоволил ему, всегда стремился к союзу с Галичем.

Но то будет после. Пока же старый Ярославов знакомец, разворачивая грамоту, читал на ломаном русском языке её содержание. Собравшиеся в горнице бояре слушали, переглядывались, перешёптывались между собой.

– Ишь, старый лис! Мира хочет, заигрывает с нами!

– А помните, бояре, как он со своим крулём под Перемышлем землю нашу огню предавал?

До тонкого слуха Осмомысла доносились обрывки неодобрительных фраз, князь хмурился, сидя на стольце[94], старался не обращать на злобный шепоток бояр внимания, кивал головой, слушая хриплый голос старого угра.

Молодой король Иштван, сын умершего Гезы, предлагал властителю Червонной Руси союз. С немецкой помощью он сумел победить в жаркой сече своего противника – дядю, именем тоже Иштван, сторону которого держал император Ромеи Мануил. Теперь на голове отпрыска Гезы вновь воссияла золотая корона, но положение его в стране мадьяр[95] оставалось весьма непрочным. Мануил готовился к новой войне, и многие знатные угорские бароны держали его сторону. Вот почему столь важен был юному Иштвану крепкий союз с ближним соседом.

«Сколько этому Иштвану лет? Кажется, семнадцать. Мальчишка! Кто же у них там, в Уграх, верховодит? – размышлял Ярослав. – Фружина Мстиславна, его мать, вдова Гезы? Та самая, сестра покойного Изяслава, которая подговаривала своего муженька начать войну с моим отцом? Бан[96] Белуш? Или, может, латинский архиепископ Лука? Говорят, он взял большую власть в стране угров. Добился у короля права назначать на церковные должности. Надо, ох, надо потолковать с Або с глазу на глаз!»

Он принял грамоту и милостиво отпустил посла, сказав, что подумает над предложением венгерского короля.

Едва покинул Або горницу, шум пронёсся по рядам бояр. Разгорелись жаркие споры. Зеремей, перекричав прочих, заявил громогласно:

– Неча вора сего слушать! Нам, княже, надобно за единоверную Ромею держаться, но не за латинских еретиков! Тако отец и дед твой поступали!

– Угры – они завсегда ножи за спиной держат! – поддержал его Внезд Держикраевич.

С ними соглашался, постукивая по полу посохом, епископ Козьма.

Иное сказал Избигнев. Просто и ясно изложил Ивачич свою мысль:

– Ссориться с уграми нам не с руки. Они – рядом, тогда как Мануил – далече.

За союз с Иштваном высказался также и Филипп Молибогич.

Долго спорили бояре, старые ворчали, не веря в разум молодых, молодые же готовы были подкрепить свои доводы кулаками.

Ярослав, недовольно сдвинув брови, призвал к тишине и покою.

– Негоже руки распускать! – пресёк он споры. – Выслушал я ваши советы, мужи. Полагаю, с королём угорским нужен нам мир. Что же до Мануила… там посмотрим. Не время пока с ним враждовать. Но вассалом его почитать я себя не намерен. Всё на этом!

Бояре ушли, одни с ропотом, другие согласившись с княжеским решением. Единства среди бояр не было, и крики эти и шум – очевидные признаки раскола между «набольшими мужами», даже радовали порой князя. Такие, разобщённые, не смогут они навязывать ему свою волю.

…Беседа с Або состоялась у Ярослава на следующий день. При встрече в покое на верхнем жиле хором присутствовал также Избигнев. Вначале вспоминали былое, неудачные переговоры с Изяславом Давидовичем, поездку в половецкие вежи[97] на Буге, схватку в стане и тяжкое ранение Избигнева половецкой стрелой. Постепенно Осмомысл перевёл разговор с минувшего на настоящее.

– Выходит, Иштван укрепил власть свою? Многих баронов подчинил себе? Правда то? – спросил он, привычно лукаво щуря глаза цвета речного ила.

– Правда, князь.

– Но король Иштван ещё весьма юн, – продолжил Ярослав. – А в таких важных делах, как управление державой, нужен немалый опыт.

Або усмехнулся и смолчал.

– Что ж, буду говорить более прямо и откровенно. Ответь мне, достойный воевода. Кто водил рукой юного короля, когда писалась давешняя грамота? Вдовая королева Фружина? Архиепископ Лука? Или, может, бан Белуш?

– К сожалению, бан Белуш погиб. Его убили изменники, прихвостни императора Мануила, – со скорбным вздохом ответил старый воевода. – Удивлён, что ты не ведаешь об этом горестном событии.

– Увы, воевода! – Ярослав развёл руками. – Вести не всегда преодолевают вершины Горбов.

Ему становилось ясно, что опытный, искушённый в делах Дьёрдь Або не желает раскрывать тайны эстергомского двора.

«Пошлю к уграм Избигнева. Надо, чтоб проведал… Он сможет. Тем паче, что бывал у них. Знает их молвь», – решил Ярослав.

– Ну, ладно. Прожитого не воротить. Выходит, король ваш мира со мной ищет. Мир – то добро. Я тоже с ним ратиться желания не имею. Ответь, воевода, у короля вашего невеста есть?

– Нет пока. А что? – Вопрос последний, видно было, застал Або врасплох.

– Да подрастает у меня невеста. Десять лет. Дитё ещё, конечно, младше Иштвана твоего, но обручить вполне можно. А подрастёт немного, и скрепим союз наш этим браком. Вот и передай королеве Фружине, или кто там у вас верховодит, о предложении моём. Мол, польщён князь Ярослав вниманьем к себе и жаждет мир с вами упрочить. Понял, воевода? – Осмомысл лукаво подмигнул несколько смущённому угру.

Або пробормотал после некоторого молчания:

– Думаю, твоя мысль будет приятна королю.

На том князь и воевода и расстались, довольные друг другом. Избигнев получил повеление вместе с Або отъехать в Пешт, где сейчас обретался королевский двор. Отпустив обоих, Ярослав остался в покое один. Он думал о маленькой Фросе, и становилось ему страшно. Что ж это он делает?! Он, любящий отец! Он хочет устроить выгодный брак и обеспечить будущее дочери? Да, так. Но ведь Фрося ещё столь мала! И полюбит ли она короля угров? А если нет, если станут они жить так же, как и он с Ольгой?!

Нескончаемой цепью выстраивались перед Ярославом вопросы. Искать ответы на них было негде. Словно стена высокая возникла на его пути, и куда бы он ни пошёл, всякий раз упирался в эту стену. В конце концов он нехотя поднялся и направился через тёмный охраняемый стражей переход в хоромы Ольги.

Час был вечерний, и Ольга уже отдыхала после обильного ужина. Лениво зевая, она села на широкую постель, отбросив в сторону одеяло. Ярослав устроился напротив неё на лавке, исподлобья глянул на её густые спутавшиеся волосы, на грузное тело, на тяжко вздымающуюся в такт дыханию грудь.

Давно уже живут они врозь. В прошлом остались жаркие ночи, поцелуи и совокупления. Ярославу доносили, что завела княгиня себе молодого любовника, но почему-то ему было всё равно, навет это или правда. Анастасия царила в сердце Осмомысла, царила нераздельно и неотступно. Он знал, Настя – это его судьба, его жизнь, его будущее. А Ольга – прошлое, осколок былых страстей, былых, старых союзов.

– Чего тебе? Почто пришёл? – В словах княгини чувствовалось удивление. – Али соскучился?

– Речь о нашей дочери, – пояснил Ярослав. – Принимал давеча угорского посланца. Король угров предлагает мир и союз. Нынче снова имел беседу с послом. С глазу на глаз баили. И мысль есть обручить Ефросинью с королём Иштваном. Вот и пришёл вопросить, что ты об этом думаешь?

Ольга передёрнула плечами. Вздохнула тяжело, промолвила:

– Говорила не единожды: любишь ты дочь нашу. Лишний раз в том убедилась. Устраиваешь её, выгодного жениха вот сыскал. О таком любая невеста мечтает. А что мала Фроська, дак вырастет, оглянуться не успеешь. Об ней, стало быть, заботу имеешь, а о Владимире нисколь не думаешь. А ить[98] сын наш большой уже – тринадцать годов. Дед мой Мономах в его лета уже в Ростове княжил. Пора нашему сыну стол давать.

– Землю делить? Не для того отец мой её собирал воедино! – резко ответил ей Ярослав. – Стола ему не дам покуда. А к делам управленья – что ж, пусть ездит со мной на полюдье[99], на суды, пусть учится, опыт перенимает. Да только гляжу я: не лежит к этому душа Владимирова. Грамоту едва осилил. Куда такое годится? Боязно дела большие ему доверять.

– Не любишь ты его вовсе!

– Вот с Фросей уладим дела, тогда и за Владимиром очередь. Обещаю тебе: сыщу ему добрую невесту, – объявил жене Осмомысл. – Может, оженится, умней станет.

– Может, – тихо повторила Ольга.

В свете свечи глаза её, серые с голубинкой, источали печаль. Едва не впервые стало Ярославу вдруг её жалко.

«Не виновата она. Выдали, не спросясь. На всё воля Божья», – пронеслось в голове.

– Что ж, Фросю я подготовлю. Расскажу ей об Угрии, о короле, – пообещала княгиня.

Эту ночь супруги провели вместе. Хоть и не было прежней страсти, и быстро заснула Ольга, положив доверчиво руку ему на грудь, но по всему телу Ярослава растекалась нежность. Впереди были ссоры, обиды, была вражда, была Анастасия и много ещё чего, но сейчас он гладил волосы нелюбимой жены, слышал её тихое похрапывание и вымученно улыбался. На душе воцарилось спокойствие.

Глава 9

Начало осени в тот год выдалось на редкость хмурым и дождливым. Небо до самого окоёма[100] обложили серые тучи, и непрестанно, изо дня в день, обильно поливал землю дождь. На полях пропадало жито, в грядущую зиму ожидался голод, какого не бывало даже в годы тяжких ратных противостояний.

Большие и малые реки выходили из берегов, затопляя дома, поля и пашни. Днестр, набухший, мутный, грозно клокотал меж крутых берегов, силился освободиться из их крепких объятий, бушевал яростно, взметая пенную волну. Наконец единожды в ночь вырвался из скальных оков бешеный поток, снёс, как пушинку, мост, покатили в обе стороны свирепые волны, всё сметая и ломая на пути своём: заборы, дома, деревья.

Непогодь была жуткая. Вода дошла аж до Быкова болота, даже Луква, и та разлилась, по галицкому посаду люди передвигались на лодках и спасались от напасти на верхушках самых высоких холмов, докуда водная стихия добраться не могла. Давно такой беды не случалось на Червонной Руси. Старики, и те не могли вспомнить ничего подобного. Да, были войны, были лютые зимы, были неурожаи, но чтоб такое!..

Порой страшно становилось Ярославу. Без устали скакал он во главе дружины из веси в весь, иной раз проваливаясь по брюхо конское в мутную жижу, приказывал возводить насыпи, отводить воду в сторону от жилых построек. По его веленью гридни раздавали в особенно сильно пострадавших селениях оборванным несчастным крестьянам хлеб и рыбу. Даже дань, и ту приказал в сей год Ярослав где уменьшить, а где и вовсе не брать – видел он, понимал, что нечем людям платить. Но так было только в княжеских вотчинах, в боярских же сёлах тиуны лютовали, что звери – не было таким, как Коснятин или Зеремей, никоего дела до нужд простонародья.

…Мчались вершники по напоённым влагой полям, брызги летели из-под копыт, кафтан князя весь вымок и покрылся пятнами грязи. Где-то чуть позади скакал Семьюнко, князь слышал недовольное ржание его пегой кобылки. По левую руку держался могучий богатырь Святополк, рядом с ним нёсся, хмуро поджимая губы, молодой десятник Дюк. Они обогнули Быково болото и выехали к затопленному берегу Днестра. Впереди замаячили крыши нескольких больших изб. Сами жилые строения находились под водой. Дождь бил в лицо, и уровень воды всё прибывал. Люди спасались на высоких деревьях, их осторожно спускали вниз и сажали в обоз. После потерявших кров отвезут в Галич и накормят с княжьих харчей – так распорядился Осмомысл. Люди ему были нужны, ещё он хотел, чтобы простой народ его уважал и любил. Как покойного Ивана Берладника, про которого уже пели песни. Пусть же знают, что он, Ярослав, справедлив и милостив и не оставит пострадавшего от наводнения в беде.

Семьюнко отвлёк князя от дум.

– В тех домах – житьи[101] живут. Люди небедные. Холопов своих имеют. Хозяйство у них справное… было.

– Вот то ж, что было, – отозвался Ярослав, вытирая ладонью мокрое от дождя чело. – А ныне невесть – жив ли там кто.

Он подхлестнул коня, но тотчас круто остановил его.

– Далее не проехать. Лодка надобна.

Возле крыши затопленного дома на верхушке стройного бука виднелись две фигурки в белых посконных[102] свитах[103].

– Кто ж тамо? Дети, что ли? – силился разглядеть их издали Дюк. – Как будто тако.

– Должно быть, – согласился с ним Семьюнко.

Ярослав первым впрыгнул в лодку. Вместе с Семьюнкой и Дюком они погребли к дому. В ушах свистел ветер, пару раз их едва не захлестнуло волной, прежде чем оказались они возле торчащего из воды широкого ствола.

Две дрожащие от холода и страха девчушки из последних сил цеплялись за ветви древа и плакали от отчаяния. Ярослав подхватил одну из них, темноволосую смуглянку лет одиннадцати, вторая же девочка сама уцепилась за его локоть и осторожно спрыгнула в лодку.

– Кто вы таковы? Как тут оказались?! – спросил Семьюнко, едва девочки устроились на дне лодки.

– Я Порфинья, а она-от – Фотинья, – ответила чёрненькая. – Из житьих мы.

– Экие имена заковыристые, – рассмеялся налегший на вёсла вместе с князем Дюк. – А отцы, матери ваши где?

– Мои все утопли. – Порфинья, не выдержав, горько расплакалась, спрятав лицо на плече у подружки.

– А о моих не ведаю, – вздохнула вторая девочка, сероглазенькая, с волосами под цвет глаз и смешным кругленьким носиком. – На том берегу живут. Отец в Галич по делам уехал, а мама… Мама меня к Порфинье погостить отпустила. А тут беда сия. Вытолкали Порфиньины отец с маткой нас, усадили на древо, а сами… спастись не успели. Волною накрыло.

На глазах Фотиньи засверкали слёзы.

Вроде и некрасива совсем, а мила была девчушка и чем-то притягивала к себе взоры взрослых мужей.

– А вы кто? – спросила, нисколь не смущаясь, Фотинья.

– Я князь ваш, – едва сдерживая улыбку, отмолвил ей Ярослав. – А они мужи мои ближние. Это Семьюнко, это Дюк.

– А ты вправду князь? Ты нас спасёшь, да? Вот здорово! – Серенькие глазки девочки вытаращились от изумления.

Подружка её тем часом утёрла слёзы и смотрела на Осмомысла с неменьшим любопытством.

Лодка наконец уткнулась в песок. Девочек вытащили на сушу. Фотинья недолго думая вскарабкалась на княжьего коня и устроилась перед Ярославом. Порфинью подхватил и усадил к себе на конь Дюк.

– Мчим в Галич! – приказал, обернувшись к своим, Ярослав.

– Как твоего отца звать? – спросил он девочку. – Где его сыскать можно?

– Миколой его кличут. А должен быть он у Тверяты, купца. С ним многие дела он имеет.

– Из житьих вы, стало быть? Хозяйство своё имеете, скот, холопов. А знаешь ли ты, что таких, как вы, могу я к себе в хоромы пристроить? Ну, не к себе – в бабинец. Будете за столами знатным боярыням прислуживать. А подрастёте – женихи для вас найдутся. Для всякого житьего служба на княжьем дворе – большой почёт.

– За то вельми благодарны будем тебе, княже, – пропищала в ответ Фотинья.

…Обеих девочек Ярослав, как обещал, пристроил в бабинец. Ольга была не против – выходцы из житьих чаще оказывались более верными князьям, чем бояре с их интригами и коварством. Прислуживали Порфинья и Фотинья с тех пор княгине и боярыням за столом во время частых пиршеств, раскладывали скатерти, носили кушанья и вина. Отца Фотиньиного нашли целого и невредимого, жива оказалась и мать её, правда, хозяйство всё было порушено наводнением.

– На три лета освобождаю тебя от дани! – объявил Миколе, приземистому мужичонке с пегой бородкой, Ярослав. – И даю тебе такожде двунадесять гривен – чтоб отстроился заново, двор свой и хозяйство возродил.

Ошарашенный такой милостью Микола кланялся князю в пояс и слёзно благодарил.

– Что-то добр ты вельми, княже, к сим житьим людишкам. С них жёстче спрашивать надобно. Пускай бы отрабатывал гривны твои, – упрекал после Ярослава Семьюнко. – Или… мне сие дело поручи. Уж я с него стрясу!

– Сказал: дарую гривны! – недовольно прикрикнул на него Ярослав. – И довольно об этом! Всех, конечно, гривнами не задаришь, но Микола… пусть отстраивается.

Семьюнко обиженнно прикусил губу. Не первый год косился он на богатые рольи[104] этого житьего, хотел прибрать их к себе, да всё никак не получалось. А теперь… такой был случай! Но князь вмешался, не дал закабалить сего Миколу, спросил, догадываясь, верно, о замыслах товарища своих детских лет:

– Или у тебя земли мало, что всё на чужое глядишь, друже Семьюнко?

– А с Порфиньиным двором как быть? Она ж топерича сирота.

– А Порфиньин двор и хозяйство, коли родичей более у неё нет, под себя я возьму. Так положено, коли она у меня в хоромах служит. А после, как замуж пойдёт, мужу её и отдам, – сказал Ярослав. – Всё тут просто и ясно. Что мудрить?

Скрыл в душе своё недовольство Семьюнко, через силу улыбнулся в ответ, пожал плечами, отмолвил кратко:

– Твоя воля, князь.

Но с того разговора, с тех слов пробежала между друзьями первая тень.

Глава 10

Избигнев вернулся в Галич уже зимой, когда мало-помалу схлынули мутные воды, закончились проливные дожди, Днестр успокоился в своём каменном ложе, покрывшись тонкой корочкой льда, а в воздухе закружились в причудливом плясе снежинки. Белым покрывалом укутались холмы, лёд сковал ушедшую в своё обычное русло Лукву, засыпало снегом густой кустарник, росший по балкам и буеракам.

Галичане отстроили заново мост, возвращались к обычной повседневной жизни, возводили хаты, амбары, бретьяницы[105] на месте разрушенных наводнением. Жизнь после ненастья потекла прежним порядком. Шумел торг, струились дымки над мастерскими ремественников, важно разъезжали по улицам боярские возки.

Горячо расцеловав в щёки улыбающуюся Ингреду и маленького сына, Избигнев тотчас вновь взмыл на коня и понёсся к княжескому терему. Вести он имел важные и срочные.

…Опять сидели они вдвоём в покое на верхнем жиле. По соседству, в смежной каморе, где располагалась библиотека, корпел над книгами инок Тимофей.

– Не бойся. Тимофей там. Этот не разболтает. Свой, – рассмеялся Ярослав, когда Избигнев глазами молча указал ему в сторону сидящего на кленовом стульчике за приоткрытой дверью монаха. – Ну, рассказывай давай, друже, что сведал у угров.

«Бывают сведения, о которых не следует знать никому лишнему, будь то даже лучший друг», – подумал Ивачич, но смолчал. Воистину, Тимофей умеет держать язык за зубами.

– Ну, так, – начал он. – Первое, и главное – вдовая королева и палатин[106] вельми рады предложенью твоему. Второе. Архиепископ Лука – тот супротив брака короля с княжной. Мол, не латинянка Евфросиния. И третье. Заправляет всеми делами в Угрии королева Фружина. По сути, она страною сею правит. Но Иштван – вельми капризный юнец. С матерью почасту спорит, дерзит. Бешеный нрав у королька. Думаю, подрастёт, оперится, опыта немного наберётся и перестанет материной юбкой прикрываться. Вот тогда бог весть что там у них случиться может.

Высказал разом Избигнев всё, что хотел, и умолк, вопросительно уставившись на хмурящего чело Ярослава. Но вот поднял на него князь свои глаза цвета речного ила, отмолвил твёрдо:

– Что ж. Стало быть, нынешней зимой и отправим княжну в Угрию. Обручим её с Иштваном. А потом отъедет она в монастырь в Тормово, там и поживёт до своего совершеннолетия года два-три. Мала покуда. Тот монастырь ещё королева Анастасия Ярославна сто лет назад основала. Наши русские жёнки православные там живут, Бога в молитвах славят.

– Так, княже. – Избигнев согласно кивнул. – Но всё же… Не рано ли твоей дочери к уграм ехать? Мала ведь, сам говоришь. Почитай, ребёнок совсем.

– Пусть едет. Ты пойми, друже, обручение это – залог мира и союза с Иштваном и его матерью. Королева Фружина! – Ярослав усмехнулся и качнул головой. – С нею лучше дружить. Умная она жёнка. И смелая. С мужем своим покойным, Гезой, даже в походы не раз вместе хаживала. В Галич сюда приезжала она единожды, ещё когда молод я был. Не помню, о чём толковня у Гезы с отцом была. Её только запомнил – едет, в шеломе, в панцире дощатом[107], словно ратник, вся железом облитая. Шелом сняла с подшлемником, косы золотистые на плечи упали, тогда лишь и понял я, что жёнка. И гордая вся, строгая, властная. С такой не пошутишь. Дочь Мстислава Великого. Хотя юная совсем была.

– Очи у ней светлые, – добавил со вздохом Избигнев. – И волосы, как лён. Мать ведь её – новогородка. В мать и дочь, видно.

Осмомысл неожиданно рассмеялся.

– Ты в неё влюбился, что ли? Говоришь так, будто томишься, сохнешь по ней.

– Да что ты, княже! У меня – жена, сын. Просто яркая она жёнка. Верно ты сказал: умная, смелая. Не позавидую я её врагам.

Вспомнил Ивачич давнюю схватку свою на саблях с венгерским бароном Фаркашем на Вишеградской горе[108], когда остановила их поединок гневная женщина – королева. И как стыдила она потом их обоих, но почему-то не обидно было совсем Избигневу. Наоборот, он смотрел на красивое лицо королевы и восхищался ею. Хотелось преклонить перед ней колено, поцеловать край платья, дать клятву верности. Но он был посол, чужеземец, он не мог…

Ровный голос князя оторвал Избигнева от воспоминаний.

– Брат Иштвана – Бела, в заложниках у Мануила, – перевёл разговор на другое Ярослав.

– Так, да не так, – возразил ему тотчас Ивачич. – Палатин Угорский в келейной беседе иное мне поведал. Думает базилевс Мануил дочь свою Марию за Белу выдать. А так как сынов у базилевса нет, объявить Белу наследником своим. А заодно и посадить его на стол в Эстергоме заместо Иштвана. Объединить мыслит Ромею и Угрию. И ещё. Бела, бают, мать свою Фружину ненавидит за то, что предпочла она ему Иштвана. Тако вот.

Осмомысл аж присвистнул от изумления.

– Не ведал я этого, – признался он. – Спасибо, друже Ивачич, просветил. Дальние, выходит, у Мануила замыслы. Кстати, матерью его была Пирисса – тоже угринка. Впрочем, и у меня в жилах угорской крови немало. Мать моя Софья – дочь короля Коломана. Бабка, Анна, супруга князя Володаря, правда, из Поморья родом была. Зато прабабка, княгиня Ланка, опять же из угров – сестра Ласло Святого. Впору хоть самому на угорский стол посягать. Но то так, шутки одни. Бела, кажется, на год младше Иштвана?

– Верно, княже. Но он давно в Константинополе. Вначале, видно, в самом деле просто заложником был, а после, когда побит был и изгнан из угров Стефан, младший брат покойного короля Гезы, прихвостень ромейский, уразумел Мануил, что не на того человека опереться хотел. Вот и приблизил он Белу к своей особе.

– Не мешало бы нам проведать о ромейских делах побольше. Кого бы послать тайно в Царьград[109]? – Ярослав задумчиво огладил бороду.

– Пошли Птеригионита, – предложил после недолгого молчания Избигнев.

При упоминании грека-евнуха, не раз выполнявшего для князя тайные скользкие поручения, Осмомысл внезапно вздрогнул. К счастью, собеседник его этого не заметил. Другое занимало ум молодого боярина. Вспомнил он давний уже разговор в этой же палате, когда говорил им с Семьюнкой князь, что мечтает постричь княгиню Ольгу в монахини, а на вопрос о детях ответил, что их не бросит, а устроит как подобает.

«Вот и устраивает», – подумал Избигнев, взглянув в умные Ярославовы глаза цвета речного ила.

Он не мог знать, что в этот же самый миг и Осмомысл вспомнил тот разговор.

Утром князь имел долгую беседу с дочерью. Маленькая девочка, вся испуганная, нахохлившая, как воробышек, смотрела со страхом своими большими тёмными, будто перезрелые сливы, глазами на отца, говорившего твёрдым, не допускающим противоречий голосом:

– Такова, доченька, участь всех княжон. Подолгу живут они вдали от дома. Отдаю тебя не в землю незнаемую, не за море-окиян. Соседственна с нами земля угров, ведомы нам свычаи и обычаи этого народа. Сможешь и ко мне приезжать. Недалёк, чай, путь. Чрез Горбы перевалить – тут тебе уже и Галичина.

Молчала маленькая Евфросиния, поджимала и кусала тонкие уста, стараясь не расплакаться. Накануне мать, как обычно, строгая и холодная, убеждала её, что стать женою короля угров – великая честь для любой русской княжны.

– Не одна ты поедешь, – успокаивал её отец, – и мамка с тобой будет, и слуги верные. Много народу.

Поднялась Фрося со скамьи, отмолвила отцу не по-детски строго:

– Отче, я пойду за короля Иштвана.

…Княжну отправили к жениху после Святок, на исходе января, неожиданно холодного и ветреного для этих благодатных мест. Провожал богато убранный поезд весь город. Ярослав сопровождал возок дочери верхом на коне до Немецких ворот. Там они расстались, расцеловав друг друга на прощание.

– Я напишу тебе, как приеду, – пообещала Фрося.

В кожушке синего цвета, узорчатых рукавичках, в шапочке с парчовым верхом и опушкой меха соболя, в сафьяновых сапожках, она, казалось Ярославу, сразу, в одночасье стала намного взрослей.

«Воистину, невеста и есть», – подумалось князю, когда Фрося, гордо вскидывая вверх голову, прошла к своему возку и поднялась по крытым ковровой дорожкой ступенькам. Возок помчал вперёд, задымила дорожная печь, из трубы на крыше повалили густые белые клубы. А дальше перед глазами Ярослава был только снег, была метель, свистел в ушах отрывистый ветер.

Он круто поворотил коня и быстрым намётом помчался в Детинец[110]. Следом за князем поскакал отряд оружных гридней. Нижний город скрывался посреди белой дымки, лишь свинцовые купола собора Успения тускло поблескивали вдали.

…Ольга с сыном провожали княжну, стоя на забороле крепостной стены. Там и нашёл её запыхавшийся, весь обсыпанный снегом Ярослав. Окружали княгиню ближние боярыни. Среди них заметил Ярослав скуластую жену Чагра, рядом с которой… Да вот же она, Анастасия, в шапочке куньего меха, стреляет его немного насмешливыми лучистыми глазами, вся светится красотой! Но всего одно мгновение любовался Ярослав прелестью молодицы. Тотчас закрыли её своими спинами боярыни, стали наперебой хвалить его, говорить, что он «добре устроил дщерь свою».

Князь спустился по крутой винтовой лестнице во двор крепости и поспешил укрыться у себя в покоях. Не по сердцу было это непомерное славословие. Подумалось вдруг, что поспешил он, что надо было обождать, потерпеть с дочерью. Настя – да, да, он её любит, он восхищён, очарован её неземной красой! Но при чём тут Фрося?!

Метался Ярослав из угла в угол палаты, скрипели под ногами половицы, никак не мог он обрести покой.

Впереди ждали его события, во многом изменившие судьбу Галицкой земли.

Глава 11

Рослый черноволосый человек лет сорока пяти в долгой испачканной грязью и порванной в нескольких местах тунике[111] ромейского покроя, как только привели его к Ярославу стражи, довольно-таки самоуверенно уселся на лавку напротив князя и громким голосом, чудно мешая греческие и русские слова, объявил:

– Я Андроник Комнин, себастократор[112]! Я твой двоюродный брат, архонт[113]! Пришёл к тебе в надежде отыскать спасение! Базилевс Мануил преследует меня незаслуженным гневом! Двунадесять лет я провёл в темнице, и вот… – Он размашисто развёл своими сильными, жилистыми руками. – Мне удалось наконец бежать!

Что-то знакомое сквозило в чертах этого человека, Ярославу даже почудилось вдруг, что перед ним не кто иной, как Берладник, только почему-то потемневший лицом и волосами. Разве цвет глаз – чёрных, как южная ночь, немного успокоил недоумевающего галицкого князя.

Меж тем неизвестный широко, во весь рот, улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов.

– Понимаю твою насторожённость, равно как и твоё недоверие, архонт. Покажу тебе этот предмет. – Он снял с шеи и положил перед Ярославом оберег с родовым знаком Рюриковичей – соколом-балабаном.

– Этот амулет моя мать, Ирина, сестра твоего покойного отца, когда-то давно повесила мне на шею. Он хранил меня от многих бед. Да, архонт. Верь мне. Мы – родственники.

Ярослав усмехнулся, хитро прищурился, неожиданно спросил:

– А ты не боишься, что я позову стражу, велю заковать тебя в цепи и выдам базилевсу Мануилу?! Или просто прикажу казнить! Мало ли какой оборванец выдаёт себя за царского родственника?!

– Нет, я не боюсь! Даже если бы я оказался самозванцем, ты не отдашь меня Мануилу! Тебе это невыгодно, архонт. Насколько мне известно, ты порвал багряный хрисовул[114] базилевса и расторг союз Мануила с твоим покойным отцом. И ты поддерживаешь мадьяр в начавшейся недавно войне с Ромеей.

Андроник внезапно громко рассмеялся. Один из стоявших у него за спиной стражей тупым концом копья возмущённо ударил его в плечо.

Грек обернулся, соскалил недовольную рожу, прошипел что-то обидное и злое на своём языке, а затем снова обратился к Ярославу:

– Крепкая у тебя стража, архонт. Но тебе не следует меня опасаться. Я твой друг. Да, сегодня я нищ, наг, одет в лохмотья, я ищу у тебя в доме приюта, но завтра я снова могу стать сиятельным принцем, и тогда… Обещаю, что не забуду того, кто протянул мне руку помощи в час беды!

Самоуверенность пришельца коробила Ярослава, он едва сдержался, чтобы не приказать стражам отвести Андроника, действительного или мнимого, в поруб и посадить на хлеб и воду. Остановила его мысль, что, по сути, этот ромей говорит правду. И не всё ли равно, кто он, самозванец или принц? Главное, он, Ярослав, мог бы использовать его в своих целях.

Когда-то князь Владимир Мономах принял у себя самозваного сына императора Романа Диогена и даже выдал за него свою дочь Марицу. Наверное, сверстный умом Мономах знал или догадывался, что перед ним отнюдь не царевич, но, враждуя с тогдашним базилевсом Алексеем, дедом нынешнего Мануила (и Андроника, кстати, тоже), постарался насолить своему врагу. Вот и ему, Ярославу, выпадает случай вмешаться в дела империи.

Осторожный Осмомысл поначалу ничего определённого ромею не обещал, спросил только:

– Как же ты сумел убежать из темницы? И почему ты в такой одежде?

– О, это долгая история, архонт! – Андроник удобнее устроился на обитой бархатом скамье, снова улыбнулся, обнажая белые зубы, и изготовился начать подробный и долгий рассказ.

По приказу князя стражи скрылись за дверями. Челядин поставил перед ромеем большое блюдо с оливками, наполнил серебряную чару вином. Отхлебнув глоток, Андроник наконец приступил к повествованию:

– В юности мы были дружны с базилевсом Мануилом. Вместе ходили в походы, рубились с неверными турками, крошили алчных латинян. На ристалище мы тоже были равны. И даже любили мы двух родных сестёр. Ах, Евдокия! Как она была прекрасна!.. – Ромей мечтательно вздохнул. – Но однажды базилевс внезапно разгневался и приказал бросить меня в мрачную камору в холодной каменной башне. Там я просидел долгие годы. Меня кормили, выводили на прогулки, но стража была бдительна и крепка.

– За что же тебя осудил император? – спросил, врываясь в речь Андроника, Ярослав. – Кажется, ты переоделся латинским наёмником и хотел проникнуть к нему в палатку во время похода? Охрана задержала тебя возле самого порога. Или я что-то путаю?

Ромей вздохнул и согласно кивнул кудрявой головой.

– Ты прав. Я мечтал об императорском венце. Я ни в чём не уступал Мануилу и полагал, что достоин быть на троне. Но мне не повезло. Видно, я прогневил Господа. За то и был подвергнут столь суровому и долгому наказанию. В тюрьме я едва не сошёл с ума. Как-то раз я вдруг обнаружил в углу каморы, куда я был заключён, под грудой кирпичей небольшое отверстие. Как же велико было моё разочарование, когда оказалось, что это всего лишь углубление, а не потайной ход из башни! Но и этим я решил воспользоваться. Скажу тебе, архонт, что никогда не следует, даже в самом безысходном положении, впадать в отчаяние. Я спрятался под кирпичами и с удовлетворением слышал, как кричат и бестолково снуют по каморе стражи с факелами в руках. Они решили, что я сбежал! Базилевс велел закрыть порты и городские ворота, меня разыскивали по всему Константинополю, в то время как мою жену, которую заподозрили в содействии моему побегу, заточили в ту же самую камору. Когда я выбрался из своего укрытия, она пришла в ужас, приняв меня за привидение. С трудом убедил я её в обратном. В этой каморе мы зачали ребёнка. Ну, а немного позже, когда бдительность стражей ослабла, а моя жена вернулась в свой дом, мне удалось-таки убежать из опостылевшей темницы. Увы, я недолго радовался свободе. Меня снова схватили, привели в Константинополь и заковали в двойные цепи. Одного не учли мои враги: у меня были верные слуги и друзья, которые сохранили мне преданность. Однажды я получил с воли бочонок доброго хиосского вина. В нём я обнаружил ключ и длинную верёвку. Ночью я отпер двери каморы, спустился по верёвке с башни и перелез через стену сада перед дворцом, где живут моя жена и дети. Обняв и расцеловав на прощание своих родных, я тотчас снял с себя проклятые цепи, переоделся в доброе дорожное платье, вскочил на быстрого коня и умчался из города. Когда меня хватились, я был уже далеко. Путь мой пролёг через валашские степи и горные хребты Горбов. Я спешил к тебе, архонт. Я знал, что ты – самый могущественный из правителей, чьи земли примыкают к берегам благословенного Эвксинского Понта. Я хотел прибыть в Галич, как положено знатному ромейскому придворному, в подобающих случаю одеждах. Но уже недалеко от Галича меня нагнал отряд вооружённых до зубов валахов. Они знали, что за мою поимку базилевс Мануил обещал большую награду, и они схватили меня, внезапно напав из-за кустов. Опять я оказался в плену! А так близки были спасительный Галич и ты, архонт! И вот я собрал в кулак всю свою волю и весь свой ум! Я не дал погубить себя отчаянию и прибег к хитрости. – Андроник неожиданно громко расхохотался. – Обманул я этих простаков-валахов! Сказал, что страдаю поносом и желаю отойти по нужде, нашёл в кустах длинную палку, повесил на неё шапку и дорожную хламиду[115], а сам в одной тунике скрылся в горном лесу, среди кривых пихт. Мне удалось уйти от погони, сбить врагов со своего следа. И вот я тут, сижу перед тобой, архонт. Исстрадавшийся, несчастный, полуголый, голодный! Ты должен поверить мне. Я – твой друг! Сейчас и в будущем. Пойми, архонт. Жизнь переменчива. Если я когда-нибудь стану базилевсом, то не забуду о тебе. Вместе мы с тобой сокрушим любого недруга!

– Занятно сказываешь, сладко поёшь, – выслушав долгий рассказ ромея, отмолвил Ярослав. – Что же, во многом ты меня убедил. В поруб тебя не брошу, не в моих то правилах. Поселю на верхнем жиле, велю кормить хорошо, стражей приставлю. А там посмотрим…

Он хлопнул себя по коленке и решительно поднялся, оканчивая трудный разговор. Ромею он не верил до конца, но решил его, если что, использовать.

…Евнуха Птеригионита давно не звали в княжеский дворец. Каково же было изумление маленького хромого человечка, когда явился к нему один из самых доверенных людей Осмомысла – боярин Избигнев Ивачич, и сопроводил в княжой терем. В утлой каморе было проделано у пола оконце, откуда обозревалась просторная горница. Яркий свет хоросов[116] резко ударил евнуху в глаза.

– Ответь мне, кто этот человек?! – потребовал Избигнев. – Тот, что сидит на лавке и греет ноги у печи.

Птеригионит внезапно вздрогнул.

– Не может быть! – прошептал он испуганно.

– Ну же! Отвечай! – приказал Избигнев.

– Это Андроник Комнин, двоюродный брат базилевса Мануила. Но я слышал, что он заключён в темницу.

– Ты не врёшь? Лучше гляди давай.

– Да нет, светлый боярин. Я не ошибаюсь. Это на самом деле Андроник Комнин.

– Ну ладно. Ступай. Вот тебе сребреник. И помни: коли слукавил, головы тебе не сносить.

Избигнев поспешил к князю, а Птеригионит, попробовав на зуб серебро, постарался поскорее унести ноги из княжеских хором.

Впрочем, спустя седьмицу к нему снова явился Избигнев. И снова плёлся, вздыхая, колченогий уродец по склону горы, пробирался через забитые возами ворота, восходил вверх по лестницам дворца.

Князь Ярослав принял его милостиво. Получил Птеригионит повеление отправиться в Константинополь. Хотел хитроумный Осмомысл доподлинно узнать, как живёт и чем дышит главный город империи ромеев.

Глава 12

Солнечный луч падал через забранное слюдой узкое высокое окно в просторный покой Влахернского дворца. Несколько мужей в дорогих, украшенных золотом плащах – полудаментумах, почтительно склонились перед человеком с короткой каштановой бородой, который, раздражённо расстегнув и бросив на плечи слуге полукруглую пурпурную мантию с кистями на концах, торопливо расхаживал по мраморным плитам.

– Выходит, Андроник добрался до русских пределов. Его следы отыскались в Галиче. Это ты, Контостефан, не уследил за ним! – прикрикнул он на одного из коленопреклонённых.

Последний втянул голову в плечи и едва сдерживал дрожь.

– О, солнцеликий! Мы виноваты, спору нет. Но Андроник имеет много сторонников среди столичной знати. Они-то и помогли ему ускользнуть, – заметил другой придворный, седой старик с изрытым морщинами лицом.

– Протосеваст Василий Аксух! – не слушая его, обратился император к рослому мужу, застывшему в почтительности возле двери. – Как наши дела на Дунае? Как ведут себя мадьяры?

– Пока на Дунае царит тишина, мой повелитель. Твой флот, доблестный, вселил страх в обросшие грубой шерстью сердца мадьяр, – елейным голосом проговорил Аксух.

Высокие пурпурные сапоги проскрипели по мраморному полу. Император неожиданно резко обернулся.

– Выйдите все! – приказал он грозно. – И позовите мне Белу, моего будущего зятя.

Базилевс расположился в просторном кресле.

Вскоре в палату явился тонкостанный молодой человек очень высокого роста в тёмно-синей тунике с широкими рукавами, доходившими до земли. Чёрные волосы юноши слегка вились кудрями, подбородок был гладко выбрит, смуглое лицо и глаза слегка с раскосинкой выдавали в нём выходца из мадьярского рода.

– Ты звал меня, автократор[117]? – Молодой человек отвесил императору земной поклон.

– Да, звал, сын. Не удивляйся, что я называю тебя так. Ибо недалёк тот день, когда ты соединишься брачными узами с моей возлюбленной дочерью Марией. – Базилевс обратил на Белу своё исполненное мужества, всё словно бы дышащее силой и энергией лицо.

Бела прикусил губу. Он с трудом скрывал досаду. Шестнадцатилетняя императорская дочь сегодня в очередной раз назвала его варваром. Она едва терпит его присутствие во дворце. Но скажешь об этом Мануилу, и бог весть, как поведёт себя базилевс. Возьмёт да и назначит своим наследником кого-нибудь другого. А он, Бела, надеется в будущем получить и императорскую корону, и престол Венгрии. Соединив под единым скипетром[118] две державы, он сможет стать самым могущественным правителем в Европе. Ради этого стоит терпеть насмешки толстой откормленной дочки Мануила.

Мария была единственным ребёнком императора от первого брака со свояченицей германского императора Конрада, Ириной. После кончины первой супруги Мануил женился вторично на дочери князя Раймунда Антиохийского[119], именем тоже Мария. Новая базилисса была на редкость хороша собой, она умела нравиться, в её честь поэты слагали стихи, она цвела, красовалась в лучших одеждах, но… пока она не могла родить базилевсу сына. И Бела, бывший заложник, сын покойного короля Гезы и русской княжны Фружины, стал теперь надеждой ромейского трона. Эх, если б императорская дочка была хоть чуточку краше или хотя бы не дразнила и не издевалась над ним! Молодой человек вздыхал и насторожённо косил взглядом чёрных глаз на восседавшего в задумчивости в высоком кресле базилевса.

– Вот что, Бела, – прервал воцарившееся в палате молчание Мануил. – Хочу посоветоваться с тобой. Учителя хвалят тебя, говорят, ты неглуп и прилежен. Наука управления империей трудна и многогранна. А нынешняя наша тема касается твоей родины. Много дурных событий происходит в славном городе Эстергоме. Ты знаешь, что на престоле земли мадьяр закрепился твой старший брат, Иштван. Всеми делами вашего королевства заправляет твоя мать, Фружина.

– Мой базилевс! У меня давно нет матери! Ты, порфироносный, стал мне и отцом, и матерью! – пылко воскликнул Бела.

В словах его была искренность. Но не настолько привязан был молодой Арпадович к Мануилу, сколько ненавидел свою родную мать и брата. Это они сделали его заложником и заставили пресмыкаться в этом гадюшнике, каким Бела считал Влахернский дворец. Если он станет императором, то непременно переедет отсюда в Палатий – древний дворец Юстиниана[120] и Василия Болгаробойцы[121]! Или в Магнавру на живописном берегу Босфора!

– До нас дошли вести, что твой брат Иштван собирается жениться. У него есть сильный союзник – галицкий князь Ярослав. Так вот, дочь Ярослава уже прибыла в страну мадьяр. В скором времени намечается свадьба. Как ты понимаешь, против империи ромеев складывается весьма сильная коалиция. Мадьяры, князь Ярослав, чехи, сербский жупан Неманя. Не забывай также римского папу и сицилийских норманнов[122]. Иными словами, в начинающейся на Дунае войне нам придётся нелегко. Вот я и позвал тебя. Подумай, как сделать, чтобы князь Ярослав отстал от союза с твоим братом и твоей матерью. Если он отпадёт от Иштвана, то, поверь мне, не пойдут помогать мадьярам ни чехи, ни Сицилия. А со Стефаном Неманей мы как-нибудь справимся сами. Он друг мадьяр ненадёжный, ибо ищет лишь свою выгоду. Так какие у тебя мысли, Бела? Говори, не бойся.

Молодой человек, опасливо озираясь по сторонам, словно боясь, что кто-нибудь подслушает их разговор, несмело предложил:

– Ну, может быть… У всесильного базилевса найдутся в окружении Иштвана доброжелатели. Я слышал о свойствах восточных ядов. Не станет Иштвана, не будет и союзов, вредных особе автократора и империи ромеев, не будет и войны.

– Что слышу я! – Мануил в негодовании вскочил с кресла и заходил по палате, размахивая руками. – Ты брата родного убить предлагаешь! Ты! Господи, какой позор! Правильно моя дочь называет тебя варваром, Бела! Ты знаешь, сколько у меня братьев, родных и двоюродных! И далеко не все они верны мне! Но я никогда, слышишь ты, щенок, никогда не желал им смерти и не пытался от них избавиться! Сколько заговоров строил против меня Андроник, и сколько раз мог я приказать его умертвить! Но я не сделал этого, ведь он мой брат! Это до какой же низости надо дойти, чтобы предлагать такое!

Бела рухнул ниц, тёмно-голубая туника разметалась по мраморному полу.

– Прости, о божественный автократор! Я не постиг в полной мере преподанной мне мудрости. Просто я… я хочу блага империи ромеев, – пролепетал испуганный потомок Арпада.

Мало-помалу базилевс остыл и сел обратно в кресло.

– Надо расстроить брак Иштвана с дочерью галицкого князя. Как это сделать? Подумай, Бела. Наша мерность поручает тебе это дело. Только чтобы без яда, кинжала и прочих гадостей. Ты понял меня?

Бела кивнул, стукнувшись лбом о пол.

– Тогда иди. И знай: сегодня ты меня разочаровал.

Подобрав полы одежды, Бела поспешил покинуть покой императора. Он долго шёл по широким коридорам дворца, ловя завистливые взгляды придворных. Царевна Мария, облачённая в красную столу[123], в мафории[124] голубого цвета на русых волосах, проскользнула вверх по лестнице в сторону гинекея[125], сопровождаемая двумя лоратными патрицианками[126]. Заметив угорца, она остановилась, надула пухлые пунцовые губки, недовольно наморщила мясистый нос с горбинкой и насмешливо промолвила:

– У тебя такой жалкий вид, Бела. Что, досталось от отца?!

– Напротив, базилевс был ко мне милостив, как всегда, – ответил ей Арпадович.

– Не лги! Некоторые добрые люди слышали, как император кричал на тебя. В этом дворце, дорогой «женишок», стены имеют уши. Знай это.

Мария неожиданно рассмеялась.

Скрипнув зубами, Бела смолчал и, пропустив женщин, ринулся вниз по крутым ступеням. Он поспешил покинуть ненавистный Влахерн и в сопровождении небольшого отряда стражи направил стопы к угорскому подворью, расположенному на берегу бухты Золотой Рог.

«Найди способ, как расстроить брак». Легко сказать, а как, как это сделать? Мучили сына Гезы неприятные мысли.

«Вот не справлю дела, и прогонит меня базилевс, чего доброго. И придётся мыкаться в нищете, сидеть тут в заложниках!» – кусал в отчаянии Бела уста.

На угорском подворье встретил его Фаркаш – молодой барон, не так давно взятый к нему в услужение. Покуда вёл он себя почтительно, тихо и различные мелкие поручения выполнял толково. Но, бог весть, сумеет ли этот Фаркаш проворить дела более сложные и трудные.

К нему от безысходности и решил обратиться Бела. Рассказал во всех подробностях о разговоре с императором, только о недовольстве Мануила и гневе царственном смолчал. Фаркаш думал недолго, тотчас поклонился ему в пояс и предложил:

– Есть, королевич, один человек. Как раз недавно он приехал в Константинополь из Руси. Он скопец. Его имя – Птеригионит. Думаю, он сумеет помочь тебе в столь нелёгком деле.

– Птеригионит. Крылышко. Странное прозвище. – Бела нахмурил чело, пожал плечами. – Где ты его нашёл?

– Он сам отыскал меня. Явился сюда, на наше подворье. Попросил поделиться новостями.

Бела глянул на простоватое, озарённое угодливой улыбкой лицо Фаркаша.

«Слишком прост, чтобы лукавить», – подумал Арпадович, по привычке кося по сторонам глазами, и продолжил свои расспросы:

– Ты знал этого скопца раньше? Откуда?

– В первый раз он встретился мне года четыре назад, в Фессалониках, в таверне. Как раз он и посоветовал мне отправиться в Константинополь.

– Насколько я помню, четыре года назад в Фессалониках умер один русский князь. Иван, кажется. Говорят, он спорил с князем Ярославом за Галич. Или я ошибаюсь?

– Ты не ошибаешься. Именно в те дни в Фессалониках скончался некий Иван Берладник. Он приходился владетелю Галича двоюродным братом.

– Не приложил ли этот самый евнух руку к его смерти? Как ты полагаешь, барон?

Фаркаш развёл руками:

– Его вина не доказана, королевич. Но больше я евнуха Птеригионита не встречал… вплоть до вчерашнего дня.

– Вот что, Фаркаш. Как можно скорее доставь этого Крылышка сюда, ко мне. Будет к нему одно дело, – приказал Бела.

«Поглядим, что за птица. Может, с его помощью и удастся мне выполнить повеление базилевса», – подумал сын Гезы.

В чёрных, чуть раскосых глазах его заиграли искорки надежды.

Глава 13

Шурша шёлковой хламидой, Птеригионит распростёрся перед Белой ниц. Он долго лежал, слушая, как королевич на греческом языке предлагает ему опасное, многотрудное дело.

– Мне стало известно о намерении моего брата Иштвана, короля угров, вступить в брак с дочерью галицкого князя Осмомысла. Следует расстроить эту свадьбу. Если ты сумеешь помочь мне в столь щекотливом деле, я не пожалею золота, – коротко, не вдаваясь в подробности, сказал Бела.

Он с силой стиснул пальцами подлокотники стольца. Волнение охватывало молодого угорца, он чувствовал, что рискует и что ставит себя, своё грядущее благополучие в зависимость от этого маленького невзрачного человечка, который сейчас валяется у него в ногах, но который может изменить многое… очень многое как в судьбе самого Белы, так и в исходе долгого ромейско-угорского противостояния.

Птеригионит наконец несмело поднял голову. Лицо его озарилось заискивающей улыбкой, выставились наружу уродливые лошадиные зубы.

– Постараюсь помочь тебе, светлый принц. Я знаю, что надо делать. Только… У меня будут к тебе две просьбы.

– Говори, – нетерпеливо потребовал Бела.

– Первое. Я не смогу обойтись в нашем деле без помощника. Прошу, дай мне в подмогу барона Фаркаша.

– Хорошо. Отныне Фаркаш поступает в твоё распоряжение, – согласился Бела.

– И второе. Дело твоё требует немалых затрат. Нужно серебро. Много серебра.

– Я дам тебе серебро. Столько, сколько ты попросишь. Когда ты сможешь отправиться в путь?

– Хоть сейчас, о светлый принц. Но перед тем, как ехать в Угрию, я должен побывать в Фессалониках.

– Это ещё зачем?

– Для успеха нашей затеи мне будет нужен ещё один человек. И я знаю, как заставить его оказать нам необходимую помощь.

Маленькие глазки скопца плутовато блестели.

– Пусть светлый принц не беспокоится. Евнух Птеригионит знает, что делать и как делать.

Довольно убедительно говорил маленький человек, и Бела проникался уверенностью, что план его, подсказанный базилевсом, будет исполнен.

Он отсыпал скопцу серебра, сказал, что по окончании дела даст ещё больше, и велел ему незамедлительно собираться в дорогу.

…Фаркаш и Птеригионит выехали из Золотых ворот Константинополя рано утром, на рассвете. Городские улицы были в этот час пусты. Никакие зеваки не обратили внимания на необычную парочку – трясущегося на ослике маленького евнуха, облачённого в долгую серую хламиду, и рослого усатого угорца в цветастом жупане и высоких сапогах со шпорами, ехавшего верхом на породистом аргамаке[127].

Сперва путь их лежал в Фессалоники. Фаркаш недоумевал и приставал к евнуху с вопросами, зачем они туда едут, ведь Угрия находится совсем в другой стороне. Сделав такой крюк, они только потеряют много времени.

– В Фессалониках нас ждёт одна важная встреча, – коротко отвечал скопец и угрюмо отмалчивался, наотрез отказываясь удовлетворять любопытство угорца.

…Они остановились в одной из таверн на берегу залива Термаикос. Обедали простой бобовой похлебкой и козьим сыром. Быстро утолив голод и выпив чару белого вина, Птеригионит осмотрелся по сторонам.

– Нам нужна одна женщина, гетера[128]. Её зовут Лициния, – обратился он к хозяину таверны. – Не помог бы ты, добрый человек, нам её найти.

– Лициния иногда приходит сюда по вечерам. Но, вообще-то, она теперь служит у одного знатного и богатого человека. Вряд ли она согласится провести ночь с твоим другом. – Пожилой грек с сомнением глянул на Фаркаша.

– Вот тебе серебряная монета, – предложил ему Птеригионит. – Пошли за ней. Скажи, что её очень хочет видеть один старый знакомый.

…Пышногрудая черноволосая гетера, молодая красивая гречанка лет двадцати пяти, евнуха не узнала, Фаркаша же она вовсе никогда ранее не видела. Удивлённо блестели в тусклом свете чадящего светильника на столе глаза цвета южной ночи.

– Что вам от меня надо? Кто вы такие? – спрашивала она. – Откуда вам известно моё имя?

– Не помнишь меня, красавица? – Птеригионит улыбнулся, выставив зубы, чем заставил женщину недовольно поморщиться. – Тогда я тебе напомню. Четыре года назад. Ты была такой же молодой и красивой. Я привёл тебя к одному русскому архонту. Беглому архонту. Его звали Иван Берладник.

Лициния испуганно вскрикнула и прикрыла рукой рот.

– Я вижу, ты вспомнила. Архонт умер однажды утром, после бурной ночи с тобой. Полагаю, ты подсыпала ему в вино какого-нибудь снадобья.

– Это ложь! – воскликнула пылкая гречанка. – Это ты его отравил!

– Я? Да как я мог это сделать? Когда архонт умер, я был уже далеко от Фессалоник. Он послал меня в Галич, хотел разведать, как там обстоят дела. Да и зачем было мне убивать того, кто меня кормил со своего стола? – Хитрый евнух умело плёл свою паутину.

Гетера умолкла, стала беспокойно озираться. Нечего было ей возразить, вспомнила она, как боялась, что заподозрят её в отравлении русского князя.

Меж тем Птеригионит продолжал:

– На твоём месте я бы постарался покинуть Фессалоники. Мало ли что. У некоторых людей цепкая память. У меня есть к тебе предложение. Хорошее предложение. Ты молода, красива, сможешь не одному мужчине вскружить голову.

– Что ты хочешь от меня? – спросила Лициния.

– Такая красавица, как ты, не беглецов должна ублажать, а лиц королевской крови.

– Мой нынешний друг достаточно богат, – хмыкнула гетера. – Я не нуждаюсь в милости королей.

– А вдруг он узнает о русском архонте? – С уст скопца исчезла улыбка, лицо его стало серьёзным и злым.

Лициния задумчиво потеребила пальчиком с накрашенным ногтем нос.

– Говори, какая тебе нужна от меня услуга? – после недолгого молчания наконец спросила она.

– Мы с моим другом едем в страну угров. Хотим, чтобы ты сопровождала нас. Мы купим тебе богатую одежду, неплохо устроим. А ты… твоей целью будет соблазнить молодого короля, – пояснил ей Птеригионит.

– Чтобы в одно солнечное утро его обнаружили мёртвым в постели со мной? И меня казнили как убийцу? Я не стану играть в такие игры! – решительно заявила гетера.

– Успокойся. Ни у кого и в мыслях нет убивать нашего дорогого и горячо любимого короля Иштвана. Просто… король хочет поразвлечься. Пока он холост… В скором времени к нему доставят будущую жену, и юный монарх… Одним словом, он не хотел бы осрамиться. Ему необходим некоторый опыт…

– Не верю тебе. – Гречанка тряхнула волосами.

– Можешь не верить, но есть ли у тебя выбор, красавица? Виселица, а если не она, так темница или нищета вечная. В Угрии же тебя ждёт богатство, немалое богатство. Мы с Фаркашем потребуем от тебя… просто некоторой услуги. Правда ведь, друг мой? – Птеригионит, снова оскалив в улыбке зубы, повернулся к молчавшему доселе барону.

– Это так, – подтвердил Фаркаш.

Лициния примолкла, на этот раз надолго. Смотрела она на чадящий светильник, вздыхала, с опаской поглядывала на евнуха и его спутника. Наконец она выдохнула, выдавила из себя с силой:

– Я согласна. Нет мне другой дороги.

– Начало положено, – шепнул на ухо Фаркашу довольный Птеригионит.

Глава 14

Вода в Блатенском озере отливала яркой синевой под безоблачным куполом небес. Лёгкий ветерок приятно обдувал разгорячённые долгой стремительной скачкой лица. Который день шла на лесистых берегах озера королевская охота. Лаяли до хрипоты псы, трубили в рога ловчие, угорская знать, разряжённая в яркие кафтаны, жупаны, кинтари[129], без устали гоняла по долинам быстроногих оленей и мохнатых диких вепрей. Свистели стрелы, ржали кони, вечерами в лагере под Веспремом рекой лилось янтарное вино. Веселье, шутки, смех сменяли бешеную скачку и крики. На вертелах жарилась добыча, изголодавшиеся за день бароны с довольным урчанием поглощали свежее мясо убитых животных. А наутро всё начиналось снова – скачки, погони, схватки со зверем.

Фаркаш долго искал удобный случай подъехать к королю и заговорить с ним. Пребывание в Константинополе научило его быть осторожным и рассудительным. Уже не рубил он, как на пороге юности, сплеча, а выжидал, как затаившийся хищник, того мгновения, когда почти невозможно будет промахнуться. И вот на пятый день ловов, когда ехали они трусцой вдоль берега озера, заметил Фаркаш, что румяное, дышащее здоровьем лицо молодого короля Иштвана сделалось скучным и угрюмым. По всему было видно, что охота надоела молодому монарху. Ехал он медленно, отпустив поводья, хмуро взирал на синеву Балатона, устало морщился, слушая безмерную похвальбу и пьяные рассказы баронов о давешнем лове. И Фаркаш рискнул. Незаметно подъехал он к молодому королю, поравнялся с ним, завёл неторопливый разговор:

– Я вижу, ваше величество вполне насытился охотой. Может, следует вам заняться иным делом?

Иштван с удивлением приподнял бровь.

– О чём ты говоришь, барон?

Лицо его сразу оживилось.

– Вы молоды, ваше величество. Полагаю, найдутся женщины, которые доставят вам удовольствие. Не всё же время скитаться по лесу в поисках зверя. И не вечно воевать. Иногда можно позволить себе вкусить иных прелестей.

– Ты же знаешь, Фаркаш, что у меня есть невеста. Русская княжна, Евфросинья. Моя дорогая матушка уже всё за меня решила! – Иштван недовольно поморщился.

– Но вы ведь уже не ребёнок, государь. Вы сами вполне созрели для важных решений. Стоит ли вам во всём слушать вашу матушку? – Последние слова Фаркаш произнёс тихо, почти шёпотом.

Иштван опасливо огляделся по сторонам. Шумная свита баронов немного отстала от них и отъехала в сторону от озера, лишь трое верных слуг держались несколько позади короля. В любой миг готовы они были обнажить свои огромные двуручные мечи и броситься на его защиту, если бы такая потребовалась.

– Что ты предлагаешь? – продолжая хмуриться, резким голосом громко спросил Иштван.

– Здесь неподалёку есть одно место. Небольшое загородное поместье. Там можно остановиться и весело провести время.

Иштван задумался, прикусил губу. Верно говорил Фаркаш – он уже далеко не мальчик. Мать навязала ему невесту – толстощёкую галичанку, совсем ещё девчонку, которая ему совсем не пришлась по нраву. Их обручили наскоро в соборной церкви в Эстергоме, после чего Ярославну отослали в Тормово, в монастырь – пускай поживёт там пару лет, пока станет взрослой и сможет рожать ему, Иштвану, здоровое потомство.

Но, в конце концов, он ведь король, а не кукла какая тряпичная! В восемнадцать лет он сам способен выбрать себе будущую жену. Мало ли что там думает мать. Она полагает, что без помощи галицкого князя он не сможет победить ромеев. Как бы не так! Да он ещё не раз покажет на поле брани этому самому Мануилу свою отвагу и свою силу! Он отгонит его за Дунай, за Балканы! Пусть убирается в свой Константинополь и сидит там, дрожит за свою шкуру!

– Хорошо. Говори, куда ехать, – ответил наконец молодой король согласием на предложение Фаркаша.

Они свернули с прибрежной тропы и понеслись рысью по пыльному шляху.

…Лёгкий шёлк цвета морской волны приятно обрисовывал стройную фигуру. Уста покрыл слой коринфского пурпура, долгие ресницы были подкрашены, брови подведены сурьмой, на иссиня-чёрных волосах красовался невесомый полупрозрачный плат. Трудно было узнать в нарядно одетой красавице вчерашнюю портовую гетеру. Сияла она прелестью, притягивала мужской взор обаянием улыбки, а манерами походила на знатную гречанку, благо Птеригионит оказался неплохим учителем. Даже имя Лициния сменила молодая женщина на благозвучное «Мария».

– Ты должна забыть о том, кем была раньше, – давал ей последние наставления евнух. – Ты станешь любовницей короля, сможешь влиять на самые важные дела, которые будут твориться в этой стране. Помни, что императрица Феодора была в юности цирковой артисткой, а будущая супруга двух базилевсов Феофано прислуживала в таверне. И обе они возвысились благодаря, в первую очередь, своей красоте. Ну и здесь… – Птеригионит постучал себя по лбу. – Кое-что у них имелось. Вот и тебе предоставляются неплохие возможности.

Лициния-Мария молчала. Она не верила в добрые намерения евнуха и его дружка, держалась настороже, но соблазнить короля угров хотела. Встречу с ним ждала она как некое захватывающее приключение. И когда явился к ней этот пропахший лесом и конским потом юнец, оказавшийся грубым и бесцеремонным, испытала она немалое разочарование.

– Ты кто? – спросил он, стряхивая с дорожного кафтана пару сухих листьев. – Ты гречанка? Я воюю с греками.

– Моё имя Мария. И да будет тебе известно, что не все греки – друзья императора Мануила.

– Ладно, хватит нам заниматься пустыми разговорами. Сними с меня сапоги и раздевайся сама! И поспеши! У меня нет времени на глупости! – приказал король.

Он опустился на стул и позволил ей стянуть с себя высокие сапоги с боднями.

После, когда она послушно разделась и легла, он набросился на неё, словно дикий зверь. Она успокоила его, позволила ему удовлетворить плоть, а затем возбуждала раз за разом, как умела, с удовлетворением замечая, как дикость варвара сменяется в молодом Иштване восторгом от соития. Дело своё Лициния-Мария знала хорошо. День, вечер и ночь провёл король угров в постели с красавицей-гречанкой.

– Я возьму тебя с собой. Увезу отсюда, – говорил он после. – Сделаю тебя королевой, посажу на трон.

– Но ведь у тебя есть невеста? – лукаво щурясь, спросила Мария.

– Я выгоню её! Велю убираться к своему отцу! На что мне эта девчонка?! Некрасивая, толстая, как пирожок! Ты мне нужна! Ты!

Бывшей гетере сделалось вдруг страшно. Мало ли что болтал там Птеригионит об императрицах. Сейчас другое время, и знала она твёрдо, что никакой королевой ей никогда не стать. Захотелось убежать, скрыться от этого гадкого евнуха. Или убить его, что ли? Подкрасться ночью да заколоть кинжалом. Она сможет, хватит у неё решимости и силы. Но что потом? Опять портовая таверна, грязь, пьяные моряки? Нет, даже думать о той, прежней, жизни Мария-Лициния не хотела. И когда утром король наконец покинул её ложе, она никуда не ушла, никого не убила. Осталась она сидеть на ложе, растрёпанная и усталая после ночного бдения, совершенно не зная и не понимая, что же теперь её ждёт.

А тем часом Фаркаш, неотлучно сопровождавший короля в обратном пути к Блатенскому озеру, осторожно спрашивал:

– По нраву ли вам пришлась эта гречанка? Говорят, она красива и умна.

– Ты прав, Фаркаш. Я подумаю, чем тебя наградить. Бывают же женщины! – Иштван тяжело вздохнул.

– В чём печаль ваша, государь? – спросил, нарочито хмурясь, Фаркаш. – Вам чем-нибудь кто-нибудь не угодил?

– Нет, друг мой. Не в том дело. Я бы… я бы хотел отослать обратно к отцу свою невесту. Но моя мать…

– Ваша мать? – удивился Фаркаш. – Вот что я вам посоветую, государь. Сходите-ка вы к епископу Луке. Насколько я знаю, он противится вашему браку с дочерью галицкого князя. Думаю, он найдёт способ повлиять на вашу мать.

– А ведь ты прав! – воскликнул обрадованный Иштван. – Как я сам не додумался? Точно! Епископ Лука мне поможет! Отошлю противную девчонку восвояси – и тогда заживу, как и подобает королю! Женюсь на какой-нибудь красавице королевских кровей…

– Конечно, ваше величество, конечно. К примеру, у австрийского герцога Генриха, кажется, есть красивая дочь. Чем не королева Венгрии? – заметил Фаркаш. – А не она, так другие найдутся.

Барон мысленно потирал руки и благодарил Бога. Кажется, их с Птеригионитом план сработал. А дальше… Король благоволит к нему. На что, в конце концов, сдался Фаркашу этот Бела! Если всё сложится как надо – он останется в Угрии и займёт место в свите короля. А евнух пусть проваливает в свой Константинополь!

…Продолжалась на просторах Европы хитроумная игра страстей, кипела на Балканах война, и всё новые и новые люди втягивались в нескончаемую цепь событий, в запутанный клубок противостояний.

Глава 15

Давно не учинялось на княжеском дворе в стольном Галиче таких шумных и многолюдных пиров. Как в давние уже времена покойного Владимирки, вздымались чары с пенящимся олом и мёдом, произносились здравицы, плясали меж столами весёлые скоморохи. Яств обильных на столах было немерено. Чего только не сыскать здесь! Тут и рыба разноличная, и фрукты заморские, и зажаренные целиком молочные поросята, и лебеди в сметане, и медвежатина, и кабанина. Текли в ендовы[130] вина красные греческие и белые угорские, ол тёмный ячменный соседствовал со светлым пшеничным, густая сливовица стояла рядом с бочонками, наполненными крепким мёдом. Не скупился князь Ярослав, на широкую ногу устроил он празднества в честь своего двухродного брата, царевича Андроника Комнина.

Вчерашний беглец восседал по правую руку от князя, облачённый в дорогие одежды: в фиолетовом аксамите[131], в шапке с собольей опушкой, в красных тимовых сапогах. Подымал он чашу – ритон[132], говорил на правильном русском языке, не коверкая слов, хвалебные речи, благодарил князя за оказанный ему добрый приём.

На пиру Осмомысл торжественно провозгласил, обращаясь к своим ближним боярам:

– Земля моя! Бояре земские и люди градские! Сподобил нас Господь чести лицезреть великого гостя – брата нашего, кир Андроника, единокровного нам по матери его, архонтиссе Ирине Володаревне, единоверного нам по равноапостольному Константину[133]. День этот навсегда, на веки вечные вписан будет буквецами златыми в летописи славного города нашего, поскольку впервые принимает он в своих стенах потомка столь великого множества славных царей и цариц, наследника величайшего из всех земных престолов!

По Божьему соизволению странником нищим, гонимым судьбою пришёл он к нам, и тем дороже должен он быть для нас, тем теплее будет наша забота о его благе. В кормление дорогому гостю даю я свои города – Тисменицу, Толмач и Хотимир со всеми ловищами, лебедиными, гогольными и турьими займищами. Пусть заменит ему роскошь и богатство великого Царьграда охота на диких туров в лесах наших! Пью за здоровье твоё, брат Андроник!

Смыкались со звоном чары с хмельным питьём, шумно приветствовали приближённые князя улыбающегося Андроника, отмечали его храбрость, ловкость и силу. В заснеженных карпатских лесах не одного дикого тура убил он, не одного оленя догнал, не одного медведя заколол рогатиной. Хоть и ромей был Андроник, а не было в нём ничего келейно-завистливого, льстивого, изнеженного, не жаловался он ни на холодную зиму, ни на то, что вынужден жить изгнанником и рассчитывать лишь на милость и доброту Ярослава.

Многим по нраву был рослый, сильный ромейский царевич, особенно же вздыхали по нему боярские жёны и дочери. До женского пола был Андроник так же охоч, как и до поединков с дикими зверями. В теремах шептались, что не одна жёнка зачала от него ребёнка. В некоторых богатых семьях боярских явились уже на свет смуглые малыши с вьющимися кудрями. Обманутые мужья покуда молчали – пользовался Андроник у князя большим почётом.

Пиры продолжались без малого седьмицу. И невесть сколь долго шли бы они и далее, да на шестой день ввечеру прискакал в Галич на запалённом иноходце скорый гонец от угров. Шатаясь от усталости, проследовал он в сопровождении стражи мимо пирующих на верхнее жило княжьих хором, упал перед встревоженным Осмомыслом ниц, промолвил прерывисто, тяжело дыша:

– Княже! Король угорский Иштван… на Дунае на отряд, посланный тобою, нападение учинил… Средь нощи, коварно налетели на нас… Тудор, воевода твой, пал в сече… Отметчик король Угорский!.. Дщерь твою Евфросинию велел к тебе в Галич отослать. Все, кто противу были, в темницу брошены… Мать, королева Фружина, сперва супротив была… но топерича всё одно, за сына стоит… Слушает же во всём король токмо бискупа[134] латинского Луку да барона Фаркаша… Меня воевода Або… послал… Велел передать… Рвал бы ты с королём Иштваном дружбу.

Недобрые вести поразили Ярослава в самое сердце. Вот оно как вышло! Выходит, весь тот союз, который он долгие годы сколачивал, рухнул в одночасье по глупости и вероломству мальчишки Иштвана! Жаль, безумно жаль было верного Тудора и ратников. Посланные им в помощь уграм, стали они жертвами подлого предательства!

– Что же, король угров думает заключить мир с базилевсом Мануилом? – спросил князь после долгого скорбного молчания.

Гонец отрицательно замотал головой.

– Нет, княже. Рать на Дунае продолжается. Безумное затеял королёк сей. Похвалялся, что в одиночку со греками совладает.

Пальцы с силой вцепились в львиные головы на подлокотниках стольца. В голове после выпитого вина стоял хаос, мысли мешались, путались, на душе было горько, обидно! Понимал Осмомысл одно: союзу с уграми у него более не бывать. А Фрося? Что будет с ней? Тревога охватила Ярослава. Поспешил, ох, поспешил он! Надо было здесь обождать. Настя бы уразумела.

Словно отвечая на немой вопрос, гонец воеводы Або добавил:

– Дщерь твоя вборзе[135] в Галиче будет. Нынче в Перемышле уже обоз её.

«Ну, хоть так. Хоть Фросю не тронул, мерзавец! Ничего, поквитаюсь с тобой! За позор мой и её землями в Подунавье заплатишь, глупец!» – думал с ожесточением Осмомысл. Желваки гневно ходили по его скулам.

Он не знал, не ведал, что в этот самый час из ворот Константинополя выехало в Галич пышное посольство, возглавляемое двумя епископами. Император Мануил предлагал возобновить прежние мир и дружбу и выражал готовность простить своего непутёвого двоюродного брата. Победа в долгом упорном ромейско-угорском противостоянии на Балканах клонилась в сторону базилевса.

Глава 16

Ольга пушила Ярослава на чём свет стоит, заходилась в крике, от которого дрожала слюда в окнах. Князь молча, с отрешённым видом выслушивал её гневные слова, сидя на лавке у муравленой печи.

– Как мог ты?! Дочь нашу на позор отдал?! Латинянину поганому?! Что, доволен?! Вот они, соузнички твои! Вспомяни, как под Перемышлем бойню учинил круль Геза! Как батюшка твой ратоборствовал с ими! А ты?! Мириться, соузиться вздумал?! Стыд какой, Господи! Дочь нашу назад отослал угорец! Да топерича вся Русь над тобою смеяться будет! Позор, Господи, какой! Срам на главу мою! – бесновалась, вся багровая от возмущения, княгиня.

Что было силы она ударила кулаком по столу и грузно повалилась на лавку в стороне от Ярослава.

Досадливо морщась, Осмомысл глянул в её сторону. До чего отвратительна эта женщина! Как мог он жить с нею столько лет, как не было противно ему ласкать её по ночам?! На душе стало гадко, мерзко. Хотелось уйти, убежать куда-нибудь… Да куда угодно, лишь бы подалее от неё и от этой палаты!.. Но куда уйдёшь?!

Одно слово бросил он через плечо, едва разжав стиснутые зубы:

– Охолонь!

И снова Ольга взвилась, как укушенная, снова из уст её посыпалась ругань:

– Дурак ты! Дочь свою сгубить измыслил?! Сидишь тут! Рохля! Другой бы меч в руки взял да пошёл бы за позор дочерин мстить, а ты?! Задницу свою с лавки не подымешь! Всё по-лукавому хочешь! Да токмо никому твои лукавства не страшны! Никто тя не боится! Тебе в лицо плюют, а ты и доволен!

В конце концов Ярослав не выдержал.

– Хватит глупости тут молоть! Ишь, расшумелась! – прикрикнул он, обрывая её на полуслове. – Разберусь как-нибудь без твоих воплей истошных, что мне делать и как дочь свою устроить. Сама-то давно ли довольная ходила, говорила, что правильно, пора Фросе замуж идти! А теперь меня во всех грехах упрекаешь, безлепицу[136] молвишь! Помолчала бы! Без тебя тошно!

Зашуршала громко драгоценная парча. Поднялась княгиня, опёрлась руками о стол, ответила неожиданно спокойно и веско:

– За русского Фроську надобно отдать, за княжича какого. Одна вера, одна молвь, единые свычаи и обычаи. Легче тако-то вот. Сама я сим займусь.

Сказала эти слова Ольга, тотчас повернулась круто и вышла из палаты.

«Ну-ну. Давай дерзай! Ищи жениха! Токмо гляди не просмотри! Будто у нас на Руси все ладом живут!» – хотелось Осмомыслу крикнуть ей вслед.

Сдержался, остывая от жаркого спора, от обиды и неприязни, долго стоял у окна, молчал, смотрел на видные вдали главы собора Успения, думал невесёлую думу. В конце концов не выдержал, покинул горницу, хлопнув дверью, сбежал вниз с крыльца, велел седлать коня. Выехал шагом за ворота, окунаясь в вечернюю прохладу городских улиц, ударил скакуна боднями, ринул вниз с горы, к посаду. Оставив коня на попечение верного челядина, стойно вор, пробирался к дому Чагра, пролез, отодвинув доски забора, во двор, тенью юркнул к высокой теремной башне. Осторожно ступал по деревянным ступеням лестницы, протиснулся в дверь светлицы. Нежные белые руки обхватили его за шею.

– Настенька, любовь моя! – Слова потонули в страстном долгом поцелуе.

– Княже мой! Любый мой! Сожидала тя ночами бессонными! Мой ты, мой! Ничей более! – шептала женщина.

Он срывал с неё одежды, окунался лицом в каскад шелковистых волос, забывая обо всём на свете, отбросив прочь все свои дневные заботы, проваливаясь словно бы в иной мир, наполненный ароматами любви, красотой и счастьем.

Утром, неожиданно строгая, прямая, Анастасия скажет ему:

– Тяжела я, княже! Ребёнок будет… у нас с тобой!

Новость была и желанная, и радостная, и тревожная вместе с тем. Как поступить ему теперь, как быть?

Ярослав решил, что хватит ему таиться, красться по ночам к дому возлюбленной. Отец и братья Анастасии давно знают об их отношениях. Ни от кого это давно не тайна во всём Галиче. Он введёт её в дом свой и будет жить с ней, как с женой. А Ольга… Пусть крикливая дочь Долгорукого поступает, как хочет. Отошлёт он её от себя, как только представится удобный случай. Жить с ней под одной крышей становится для него невыносимым. И Владимир… Растёт чужой ему отрок, который дичится и знать его не желает, где-то рядом, но будто в стороне совсем. Избалованный, взбалмошный, уже, говорят, и не одну девку испортил в свои невеликие лета.

Нет, надо с этой труднотою кончать! Хватит, хватит терпеть! У него будет ребёнок! Если Анастасия родит сына, его он и сделает наследником, ему завещает галицкий стол!

Хотелось думать, что всё сложится легко и просто. Сам себя убеждал Ярослав, что так оно и будет, но в глубине души своей он осознавал, сколь придётся ему тяжело ломать этот устоявшийся, годами создаваемый мир взаимоотношений. И ещё: он понимал, чувствовал подспудно, что вступает на путь многотрудный и что ждёт на нём его немало тяжких, невозвратимых потерь.

Глава 17

Мысли на ум Семьюнке в последнее время приходили невесёлые. Давно ли, кажется, был он князю самым близким человеком, делился с ним князь самым сокровенным, а ныне… другие оттеснили, отодвинули его в сторону от златокованого галицкого стола. Это раньше могли они с Ярославом вдвоём долгие часы проводить вместе, говорить о делах, как высоких державных, так и мелких. Ныне стало инако… Окружили князя новые люди, невесть как, но первым ближником его стал отныне боярин Чагр. Влез к Ярославу в доверие, видать, чрез дочкину постель. А за Чагром тянутся его родичи – сыновья, племянники, братья двухродные и трёхродные. Обложили князя, как охотники волка, а он словно и не замечает, не видит ничего, очарованный красотою Анастасии. Спору нет, прекрасна собою сия белая куманка, куда там до неё княгине Ольге! Да только не всё же прелестью глаз меряется, следует и голову на плечах иметь. А князю – тем паче.

Возок медленно катил вниз по склону горы, клубилась пыль, скрипели колёса. В забранное слюдой оконце падал солнечный луч. Вечерело. По небу неторопливой чередой ползли белые облачка, тихо было, лёгкий ветерок шевелил листву на могучих дубах и буках.

Заканчивалось очередное лето, из подвластных Семьюнке сёл и деревень тиуны везли обильный урожай. Радоваться бы, но радости не было. Что-то он, Семьюнко, не учёл, чего-то не уразумел. Вот и приходится сидеть долгие часы сиднем дома, кусать недовольно уста и думать… В чём тут дело? Неужели только в этой девке, дочери Чагра? Говорят, она колдунья, знает многие травы. Вот и очаровала, верно, князя, обволокла его зельями своими, замутила рассудок. И теперь бог весть, что будет! Сокрушённо тряс сын Изденя головой. Вот ведь сколько путей прошли они с Ярославом вместе, плечом к плечу, сколь много добра сделали друг другу, а ныне… горько, обидно становилось бывшему отроку, а ныне владельцу обширных волостей.

Он спрыгнул с возка возле ворот своего дома, шёлковым платом вытер со лба проступивший пот, вознёсся на всход.

Челядины стелились перед ним в поклонах, верный слуга осторожно стянул с боярских ног тимовые сапоги, надел цветастые восточные чувяки с загнутыми кверху носками, затем подал лёгкое домашнее платно из белого сукна. Переоблачившись, Семьюнко поспешил в женин покой.

Боярыня Оксана вплетала в две золотистые косы жёлтые шёлковые ленты. Прекрасна была она в шёлковом халатике, под которым проступали пышные округлости грудей. Недавно она стала матерью, родила Семьюнке девочку. Ребёнка нарекли при крещении Еленой в честь Равноапостольной царицы, крохотная дочь мирно посапывала в колыбельке, и боярин, глянув на неё, умилённо улыбнулся. Одна отрада в жизни у него – семья. Слава Христу, хоть тут покуда мир и покой.

– Был во дворце? – спросила Оксана, закончив свою работу и отбросив косы за спину.

– Был. Да до князя не добрался. Говорят, занят он. Чагровы люди в хоромах на лестницах сторожу правят. Словно позабыл Ярослав, кто ему столько лет служил верно.

Семьюнко вздохнул.

– Ты не печалься, – стала успокаивать его жена. – Придёт час, вспомнят о тебе. Вон, бают, с уграми у нас размирье. Дочь Ярославову воротил круль, отослал от себя, не восхотел ожениться. А на кого князю опереться в час лихой, как не на таких, как ты. Пришлют за тобою вборзе.

Глядя в синие озёра жениных очей, на её остренький носик, слегка подрагивающий при разговоре, любуясь невольно её красотой, мало-помалу отходил Семьюнко от досады, он почти поверил сказанным мягким грудным голосом Оксаниным словам. Подумалось уже: а права ведь она! Куда князю Ярославу без преданных, добрых советников?! Чагр, что ли, станет дела править али дщерь его? Непременно понадобится Ярославу он, Семьюнко.

…Уже в сумерках явился внезапно к Семьюнке нежданный гость – боярин Коснятин Серославич. Приехал верхом, не в возке, и сопровождали его всего трое гридней. Одет был по-простому, в мятелию серого цвета поверх домотканой свиты, да в шапке войлочной, столь же серой и невзрачной. Сразу и не догадаешься, что боярин великий. Поприветствовал Изденьевича, вопросил о дочке, а затем, когда уединились они в горнице, завёл хитрый разговор:

– Ведомы всем, боярин, заслуги твои перед Червонной Русью. Помнят, как под Перемышлем ты в стан угорский ездил и как со Мстиславом Волынским мир творил, и как под началом Долгорукого ратоборствовал. И супротив Давидовича как ты ходил не единожды, кровь свою за Галич проливал. Не щадил ты себя, боярин, службу правил князю Ярославу верно и честно. И что получил ты за верность и честность? Что, много земли, холопов князь тебе дал? Куда там! Боярство от его едва получить ты смог. А топерича и вовсе что выходит? Князь-то о тебе позабыл. Одни Чагровичи у его в чести. Тако вот стало. Отныне ни тебя, ни меня, ни иных многих не слушает князь, совет не держит. Вскружила ему голову дщерь Чагрова, девка непотребная. О княгине своей и детях вовсе позабыл князь, живёт с Настаской сей, яко с женою венчанной.

Хоть и немало напраслины возводил Коснятин на Ярослава, но суть того, что творилось сейчас в Галиче, передал верно. Сошлась речь его с давешними мыслями Семьюнкиными. Согласился сын Изденя с Серославичем. Много правды было в его словах. Одобрительно кивал Семьюнко головой, а Коснятин, видя это, продолжал:

– Особо возмущает то, что княгиню Ольгу, дочь Долгорукого, позорит Ярослав. Не забывай, боярин, что у Ольги на Руси немало сторонников, братья её, Андрей и Глеб, владеют Суздалем да Переяславлем[137]. Ещё же один брат, Василько, от базилевса Мануила городки на Дунае получил. Не хотелось бы, чтоб из-за блудодейки Настаски ратное нахожденье на Червонной Руси началось. Ох, не хотелось бы!

– Что предлагаешь, Коснятин? – прямо спросил, перебивая многоглаголивого собеседника, Семьюнко.

– Да что я покуда предложить могу? – Серославич развёл руками. – Одного добиваюсь: чтоб мы, бояре, заедино стояли. Много меж нас недовольных Ярославом. Вот приехал, поделиться думами своими измыслил. И скажу тако: ежели вместе мы все станем, сумеем Чагра и его свору из княжьих хором вышвырнуть. А тамо… Князья меняются, а мы, бояре, остаёмся. Мы – соль Руси Червонной, мы – сила её. Без нас не стоять столу галицкому!

Закончил Коснятин молвь свою торжественно, смотрел он на Семьюнку, гордо приподняв обрамлённое круглой короткой бородой лицо.

Не возразил ему Семьюнко, ни слова супротив не молвил. Вспомнил вдруг, как взял под себя Ярослав тех двух девчонок, спасённых во время потопа. Не дал ему, Семьюнке, угодья их родителей – житьих. Не хотелось ему вспоминать о прежней княжеской милости, о детских годах, о дружбе былой с Ярославом, одно думалось: прав Коснятин! В них, в боярах великих, – сила земли!

Так и ответил, а уже провожая гостя, бросил, как бы невзначай:

– Ты, еже что, приходи. Али к себе зови. Есть, чай, над чем подумать.

…Довольный, покинул Коснятин Серославич Семьюнкины хоромы. Мнилось ему, что обрёл он в Красной Лисице единомышленника и союзника. А о том, что «дальше», Коснятин не говорил никому. Не время было, крепко покуда сидел на галицком столе ненавистный ему «Ярославка». Однако дела Серославича продвигались, медленно, но верно. И даже Настаску он в мыслях благодарил, что невольно помогала ему разжигать среди бояр недовольство князем и его нынешним окружением. Но, понимал Коснятин, час решительных действий ещё не пробил. Он научился ждать, быть терпеливым – и ждал, терпел, надеялся. Он чуял, как волк на охоте за добычей: скоро пробьёт его час.

…О разговоре с Коснятином Семьюнко никому не поведал, даже жене. Но в княжеских хоромах с того вечернего разговора старался бывать он как можно реже. Запали слова Серославича ему в душу.

Глава 18

На высоких сенях в деревянном тереме в Тисменице, даренной ему щедрым Осмомыслом, Андроник Комнин не только охотился и предавался греху с молодыми жёнками. Были у него и дела поважнее. Началось всё с того, что единожды явился к нему некий маленький колченогий человечек в чёрном одеянии. Долго кланялся, говорил визжащим тонким голосом, наконец завёл речь о главном:

– Моё имя Птеригионит. Недавно мне посчастливилось побывать в Константинополе. Я исполнял одно поручение архонта Ярослава. Так вот, я имел встречу и беседу с людьми, близкими к твоему двоюродному брату, сиятельнейшему автократору Мануилу. Мне велено передать тебе, царевич Андроник: базилевс не держит более на тебя зла за прошлое. Он ожидает, что ты верно послужишь империи ромеев. В скором времени в Галич прибудут послы автократора. Ты можешь возвратиться в империю.

– С чего вдруг базилевс сменил гнев на милость? – недоверчиво качая кудрявой головой, спросил принц. – И почему я должен верить тебе? Кто ты? Ради чего явился ко мне?

– Ты забыл меня. А ведь я не раз оказывал тебе важные услуги, светлейший. – Птеригионит рассмеялся, обнажив уродливые лошадиные зубы.

Смех евнуха, скрипучий, противный, с провизгом, помог Андронику вспомнить кое-что из прошлого. Он долго молчал, сурово глядя на смуглое лицо улыбающегося скопца, затем поднялся во весь свой огромный рост и прикрикнул громко:

– Помню, как ты вынюхивал в Палатии в гинекее! И как базилисса Ирина гневалась на тебя! Наверное, было за что! Где же ты был потом?! Укрывался в Галиче?! Отвечай!

Улыбка исчезла с лица Птеригионита. Евнух стал не спеша, опуская некоторые подробности, рассказывать, как попал он впервые в Галич и какие важные дела пришлось ему выполнять по приказу князя и княгини.

– Значит, отравил архонта Ивана тоже ты! Ну и злодей же ты, однако! – усмехнулся Андроник. – Одного не пойму: почему не убил ты его раньше? Зачем было пускать стрелу в эту самую архонтиссу Марфу, жену Изяслава Давидовича и возлюбленную архонта Ивана?

– Тогда архонтисса Ольга не заплатила бы мне ни обола. Сказала бы: архонт Иван погиб в бою. Не поверила бы, что сулицу пустил я. А архонтисса Марфа могла о многом догадаться. Пока она находилась рядом с архонтом Иваном, мне было трудно на него влиять.

– То, что ты говоришь, справедливо. А вообще-то, ты весьма мерзкая тварь, евнух! – заключил громким, заставившим скопца вздрогнуть голосом Андроник. – В другой час я приказал бы повесить тебя на ближайшем суку! Но раз ты принёс доброе известие о том, что базилевс Мануил меня простил… Твои слова, конечно, следует проверить. Но если это правда, не вернёшься ли и ты в Константинополь? Здесь тебя по головке не погладят, узнав, что ты натворил у угров. Да, ты ловок, бестия! А мне такие, как ты, нужны!

– Я с радостью соглашусь сопровождать тебя, о доблестный, в твоём пути на родину. Смею надеяться, у тебя впереди большое будущее, сиятельный! – тотчас согласился евнух. – Мне нужен такой покровитель, как ты. Служить тебе я почёл бы для себя великим благом и великой честью!

– Довольно слов! – недовольно поморщился Комнин. – Дождёмся послов базилевса. Меня он, конечно, может обмануть. Заманит в Константинополь и бросит в темницу, я его знаю! Но, думаю, он так не поступит. Он слишком будет дорожить дружбой с архонтом Ярославом. Ему надо сейчас победить угров, и кто, как не оскорблённый королём Иштваном архонт Галича, станет базилевсу Мануилу главным союзником. Вот почему, Птеригионит, я готов поверить твоей болтовне. Но… подождём послов. Не будем спешить. Сейчас ты уползёшь в Галич и будешь сидеть там, тихо, как мышь. А потом… Я тебя позову, когда настанет нужный час.

Принц брезгливым жестом руки указал Птеригиониту на дверь. Маленький человек, всё поняв, тотчас скрылся, словно провалившись в прохладу тёмных осенних сумерек.

Взобравшись на своего неизменного ослика, поспешил евнух в Галич. Дорогой он думал о том, что все властители, с кем бы ни приходилось ему встречаться, его презирали. И этот Андроник, и базилисса Ирина, и Бела, и Иван, и княгиня Ольга, и Давидович. Все, кроме одного, который, кажется, его понимал и даже по-своему жалел. Этим одним-единственным был Ярослав Осмомысл, князь Галича.

Глава 19

Сразу две горькие вести, словно вороны чёрные, прилетели в Галич этой осенью. В Зимино, под Владимиром, в своём любимом сельце тихо скончалась вдовая княгиня Рикса, мать волынского князя Мстислава. Ярослав с горечью вспоминал, как когда-то давно долго убеждал он её стать ему союзницей, как назвал сестрой и как после Рикса почасту бывала у него в Галиче, как встречала его после победы над половцами. Вот истинная была княгиня – гордая, мудрая, всегда готовая совет дельный дать. Это благодаря ей в первую голову заключил он, Ярослав, крепкий союз со Мстиславом Волынским и благодаря ей в конце концов разбили они самохвального наглеца Давидовича. Его успехи стали и её удачей. И вот… необратим, скор бег времени. Рикса ушла из этой жизни, из этого мира… И некому больше приехать в Галич, не с кем потолковать по душам о своей жизни, о семье и о детях. Слёзы застили Ярославу глаза.

Другая новость была и того горше. В Познани отдала душу Господу последняя, самая младшая из его сестёр, Евдоксия, бывшая замужем за князем Мешко. Умерла она при рождении сына, названного Владиславом. Хрупкая, болезненная, слабенькая Евдоксия – Ярослав любил её паче других своих сестёр, они росли вместе, маленькие ходили, держась за руки. Хоть и нравная была отцова любимица – то колола его иголками, то щипалась, то отнимала у него тряпичные игрушки. Он ребёнком почему-то всегда ей уступал – и в спорах детских, и в играх. Может, потому что единожды отец сказал ему: «Се молодшая сестрёнка твоя. Оберегай её. И уразумей – девочка она. Слабая, а ты – муж, ты – сильный. И должен слабых беречь и уступать им».

В браке с Мешком она, кажется, была счастлива. По крайней мере, несмотря на суровый нрав, познанский князь супругу свою любил. Вот только ребёнка никак не могла Евдоксия родить. Когда же наконец забеременела, радовалась, стойно девочка, с нетерпением ожидая появления малыша.

«Будет вборзе у тя племянник али племянница!» – писала она брату в Галич, обещая приехать и показать младенца. Увы, не суждено было ей вкусить земного счастья материнства. А сын её выжил, выкормили его ближние панны, говорят, здоровый родился мальчик, достойный вырастет, Бог даст, у Мешка наследник.

Познанский князь, похоже, долго не горевал. В то же лето оженился он вдругорядь, взял в жёны немецкую принцессу, племянницу императора Фридриха. И снова, по слухам, готовится стать отцом.

Ярослав Мешка не осуждал. В конце концов, жизнь на земле продолжается, несмотря на тяжкие невосполнимые потери. Лях просто не стал терять времени и заручился выгодным союзом с Германией. Произойди такое и с ним, Ярославом, тоже постарался бы использовать имеющиеся возможности.

Возможности… Что говорить, когда у него есть она, Настя! Она для него теперь – всё, с нею он любые невзгоды одолеет, любую беду переживёт!

Когда приходила она к нему в покой каждую ночь, забывал он обо всём на свете, мир сужался для него, дела державные уходили куда-то в сторону, казались неважными, второстепенными, мелкими, он не вспоминал о них, погружаясь в серую бездну прекрасных очей, зарываясь лицом в шелковистые волосы, вдыхая аромат её благовоний, чувствуя рядом её тёплое, исполненное любви тело. Кроме этого, не было для него ничего. И в этом нескончаемом наслаждении, в любви, в уходе от дел и крылась его главная жестокая ошибка. Он поймёт после, что, перестав заботиться о земле своей, о Червонной Руси, забыв о том, что наступило для неё сейчас «время сберегать», погубил он и свою любовь, и жизнь свою, и многих других людей исковеркал. Но то будет позже. Сейчас же он предавался ласкам ненасытной до плотских утех молодицы и ждал от неё ребёнка. Остальное отошло в сторону, не замечал Ярослав хмурых взглядов друга детских лет Семьюнки, не видел лукавых перемигиваний Коснятина с Зеремеем Глебовичем, не смотрел в полные немого бешенства глаза Ольги.

А надо было ему всё это видеть, всё примечать. Беда наваливалась, надвигалась, как туча чёрная на небосклон, и недалёк был день, когда окажется он один посреди бушующей стихии страстей, посреди бури, унять которую сможет лишь ценой тяжких утрат.

Глава 20

Узенькая голубая ленточка Быстшицы блестела меж холмами. Громко журчала вода в ручье, пенистым потоком, разбиваясь о камни, бежала к реке, проваливалась в глубокий овраг, растекалась вширь у самого впадения. Здесь вода была прозрачная, чистая, каждую песчинку на дне было видать. Осторожно, ковшиками зачерпывали жители Люблина водицу сию из ручья, несли в вёдрах на коромыслах до дому. Вода ключевая, по старинным поверьям, была целебной, дарила здоровье и долголетие.

Старый боярин Лях вздыхал, качал седой головой. Ветер ворошил густые взъерошенные волосы. Жить бы да жить, радоваться тёплому осеннему солнышку, греть на крыльце старые кости, пить водицу молодильную, так нет ведь – мысли недобрые будоражили ум боярина. Вроде неплохо устроился он в Люблине, сёла имел в округе, пашни обширные, а тянуло домой, в Галич. Там, возле стола златокованого, видел он себя, там, считал, было его место.

После гибели супруги Млавы Лях так и не женился, жил бобылём. Когда помоложе был, так водил к себе гулевых девок, предавался с ними сладкому греху. Теперь куда уж – сыны выросли. Старшему, Володиславу, шестнадцать годков стукнуло, двое молодших – Яволод и Ярополк, тоже не чада малые, вытянулись вверх, что дерева стройные, уже и отца выше будут.

О детях своих и думал Лях тяжкую думу. Часами сиживал на берегу ручья, глядел в воду, видел своё отражение – морщинистого старика с нечёсаной долгой бородой и тусклым, угасающим взором.

Посылал в Галич тайно Лях своих верных людей, велел проведать, как живёт, чем дышит Русь Червонная. Всё сомневался он, всё не решался створить то, что давно напрашивалось. Разговор серьёзный с сынами назревал, но неведомо, завёл ли бы его старый боярин, кабы давеча невзначай не услыхал он, как Володислав с Яволодом баили меж собой в горнице.

Тонким, звонким голосом первенец Млавин разъяснял молодшему:

– Давно слухи такие ходят. Матушка-то наша, боярыня Млава, полюбовницей была князя Владимирки. И сказывают, будто уже когда она мною тяжела была, отдал её князь замуж за отца твоего. Выходит, я княжич. За то, верно, и преследует семью нашу галицкий Ярослав. Ведает, кто я есмь на самом-то деле.

– Ты, брат, небылицы всякие не слушай. Мало ли, о чём люди бают. Язык, он – без костей, – возражал старшему братцу не по летам рассудительный Яволод.

Голос у него был слегка с хрипотцой, говорил он медленно, неторопливо, словно взвешивал каждое слово.

– А ежели даже и тако, дак кто что видел, кто что топерича докажет. Мало ли с кем мать путалась? У неё, верно, и после полюбовники водились. Может, и мы с Ярополком от какого князька на свет белый появились.

– Вы позже уже родились! – промолвил Володислав резко, с явным возмущением. – Не может такого быти! Да и на отца вы похожи оба! Высокие, власы тёмные. А вот я… я не в вашу породу. Влас более светел, и росту не столь великого. Князь Владимирко, сказывают, таким же был.

– Ох, братец, братец! Опасное ты измышляешь. Не дай бог, проведает кто о толковне нашей да князю Ярославу о том донесёт. Как бы не подослал князь к нам убивцев! – остерёг Володислава Яволод.

Неведомо, чем бы окончился сей разговор в горнице, да явилась челядинка убирать посуду. При ней прикусили братья языки, сидели тихо, молча, а потом разошлись каждый по своим делам. Старшой умчал на охоту, Яволод же, прихватив с собой Ярополка, поспешил на речку, неся с собой удилища.

С той поры Лях потерял покой. Надо же, оберегал как мог сынов от слухов и сплетен, а пробрались-таки они к нему в дом. Язык бы поганый вырвать тому, кто сию гадость Володиславу в уши нашептал. А меж тем… слух тот, может, и верный был. Дыма без огня не бывает. Ведь и в самом деле похож Володислав на покойного Владимирка. А что Млаву он, Лях, взял тяжёлой, то – брехня! Опять же не одного Владимирку ублажала покойная его жёнка, многие боярчата у неё в постели побывали. Вот, к примеру, тот же Коснятин. Пригрела на груди у себя змею Млава, а змея-то и укусила, вонзила в неё жало смертоносное! Отомстить бы сему Костьке, ироду, да сил недостаёт! Уже ходит по дому он, Лях, и то с трудом, ноги шаркают по полу, а без трости и вовсе на крыльцо не взойти ныне.

Сидел старый боярин у ручья, думал думу тяжкую. И порешил в конце концов: довольно! Не след сынам его изгоями оставаться на чужой земле! Рискнуть надо!

Ускакал в Галич из Люблина скорый гонец. Не на княж двор спешил отрок боярский, возле Горы городской повернул он коня влево, остановился возле двора Чагра, постучался осторожно в ворота, привязал скакуна у коновязи. Воровато озираясь, скрылся в темноте долгих переходов просторного терема.

С кем беседу вёл, о том доподлинно неведомо, но выехал пару дней спустя довольный, вёз в перемётной суме берестяную грамоту, мчал быстро, благо путь был недалёк.

…Повертел Лях грамотицу в сухих старческих руках со вздутыми жилами, велел тем же вечером скликать в горницу сынов. Тяжело сел в высокое кресло, обитое рытым бархатом[138], глядел на встревоженные лица отпрысков своих, думал, с чего начать толковню.

Молвил наконец:

– Стар, дряхл стал я, сыны мои возлюбленные. Что мог, содеял для вас. Сам изгоем живу которое лето. Невзлюбил меня князь Ярослав. Пришлось мне с вами малыми бежать из Галича в ляшские пределы. Но отныне… имею грамоту. Прощён я князем. И вы такожде можете в Галич езжать. Никто вас тамо не тронет. Сыскались за нас заступники добрые – боярин Чагр и дочка его, Анастасия. Поклонились за нас князю в ноги, упросили, вымолили мне прощенье, а вам – места достойные в свите княжой. Ты, Яволод, стольником отныне будешь, а ты, Ярополк, в дружину молодшую зачислен.

– А я?! – спросил, изумлённо воздев брови вверх, Володислав.

– А тебе волость выделена обширная, под Перемышлем. То вотчина матери твоей.

– Вот как? Мне, стало быть, князю не служить? – Володислав задумчиво прикусил губу.

– Тако. Гляжу, верно меня уразумел. Около княжого стола нечего всем вам троим вертеться. Смутные времена ожидают Галичину. Ведаете, что пренебрёг князь княгинею своею, завёл себе полюбовницу.

– И что с того? – пожал плечами Володислав. – Мало ли князей так живут? Иные и не одну полюбовницу имеют.

– Оно верно. Да токмо бояре в Галиче многие сторону княгини держат. Вот с ними-то, сын, и надобно тебе снестись. Сторожко, тихонько, но войди в круг недовольных. А далее сам смекай. Вы же, – обратился Лях к притихшим молодшим, – покуда крепче за князя держитесь. Трудно сказать ныне, чья перемога[139] будет. Потому и порешил я, что лучше вам разделиться. Но… поклясться вы должны, что брат брата в беде не бросите николи, что помогать ему станете! Друг за дружку крепко стойте! Тогда никто вам не страшен будет: ни князья, ни бояре галицкие. Уразумели?

– Уразумели, отче, – отвечали братья хором.

Лях слабо улыбнулся. Кажется, дошёл до сынов его дальний замысел. Жаль, самому ему не створить уже того, что удастся им. Пролетела, промчалась кобылицей лихая молодость, впереди – одни болезни тяжкие, одни охи да вздохи!

Ещё сказал в тот вечер сынам своим Лях:

– Ворога своего главного такожде должны вы ведать. Костька Серославич – он матушку вашу сгубил. Готовила матушка ваша заговор супротив Ярослава, переписываться стала с князем Изяславом Давидовичем, привлекла к делам сим многих опальных бояр галицких. Оказался средь них и Костька. Да токмо предал он нас, открылся княгине Ольге, переметнулся на сторону Осмомысла! А после, как сведала княгиня Ольга о помыслах наших тайных, людишки Костькины матушку вашу и сгубили. Тако говорят. Будь он проклят, гад этакий! Отомстите ему, сыны, как час пробьёт. Остерегу от одного: не торопитесь. В силе покуда Костька. А вот когда слабость его учуете – бейте, не бойтесь! Верую: отольются ему слёзы ваши сиротские!

Окончил на том Лях толковню. Каждый из сыновей подошёл к нему, принял благословение, облобызал старческую отцову десницу.

Опустела горница, тускло чадил на стене факел. Сидел в одиночестве, сгорбившись, положив руки на стол, старый боярин, вспоминал былое, вздыхал. По щеке его покатилась вниз, скрывшись в жёсткой бороде, горькая одинокая слезинка.

Глава 21

Императорский хрисовул на багряном пергаменте с золотой вислой печатью лежал перед Ярославом на столе. Не вспоминал базилевс Мануил о вассалитете покойного Владимирка, не проскальзывало меж строк замысловатого греческого письма столь ненавистное Ярославу слово «hуpospondos». Напротив, император обращался к нему, как равный к равному, называл почтительно «господарем Галицкой земли». В послании, переданном Осмомыслу двумя епископами, прибывшими к его двору во главе пышной свиты, говорилось, что Мануил прощает своего двоюродного брата Андроника, а с ним, князем Руси Червонной, намерен заключить союз против короля угров. И просит направить в Землин, на берега Дуная, отряд галицкой дружины, поставив его под начало Андроника, мужа искусного во владении оружием и в способах ведения боя.

На предложение базилевса Ярослав после недолгих размышлений решил ответить согласием. У всех на памяти было бесчестье княжны Евфросиньи и предательство Иштвана. Князь собрал в горнице бояр, слушал их советы, смотрел на поддакивающих его словам Чагровичей, на сомнения Филиппа Молибогича, на молчавшего в глубоком раздумье Семьюнку. Разные были они, бояре, это было и хорошо, но порой и пугало его. А как схватятся за мечи в жарком споре, или соберут своих подручных да пойдут тузить друг дружку. Галичине нужен был мир и нужна была крепкая рука. Но достаточно ли сильна его, Ярослава, десница? Велика ли власть его над всеми ими?!

Нужна была помощь Церкви – ох, как нужна! Но Козьма – не тот человек, чтобы поддерживал его начинания! Слышал не раз Ярослав, как злобно шептались у него за спиной клирики[140] из окружения епископа, да и сам Козьма иной раз мог подлить масло в огонь. Осуждали его за связь с Анастасией, за то, что живёт с ней невенчанный и при живой жене. Ещё не могли простить того, что отнял у одного из монастырей два богатых села и отдал их Чагру, отцу своей полюбовницы. Может, и не надо было так поступать, да не смог, в который уже раз, он, Ярослав, отказать в просьбе любимой, утопал он в серых с раскосинкой очах её, лишаясь воли и разума.

…В решении о союзе с империей ромеев епископ Козьма князя поддержал.

– Греки – единоверцы суть наши, не латиняне, не поганые. С ними дружбу водить – дело благое, – говорил Козьма на совете совсем по-мирскому, не ссылался на Святое Писание, больше уповал на силу собственного убеждения.

С Андроником простились по-братски, облобызали друг друга на прощание. Не узнать было в облачённом в сверкающий на солнце чешуйчатый доспех воине того жалкого изгнанника, который явился в Галич без малого год назад. В жизни Андроника, наполненной любовными приключениями и честолюбивыми надеждами, его недолгое пребывание на Руси останется забавным мгновением, короткой, но яркой вспышкой. Он уезжал, навсегда покидал гостеприимную Галичину, отправляясь на очередную войну, в очередное захватывающее путешествие. Не думал избалованный женским вниманием царевич о том, как во многих боярских теремах и в хатах простого люда тяжко вздыхают молодые жёнки и девицы – забытые им эпизоды его бурной судьбы. А кое-где уже подают голоса крохотные, не признанные никакой властью отпрыски рода Комнинов – плоды ночных соитий местных красавиц с влюбчивым сладкогласым ромеем.

Но уляжется пыль за копытами коней, отъедут по шляху на юг важные епископы, ускачет на далёкие дунайские берега отряд дружины, и воротится жизнь в прежнюю колею, на круги своя. Снова потекут для галичан привычной чередой малые и большие дела и заботы. Новые заботы предстоят и Ярославу.

…В обозе Андроника среди многих других трясся маленький неприметный человечек. Он опасливо озирался по сторонам и мучился в сомнениях: правильно ли поступил, перейдя на службу к ветреному баловню удачи, двоюродному брату базилевса.

Глава 22

Маленький Олег издал первый свой крик на рассвете в пасмурное ноябрьское утро. За слюдяным окном срывался мокрый снег, дул ветер, тучи ходили над Галичем. Бурлил вспенённый недовольный Днестр, рвался тщетно из тяжких каменных оков, вздымал волну. Шумела под Горой вышедшая из берегов Луква.

Ярослав, радостный, счастливый, подхватил младенца на руки. На него уставились два серых, чуть с раскосинкой глаза, таких же, как и у Насти. Вдруг закутанный в пелёнки ребёнок дёрнулся, зашёлся в плаче, крохотное личико его исказилось, из глаз потекли слёзы.

Князь, беспомощно оглядевшись по сторонам, торопливо сунул новорожденного в руки холопок. Затем, распахнув высокие двустворчатые двери, решительно шагнул в опочивальню.

Анастасия встретила его слабой улыбкой. Утомлённая родами, она лежала на широкой постели, смотрела на него молча, с обожанием и тихой радостью.

– Сын. У нас с тобой – сын, – наконец выговорила она. – Ты сказал, назовёшь его Олегом. Олег – княжеское имя.

– Всё верно. Мой сын – княжич. Как иначе? – Ярослав развёл руками.

– Но ведь я – не княгиня. Я всего лишь полюбовница твоя.

– Не говори таких слов. Ты для меня больше, чем княгиня.

– Тогда прогони Ольгу. Зачем тебе она? Чего ты боишься? Кого? Мой отец, мои братья помогут тебе. У тебя сильная верная дружина. Не пора ли…

– Довольно! – хмурясь, оборвал её Ярослав. – Я должен устроить жизнь своих детей, Владимира и Фроси. Потом, позже…

– Я устала ждать, княже! Или твои слова о любви – лишь отговорки, и ты не собираешься рвать с Ольгой! – Анастасия едва не сорвалась в крик.

Радостного настроения у Ярослава как не бывало. Чувствовал он себя, словно меж двух огней. Как поступить ему, что теперь делать, что сказать?

Он стоял перед любимой женщиной, запутавшийся, растерянный, тупо сжимал уста, понимал, что говорить сейчас и обещать что-то было нелепо.

Буркнул, нахмурив чело:

– После потолкуем. Не время. – И, круто повернувшись, толкнул дверь.

В сенях немного остыл, постоял у окна, подумал, что, собственно, иначе и быть не могло. Начнутся обиды, ссоры, пересуды нелепые. Твёрдо знал Ярослав одно: об устройстве детей своих следовало похлопотать незамедлительно.

…Княгиня Ольга сперва, когда привёл Ярослав в княжеский терем Анастасию, не особенно горевала и злилась. В конце концов, сама тоже изменила мужу, заведя полюбовника. Многие князья и княгини жили так, лишь внешне, на людях показывая видимость семейного лада. Но когда сведала дочь Долгорукого о рождении у Анастасии сына, то сразу забеспокоилась. Как бы Ярослав не предпочёл ребёнка от наложницы её Владимиру. Не мешкая поспешила Ольга в хоромы мужа.

Она ввалилась в горницу, тяжело дыша, грузно повалилась на лавку, брезгливо отодвинула в сторону поданный челядинцем жбан с медовым квасом. Смотрела на бледное, усталое лицо Осмомысла, сидящего напротив на стольце, кривила некрасиво уста, говорила, как всегда, громко, не выдерживала, переходила на крик:

– Что, доволен?! Родила сына Настаска твоя! Ему, верно, стол галицкий передать метишь?!

– Да я вроде покуда помирать не собираюсь. И как я чадо такое малое на стол посажу? Думай сперва, чем орать тут! – огрызнулся Ярослав.

Он исподлобья недовольно глянул на высокую кику[141] Ольги, сплошь затканную розовым новгородским жемчугом.

Топилась муравленая печь. Ольга распахнула бобровый кожух, вытерла пот с чела. Резким движением сдёрнула, швырнула на стол рукавицы, заговорила по-иному:

– Бросить меня хочешь, вижу! Дак не выйдет у тя, волче! Бояре твои не хотят воевать с братьями моими! Да ты и сам боисся! – Она внезапно громко расхохоталась. – И сына своего я в обиду не дам! Слышишь, князь? Он будет на столе златокованом, а не выблядок твой! И я яко мать чад своих от твоей нелюбви оберегу! Не дам их в обиду! Кому угодно горло перегрызу, а не дам! Любого, кто на пути встанет, изведу! И тебе не позволю ни себя, ни их позорить!

– Не в ту сторону глядишь ты, Ольга, – с усмешкой спокойным голосом возразил ей Ярослав. – Ты уймись-ка давай лучше. А коли о сыне твоём речь зашла…

– И твой то сын!

– Ну, пусть и мой, – неожиданно быстро согласился с её словами Осмомысл. – Ты вот ответь мне, где он ныне? В тереме его давно не вижу. Хочешь, покажу кое-что?

– О чём глаголешь? – Ольга сразу насторожилась.

– Погоди, оденусь, сходим с тобой вдвоём в одно место. Здесь, на Горе, недалече. Полюбуешься на чадо своё. – Ярослав решительно поднялся со стольца, кликнул челядина, велел подать кафтан и шапку.

Вдвоём, не взяв с собой гридней, князь со княгиней прошли через ворота Детинца и свернули влево от шляха. Пропетляв между домами, они вскоре очутились у дверей просторной корчмы, откуда доносились громкие пьяные голоса.

– Ну вот. Пришли мы.

– Что се за вертеп?! – брезгливо поморщилась Ольга.

Ярослав резким движением распахнул дверь. В лицо ударил терпкий запах немытых тел вперемежку с ароматом жарящегося мяса.

На лавках повсюду сидели люди самого разного звания и положения. Вот отрок из молодшей дружины макал в кубок с олом вислые усы, рядом какой-то нищеброд в лохмотьях жадно обгладывал брошенную ему кость, за соседним столом веселились, обнимая бесстыжих хохочущих гулевых девок, несколько изрядно подвыпивших боярчат. И среди них… К ужасу своему, Ольга узнала сына. Владимир одной рукой сжимал наполненный мёдом ритон, а другой обнимал за тонкий стан простоволосую девицу в цветастом саяне[142]. Видно было, что княжич пьян.

– Позор экий! – только и пробормотала Ольга.

– Ну, видишь? Убедилась?! Вот оно, воспитанье твоё! Ни в чём отказа не ведал с малых лет – и во что теперь превратился твой Володенька! – зло процедил сквозь зубы Ярослав.

Он подошёл к столу, вырвал из слабой Владимировой длани ритон, швырнул его на пол и властно возгласил:

– Хватит бездельничать! Ступай за нами немедля!

– Отец! – Владимир явно струхнул. Когда же, воровато озираясь по сторонам, он заметил в середине горницы мать, то тотчас отстранил смеющуюся девицу и вскочил на ноги.

Хмель мигом вылетел у княжича из головы. Потупив очи, послушно поплёлся он вслед за родителями домой в терем.

– Вот от кого и от чего следовало бы тебе оберегать своё чадо, – выговаривал после Ольге Ярослав, когда они снова остались с глазу на глаз в горнице хором.

Пьяного Владимира уложили спать, и сон его охраняли гридни. Княгиня распорядилась, чтобы покуда княжича со двора не выпускали. Понимала она, что Ярослав во многом оказался прав. Она упустила сына, излишне избаловала его. Впрочем, князя она снова осыпала упрёками:

– Ты ведал и молчал! Ничего мне не сказал доселе! Видел, что пьёт наш сын, что с людишками худыми дружбу водит, и доволен сим был! Выходит, всё одно тебе! Права я! Настаскино отродье на стол посадить мыслишь! Тако я и думала!

– Хватит попрекать меня Настей! Сама не без греха! – прикрикнул на жену Осмомысл. – Развела тут! Что я, за каждым шагом Владимировым следить должен был?! Ну, раза два я его из этой корчмы вытаскивал с гриднями, и он меня упросил, чтоб тебе не сказывал. Боится, видно, гнева твоего. Следи за ним отныне лучше. Человека верного приставь. Да, кстати, о дружке твоём хотел я, о Глебе Зеремеиче! Кликнуть-ка велю я его сюда.

Князь позвонил в медный колокольчик и приказал двоим выросшим на пороге высоким гридням с копьями в руках немедля сыскать и привести сына Зеремея.

– Он здесь при чём?! Не трогай его! – Ольга побагровела от негодования. – Что ты задумал, змей?!

– Да не бойся ты. Хочу твоему Глебке дело одно доверить. Вот и посмотрю, на что он годен. Только под твои юбки лазить или важные дела проворить способен.

Ольга понемногу успокоилась, стихла. Сидела на лавке, подозрительно косилась на Осмомысла, который, видно, продумывал предстоящий разговор с сыном Зеремея.

Растерянный Глеб появился на пороге, бухнулся князю в ноги. Весь он содрогался от страха. Ярослав насмешливо посмотрел на Ольгу. Княгиня в негодовании хмыкнула и отвернулась.

– Встань с колен и сядь. Чай, боярский сын, не холоп! – приказал Зеремеевичу Ярослав.

Когда молодой боярчонок несмело расположился на лавке неподалёку от княгини, Ярослав продолжил:

– Давно знаешь сына нашего, княжича Владимира. Не одно лето, слыхал я, дружны вы. Вот и хочу, чтобы оказал ты ему, и мне заодно, важную услугу. Хватит игр детских, хватит по девкам вам бегать. Здоровые лбы, чай, не младени уж. Вот и думаю… пора княжичу Владимиру жену добрую сыскать.

Ольга резко повернула голову в сторону Ярослава, соболиные брови её изумлённо изогнулись в две крутые дуги.

– Что ты измыслил?! – воскликнула она.

– А то, что остепениться Владимиру пора. Иначе вовсе сопьётся в кабаках с бабами непотребными да дружками лихими. Только и будет уметь, что жёнок портить. А семья удержит его от греха и, даст Бог, на путь истинный направит.

– Тебя что-то не направила, – кольнула его с ехидной улыбкой Ольга.

– Полно препираться! Дело я говорю! – сурово прикрикнул на неё Осмомысл. – Вот что, Глеб. Дам я тебе грамоту. Поскачешь с ней в Чернигов, ко князю Святославу Всеволодовичу. Этот князь по смерти дяди своего, старого Святослава Ольговича, занял стол черниговский. Старший он ныне среди всех Ольговичей. Чад у него много. И среди них… Дочь у него есть, Болеслава. Вот её и надо за Владимира сосватать. Переписка у меня со Святославом налажена, и намекает черниговский князь о дщери своей в последнем послании. Весьма прозрачны намёки его. Вот и поезжай, Глеб. Высватай за Владимира черниговку. Будешь перед Святославом и боярами его – хвали усердно нашего княжича. И знай: если всё сделаешь, как велю, в накладе не будешь. Я верных своих слуг не забываю. И княгиня Ольга, полагаю, не обидит тебя лаской. – Он выразительно глянул на гневно фыркнувшую жену.

…Зеремеевич поклонился и ушёл, а Ярослав добавил:

– Твоего человека, Ольга, посылаю. Дружбу со Святославом крепить хочу. Важно это для всей земли нашей. А ты говоришь: Настасья. Тут дела поважнее. И, как видишь, Владимира твоего в стороне от них я не оставляю. Роскошную свадьбу ему приготовлю.

– Браком сим ты от меня откупаешься, – тотчас с презрением перебила его княгиня. – И бояр, кои супротив тебя ковы замышляют, умирить на время хочешь. Но меня не проведёшь, Ярослав. Лукав ты, ведомо то мне. Кого угодно обмануть можешь: и сына, и бояр. Не меня токмо. Ибо знаю я тебя, как облупленного. – Ольга зло рассмеялась.

– Думай, что хочешь. А Глебке заодно ещё одно порученье я дам. Княжичей молодых в роде Ольговичей немало. А у нас Фрося на выданье. Говорила мне тогда ты: за русского, мол, её отдать надо. Вот и поищем ей жениха доброго.

Ольга в ответ молча кивнула головой. Она сидела задумчивая, внезапно притихшая. Слова все были сказаны. Всё, что объединяло их сейчас, были дети. И о детях своих оба они пеклись усердно. Но кроме детей, не связывало Ярослава и Ольгу, по сути, уже ничего, всё оставалось у них в прошлом, впереди ждали их лишь ссоры, обиды, взаимные упрёки. И вражда лютая готова была вспыхнуть, прорваться бешеным огнём в любое мгновение.

Они расстались, Ольга ушла к себе, а Ярослав долго ещё сидел посреди горницы, мрачный, сомневающийся, верно ли поступает, и старающийся провидеть, чем обернётся для него в грядущем предстоящая женитьба первенца.

Глава 23

Неслись по заснеженному зимнику расписные возки. Мчались удалые тройки, звенели бубенцы, всюду раздавались песни и весёлые шутки.

Седьмицу шумно гуляла золотая галицкая молодёжь, празднуя свадьбу шестнадцатилетнего княжича Владимира. Вздымались ввысь наполненные хмельными медами чары, говорились здравицы, слепцы-гусляры, ударяя по яровчатым струнам, возглашали славу князю Ярославу. Хорош, молод и красив был юный Владимир. Приоделся, кафтан весь заткан золотом, широкий пояс украшают драгоценные самоцветы, на востроносых сафьяновых сапогах тоже сверкают каменья. Под стать жениху и юная Болеслава Святославна – не поскупился владетель Чернигова, богатое приданое дал за дочерью. Тут и посуда чермная, и шкурки соболей, и шубы горностаевые и песцовые, и платья из парчи, и кони резвые, с богато расшитыми сёдлами. Сама невеста на фоне всего этого великолепия казалась Ярославу маленькой, словно бы случайно попавшей на взрослый пир и свадьбу девочкой. Испуганно косила она по сторонам своими большими глазками цвета перезрелой черешни, то и дело поправляла на голове цветастый убрус. Беспомощная, жалкая, напоминала она Осмомыслу загнанную в капкан мышку. Воистину, мышка. И носик такой остренький, и над верхней губой пушок, как у подростка.

«Полюбит ли её Владимир? – с сомнением думал князь, тихо вздыхая. – Привяжет ли она его к себе, или так и будет беспутный Ольгин сын шастать по кабакам да по гулевым девкам?»

Почему-то жалко становилось ему эту девочку. Наверное, иного жениха была достойна дочь Святослава Черниговского. Впрочем, она далеко не красавица. Да и о чём теперь рассуждать? Вспомнил Ярослав, как сам он женился на Ольге. Неприятно становилось, тяжко на душе от воспоминаний тех.

«Что тут поделать? Всем нам, князьям, такая участь выпадает. Не тех к алтарю ведём, которых любим», – пронеслось в голове.

С трудом отбросив прочь невесёлые думы свои, поднял Осмомысл очередной кубок. Говорил о дружбе, о союзе Галича с Черниговом, о том, что все они, и галичане, и черниговцы – русичи, а стало быть, родичи, у всех единая молвь.

За дружбу пили охотно, вспоминали, как вместе Ярослав и нынешний властитель Черниговской земли ратоборствовали против Давидовича, как брали Киев, как стояли полки их под Вщижем и Вырью. Было о чём потолковать с посланными Святославом боярами. Но то после – пока же гремело в горницах веселье, в стороне оставались высокие помыслы и дела, и хотелось, пусть хоть ненадолго, отвлечься от нудных повседневных забот, от тревог и тягостных сомнений.

…Владимир пришёл к отцу вечером. Хмурый, угрюмый, он капризно кривил уста и с обидой выговаривал:

– И кого же ты мне, отче, высватал?! Уродину какую-то! Да она… Ничё в ей нету! Ни ума, ни красоты! Дура позлащённая! Одно, что черниговская княжна! Что, невесту добрую не судьба сыскать мне было?! Глебку уж я отругал, на глаза попадаться боится! А что Глебка?! Ты ить ему повелел! Святослав зато, верно, рад-радёшенек! Обхитрил, объегорил нас с тобою! Яко купец лукавый, толкнул за великую цену товар худой!

– Что мелешь?! – зло прикрикнул на него, не сдержавшись, Осмомысл. – Да я тебе лучшую во всей Руси княжну нашёл. Самый товар дорогой. И если ты, Владимир, правильно тем богатством, что мы с матерью тебе приобрели, распорядишься, то, поверь, многого в земной нашей жизни достичь сумеешь. Всё у тебя будет – и стол княжой добрый, и союзники сильные. Постарались родители твои, подумали о будущем твоём. Тесть твой отныне опорой тебе в любом деле станет. Ибо какой родитель дщерь свою не любит!

– Да не люба она мне, понимаешь, не люба! – Владимир аж взвыл от досады и негодования.

– Замолчи ты! Ишь, раскапризничался тут! Не малое дитя, чай. Разуметь должен, что к чему! – словно плетью, ожёг его гневом Осмомысл.

Владимир как-то сразу обмяк, повалился на лавку, притих. Посидел какое-то время молча, раздумчиво поглядел на сурового отца, на топящуюся печь. Затем вдруг вскочил резко, бросился за дверь, метнулся в тёмный переход, туда, откуда доносился шум продолжающегося пира.

– Ненавижу, ненавижу всех вас! – шептал он, вздрагивая от негодования. – Что отец, что мать, что Святослав, что Глеб – все вы супротив меня! Вам лишь бы выгода была! А мне как с ею жить, с нелюбимой?

Был порыв отчаяния, ярости, злости. Владимир выбежал на крыльцо. Слёзы застилали глаза. Он влез на послушно подведённого челядином каракового скакуна, хотел уж было ударить боднями, но чья-то сильная рука резко ухватила поводья.

– Охолонь, княжич! – увидел он перед собой строгое спокойное лицо боярина Коснятина.

И сразу подумалось: «Вот он, он один поймёт, поддержит, успокоит!» Послушно, как мальчишка нашкодивший и кающийся, сполз Владимир с седла наземь. Коснятин Серославич ласково положил длань ему на вздрагивающее от рыданий плечо, заговорил мягко, вполголоса:

– Всё к добру, княжич, идёт. Разумею: тяжко оно! Невеста твоя, яко мышь дохлая! И откель этакую и выволок, из какой бретьяницы папаша ейный! Ну да ничё, ничё, княжич! Сдюжим! Ты, главное, не робей! И не сокрушайся такожде! Вборзе час наш пробьёт!

И Владимир, чуя поддержку опытного боярина, доверчиво прижимался к его груди и, рыдая, шептал:

– Верно, верно баишь, Серославич! Слёзы нонешние сторицей окупятся!

Отчаяние в душе юнца схлынуло, уступив место решимости. Подбадриваемый Коснятином, Владимир воротился в хоромы. И потекла жизнь прежней чередой, на первый взгляд, размеренно и спокойно. Но так только казалось.

Глава 24

Медленно трусил по киевскому Подолу гнедой рысак. Чуть покачиваясь в седле, Избигнев глядел по сторонам. Вроде тот же стольный град, что и раньше, те же соборы золотятся в выси, те же богатые хоромы боярские кичливо высовываются из-за оград, тот же шум царит на торгу. Но что-то неуловимое, не понятое, такое, что и словами-то не передать, менялось, что-то исчезало в жизни гордого Киева, матери русских городов. И всякому приезжему путнику становился он чужим, холодом веяло от всей этой красоты, от золота, киновари, узорочья, от расписных возков и ладей под алыми ветрилами[143]. Почему-то раньше такого ощущения не было, стольный был «своим», дальним, но таким же русским городом, как родной Свиноград, как Перемышль или Владимир. Что же случилось, почему тревога, грусть и горечь гложат душу, едва только копыто коня ступило на дощатый настил улицы?

Своего состояния Избигнев сам не мог понять. Пытался рассуждать про себя, но только пожимал плечами и… по-прежнему не понимал ничего. Ну, помер прошлым летом на пути из Смоленска старый, ветхий летами великий князь Ростислав Мстиславич, ну, замутилась было земля Киевская, дак вборзе Мстислав Волынский с галицкой помощью отодвинул посторонь дядей и прочих ненасытных родичей. Всем определил волости, умирил кого словом, а кого и угрозою. В Новгород послал на княженье старшего своего сына – Романа, не обделил и двоюродников своих. Давид Ростиславич получил из рук его Вышгород, брат же его Рюрик сел в Овруче, в древней земле древлян. После ходил Мстислав во главе рати союзных князей далеко в степь, на Орель[144], бил в пух и прах половецкие орды, очищал путь торговым судам в греки. Силён стал бывший волынский владетель, ему завидовали, перед ним склоняли головы, им восхищались.

Вроде бы и союз прежний с Галичем был у Мстислава крепок. Дружины галицкие водил на половцев вместе с иными служивый князь Святополк Юрьевич, показали в боях со степняками галичане дерзость и отвагу настоящих героев. Но всё одно – тяжесть какая-то висела на сердце у Ивачича.

Ещё более усилилась тревога его, когда постучался он в ворота дома старинного приятеля своего – Нестора Бориславича. Встретил его у врат некий незнакомый служка в монашеской рясе, долго подозрительно осматривал, вопрошал, кто и откуда. После, кое-как сопроводив в сени, отмолвил на вопрос, где хозяин:

– Лихо у нас. Боярин Нестор с братом Петром в Вышгород утекли. Нощью, тайно. Размолвка у их вышла со князем Мстиславом. Обвинил князь боярина, будто табун увёл тот у его и клейма свои на коней поставил. Да токмо лжа всё. Оговорили Нестора Бориславича вороги. А ты, баишь, дружен с им был? Дак вот те совет мой: езжай с Киева подобру-поздорову. Смута у нас вызревает. Недовольны князи и бояре самовластьем Мстиславовым. Крут он.

Сильно встревожил Избигнева рассказ служки. Поспешил он к себе на Копырёв конец, в новый свой терем. Подъезжая, невольно залюбовался красотой места и серокаменной башней над кровлями теремов. Да, разжился он. И как не хотелось бросать всю эту красоту, почитай, своими же трудами и созданную!

Ингреда не разделяла опасений и беспокойства Ивачича. Пожав плечами, сказала она ему:

– Что князь с Бориславичем не поделил, то его дело. Нам с тобой ничего не угрожает. С Галичем князь Мстислав будет прежний союз иметь. Неглуп он. И что мне бояться? Мать Мстислава, княгиня Рикса, меня с малых лет растила. Почти родная я им всем.

Мало-помалу Избигнев успокоился, улеглись в душе его тревоги и сомнения. Подумалось, что, воистину, Ингреда права. Как жили, так и будут они жить. Будут приезжать сюда, в стольный, останавливаться надолго, будет он здесь отдыхать от перипетий княжеской службы. Сейчас же ему надо было возвращаться в Галич. Ингреда с сыном останутся в Киеве до лета. А там ждут их новые заботы, новые великие и малые дела. В Свинограде тоже мыслил Ивачич обновить старые хоромы. Как-никак княжой муж.

…Поутру, отоспавшись, выехал Избигнев по знакомой дороге в Галич. Заканчивался февраль, снег начинал таять, и он торопился, стараясь успеть до распутицы. Недолог путь, а подгонять приходилось резвого скакуна. Внизу, под копытами местами стояли лужи, снег превращался в грязное месиво. Конь тяжело дышал, выпуская в воздух клубы пара.

Но вот осталось позади Межибожье, посверкал свинцом церковных куполов шумный людный Теребовль, и маячат уже впереди за гладью Днестра и широким мостом строения Галича. Близит конец пути.

…Снова, как и много раз ранее, поутру Избигнев сидел на лавке в княжеской палате напротив Ярослава. Говорили о многом: о походе на половцев, о недовольстве князей Мстиславом, о Несторе и его брате.

Снова закрадывалось в душу Ивачича давешнее беспокойство. Не таясь, он поведал о мыслях и чувствах своих князю. Осмомысл хмурился, отводил взор в сторону, молчал, словно примериваясь и прикидывая, как быть. Наконец промолвил твёрдо:

– Союз с Мстиславом рушить не буду, роту[145] не преступлю. Ведомо мне: ведут князья речи крамольные против Изяславича. Исподволь смуту сеют. Ко мне тоже посылали. Так вот: я им в этих злых делах не товарищ. Мы, галичане, на своих рубежах стоим, чужого нам не надо. А как со Владимиром Мачешичем, стрыем[146] Мстиславовым, дружбу водить, ты, Избигнев, помнишь, надеюсь. Вертляв он, от одного князя к другому бегает. И предаёт всех и вся. И многие такие, не один Владимир. Ну да довольно о них. Покуда ты в Киеве был, приезжали ко мне из Северы[147] бояре. Фросю сватают за князя Игоря, сына Святослава Ольговича покойного. Поразмыслил я, прикинул, что да как, и дал согласие. Об Игоре молва добрая идёт. Осьмнадцать лет парню, а уже на рати себя показал, половцев сёк. И, говорят, статен, собою пригож. Одно слово: добр молодец. Ударили мы по рукам.

«Вот как, выходит. Фросю, значит, устраиваешь… И что тогда? Как со княгиней Ольгой быти?» – Избигнев промолчал, но уставился на Осмомысла вопросительно.

Князь, заметив его выразительный взгляд, грустно усмехнулся и тотчас перевёл разговор на другое.

– Владимир совсем от рук отбился, – пожаловался он. – На княжну Болеславу и глядеть не желает, всё по кабакам пропадает, с бабами непристойными водится. Тако вот. Уж и не знаю, как управу на него найти. Жалко Святославну, конечно… А Ольг мой растёт. Уже и ходит, и говорит. Одна радость. – Лицо Ярослава внезапно просияло.

Обо всём забывал он, когда заходила речь о Насте и сыне. Ради них двоих готов он был на что угодно. Ольга и Владимир – да, они были, жили, существовали где-то рядом, но становились они лишними, чужими, ненужными в жизни его. Понимал, что поступает неправедно, что беду может навлечь на Галицкую землю, и потому ждал, не решался на открытый разрыв. Ждал… неведомо чего и зачем.

…Тревога Избигнева после беседы с князем лишь возросла. Выходит, и здесь, в Галиче, небезопасно теперь. Уже подумывал он, как бы поскорее съездить ему в Киев да привезти в родной Свиноград жену и сына, как вдруг среди ночи постучали ему в окно. По терему засновала, забегала челядь. Во дворе вершник на запаленном скакуне коротко сообщил:

– Рати суздальские ворвались в Киев! Жгут, грабят! Князь Мстислав на Волынь ушёл! Разор и насилье в стольном!

Избигнев в ужасе застыл на ступенях крыльца.

Глава 25

Смотрела на себя в круглое серебряное зеркало в украшенной самоцветами оправе, каждый раз находила себя всё более привлекательной, любовалась своей красотой. Хотелось прыгать от счастья, смеяться весело, радоваться удаче. Светились лукаво серенькие половецкие глазки, на тонких розовых устах играла приятная улыбка, брови-стрелы были подведены сурьмой, на ланиты наложены румяна. Распущенные волосы цвета золота плавно ложились на плечи.

Всё было прекрасно в молодой Настасье, была красота её всепобеждающа, она вырывалась из тесных стен боярских теремов и летела словно бы, парила в воздухе, заявляла о себе. Вот, мол, я какая! Кто, что сильней, что краше меня в этом вашем мире?! Вера?! Лёгкий смешок пробегал по накрашенным коринфским пурпуром губам. Что им, этим уродливым людишкам, прячущим своё безобразие под чёрными рясами?! Они ненавидят земную красоту, потому как для них она недостижима и недоступна. Тогда, может, стремление к власти, к богатству превосходит её прелести, затмевает разум мужчин? Да, конечно, но своей красотой она достигла всего, чего хотела. Один шаг осталось ступить – добиться, чтоб прогнал князь из хором своих эту крикливую ненавистную ей Ольгу, и тогда… Тогда она станет княгиней, она исполнит свою мечту, она заблистает на пирах и на приёмах иноземных послов, ей будут целовать длани, её будут просить о всяких услугах (впрочем, просят уже и теперь), наконец, один лишь её благосклонный взгляд будут принимать как высшую награду.

Зеркало отложено в сторону. Прислужница принялась заплетать Настасье косу, другая уже приготовила узорчатый плат с вкраплёнными каменьями, держала его на руках, любуясь переливами самоцветов.

Отец, боярин Чагр, появился на пороге, нерешительно потоптался, кашлянул, обращая на себя внимание дочери. Он всегда ходил тихо, крадучись, словно боясь чего-то, косил по углам, в тёмных переходах дворца всегда клал крест. Настя смеялась над этой отцовой осторожностью, но Чагр, качая головой, всякий раз предупреждал её:

– Ворогов тут у нас с тобою много, дочка. Вот и хоронюсь. Князь от всех оберечь не сможет, самим нам с тобою надобно о себе заботу иметь.

Выждав, когда челядинки, створив своё дело, скрылись за дверями покоя, боярин удобно расположился на лавке возле забранного слюдой окна. Заговорил медленно, поглаживая светло-русую бороду:

– Что князя ты окрутила, то добре, дочка. Он топерича у нас, что пёс ручной. Одно что еду из рук не тащит.

– Люб мне Ярослав! – оборвала речь родителя, недовольно сдвинув брови, Настасья. – Сын у нас. Не молви тако, не смей!

Чагр в ответ лишь хитровато подмигнул ей и криво усмехнулся. Известно, мол, что у тя, доченька, первей – побрякушки сии златые, мечты высокие али князева любовь! Видал, знаю, как каждую седьмицу ездишь ты, ведуница, в терем на Ломнице, как готовишь зелья приворотные!

Сделав вид, что согласен, что поверил её словам, поспешил боярин перевести разговор на другое:

– Вот о чём сказать тебе хочу, Настя. Князева любовь – оно, конечно, добре. Но надобно нам с тобою поболе людей верных иметь. Не слуг, не рабов – нет. Сего товара у нас хватает. Из бояр, из житьих людей верные нужны. Ты им когда пособи, когда князю что шепни, когда сама приласкай да обольсти.

– Молвила ить: Ярослав один мне люб!

– Опять ты меня не поняла, дочурка. Приласкать – не значит вовсе, что в постель тащить. Иной раз слово доброе большую силу имеет, чем близость плотская. Мало того, такое скажу: близко особо к собе никого не подпускай. Держи на расстояньи, но привечай. Сим токмо преданных людей обретёшь. Вот, к примеру, устроиться ты помогла троим братьям Кормилитичам. Яволод при дворе стольником служит, Ярополк – во дружине молодшей супротив половцев на Орель ходил, а Володислав волость родовую из рук твоих, почитай, получил. Вот, поглянь на сих молодцев, приветь. Расспроси их, как и чем живут. Кого одним взглядом одари, а кому, к примеру, какую безделушку подкинь ко свадьбе али к именинам. Потом, живёшь ты ныне, яко княгиня, свиту свою имеешь. На твоём бы месте пригляделся я ко двум девчонкам из житьих. За столом они боярыням знатным прислуживают да всякие делишки малые в тереме проворят – платы и убрусы вышивают, посуду злащенную порченную к ремественникам носят. Работой лишней не обременены хохотушки сии. Весело им, вольготно живётся. Бают, князь Ярослав во время потопа их спас. Вот, улыбнись им лишний раз, слово доброе промолви, робёнка доверь, чтоб поиграли да покормили. Тоже верны тебе будут Фотинья с Порфиньей.

– Имена-то экие заковыристые! – удивилась Настя. – Не спутать бы их. Ну а Кормилитичей и вовсе различить трудно. Который Яволод, который Ярополк – бог весть. Одинаковы, яко две капли воды.

– Ничего, разберёшься, если желание иметь будешь. Главное, запомни мой совет. Ищи и обретай людей верных. Без них, Настя, не осилить нам княгиню Ольгу и суздальскую её свору.

…Крепко запомнила Настасья отцовы слова. В тот день долго задумчиво бродила она по палатам терема, шурша богатым парчовым платьем. Князя в доме не было – выехал он творить суд в одно из сёл на Днестре. Тихо было в покоях, лишь во дворе кипела жизнь – скрипели телеги, ржали лошади, громко говорили меж собой отроки и челядинцы.

Вспомнилось вдруг молодой женщине детство, игры на этом дворе и забавный баловник Петруня, сын поварихи. Где он теперь? Жив ли?

Направила Настасья стопы вниз, на поварню.

Постарела, пополнела Агафья. Говорила медленно, страдала одышкой. Настю она вспомнила не сразу, подивилась причудам столь высоко вознесшей её судьбы, о Петруне же сказала так:

– Не стал сынок мой при дворе прислуживать, попросился в дружину княжью. Дома топерича редко бывает. Нынче на стене градской охрану несёт.

– Как явится, пущай ко мне придёт без боязни. Я, чай, не обижу. Давние мы знакомцы, – холодно промолвила Настасья.

На улицу она выходила редко, в собор Успенский – ещё реже. Ловила всюду осуждающие взгляды степенных горожанок, слышала заспинный шепоток:

– Наложница княжеска! Ни стыда, ни совести! Ведьма, воистину ведьма! Красота колдовская, словно и не человечья!

Господи, как ненавистно было ей это слово гадкое: «наложница». Будто она без роду, без племени. Привёз её князь к себе в хоромы, положил, как вещицу красивую, и держит при себе, любуется.

«Княгиней стать хочу! Боже, помоги рабе своей!» – немо молила она в темноту, держа в руке тонкую свечку.

Петруня пришёл к ней в тот же вечер. Сидел, смущённо стискивал длани в кулаки, словно не зная, куда их деть, смотрел несмело на подружку своих детских игр, говорил, что рад будет ей служить.

– Я тебе помогу по дружбе. Хочешь начало получить над сотней? Князя попрошу, тотчас содеет, – предложила неожиданно Настя.

Петруня аж вздрогнул. Засветились глаза его, спросил он, краснея, стесняясь самого себя и своих вопросов, но в то же время с радостной надеждой в голосе:

– Правда? Давно хотел…

– Ну, тогда дело решённое. Мне князь не откажет. Токмо, отроче, об одном прошу: не забывай сию услугу. Помни, кто тебе добра желает.

– Николи не забуду, светлая… – Он на миг замешкался, думая, как к ней обратиться. – Боярышня.

Настасья благосклонно склонила голову.

«Ничего, вборзе по-иному величать мя будете», – думала она, с улыбкой глядя на некрасивое носатое лицо увальня Петруни. Надо же, какой вырос. А малый был шустрый да ловкий. Вот как порой жизнь людей меняет.

…С девушками тоже получилось просто и легко. Чагр мог быть доволен дочерью. Позвала Настасья Фотинью и Порфинью в свои покои наутро, велела заправить постели, а после поручила их заботам крохотного Олега. Годовалый мальчик только-только научился ходить, и юные отроковицы, держа его за руки, вывели гулять в сад. Стоя на крыльце, Настасья слышала их громкие голоса и звонкий смех. Сперва она не могла понять, которую девушку как звать, но быстро сообразила: светленькая и курносенькая – та Фотинья, чёрненькая и смуглолицая – Порфинья. Фотинья шустрая и весёлая, Порфинья – более строгая и рассудительная. Миловидны дочки житьих, но ей, Настасье, обе они – не соперницы. Куда им? Ну, повертятся в княжом тереме, а потом выйдут замуж за кого-нибудь навроде Петруни, нарожают чад. А может, кто из них похитрей окажется, поближе ко княжому столу устроится. Вон та, с носиком смешным, стойно шарик, по всему видно, ловкая девка. Окрутит какого боярчонка и будет здесь, в Галиче, в тереме боярском хозяйничать. И надобно, чтоб помнила, не забывала, кто ей прежде иных милость оказал и возле себя пристроил.

Настасья велела челядинкам накрыть в палате широкий стол и пригласить обеих девушек разделить с ней трапезу.

Во время обеда она много говорила о том, что покуда неловко чувствует себя в этом огромном тереме, что чужая она здесь, и если б не сын, ни за что не осталась бы здесь надолго. Девушки вздыхали и кивали головами: понятны, мол, твои, госпожа, беды.

После Настасья подарила Фотинье дорогой пуховый плат из козьей шерсти, Порфинья же получила из её щедрых рук перстень с жемчужной жуковиной[148]. Девушки несказанно радовались подаркам и чуть ли не визжали от удовольствия.

– Топерича почасту буду звать вас, – объявила им на прощание Настасья.

Этот отцовый наказ она старательно выполнила.

…Яволода она нашла на конюшне, когда уже возвратился он из села, куда ездил сопровождать Ярослава.

– Чегой-то, отроче, в тройке моей удалой левая пристяжная прихрамывает. Поглядел бы, – попросила она юношу.

Яволод молча поклонился ей, приложив руку к сердцу, и побежал смотреть лошадей. Исполнителен был сын Млавы, даже чересчур ретив. Ну да молод покуда, да ещё и помыкался на чужбине. Рад, верно, возвращению своему.

Настасья подошла к стойлу, вновь подозвала его:

– Подойди-ка, отроче. О братьях твоих вопросить хочу. Как они. Добре ли устроились?

– Да, спаси тебя Бог, госпожа. Твоими молитвами. Всё у них в порядке.

– Тебе, ежели что надо, приходи, не бойся. Чем могу, всегда помогу, – проворковала Настасья.

Яволод усмехнулся и снова поклонился ей в пояс.

– Благодарю, госпожа. Милости твоей николи не забудем.

Он говорил мало, больше слушал, кивал, кланялся.

«А ентот непрост. Не Петруня и не Фотинья. Ну да и такие тож, верно, надобны. С батюшкой о нём перетолкую», – подумала Настя, смотря на бесстрастное красивое лицо юного сына боярина Ляха.

Молод совсем, вон пушок первый едва пробивается над губой и на подбородке. А непрост, видно, ох как непрост боярский отпрыск сей.

– Заутре поеду я в дом свой, на Ломнице-реце. Со мною поедешь, за лошадьми приглядишь. Со князем я уговорюсь, разрешит. Готовься, отрок.

Круто повернулась на каблучках красавица, павою полетела обратно в терем. Хмуро глянул Яволод ей вослед, но тотчас отвернулся.

…На следующий день они поедут по размытому вешними дождями шляху на Ломницу, и Яволод подсмотрит, как и где готовит дочь Чагра своё зелье. Никому покуда не скажет он о виденном, но место это запомнит навсегда. Мнилось юному сыну Ляха, что княжеская наложница отныне будет у него в кулаке.

Глава 26

Устав от ласк, Ярослав задремал. Перед взором его плыли холмы родной Галичины, он слышал журчание ручья в зарослях орешника, взирал на толстые, поросшие мхом стволы могучих патриархов-дубов. Запах весенних трав дурманил голову. Почему-то становилось на душе легко и тихо, и не было никакого дела ему до разорения Киева, до войны угров с ромеями, до усобиц ляшских князей. Мирно плыли по голубому небу белые кучевые облачка, где-то вдали раздавались звуки пастушьего рожка, высоко в небе кружили птичьи стаи. И внезапно – толчок, он летит куда-то, перед ним – крутой обрыв, яр, внизу – зловеще поблескивающая серебристым цветом вода. Она становится ближе, ближе…

Он проснулся весь в поту, лежал на спине, дышал тяжело, ловил устами душный воздух покоя. Рядом, разметав в стороны пышные золотистые волосы, прижавшись к нему, тихо посапывала Настасья. Дрогнуло в умилении сердце: одна, единственная на всю жизнь любовь! И как мог он жить без неё раньше, как встречал рассветы и закаты, не ведая ничего о ней, о её красоте? Сколько времени, сколько тяжких трудов минуло, прежде чем узрел он её тогда в первый раз… Или раньше то была не жизнь, а всего лишь марь, мираж… Или наоборот, это сейчас наступило небытие, а раньше всё было простым, приземлённым, ничтожное казалось великим… Воистину, счастлив тот, кто хоть короткий миг переживает такую светлую и яркую любовь…

Настасья пробудилась ото сна, зевнула лениво, перекрестила рот. Капризно надулась розовая губка.

– Ярослав! – обратилась она к нему. – Давеча на поварню спускалась я. Дак вот, тамо под лествицею каморка еси. И тамо монах один живёт…

– Тимофей. Да, живёт, и что?

– Ну дак ить не монастырь – терем княжой. Нечего ему тут отираться. Пущай в обитель отсель[149] перебирается. Вели ему съехать.

– Тимофей – мой друг. В библиотеке княжой работает он. Сам я его позвал к себе, – объяснил ей, недовольно супясь, Ярослав.

– Да мало ли что тамо и когда было. Ты позвал, а он и рад устроиться тут, на княжьих харчах. Сытно, легко, игумена нет. Не то что за оградой монастырской. Прогони его. – Молодая женщина не просила, но требовала.

Она чуяла, знала свою власть над князем и не сомневалась ни на мгновение, что желание её будет исполнено.

Ярослав долго молчал, хмурил чело, теребил перстами бороду.

«Ладно, тут я уступлю, зато в ином, более важном, на своём настою», – решил он наконец.

…Тимофей, казалось, не удивился и не огорчился княжескому решению.

– Давно, княже, просить тебя хотел о том же. Что я тут, яко сыч, сижу. Книги, кои ты мне дал, перевёл я. В обители оно и в самом деле покойней мне будет. Тут ведь… – Он покосился в сторону поварни. – Соблазны разноличные. Чревоугодье, и жёнки ходят, во грех ввергнуть жаждут. Сказано мудрым: жена – сосуд греховный.

Понял князь, о чём речь ведёт инок, понял, но смолчал. Подумалось, что, воистину, права Настасья. Разные у них с Тимофеем мысли, разные в жизни цели. Иноку неведома земная любовь с её страстями. Сердиться, гневаться на него, роняя своё достоинство, было глупо.

– Келью в Ивановой обители велю для тебя подобрать просторную, светлую. Игумену скажу о том, – обещал монаху на прощание Ярослав.

– Да мне, сирому, много и не надобно. – Тимофей отвесил князю земной поклон и не мешкая стал собирать суму.

Покинул он хоромы в предрассветный час, ушёл, как умел это делать, тихо, никого не потревожив. Многие княжеские домочадцы долго ещё не ведали и не догадывались, что камора под лестницей пустует.

Зато прознали об уходе Тимофея в боярских горницах. Жарко шептались промеж собой Коснятин Серославич и Зеремей Глебович, а Семьюнко, запершись у себя, бессильно обхватил голову руками и пожаловался супруге:

– Вот, Оксана, как он поступает. Ради девки сей, куманки белой, от друзей ближних откачнул.

Оксана успокаивала, улыбалась мягко, гладила огненную мужнину шевелюру, ворковала ласково:

– Любовь у их. А любовь, Сёма, сила великая! Не суди князя своего.

Усмехался лишь Семьюнко в ответ. Не убеждали его сии бабьи доводы, таил он в душе злобу. Молчал, ходил на княжье подворье, стиснув зубы, внимал медовому шепотку Коснятина.

…Тем временем Ярослав привёл в хоромы худощавого молодого человека в долгой чёрной рясе, с крестом на груди.

– Вот, Настя, это иеромонах Марк. Отныне духовником твоим он будет.

Настасья изумлённо застыла, изогнув тонкие брови. Марк низко кланялся ей, называл «доброй госпожой» и просил приходить к нему в собор Успения на исповедь.

После она стала выговаривать Осмомыслу:

– На что он мне сдался, мних сей?!

– Если хочешь княгиней стать, должна меня понять, – спокойно объяснил ей князь. – Епископ Козьма мне недруг, с крамольными боярами и Ольгой он заедино. Потому надо нам среди иереев[150] друзей искать. Людей умных и смелых. Марк – такой. Думаю, не век Козьме митру носить. С Церковью же следует дружить. Ибо только Церковь может расторгнуть мой брак с Ольгой и обвенчать нас с тобой. В том – её власть и сила. И поэтому скажу так: ходи в собор как можно чаще, не слушай, что за спиной шепчут змеиные языки. Терпение нужно, любовь моя, терпение. И станешь ты тогда княгиней Галицкой.

На устах красавицы проступила мечтательная улыбка.

Глава 27

Плачущую навзрыд Болеславу отыскали возле бретьяницы Ольгины челядинки. Спрятавшаяся в уголке на кулях с мукой юная черниговчанка глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в жёсткую колючую рогожу.

Холопки подхватили её, покорную и лёгкую, как пушинка, под руки, повели наверх, уложили на широкую постель. Но едва оставили её одну, вскочила в отчаянии молодица на ноги с пуховой перины, сбежала по крутой лестнице вниз, босая, в одной понёве, метнулась во двор, укрылась в тёмном закуте и снова предалась безудержным рыданиям. Хорошо, заметили её княжеские конюхи. Недолго думая, привели они Болеславу, дрожащую от холода и страха, в терем к Осмомыслу.

Вся сжавшаяся, сгорбившаяся, сидела черниговчанка в палате. Кое-как Ярослав уговорил её выпить горячего сбитня. Вопросил, стараясь держаться приветливо и ласково:

– В чём печаль твоя, сердце милое? Кто тебя обидел?

Долго молчала Болеслава, всхлипывала, утиралась платочком, а потом вдруг выпалила вмиг, единым духом:

– Мужу моему не люба я вовсе. Полюбовниц он в тереме держит. Вовсе мя знать не хощет. Более года уж со дня свадьбы минуло, а… не живём мы вовсе!

Она опять расплакалась, завыла от душевной боли и обиды, закрыв руками красное от слёз лицо.

– Ты успокойся. Я Владимира поучу. Ремнём, коли иначе не разумеет, – молвил, гневно сдвигая брови, галицкий князь. – Не бойся, дочка. В обиду я тебя не дам.

– Христом Богом молю, княже, не говори ему ничего! – встрепенувшись, воскликнула Болеслава. – Пущай тако оно и будет, как есь! Не люба, дак не люба я! Насильно мил не будешь – тако говорят! Ворочусь в Чернигов, к батюшке, да постриг приму!

– Не вздумай, лапонька, такое сотворить! – Князь решительно ухватил её за тонкую белую длань. – Если… если даже ничего у вас со Владимиром не выйдет, что ж, вдругорядь замуж пойдёшь. А Володьку я тогда выгоню взашей! Пусть убирается с глаз моих долой!

– Княже! Сын ить он тебе! Да как же можно баить тако! – внезапно ужаснулась Болеслава.

«Господи, какая она наивная! Какая чистая! Что малое дитя! И кто б мог подумать, что у кознодея и хитрована Святослава такая дочь! – Ярослав невольно улыбнулся, с умилением глядя на некрасивое заплаканное личико юной черниговчанки с пушком над губой и словно бы распахнутыми широко навстречу ему глазами цвета спелой вишни. – Вроде как мышка серая, а взгляд простой, добрый… Как у крестьянки молодой, что не утомлена ещё летами тяжкой работы, не отягощена чадами».

Что сказать ей, как утешить, Ярослав не знал. Стоял перед ней, с одной стороны, понимая, что молвить-то ему нечего, а с другой, чувствуя, как внутри его растекается волна нежности к этой молоденькой несчастной девушке, ребёнку почти. Хотелось заключить её в объятия, защитить, заслонить от всякой беды.

– Пусть только попробует Владимир, слюнтяй этот, тебя обидеть! – выдавил Ярослав из себя.

Первым побуждением его было тотчас броситься в терем Ольги, разыскать Владимира, заключить его под стражу, всадить в поруб, а полюбовниц его прогнать в шею из хором, повелев, чтоб и духу их здесь больше не было. Но тут же подумалось иное: «А я сам чем лучше Владимира? Тоже ведь живу с полюбовницей!»

Как-то неловко, стыдно даже стало князю перед притихшей Болеславой.

Тяжко вздохнув, он вышел из горницы, оставив Болеславу у себя в покоях. Велел гридням немедля найти Фотинью с Порфиньей, и когда вскоре обряжённые в белые саяны с разноцветной вышивкой и медными пуговицами девушки возникли перед ним в малой палате, приказал, наигранно хмурясь:

– За снохой моей, Болеславой Святославной, приглядите. Тоскует княжна. Развеселите её, отвлеките от дум грустных.

– Ну, на это мы – мастерицы! – самоуверенно заявила разбитная Фотинья.

– А ты смелая, я посмотрю, – отметил, качнув головой и едва сдерживая улыбку, Ярослав.

Порфинья тихонько толкнула подружку в бок и опасливо покосилась по сторонам, словно боясь, что кто-то ещё кроме князя может услышать дерзкие её слова.

Фотинья зарделась, потупила взор, уткнула в ладонь свой смешной кругленький носик, только глазки её лукаво поблескивали, скользя по лицу князя.

«Вот вроде б и не красавица вовсе, а приятная девица», – подумал о ней Ярослав.

…Вечером, проходя мимо палаты, в которой он поселил Болеславу, услыхал князь доносящийся из закрытой двери дружный хохот.

«Выходит, справились девки. Ловка Фотинья-то! Развеселила-таки нашу Несмеяну!» – распознал он звонкий бодрый голосок Болеславы.

И в тот же миг вдруг нахлынуло, заполонило его душу иное: «Так больше жить нельзя! Нужно что-то решать с Ольгой, со Владимиром! Я устал, устал ждать невесть чего!»

Едва ли не бегом бросился князь к себе в опочивальню, рухнул ниц перед Богоматерью, зашептал:

– Грешен, мати, грешен еси! Но что делать мне?! Помоги! Подскажи! Наставь! Молю тебя!

С сожалением горьким смотрела с иконы Богородица на одного из блудных чад своих. Простирала Она над ним длани, долгие рукава Её хламиды напоминали крылья, и будто оберегала Она его, укрывала, призывая к терпению и покорности.

Глава 28

Охватывали в последнее время князя Ярослава невесёлые думы. Казалось, что-то делал он не так, в чём-то ошибался, чего-то не предусмотрел. В Киеве творилось неладное – в день 8 марта был стольный град Руси взят копьём и безжалостно разграблен суздальским воинством. Вместе с людьми князя Андрея шли на приступ городских стен и смоляне, и вышгородцы, ведомые князьями Ростиславичами, и дружины Ольговичей – Игоря Святославича, нынешнего мужа Фроси, и его старшего брата Олега, супруга ныне покойной родной сестры княгини Ольги. Почитай, пол-Руси поднялось против Киева, и не выдюжил, не смог силе сей противустать Мстислав Волынский. Обронив слезу, оставил он стольный, умчал в последний миг через Лядские ворота к себе во Владимир. Едва избежал князь гибели или полона. С ним вместе покинула Киев княгиня Агнесса с двумя младшими сынами. Старший, Роман, в те дни княжил в Новгороде.

В Киев отпросился и ускакал Избигнев, старый друг и товарищ. Там, в стольном, оставались его жена и подросток-сын. Бог весть, живы ли они, уцелели ли, или, может, угодили в плен к свирепым ратникам-победителям.

«Победителям!» Тоже мне, победа великая! По губам Осмомысла скользнула презрительная усмешка. Мстислав – не Давидович, не тем будь помянут покойник. Не мыслил он отобрать волости у родичей своих. Просто он ратовал за порядок, за то, чтобы молодшие владетели подчинялись старшему, чтобы ходили в его воле. Ростиславичам, Ольговичам, Мачешичу, и даже брату родному Мстиславову – Ярославу Луцкому, такое было не по нраву. Строили они супротив Мстислава козни, старались выторговать для себя волости получше. Копилось в княжеской и боярской среде недовольство Мстиславовыми деяниями. Теперь уже стало понятно, что суздальский князь Андрей умело использовал князей Южной Руси в своих далеко идущих намерениях. Ясно было Ярославу, что Андрей хотел умалить, унизить древнюю столицу, хотел подчинить её себе, хотел, чтобы главным городом отныне стал его Владимир-на-Клязьме и чтобы он, Андрей, навязывал всем и вся свою волю. Изгнав Мстислава, он не сел сам на княжение в Киеве, как когда-то сделал его отец, Юрий Долгорукий, а перевёл сюда из Переяславля своего младшего брата Глеба. Получалось, братья Ольги вошли в большую силу. Приходилось с сокрушением кусать уста и понимать, что ничего… ничего он покуда с Ольгой сотворить не сможет. Не сможет прогнать её, не сможет силою постричь, не сможет добиться развода. Иначе начнётся война, все те князья хищные, кои зло сотворили в Киеве, налетят вранами чёрными на Галичину, кони ратников будут топтать посевы, жечь безжалостно сёла, штурмовать укреплённые города. И закончится тогда «время сберегать». Нет, столь опрометчиво он, Осмомысл, не поступит.

Ярослав вспоминал свою давнюю уже беседу с Андреем. Андрей – он умный, дальновидный, совсем не такой, как Долгорукий. И, кажется, он не хочет вражды с Галичем. Пока не хочет. А Глеб? Тот всегда был осторожен, не встревал доселе ни в какие распри. К примеру, тестя своего, Давидовича, не поддержал никак в бытность того на великом княжении. Что, если рискнуть, если попытаться всё решить с Ольгой?

Нет, нет! Тотчас отбросил Осмомысл в сторону предательскую мысль. Братья за неё вступятся, непременно вступятся, и пойдёт рать. Нельзя! Нет! Что бы там кто ни говорил, как бы ни требовала того Настасья! Ничего, поживут они покуда невенчанные. Не беда. Вон, сын растёт. Ходить недавно начал. Перебирает крохотными ножками по полу, держится за нянькину длань, ступает осторожно, боясь упасть.

В Олеге Ярослав души не чаял. А со Владимиром… С ним хотелось как-то примириться, поладить, что ли. Для того и оженил его выгодно. Полагал выделить Владимиру какой стол в обширной Галицкой земле, Перемышль, к примеру, или Звенигород. Хватит сему пьянице, куда ему больше? Но планы эти рушились – не любил молодой шалопай дочь черниговского владетеля. И становилось опасно: как бы из-за дочери не превратился Святослав Всеволодович ему, Ярославу, во врага. Умный он тоже, и хитрый, Святослав. На Киев не ходил вместе с иными. Двоюродников своих северских послал, а сам отсиделся у себя в Чернигове. С таким, как он, лучше дружбу водить.

Ярослав горестно вздохнул. Владимир разрушал его планы и надежды на корню. Князь решительно вскочил со стольца. Надо сходить ко Владимиру немедля, и попытаться вразумить его; ещё один, пусть в последний, раз дать ему возможность одуматься!

…В хоромах Ольги царила суматоха, челядинки нескончаемо сновали взад-вперёд. Ярослав такому не удивился. Каждый день княгиня пушит слуг, впадает в лютое бешенство из-за любого пустяка. В последнее время она вовсе утратила благоразумие. Видно, бесит её, что Настя родила сына.

В переходе попался навстречу Осмомыслу молодой Глеб Зеремеевич. Под взглядом княжеским стушевался боярчонок, прижался спиной к стенке, глазки его плутовские беспокойно забегали.

– У себя княгиня? – вопросил, хмуря чело, Ярослав.

– Д-да, д-да, к-княже с-светлый, – пробормотал, с трудом ворочая языком, перепуганный Глеб.

Давно хотел он улизнуть из этих хором раз и навсегда, надоела ему стареющая, ненасытная на плотские утехи Ольга, да отец и дядя Коснятин заставляли его находиться возле неё, дарить ей удовольствие и… следить за всем, что происходит вокруг. Князя Ярослава Глеб страсть как боялся. Думалось со страхом: вот прикажет сейчас князь взять его под стражу да отвести в поруб. А там здоровенный кат[151] своими ручищами свернёт ему шею по тайному повелению, и поминай, как звали.

– Что дрожишь, яко лист осиновый? – с усмешкой спросил Глеба Ярослав.

– Д-да так, н-ничего.

– Али лихоманка какая тебя крутит? Ступай-ка подлечись, Зеремеевич!

Не обращая более на него внимания, Осмомысл прошёл в обширный, состоящий из множества больших и малых покоев бабинец. Здесь тоже, как и повсюду, сновали челядинки. Услышав о его приходе, в дверях одной из палат появилась Ольга – в одном домашнем халате из бухарской зендяни[152], растрёпанная, лениво зевающая. Упёрла кулаки в бока, воззрилась на Ярослава подозрительно, спросила грубо:

– Чё пришёл?!

– Соскучился. Не видались давно, – съязвил в ответ Ярослав.

Разозлённая Ольга гневно топнула ногой.

– Чё надо?! За каким делом явился?! Ступал бы к Настаске своей, греховоднице!

– Полно меня попрекать. Сама не безгрешна. О Владимире говорить пришёл.

– О Владимире! Вспомнил, стало быть, что сын у тя есть! Законный сын, не выблядок! Что ж, давно пора.

– Давай только всё ж таки в палату пройдём. Не хочу при холопках, прямо в переходе.

…Брезгливо глянув на неубранную широкую постель, Ярослав сел на крытый бархатной скатертью конник[153]. Ольга расположилась напротив, поставив на стол локти и уперев рукой щёку.

Господи, сколь она стала безобразна! Власы, что нитки, висят, щёки, яко у борова, и без того кривой, скошенный набок нос стал толстым и потерял былую форму. Как же с ней живёт этот Зеремеевич?! Или его заставляют?! Но кто?! Отец?! Или он сам ищет выгоды и превозмогает отвращение?! Или, может, ему нравятся такие уродливые бабы?! Бог весть. Чужие мысли не прочтёшь, чужие намерения не разгадаешь.

Так думал Осмомысл, уныло глядя исподлобья на давно ставшую ему ненужной жену.

– Владимир пренебрегает своей юной супругой. Отказывается с ней жить. Водит к тебе в терем гулящих девок. Холопок твоих уже едва ли не всех перепортил. Или ты не видишь ничего, не замечаешь этого позора?!

Говорил Ярослав твёрдо, последние слова процедил сквозь зубы.

– Как же ты нас не любишь! – Ольга сокрушённо качнула головой.

На глазах её заблестели слёзы.

– При чём здесь любовь?! – повысил голос Осмомысл. – Не о том веду речь. Вот дам я Владимиру стол в держание. И что?! Сможет он князем добрым стать для подданных своих?! Будет суды вершить?! Дани ходить собирать?! За порядком назирать во вверенной ему волости?! Да нет же, только пить да баб портить и будет. А вокруг него – бояре, житьи. Начнут лихоимствовать, станут от него земель себе требовать. И он, чай, сотрапезникам своим по медам не откажет. И изгибнет тогда земля от княженья такого! Допустить этого не хочу. Думаю вот, сходить ко Владимиру. Попробую увещать его.

– С тобой пойду, – заявила решительно Ольга.

Она вытерла слёзы на глазах, громко высморкалась, кликнула холопку, стала наскоро одеваться, приводить себя в порядок. Между делом, держа в руках костяной гребень, бросила Ярославу через плечо:

– А Болеслава твоя полоротая какая-то! Кому она тамо люба может быть?! Мышь серая! Вот и не приглянулась Владимиру. Ничего дивного в том нету.

– А что отец её подумает, когда узнает, как с его дочерью Владимир себя ведёт?! – взвился неожиданной вспышкой гнева Ярослав. – Из-за мальчишки твоего союз с Черниговом портить, враждовать со Святославом я должен, что ли? Не бывать тому! Или пусть живёт Владимир с Болеславой, или…

Он не договорил, безнадёжно махнув рукой.

– Или что?! Договаривай давай! – потребовала побагровевшая от негодования Ольга.

– Или не видать ему ни волости доброй, ни благословения моего отцовского, – твёрдо промолвил Ярослав.

…Владимир с мокрым полотенцем на челе лежал на постели. В покое стоял терпкий запах перегара. У ложа его сидела молоденькая холопка и с участием гладила слабую ладонь княжича.

При виде родителей Владимир устало приподнял голову с подушки.

– Худо мне! – простонал он.

– А ты медку попей малость, оно пройдёт! – с издёвкой в голосе сказал ему Осмомысл. – Что, допился, вовсе разум потерял? Жена у тебя, а ты…

– Что мне жена?! Дура какая-то. Пришла давеча, начала мне на ночь псалмы читать. Для того, что ль, сюда из своего Чернигова приехала?

Холопка тихонько хихикнула. Ярослав ожёг её презрительным взглядом. Девушка испуганно сжалась.

– Выйди вон! – приказал ей Осмомысл.

Когда, прошелестев саяном, холопка поспешила убраться за дверь, он медленно, делая паузу после каждого слова, изрёк:

– В общем так, Владимир. Или живёшь ты с княжной Болеславой, как добрый муж, или лишу я тебя всяких прав на волости в земле Галицкой. Знай это.

Круто повернувшись, Осмомысл скорым шагом покинул сыновний покой. На стоявшую у дверей Ольгу он даже не взглянул.

Владимир с глухим стоном повалился обратно на постель. Мать обняла его было, принялась утешать. Владимир грубо оттолкнул её, крикнул:

– Уйди! Молю тебя! Оставь меня!

Уткнувшись лицом в подушку, он горько зарыдал. Со вздохом глянув на его вздрагивающие плечи, Ольга прикрыла дверь и утонула в темноте перехода.

В тот же день она вызвала к себе на беседу Коснятина Серославича.

Жаловалась княгиня, что пьёт Владимир, что вовсе отбился он от рук, что отец угрожает лишить его наследства.

– Енто мы ещё поглядим, кто кого чего лишит, – решительно заявил ей бодрым голосом Коснятин.

– А как он княжить будет, коли пьёт кажен день без меры? – сокрушалась княгиня. – Побаил бы ты с ним.

– Побаю, княгинюшка, – обещал ей боярин. – Но вот что тебе скажу. Пьянство, оно, конечно, худо. А что до княженья, дак тут главное, чтоб людей нужных удалось твоему сыну подобрать. В волости ить за всем не уследить одному. Пото[154] и надобны князю любому мужи, люди верные. Такие, чтоб за князя свово горой стояли, чтоб оберегли его от беды в час лихой. И коли такие мужи твоего Владимира окружат, то тогда и отцов гнев страшен ему не будет.

– Где ж сыскать мне людей сих? – Ольга начала догадываться, к чему клонит лукавый боярин.

Она смотрела на его кафтан голубого цвета, расшитый огненными птицами, на золочёный пояс, на чёрную коротко остриженную бороду и почему-то проникалась к нему доверием. Что ж, он и иже[155] с ним, возможно, пригодятся её сыну в недалёком будущем.

Меж тем Коснятин ответил Ольге с достоинством:

– Полагаю, одного из людей сих обрела ты уже. А иных я тебе подобрать помогу. Об одном прошу: потерпи ещё. Не пробил час наш покуда.

…Он ушёл из княгининых хором в вечерних сумерках. К Ольге сунулся было угодливо улыбающийся Глеб. Глядя на его масленую рожу, Ольга вдруг испытала отвращение.

– Уйди. Не сегодня, – морщась, велела она ему убираться.

Она устало присела на лавку, обхватила руками голову. В последнее время её раздражала грубость сына. Или Владимир переживает по поводу своего неудачного брака? Княгиня вздыхала. То, о чём говорил Коснятин, было верно. И она готова была ждать, терпеть соперницу, лишь бы потом… лишь бы её сын занял галицкий стол.

На столе мерцала, оплывая, восковая свеча. Покой погружался во мрак, и такой же мрак царил у княгини в душе. Тревожно стучало в предчувствии грядущих бед сердце.

Глава 29

Тяжёлая тишина повисла над стольным Киевом. Чёрный дым ещё клубился над остатками хат и теремов, на грязной холодной земле тут и там лежали вперемежку трупы, конские и людские, и здесь же рядом темнели остовы изувеченных печей. На Копырёвом конце одиноко и сиротливо устремлялась ввысь серокаменная башня-вежа. Надрывно скрипела сорванная с петель дверь, качалась под порывами вешнего ветра, словно раненная, подбитая стрелою птица. В вышине с громким граем носились вороны. Возле разбитых пороками[156] Жидовских ворот дряхлый старец в лохмотьях играл на гуслях печальную песнь.

Хоро́м Избигнева более не существовало. Груда обгорелых брёвен, разбитые изразцы да чёрные вывороченные на сторону и поваленные набок каменные ступени всхода напоминали о том, что высился здесь ещё совсем недавно богатый боярский дом.

Глядя и не веря в творившееся вокруг, пал Избигнев с тяжело дышавшего, всего в хлопьях жёлтоватой пены коня. В отчаянии обхватив руками голову, медленно осел на землю, на одно из чёрных брёвен. Слёзы застилали глаза. Спохватившись, он метнулся в башню, надеясь хоть кого-нибудь там найти. Но встретила его в веже ледяная тяжёлая тишина. Только дверь скрипела, да вороны граяли в небесной голубой выси. Наконец среди обломков, в пыли и грязи отыскали слуги боярина одну старую холопку. Женщина сбивчиво рассказывала о том, что произошло, всё хрупкое тело её тряслось, будто в лихорадке.

– Напали… суждальцы… Врата проломили… на двор хлынули… Боярыню с робёнком схватили… Посуду похватали чермную… Оклады с икон сдирали, ироды!.. Терем запалили… Ушли.

– Суздальцы были? Точно глаголешь? Не смоляне, не черниговцы? – вопрошал старуху Избигнев.

Холопка кивала дёргающейся головой, говорила утвердительно:

– Суждальцы, бают. Князь Андрея люди. Лев у их на щитах червлёных[157] был.

Избигнев хмуро кусал уста. Надо было что-то делать, но что, он не ведал. Оставалась надежда, что захватили Ингреду с десятилетним Стефаном ради выкупа и скоро прискачут к нему люди от суздальцев.

Постепенно отчаяние его уступило место унылой отрешённости.

Покинув Копырёв конец, Ивачич через разбитые Жидовские ворота проехал в город Ярослава.

Софийский собор тоже был безжалостно разграблен. Победители унесли всё, что только могли: золотые потиры[158], ризы святительские, кресты, драгоценные подсвечники. Многие другие храмы также подверглись дикому грабежу.

«Хуже половцев поганых!» – думалось Избигневу, когда проезжал он по знакомым улочкам, видя вокруг разорение, опустошение и смерть.

На глазах его гасла, истаивала многовековая слава Киева, колыбели Руси, матери русских городов. Впечатление было такое, что присутствовал он сейчас на похоронах близкого человека. И ныло отчаянно сердце, стучало бешено при мысли, что случиться могло с Ингредой и Стефаном.

В поисках совета безотчётно направил он коня в сторону усадьбы Нестора Бориславича.

Оказалось, боярский терем уцелел. И Нестор был дома, воротился давеча из Вышгорода. Бодрый, лукаво улыбающийся, горячо расцеловал он старинного друга в обе щеки, но, сведав о его беде, сразу заметно помрачнел.

– В горницу никого не пущать! – распорядился он.

Вдвоём они сидели в широкой боярской горнице, пили холодный ол, Нестор задумчиво чесал затылок, говорил неторопливо:

– Да, друже, непросто будет тебе боярыню выручить. Говоришь, суздальцы её увели. Звери ещё те! Вон что в Киеве натворили! Ну да ничего. Сыщешь, даст Бог, Ингреду свою. Этакая краса не затеряется.

– Вот не знаю, как мне быть теперь, – вздохнул Избигнев. – Верно, искать её езжать надобно. До самого Суздаля доберусь, а найду лебёдушку свою. И сына ко груди прижму. И после николи их от себя не отпущу.

– Ты сперва князю своему отпиши, как да что. Дабы ведал, где ты и что здесь створилось. А тамо и поезжай. Покуда у меня остановись. Я тебе помогу, сребра дам на дорогу, да если платить придётся выкуп. Чай, друг ты мне, Ивачич. Ну, и челядинов выделю, людей хоробрых да смекалистых. Есть у меня такие. Добре стёжки-дорожки в Залесье знают.

О многом говорил Нестор Избигневу, как мог утешал он своего давнего товарища. Об одном умолчал – о том, как они с братом Петром воротились тайно в Киев по повелению суздальского воеводы Бориса и князей Ростиславичей, как сносились тайно с осаждавшими Киев ратниками, как присоветовали ударить в слабые места обороны города. Разорение Киева, конечно, было и их бедой, не ждали они такого, но вместе с тем были они вельми довольны тем, что ворог их, князь Мстислав, покинул стольный и скрылся на своей Волыни. Вот только надолго ли? Этот вопрос более всего мучил сейчас Нестора, боялся он, что вдруг воротится Мстислав и отомстит им с братом за все прежние делишки.

Потому, сидя на обитом рытым бархатом коннике, облачённый в травчатый кафтан, с гривной золотой на шее, размышлял Нестор, как бы поскорее сбагрить ему подалее совсем ненужного сейчас в Киеве Избигнева.

– Давай-ка, друже, мешкать не станем. Ты нынче же грамотку в Галич князю Ярославу отпиши. Заутре вборзе обоз тебе снарядим, да третьего дня и трогайся, верно. Чем скорее до Суздаля доберёшься, тем оно и лучше, верно, будет, – советовал лукавый киевский быль.

Избигнев соглашался с каждым его словом. Не до Киева было ему ныне, не до интриг и козней боярских, не понимал он и не стремился понять помыслов Нестора. Душа его рвалась из разорённого Киева, готов он был хоть на край света ускакать, лишь бы снова увидеть её, свою Ингреду, которую, увы, не сумел оберечь от горечи и позора полона.

…Быстро неслись по проторенной через густые леса дороге возки. По сторонам простирались густые непроходимые пущи. Дубы сменялись тёмно-зелёными елями и могучими, поскрипывающими на ветру прямоствольными соснами, кое-где меж ними проступала нежная белизна красавиц-берёз. Лес шумел, пахло хвоей, смолой. Далеко позади остались Чернигов, Сновск, они миновали Стародуб и Дебрянск. Шлях то круто уходил вверх, одолевая очередной крутяк, то резко нырял к берегу реки, каких на пути встречалось великое число. Дальше был брод или перевоз, потом снова круча, опять лес с ночным воем волков и уханьем совы, костры на придорожной поляне, аромат варева в котелке – постепенно Избигнев привыкал к этой кочевой жизни. Даже тяжкие думы о жене и сыне на время отступали. Беспокоила старая рана, полученная при нападении на стан половецкого хана[159] Башкорда, вдруг заныла она в одночасье, и боль редко когда отпускала.

В один из дней пути, когда под тёплыми лучами весеннего солнца ехать стало легко и быстро, боярин перебрался из возка в седло. Лёгкий ветерок приятно обдувал лицо, небо было чисто вымыто и сияло голубизной. Почему-то голубизна эта была бледней и светлей, чем у них на Галичине. И вообще здесь была совсем другая Русь. Вроде и молвь та же, и люди такие же, а вместо мазанок стояли избы, вместо волов шли по пашне могучие широкогрудые кони, и земля была твёрже, тяжелей, потому и сама жизнь в этих отдалённых от Киева и Галича местах была суровей и заключала в себе извечную борьбу человека с природой. Но люди приходили сюда, перебирались из опалённых огнём междоусобий и половецких набегов южнорусских княжеств, предпочитая холод свирепых снежных зим и скудный урожай каждодневной опасности быть убитыми или угнанными в полон.

Впереди в излуке неширокой реки на холмах замаячила крепость.

– Москов, – пояснил один из отданных Избигневу под начало Несторовых людей, молодой рыжеусый отрок Кирилл. – Отсель Суздальская земля начинается.

– Кто есте?! – Сторожа[160] на башнях окликнули нежданных пришельцев.

Кирилл, приложив ладони ко рту, прокричал в ответ:

– Из Галича боярин! Избигнев Ивачич!

Ворота крепости, заскрипев, медленно распахнулись. И тотчас окружил Избигнева и его спутников неожиданно многочисленный выскочивший из крепости отряд оружных ратников.

– Из Галича, говоришь? – раздался за спиной Ивачича властный громкий голос.

Избигнев слез с коня и обернулся. Перед ним стоял невысокий коренастый человек, смуглый, с острыми, выступающими скулами. На шее его поблескивала золотая гривна в три ряда. Облачён он был в зелёный кафтан с узорочьем, перетянутый золочёным поясом с раздвоенными концами, на голове красовалась высокая горлатная шапка[161], на ногах – добротные тимовые сапоги.

– Из Галича, – подтвердил Избигнев, кивнув головой.

– Избигнев Ивачич! Слыхал о тебе, кажется. А я князь здешний, Андрей. Полагаю, князю Ярославу Владимирычу ты не ворог еси?

– Нет, княже. Служил я князю Ярославу верою и правдою. Вот те крест истинный. – Избигнев перекрестился.

– И куда ж ты, боярин, путь держишь?

– В Суздаль, светлый княже.

– Вот как! Что ж, дело у тя какое в Суздале али что? Князь твой тебя послал ко мне?

– Да нет. Сам я, по своему делу.

– Вот как. И что ж за дело такое?

– Может, княже, я те позже скажу, не при всех?

– Ну что ж. Коли не ворогом ко мне прибыл, гостем моим будешь тогда.

По всему видно, князь Андрей с дружиной охотился в здешних местах. Внимательнее осмотревшись окрест, Избигнев углядел псарей с собаками и сокольников. Боярин подумал, что, может, эта встреча нежданная станет для него удачной.

После, когда они остались вдвоём в палате просторных деревянных хором, Избигнев рассказал об Ингреде и сыне. Князь Андрей, сурово сдвинув тонкие половецкие брови-стрелки, заходил по горнице взад-вперёд.

– Помогу тебе, боярин, так и быть. Велю искать твоих. Вона как вышло. Да, зря ты супругу свою в Киеве оставил. Не тихо ныне тамо. Вдоволь потешились мои удальцы. Но со князем твоим враждовать мне не с руки. Потому… приму тебя с честью. И, коли сыщешь жену с сыном, выкуп помогу за них заплатить, денег в долг дам.

– Премного благодарен, княже! – Избигнев упал перед Андреем на колени. В глазах его стояли слёзы.

Глава 30

С потолка в горницу падал, струясь, яркий свет хоросов. Было душно, разряжённые в роскошные тяжёлые одежды бояре цветастыми платами вытирали потевшие лбы. Сидели, как обычно, на стоящих полукругом лавках. Напротив «вятших мужей» в кресле с резными подлокотниками расположился князь Ярослав. Просторная греческая хламида облегала его заметно округлившийся в последние годы стан.

Волынский посланник читал, разворачивая, пергаментный свиток. Князь Мстислав просил Осмомысла прислать ему в помощь полки. Намеревался неугомонный Изяславич воротить себе потерянный минувшим летом золотой «отний стол».

Закончил волынянин чтение, с глубоким поклоном передал увенчанную серебряной печатью на шнурке грамоту Ярославу в руки, отступил посторонь, в тень, словно растворился средь толпы княжеских ближних людей.

– Каковы слова ваши будут, бояре? – спросил Ярослав сидящих на лавках набольших мужей.

– Надобно дать помощь князю Мстиславу! – подал первым голос Чагр. – Давний приятель он наш. И сосед добрый к тому же.

– Верно! – хором закричали, зашумели одобрительно его сторонники-прихлебатели.

Боярин Коснятин Серославич хмуро переглянулся с Зеремеем, стиснул от злости уста, колючим, полным тяжкой ненависти взглядом пронзил громкоголосого Чагра.

«Вот ворог! Давно ль выбился из грязи, из житьего званья, из навоза, а туда ж! И все енти дружки его, выкормыши! Ревут, будто стадо коров! – думал с презрением Коснятин. – Какие они бояре, какие мужи набольшие! Рази с такими вот можно дела большие вершить?! Рази свора сия что путное князю подскажет?! Рази есь у собак мненье своё!»

На душе скребли кошки. Он, Коснятин, полагал ранее и считает сейчас так: бояре великие и родовитые – суть соль земли Галицкой. Так должно быть. Они, бояре, правят землёй и князем такожде правят! На вече[162] выбирают его, как издревле велось у славян. И князь держит с ними совет, выслушивает их слова и подчиняется их мудрым и здравым решениям. Так было, давно, в старину! А ныне… Окрест Ярославки – одни лизоблюды, одни рабы, одна прислуга безропотная! Что ж получается?! Распадается боярство, и нет силы, чтобы собрать его в единый кулак, в единую волю?! Но нет, он должен, должен суметь!

Коснятин попросил слова, поднялся грузно с лавки, заговорил громким, уверенным голосом:

– Мстислав-князь бит был суздальцами в прошлое лето. Негоже тебе, княже Ярослав, помогать ему более! Ибо что стоит тот, который имел многое да потерял? Супротив Мстислава все князи поднимутся – Юрьевичи, Ростиславичи, Ольговичи! Зачем нам, Галичу, со всеми ими рать иметь?!

Речь Коснятина смутила многих. Задумались бояре, принялись тихо перешёптываться на лавках. И тогда снова вскочил со своего места в переднем ряду Чагр.

– О выгоде токмо своей печёшься ты, Коснятин! Боисся, что придут в Галичину суздальцы да смоляне и волости твои пожгут! Да токмо то, что Киев они прошлым летом взяли обманом да переветом – не перемога их вовсе! Князь Мстислав ибо – великий стратилат. Выбьет он Глеба Юрьевича из Киева, а Ростиславича Давыда из Вышгорода, коли мы ему помощь дадим! А с нами суздальцам да смолянам рать иметь выгоды нету. Соль галицкая всей Руси надобна!

Долго в тот день судили-рядили бояре, как им быть. Впрочем, лизоблюдов Чагровых оказалось на совете больше, чем сторонников сына Серослава. Сидел Коснятин, нахохлившись, стойно ястреб, слушал пылкие речи молодых, мудрые мысли старцев, крики вчерашних житьих, давеча лишь получивших из княжьих рук боярское званье, и понимал: не переубедить ему их!

Ненависть будто растекалась по телу, вгоняла в жар, становилось душно, хотелось разорвать ворот шёлковой рубахи, выбежать отсюда, из этой наполненной дыханием многих людей палаты на вольный простор, пасть на конь и скакать, скакать…

«Гад! Гад! Отца под сабли бросил, а топерича… Сам тому злодею, Мстиславке, помогаешь! Нет, хватит, довольно! Изрубить бы всю енту шайку Чагрову во главе с Настаской! Вот тако бы, в куски, яко капусту, в кровь, всех враз!»

– Али на ухо туг стал, боярин Коснятин Серославич?! – окликнул его, заставив вздрогнуть от неожиданности, Ярослав. – Тебе поручаю рать галицкую. Поведёшь её на Волынь, брату нашему Мстиславу на подмогу. Полк пеший и дружину отдаю в полное его распоряжение. И ведайте вы все: дружбу со Мстиславом не нарушу я.

Коснятин поклонился князю, как полагалось по обычаю, и коротко отмолвил:

– Благодарю, княже, за честь великую. Не посрамлю славы Галича.

…Вечером Коснятин собрал у себя в тереме своих сторонников. Пили ол и мёд, рассуждали, как быть. Все они, как один, ненавидели и презирали Чагра и его чадь, но боялись… боялись покуда, чуяли, что слабы и не готовы к открытому выступлению.

Коснятин убеждал:

– Довольно нам терпеть всяких выскочек безродных над собою! Мы – бояре родовитые, нам – Русью Червонною володеть! Соберёмся, изобьём Чагрову чадь!

– А со князем как? – осторожно вопросил вислоусый Василий Волк.

– Со князем разберёмся, – глухо ответил Серославич.

– Придушить его али ядом накормить, – предложил молодой толстый Вышата.

Коснятин усмехнулся в усы. Млад боярчонок, млад и прост. Но баит верно. Любой из них в душе согласен с его словами. Излиха много власти взял Ярославка.

Но, может, есть среди них и иные, такие, кои готовы всех выдать. Бог весть. С напускным гневом прикрикнул Коснятин на Вышату:

– Ты, отроче, наперёд старших не лезь! Ишь, распетушился! Князя убить! Что мы, звери лютые?

Ответом боярину была напряжённая тишина. И тогда Коснятин продолжил:

– Чую, бояре, вборзе приспеет нам пора холопов своих в седло всаживать. Вот ныне в ненужный поход посылает меня Ярослав. Доколе можно в воле волынского князя ходить?! Что мы, галичане, слуги ему, что ль? Просрал Киев, дак на наших костях хощет в него вступить, в корзне алом да на коне рысистом!

– Ярославку надобно скинуть! – загремел, с громким стуком поставив на стол пустую чару, Зеремей.

– Надобно Чагра свалить, а о князе после порешим, – заметил осторожный Василий Волк.

– Что ж, может, оборужим холопов, рванём в княжий терем? – предложил Гремислав Ратшич.

– И далее что?! У Чагровичей повсюду люди оружные расставлены. Нет, рано, рано! – покачал с тяжёлым вздохом головой Коснятин. – Придётся мне рати на Волынь вести. Подготовиться надобно нам, бояре, просчитать всё, продумать, не промахнуться чтоб. Сплеча рубить – голову потерять можно. О том помните, не забывайте.

…Рати уходили на Волынь. Коснятин, верхом на статном белоснежном скакуне, ехал впереди войска. Перед глазами его простирались холмы, вдоль дороги зеленели дубравы. Звенело оружие, в обозах везли тяжёлые доспехи. Мрачные думы боярина оборвала лихая походная песня. Он слабо улыбнулся, скривив уста.

Глава 31

Занимая один город за другим, объединённая галицко-волынская рать быстро достигла берегов могучего Днепра. Здесь, на круче, в хорошо укреплённом Вышгороде, засел один из главных недругов Мстислава – князь Давид Ростиславич.

Крепость обложили со всех сторон, так, что, казалось, мышь не проскочит. На добрую версту[163] раскинулся на прибрежных высотах огромный воинский лагерь.

Реяли на ветру знамёна волынские, галицкие, луцкие, бунчуки союзных торков[164] и берендеев. Первый приступ, яростный и стремительный, был уверенно отбит. Стоял в воздухе запах смолы, льющейся на осаждающих с заборолов крепостных стен, свистели стрелы и сулицы, звенели доспехи, гудели боевые трубы.

Воевать не хотелось вовсе. Расставив вокруг лагеря сторожей, боярин Коснятин устало плюхнулся на кошмы в своём шатре. Сидел, поджав под себя ноги, пил кислый половецкий кумыс, вздыхал тяжко. Сколько лет мечтает он отомстить князю Ярославу за гибель отца под Теребовлем! Сколь долго носит он в себе, не даёт вырваться наружу лютой злобе и ненависти! Так не настала ли пора?.. Или ещё немного подождать, потерпеть самую малость, чтобы потом ударить наверняка?! Плод должен созреть и упасть к ногам. Он уже дозревает… Он почти дозрел…

Тихо звякнула приздынутая из ножен сабля. Гридень протиснулся в шатёр, вымолвил встревоженно:

– До тя тут, боярин, человек некий. Молит впустить.

– Что ж, пропусти. Погляжу, кто таков. – Коснятин насупился.

Воин в кольчуге, держа в одной руке шелом, а в другой – писаную на бересте грамоту, опустился напротив Серославича на кошмы. Сказал вполголоса, так, чтобы никто лишний не услыхал:

– От князя Давыда послан аз. Предлагает тебе князь Давыд двести гривен. Уведи своих галичан домой. Что тебе Мстислав? Что его властолюбие? Двести гривен – немалая цена для нашего с тобой мира.

– Хочешь, чтоб я волю князя Ярослава нарушил?! – с ледяными нотками в голосе перебил его Коснятин.

Ратник не стушевался, не поник головой, улыбнулся он в ответ лукаво и продолжил гнуть своё:

– Князь Ярослав далече. Ничего не сведает. А тебе зачем воевать? Разве двести гривен – малая цена за мир?

…Ударили по рукам. Тою же ночью позвал к себе в шатёр сын Серослава полкового попа, преданного себе человека, и велел писать на листе харатьи[165] подмётную грамоту, якобы от Осмомысла. По грамотке той выходило, будто велел князь Ярослав ему, Коснятину, стоять с войском под Вышгородом не более пяти дней, а затем возвращаться в Галич. К грамотке прикрепили поддельную княжескую печать, благо имелся у Коснятина на такие дела челядин-умелец.

Утром, с рассветом, приказал Серославич галичанам снимать осаду и готовить обоз.

Князь Мстислав, разгорячённый, гневный, сам прискакал к Коснятину в лагерь. Читая грамоту, он раздражённо раздувал ноздри. Наконец в сердцах отшвырнул харатью в сторону, окинул Коснятина испепеляющим взором, крикнул, захлёбываясь от негодования:

– Ты!.. Ты!.. Разберусь с тобою опосля! И со князем твоим!

Умчался прочь во главе бряцающей оружием и доспехами свиты грозный всадник, развевалось за спиной у него алое корзно, ярко блестел в солнечных лучах золочёный остроконечный шишак.

Коснятин облегчённо положил крест. Кажется, вышло. Ярославу он скажет что-нибудь, придумает. Соврёт, что не хотел зря губить ратников и что Мстислав всё время посылал галичан в самые опасные места боя, жалея свою дружину. Двести гривен на дороге не валяются – большой куш. Есть ради чего рисковать.

Скоро снялись галичане, оставили воинский стан под Вышгородом, ушли по дороге на Мунарёв. А ночью, когда отдыхал Коснятин в походном возке после «трудов праведных», бесшумно вполз к нему с окровавленным ножом в зубах некий ворог.

Шарахнулся от него в испуге Коснятин, прижался к дощатой стенке.

– Не боись, боярин! – Неизвестный спрятал на поясе нож, выпрямился в полный рост и глухо рассмеялся. – Чё, не признал?!

– Дорогил! – Душа Коснятина ушла в пятки от ужаса. Узнал он в пришельце с ножом Мстиславова дядьку-вуя.

– Ага, он самый. Ты не кричи, не то, яко петуха, прирежу. И знай: сторожей твоих мы порешили. Один возница живу остался, под кинжалом удальцы мои его держат. Тако вот. Мои люди, боярин, тя топерича охраняют. Чё, не рад?

Дорогил опять рассмеялся, едко, скрипуче, противно. Он по-хозяйски расположился на скамье.

– Да ты садись поближе, не боись. Рассказывай, как моего Мстислава предал! За сколько гривен? За двести? Тако ить? Дак я тя выведу на чисту воду! А грамотку подмётную ты сочинил?! Не писал ить её Ярославка! Лукав ты, Серославич, да токмо меня тебе не перехитрить!

Нечего сказать было на это Коснятину. Понял он, что угодил в расставленный хитроумным волынским лазутчиком капкан. Зубы его отбивали барабанную дробь, тело прошиб холодный пот. Всё теперь для Коснятина было потеряно. Ждал его впереди княжеский гнев, заключение под стражу, а там и поруб вонючий, и кат с дыбой, и смерть мучительная.

Тем часом Дорогил продолжал гнуть своё:

– Чё, выдать тя князю?! Чтоб под стражей тя, в цепях в Галич привезли?! То я могу!

Коснятин молчал, лишь глотая слюну. Не дождавшись ответа, Дорогил неожиданно предложил:

– А может, боярин, по-иному мы наши дела спроворим? Может, не выдавать мне тебя? Говоришь, двести гривен. Да, немало, немало. Послухай-ка… Давай гривны поделим. Сотню мне, сотню – тебе! А князьям ничё и не скажем. А?! Каково?!

Исподлобья недобро глянув на противную расхмыленную рожу Дорогила, Коснятин обронил:

– А коли обманешь?.. И гривны возьмёшь, и князю скажешь.

– Какой мне в том толк… Мстислав меня давно от ся отодвинул. Забыл, как я его, младого, растил, как учил уму-разуму. А Ярославка твой мне – ворог лютый! С той поры ещё давней, когда супротив отца егового мы ратились.

«И мне он – ворог!» – едва не сорвалось с уст Коснятина.

Сдержался, не стал открывать волынскому волку душу. Молвил скупо:

– Согласен, боярин. Поровну гривны поделим. Для меня иного нет.

– Вот и славно! – Дорогил снова расхмылился. – Гляжу, понятлив ты. По рукам, стало быть. Но помни, ежели что… Добраться до тебя я завсегда смогу…

Забрав серебро, Дорогил исчез из возка, провалился в непроницаемую тьму безлунной ночи. Коснятин до утра не сомкнул очей. Со слезами шептал он молитву, крестился и опасливо посматривал по сторонам, словно в тёмном углу возка мог таиться страшный вражеский лазутчик.

Глава 32

Дорогил сидел на лавке в горнице, прислушивался к доносящимся из-за двери в соседний покой звукам, мрачно покусывал седые вислые усы. Там, за дощатой стеной в ложнице умирал князь Мстислав.

Как только воротились они во Владимир после безуспешной осады Вышгорода, Мстиславу стало худо. Бросало его то в жар, то в холод лютый, такой, что всё тело била дрожь. Мучили нестерпимые боли в животе. Князь страдал страшно, ночами не мог спать, стонал и с каждым днём терял силы.

Истончилось лицо, стало схожим с иконным ликом святого, некогда неимоверно сильные богатырские руки исхудали и бессильно свисали, словно плети, мослы резко проступали под мертвенно-бледной кожей. В одноглавом соборе Успения, который Мстислав «сам создал», попы и монахи горячо молились о выздоровлении страждущего. Но болезнь не отступала, она приковала доселе могучего ратоборца к одру и одолевала его, день за днём, час за часом. Жизнь гордого, прямодушного Мономашича клонилась к закату. Вот ведь и молод был ещё, едва сорок лет стукнуло, и мог бы, кажется, ещё многого на этой бренной земле добиться, и за стол великий побороться, ан нет. Одному Всевышнему ведомо, кому какой длины путь уготован на белом свете.

Дорогил проводил у ложа умирающего вскормленника своего долгие, медленно тянущиеся в тишине часы. В последние годы отодвинут был стареющий седовласый дядька-вуй[166] в сторону от больших дел, в основном исполнял мелкие малозначительные поручения. Во многом несогласен был Дорогил с Мстиславом, ругал князя за его союз с Галичем, за распри со смоленскими Ростиславичами, двухродными своими братьями. Молчать проведчик-сакмагон[167] не умел, резал напрямую правду-матку, а таких людей в княжеском и боярском окружении не любили. Но в день, когда с рёвом ворвались в Киев вражеские рати и подвергли стольный город неслыханному разгрому, ближники Мстиславовы почти все полегли на стенах и на улицах. Тогда, в лихую годину, вспомнил князь о кормильце своём, вновь приблизил его к своей особе.

Жаль, недолго осталось Мстиславу жить. Чудо разве может уберечь его от смерти. И приключится смерть сия через день-другой, не позднее.

Горестно вздыхал Дорогил, чесал пятернёй кудлатую седеющую голову, размышлял, как ему теперь быть и что предпринять.

…Мстислав вызвал к себе из Луцка младшего брата, Ярослава, велел целовать ему крест в соборе Успения пред боярами и священниками, что не посягнёт на владения Мстиславовых сыновей и останется княжить в прежней своей волости. Князь луцкий крест поцеловал с готовностью. Что ж, малый владетель довольствуется малым. С этой стороны опасности Дорогил не ждал.

А вообще он только сейчас, сидя в горнице владимирского дворца, начинал соображать, что открываются для него со смертью Мстислава неплохие возможности. Сыны Мстиславовы ещё невелики летами. Самый старший, Роман, обретается далеко, держит стол новогородский. Покуда сведает об отцовой кончине, покуда приедет, а то и не приедет вовсе… Остаются Святослав и Ярополк. О княжиче Всеволоде и толковать нечего – мал вельми. Княгиня Агнесса – баба властная, бойкая, но будет убита горем, в сторону б её отставить! Вот тогда… Тогда можно б и развернуться…

Перестал Дорогил горестно вздыхать, кусать усы и чесать голову. Тряхнул седыми кольцами кудрей, кликнул княжеского холопа, велел принести кружку светлого пшеничного ола. Медленно пил холодный, только что из погреба, пенный напиток, рассуждал про себя, думал думу.

Опорожнив оловянную кружку, Дорогил резко встал. Глянул в забранное слюдой высокое окно. Солнце стояло в зените, отражалось в свинцовом куполе – шеломе Успенского собора. По мосту через Смочь маячили гружённые спелыми яблоками и зерном телеги.

Мысли Дорогила прервали торопливые шаги.

– Преставился князь Мстислав Изяславич! – громко возгласил вышедший из покоя епископ.

Дорогил влетел в ложницу. У изголовья умершего билась в рыданиях княгиня Агнесса. Святослав и Ярополк, два растерянных паробка, испуганно озирались по сторонам. Епископ стал медленно и тихо читать молитву. В окостеневших ладонях умершего мерцала тонкая свечка.

Обронив скупую слезу, Дорогил встал на колени перед телом покойного князя и размашисто положил крест.

…Вечером в горнице дворца собрались в траурных одеждах видные волынские бояре. Дорогил решительно занял место во главе стола. Никто не возразил, и это уже было хорошо. Молвил Мстиславов вуй веско, прерывая тягостное скорбное молчание:

– Помер князь Мстислав! Осиротела земля Волынская! И собрались мы тут, дабы помыслить, как топерича быти. Тяжёл был меч княжой, и во чьи руци его передать, должны мы порешить.

– К Роману надобно послать, в Новый город, – предложил боярин Онуфрий.

Решительно отверг эту мысль мрачный Дорогил.

– Покуда станем мы сожидать Романа, сколь воды утечёт! Да и приедет ли он к нам из Нова города?

– Воистину, – закивали головами бояре.

– Думаю тако порешить, – продолжил Дорогил. – Меж сынами Мстиславовыми надобно Волынскую землю поделить. Святославу дать Берестье[168], а княгиню с молодшим княжичем, Всеволодом, отослать в Белз. Во Владимире же, мыслю, посадим князем Ярополка.

– С чего енто ты тут распоряжаешься! – осадил Дорогила тучный Василий Жирославич.

– Пото как вуем был я князю Мстиславу. Мысли его многие ведал. Окромя[169] того, завещанье Мстиславово у нас есь. С печатью златой, – зло процедил Дорогил. – Кто того не ведает, пущай попусту горло не надрывает!

– В грамоте княжой не так записано. Владимирский стол старшему своему сыну, Роману, завещал покойный князь Мстислав! – возразил Онуфрий. – Ярополку же Червень полагается.

– Да говорю ж, далёко Роман! Не приедет вборзе, да и приедет ли вовсе – неведомо! – с раздражением выкрикнул Дорогил.

До утра почти спорили бояре и в конце концов приняли Дорогилово предложение. Не зря объехал он заранее многие боярские терема, не зря потратил часть отобранных у Коснятина гривен.

Княгиня же тем часом отослала в Новгород, к Роману, скорого гонца. Да только затерялся след его где-то в пинских болотах. Никто во Владимире не проведал, как ночью, тайно вослед ему унырнули за ворота города два закутанных в плащи вершника. Бешено гнали они по шляху резвых коней. Настигли вершники посланника княгини, пустили в спину ему по калёной стреле да бросили труп в топкий омут. Прирезали и коня, никто чтоб никогда не догадался о тёмном тайном деле, кое велел им створить добравшийся до высот власти на Волыни боярин Дорогил.

Убитую горем княгиню Агнессу Болеславну под надёжной охраной сопроводили в Белз, хилого, болезненного Святослава отправили иной дорогой в Берестье, а в соборе Успения торжественно усадили на волынский стол боязливого паробка Ярополка. Старый Дорогил, изо рта которого неприятно тянуло запахом гнилых зубов, наставлял юного князя:

– Станешь владетелем сильным, яко дед твой – князь Изяслав был, коли ворогов к земле пригнёшь! Первейший же ворог твой – Ярослав Галицкий! Давно на земли твои сей волк метит! Остерегись его, княже.

Внимал безусый юнец речам опытного боярина, смотрел на него преданными чёрными глазами, весь он был в его воле, в его власти.

…Князь Мстислав Изяславич окончил земной век свой в день 19 августа в год 1170 от Рождества Христова. Со смертью его надвинулись, налетели на Западную Русь тёмные тучи лихолетья.

Глава 33

Ярослав стоял на коленях перед иконой Богоматери. Слеза медленно скатилась у него из глаза и утонула в густой бороде. Становилось страшно, мелким, ничтожным казался он, князь Червонной Руси, в сравнении с Вышней Божьей Волей. Так же мал, как и последний бродяга, как младенец, как язычник-невеглас.

Вот живёшь, живёшь, вроде здоров, полон сил – и вдруг захвораешь в одночасье, сляжешь в изнеможении, в болести тяжкой, и всё… Конец настаёт земного пути.

…Известие о смерти Мстислава поразило Осмомысла в самое сердце. Ушёл из жизни самый верный его союзник, человек, на ратное умение которого, на мужество и честность всегда можно было положиться. Затаилась Волынь в напряжённом ожидании перемен. Словно падала, рушилась возводимая им, Ярославом, крепость, рвалась его цепь, скованная из договоров и миров. Единый удар Божьей воли разметал хрупкое, возводимое летами здание.

«Мстислав умер. А мне? Много ли лет суждено? Невестимо. И что смогу я ещё створить? Да хоть бы и ничего, дал бы мне Господь, пусть ненадолго, но насладиться призрачным этим счастьем – согреть в объятиях любимую, расцеловать сына! Более ничего и не надо! Да, ещё мир нужен – Земле, людям, всем».

Голос Анастасии, мягкий, ласковый, отвлёк Осмомысла от горестных дум и молитвы.

– Жду тебя в ложнице, – просунулось в дверь хорошенькое личико.

Сияли нежно-серые с раскосинкой очи, румянились ланиты, порфировые уста источали улыбку. Обо всём на свете забывал Ярослав, когда лицезрел свою любушку, свою Настеньку, в коей души не чаял.

Вмиг забыты были тревоги, переживания, горести. Уже подумалось: и это пройдёт! А Настя, её красота, её улыбка – они долго ещё будут радовать его восхищённый взор.

…Они лежали на постели, обнявшись, и лукавая жёнка, улучив удобное мгновение, завела разговор о делах:

– Давно сказать те хотела, княже. Забывала всё, да ныне вот вспомнила. Слыхала я о неких городках на реце на Горыни[170]. Городки сии, а такожде Бужск отдал ты Мстиславу покойному, когда ряд[171] с им творил. И было тогда условие прописано, что княжит в Бужске молодший брат Мстиславов, Ярополк.

– Ну, было такое. Только что ты вдруг об этих городках малых вспомнила? – Ярослав насторожился.

– Дак ить помер два лета назад сей Ярополк. И после смерти еговой отдал князь Мстислав Бужск с Шумском Владимиру Андреичу во владенье. А вскоре и тот помре. Ныне же и сам Мстислав Богу душу отдал.

– Гляжу, обо всём ты знаешь, – рассмеялся Ярослав. – Прямо хоть в думу тебя боярскую сажай.

– Не смейся! – Настасья тихонько стукнула его в грудь кулачком. – Ить уговор был, как Ярополк-князь умрёт, Бужск обратно к Галичине присовокупить.

– И об этом ведаешь? – удивлённо потряс головой Осмомысл. – Кто ж тебя просветил? Отец или братья? Или, может, какой молодец проезжий?

– Какой такой молодец?! Господь с тобой! Сколько раз сказывала: ты один мне люб! – Женщина обиженно надула пунцовые губки. – А о Бужске давно слыхала. Не припомню, от кого.

– Ну, слыхала, так слыхала. Сейчас-то чего о нём говорить? – Князь пожал плечами. – Невелик городок Бужский. Правда, расположен удобно. Дороги там сходятся из Владимира, от ляхов и из Киева.

– Многих бояр ты волостями и городами наделил, – продолжала осторожно гнуть свою линию Анастасия. – Оно понятно: братьев у тебя нет, сын же наш мал вельми. Но моим братьям мало что дал ты покуда.

Ярослав усмехнулся.

– Вот к чему ты этот разговор завела! А я, дурень, сразу и не догадался.

– Да не обманывай. Ведаю тя. Давно догадался, верно. Едва я рот раскрыла, – хмыкнула Анастасия. – Дак дашь Бужск брату моему Луке в держание?

– Сперва добыть его надо, отобрать у Мстиславичей.

– Вот покуда не очухались они, не оправились опосля отцовой смерти, и пошли Луку с отрядом. Пущай займёт городок сей.

– Ишь ты! Распорядилась!

Ярослав приподнялся, присел на кровати, недовольно нахмурился.

Настя тормошила его, требовала немедленно нужного ей ответа.

Чем дольше длилась их связь, тем всё настойчивей становилась дочь Чагра в своих желаниях. Вначале были меха, шубы собольи, узорочье, злато, теперь и того мало – уже о землях, о городах толковню ведёт. Какие-то смутные сомнения будоражили Осмомысла, ощущение было такое, что совершает он ошибку, которую потом, после уже нельзя будет исправить. Но отказать любимой князь не мог. Не было на это у Ярослава воли, не было сил никаких противостоять яркой, брызжущей в глаза Настиной красоте. Слишком много лет ждал он её, ждал любви, и теперь стал рабом этого поглотившего его целиком светлого чувства.

– Хорошо. Пошлю Луку твоего в Бужск, – ответил он сухо после недолгого молчания.

…Наскоро собранный отряд дружины ускакал поутру отнимать у волынян Бужск. Впереди на вороном аргамаке с серебряной обрудью[172] гарцевал с надменным видом Лука Чагрович. Блестел на солнце шелом, на портупее в обитых зелёным сафьяном ножнах висела сабля с чеканной рукоятью, на угорских кавалерийских сапогах золотились бодни.

Были Чагровичи у власти, были у князя в чести. Лихоимствовали, кабалили люд, пользуясь добротой Ярослава, умело отводили ему глаза. Словно зашоренный конь, не замечал Осмомысл, что творят Лука, его брат, отец и дядья в выделенных им сёлах. Зато добре ведали о том галицкие бояре.

Снова собирались они на тайную сходку в доме Коснятина, пили ол, вели негромкие разговоры. Тревожно было на Червонной Руси в то лето.

Глава 34

Осень раскинула свои багряно-жёлтые шатры над днестровскими берегами. Вчера ещё радующие взор весело шумящей на ветру зеленью деревья сменили наряд молодости на прелесть вечерней зари, когда краски ярки, сочны, но это уже вечер, уже сумеречная мгла наступает и скоро укроет небо и землю своим непроницаемым плащом. В такие дни солнце пригревает ласково, не палит по-летнему яростно, и в душу при виде желтизны дубов, грабов, буков западает грусть, которую объяснить и понять бывает трудно, ибо грусть эта вызвана всего лишь напоминанием человеку о том, что всё земное – тлен и суета и что всё в его жизни проходит, как прошло, отшумело очередное жаркое, неистовое лето.

В эту пору Ярослав обычно выезжал на полюдье или на ловы. Впрочем, ловы он не любил, просто хотелось немного отвлечься от череды дел, от судов, от думных споров и подумать о вещах более возвышенных.

Охотились чаще всего в лесах за Тисменицей, здесь водилось много разноличной живности – и лисы встречались, и кабаны дикие, а порой обнаруживался и спустившийся с гор исполинский карпатский медведь. На медведя выходили с рогатинами, и редко кто из придворных бояр и житьих отваживался бороться с ним в одиночку. Обычно наваливались вдвоём-втроём, всаживали в разъярённого зверя острые рогатины, все вместе валили его, стараясь избежать ударов могучих ощетиненных когтями медвежьих лап, потом добивали. Среди бывалых охотников ходили рассказы о том, как покойный Иван Берладник сходился с косолапым один на один и многажды тешился сей забавою, с одним ножом засапожным одолевая косматого бурого мишку. Экий красавец, удалец был Иван! Воспоминания о Берладнике неприятно ранили Ярослава и невольно возвращали его к прошлому, к дням молодости, честолюбивых помыслов и яростной борьбы за златокованый галицкий стол. Увы, схлынуло то время, ушло, исчезло в туманной дымке прожитых лет. Берладника становилось почему-то немного жаль, на привалах Осмомысл осушал чару-другую красного хиосского вина, вздыхал, тряс начинающей седеть головой. Обычно молчал, не желая вслух поминать покойного двухродного соперника-брата. Ближние прихлебатели – Чагровичи и их чадь, видя, что князь мрачнеет при упоминании Берладника, тотчас поднимали шум, рассыпались в похвалах Ярославовой мудрости, говорили о процветании Червонной Руси и даже о том, что славной охотницей была родная бабка Осмомысла, Фелиция, жена угорского короля Коломана, дочь сицилийского герцога. Кабану дикому голову она отсекла секирой, а вдругорядь свору волков изрубила мечом. Воистину, жёнка – воин, поленица[173], ратник удатный.

Разговоры такие и непомерная похвала раздражали Ярослава, он через силу деланно улыбался, тянул из чары вино, а на душе становилось противно, гадко. Всё чаще стал вспоминать он прежних своих друзей. Те были искренни, не то что нынешние подхалимы. Но верный друг и слуга Избигнев уехал в дальнее Залесье, в Суздаль искать свою жену и сына. Да, Ивачичу здорово не повезло. А как бы пригодились сейчас его разумные советы. Старый Шварн Милятич, перешедший к нему на службу от Давидовича, помер прошлым летом. «Мирно скончал живот[174] свой», – писали о таких, как он, в летописях. Семьюнко – тот, кажется, обиделся на Осмомысла. Верно, надеялся на посадничество в Бужске, а получил сию должность брат Настасьи, Лука. Хотя злиться Семьюнке на него, Ярослава – грех. Николи ранее не обижал князь товарища своих детских лет. Теперь вот отстранился, отошёл в сторону от больших державных дел Красная Лисица, и не хватало Ярославу, ох как не хватало его лукавой изворотливости! Что эти Чагровичи?! Обступили его, обложили благодаря необычайной Настиной красоте, мнят себя баловнями судьбы, вершителями державных дел. И никуда от их алчности, их властолюбия было Ярославу не деться. Закрывал глаза, не хотел заезжать в отданные им в держание волости, хотя чуял – творятся там беззакония. И всё из-за неё, Насти. Не мог, не мог никак оторваться от её колдовских чар, от пронзительных очей «белой куманки», от её дикого очарования. В её жарких объятиях забывал обо всём ином. Где-то в глубинах души сидело, таилось: нельзя так! Погубишь – и её, и себя, и землю свою! Разве правильно это всё? Отмахивался, отгонял прочь, как муху назойливую, мысль эту, топил в глубинах женских глаз-омутов. Думалось порой: ну, порвёт он, допустим, с Настасьей. Так ведь сын растёт малый. Сына-то куда девать? Это первое, главное. А во-вторых, что тогда ему, Осмомыслу, делать? К Ольге, что ли, возвращаться?! Смешно даже. Он с одной стороны от неё ляжет, а Зеремеевич – по другую. И будут по очереди ласкать похотливую, полную немереной страсти дочь Долгорукого! Глупость экая лезет в голову!

Стоял октябрь, месяц на Галичине ещё тёплый. Днестр в эту осень, слава Христу, не особо разливался, не выходил из берегов, хоть и ярился обычно, и грозил недоброй пенной волной. Было сухо, под ногами громко шуршал жухлый палый лист.

Гонец из Северы примчался прямо на ловище. Конь у него был свежий и быстрый, видно, сменил в Галиче. Из дорожной сумы он достал грамоту с вислой печатью. Сразу узнал Ярослав Фросин красивый почерк. Сам учил когда-то дочь грамоте, показывал, как следует держать перо, не жалел для детских почеркушек даже драгоценный пергамент.

Дочь сообщала о том, что в восьмой день месяца октемврия разрешилась от бремени сыном. Ребёнка назвали в честь прадеда Владимиром, при крещении же получил он имя Пётр в честь святого апостола.

Весть была радостная. Ещё приятней было то, что Фрося отписала ему, а не матери. Помнит, верно, как, выбирая свободный час-другой, возился он с ней маленькой, учил сперва читать, затем писать, как отвечал терпеливо на нескончаемые вопросы любопытной девочки. И ещё было хорошо, что не ставила ему дочь в вину случившееся с ней в уграх унижение, что счастлива она ныне в браке с князем Игорем. Но вместе с тем было немного грустно: Фрося – оторванный кусок, живёт она далеко от отца, на Черниговщине, а там совсем иная жизнь протекает, совсем иные нравы, иные страсти бурлят. Неведомый, далёкий мальчик родился в Севере, в беспокойном краю степного пограничья, где густые колки перемежаются с бескрайними полями. Вырастет – и знать он мало что будет о своём далёком деде, живущем где-то за лесами и реками, держащим иной стол, вдали от стычек с половецкими разъездами, погоней, скачек бешеных, бряцанья оружием. А может, сложится по-другому совсем судьба Владимира, может, здесь, в Галиче, доведётся ему вкусить горького хлеба боярских крамол и заговоров. Бог весть.

…Ветер освежал, приятно обдувал разгорячённое быстрой скачкой лицо. Ярослав спешил в Галич. Сколько раз нёсся он по этому шляху, лениво спускающемуся с Карпатских гор, бегущему затем через холмистую равнину мимо буково-дубовых рощ и выводящему прямиком к обитым сверкающей на солнце медью Немецким воротам! Едва ли не каждый камень здесь знаком ему. Вот по правую руку промелькнул древний курган – Галичья гора, за нею протянулся глубокий, густо поросший орешником овраг. На дне его журчит ручей с целебной мутноватой на вид водой. По соседству шумели золотой листвой могучие дубы. Шлях сужался, змеился сквозь густую рощу, перебегал со взлобка на взлобок, потом шёл по ровному берегу Луквы.

Впереди засверкали на солнце свинцовые купола галицких соборов. Шлях резко метнулся вправо, полетел вверх по склону. В осенней пыли скрывались мазанки окологородья.

Кончалось время забав и короткого отдыха. Ждали Ярослава приёмы послов, разборы судебных тяжб, совещания с боярами. Жизнь его двигалась, словно быстро вращающееся колесо. Лето сменяла осень, осень – очередная зима с порошами и метелями.

Глава 35

Снова зима окутала землю белым снежным саваном, замерла природа, голые обнажённые липы, грабы, дубы казались жалкими, уродливыми и унылыми, особенно когда сильный вихрь сбросит с них недавно насыпавшийся снег и оголит чёрную твердь замысловато искривлённых ветвей. На улицах города царит веселье – наступила пора Святок. По языческому обычаю с пригорков катали вниз огненное колесо – Коловорот. Шумно съезжали с ледяных горок, рядились невесть во что, ходили ряженые из дома в дом, колядовали, гадали. Чего только не было! Скоморошили видные бояре, знатные купцы дудели в гудки и сопели, кто-то даже умудрился напялить на себя медвежью шкуру и наскакивал на перепуганных прохожих, смешно вставая на задние лапы.

Вершник на запаленном, выбрасывающем из ноздрей белые клубы пара скакуне с трудом пробивался сквозь толпу горожан. Холодный январский ветер отстегал ему докрасна лицо, иней покрыл короткую бороду и широкие густые усы. Ехал гонец с киевской дороги и, по всему видать, вёз весть важную и неотложную.

– Посторонись! – кричал он, вздыбливая коня и грозя плетью.

Кто-то со смехом бросил в него снежок, сбив шапку. Гонец зло чертыхнулся, выхватил плеть, круто обернулся, бешеным взором отыскивая обидчика, но люди отбежали подальше, кривляясь в своих шутовских кафтанах и личинах.

Делать нечего, пришлось спешиться, подобрать истоптанную ногами шапку бобрового меха, напялить её на голову и дальше уже пробираться наверх, в сторону Детинца, пешим, ведя скакуна в поводу.

…Осмомысл торопливо развернул харатейный свиток. Таких получал он немало: писали волостели, доброхоты из Венгрии, Чехии, Польши, из ромеев, сообщали о последних событиях, просили помощи или совета. С Киевом, с Волынью, с Полоцком[175], с Черниговом также была налажена связь. Весьма скоро узнавал Ярослав обо всём, что творится в сопредельных княжествах.

Этот посланник был из Киева, от боярина Нестора Бориславича. Дивного в том ничего не было, Нестор давно доброхотствовал владетелю Галича. Изумила Ярослава сама весть: в Киеве внезапно скончался князь Глеб Юрьевич. Вроде молод был, младше Ярослава, и на здоровье доныне николи не жаловался. Осмомысл стал в уме прикидывать, сколько было Глебу лет. Выходило около сорока. Примерно столько же прожили и Мстислав, и Владимир Андреевич Дорогобужский.

– Отчего умер князь Глеб? – спросил он гонца, сурово сдвигая брови.

– Невестимо. – Киянин пожал плечами и обронил внезапно: – Князя Глеба в Киеве не любили. Равно как и отца его, Дюргия.

Это простецкое «Дюргий» неприятно резануло слух. Совсем не стало у народа уважения к князьям!

Впрочем, суть намёка Ярослав уловил, хоть и не подал вида, что всё понял. Глебу, по-видимому, помогли отправиться к праотцам, так же как без малого четырнадцать лет назад посодействовали в том его родителю. Вслух Осмомысл сказал со вздохом:

– Мор что-то пошёл на князей. Одного за другим косит. Да, слабы князи на сердце. Нелегко быть на земле первым. Тяжек этот крест. Ужасен ответ властителей.

Отпустив Несторова посланника, он ещё долго вертел в руках грамоту. Ольге решил покуда ничего не говорить, впрочем, прекрасно понимая, что смысла большого в том нет. Уже завтра весь терем княгини будет ведать о том, что сотворилось в Киеве. Невозможно долго скрывать такие новости.

И вправду, уже через час-другой в хоромах Ольги поднялась суета. Княгиня, её ближние боярыни и холопки облачились в чёрные одежды.

В покоях Ольги горели на поставцах лампады, пахло фимиамом. Ольга громко рыдала, не тая слёз. Жалобно причитали плакальщицы.

Ярослав пришёл к ней, постоял, скорбно потупившись, глядя, как вздрагивают в такт рыданиям княгинины плечи. Внезапно Ольга резко обернулась. Скривив зарёванное лицо, она вскричала, задыхаясь от злости:

– Уходи! Ступай прочь! Вижу: ты рад! Рад смерти брата мово! Что ж, ступай к Настаске своей! Слышишь, иди отсюдова! Гляди токмо, чтоб и тебе худо не стало!

– Да Господь с тобою! С чего ты взяла, будто я радуюсь?! Ничьей смерти никогда… – Он не договорил.

Ольга завизжала яростно, затопала ногами, завопила:

– Вон пошёл! Вон! Хоть сейчас, ныне оставь меня! Ненавижу! Убила б, коли б могла!

Ошарашенный, Осмомысл метнулся в дверь.

«С ума она спятила, что ли?! Раньше такого не бывало. Ну, крикнуть могла, но чтоб так… Или ревнует? Да нет. Всё из-за Олега. Почуяла в нём беду для своего Владимира… Что ж, теперь и я беду чую… Для сына своего от любимой женщины!»

В тот вечер он позвал к себе на беседу молодого пресвитера[176] собора Успения, своего любимца Марка. Осмомысл понимал, что смерть Глеба развязывала ему руки. С нынешней двойственной жизнью надо было кончать.

Молодой священник со скорбью слушал князя, сокрушённо качал головой, вздыхал.

– …Давно не живу с ней, – тихо говорил, тупя взор, князь, – и с каждым годом, с каждым днём всё сильней становится злоба её. Только и слышу крики, ругань, слова поносные. Ты скажешь, в Анастасии здесь дело, в любви моей. Да разве в этом лишь?! Анастасия ни при чём. То наши с Ольгой дела. Издавна началось, ещё когда обручили нас отцы наши. Союзили Суздаль с Галичем, вот и учинили свадебку. Сговорились во время очередного похода, ударили по рукам, стойно купцы. А я теперь двадцать лет с лишним мучаюсь.

– Скажи, князь, княгиня изменяла тебе? – неожиданно спросил Марк.

– Было дело. Ну да ведь и я не ангел. Не в изменах суть, а в том, что едва друг дружку терпим. Вот и позвал тебя. Подумать хочу, как бы мне с Ольгой развестись.

– То, княже, дело вельми тонкое и многотрудное! – Священник вздохнул. – Что присоветовать могу? Вот ежели б токмо… Ежели бы княгиню постричь…

– Силою её, что ли, в монастырь заключить? – Ярослав криво усмехнулся. – Так каков я после этого буду, что обо мне станут говорить?

– Не ты первый, княже, не ты и последний, – тихо пробормотал Марк. – А люди… Что люди? Пошумят, успокоятся. Хуже, что владыка у нас, отец Козьма, может что лихое створить. Вельми тебя не любит. Но Козьму я на себя возьму. Одно скажу, княже: быстро всё содеять надобно, ежели на то решишься.

– Но грех ведь! Ольга не захочет. Нет, нет, не то что-то мы с тобою болтаем. Худо задумали. – Князь закрыл ладонью лицо и потряс головой.

– Иного не дано… А вот тако жить, во вражде – то грех больший, нежели развод. И потом, не ты гневаешь и крики в тереме учиняешь, но супруга твоя. Ей покаяться надобно. А какое для покаянья есть место лучшее, нежели монастырь?!

Говорил молодой священник елейным голосом, отчего на душе у Осмомысла становилось легче. Словно тепло растекалось по его телу. Но всё же он ещё не отваживался на решительный шаг. Столь важное дело надо было тщательно обдумать. Он отпустил Марка и долго молча сидел у печи, глядя на горящие поленья.

Он понимал, что пресвитер был отчасти прав. Но всё равно… Их с Ольгой соединил в Киевской Софии Бог, и выходит, что готов он сейчас идти супротив Божьей воли.

Опять была жаркая молитва перед иконой Богородицы, и не было ответа на страстную слёзную мольбу. Ярослав ждал, не торопил события. И пока не спешил он, теряли терпение и начинали действовать тайные его вороги.

Глава 36

Глеб Зеремеевич явился к Коснятину в дом поздним вечером, в сумерках. Сухо облобызал тётку свою, боярыню Гликерию, чмокнул в щёку двухродную сестру, от трапезы обильной отказался, молвив, что имеет к дяде некое срочное дело.

Когда остались Глеб с Коснятином вдвоём в горнице боярского терема, молодой сын Зеремея, опасливо оглядевшись, с беспокойством прошептал:

– Худые слухи бродят по хоромам княжьим, дядя Коснятин. Проведал откуда-то князь, будто сговор ты имел с Давидом Ростиславичем, когда под Вышгород в помощь покойному Мстиславу полки водил. И что немало сребра тебе Давид заплатил. И что грамотку явил ты подложную, от княжьего имени…

– Откуда, кто сведал?! – злобно рявкнул, брусвянея[177] от ярости, Коснятин. – Лжа то! Кто сие измышляет?! Ну, отвечай!

– Да не кипятись ты тако, дядюшко! Ясно, кто погубить тебя хощет. И не токмо тебя одного. Чагровичи с Настаской своею – вот они, вороги наши. Они и сведали. Всюду у Чагра соглядатаи, всюду людишки расставлены. Муха не пролетит.

– Чагровичи, говоришь?! – Коснятин стиснул руки в кулаки. – Что ж, отольётся им! Да, Глеб, худую ты весть принёс. Спешить нам надобно, опередить Чагра и свору еговую! Тотчас кликнуть велю отца твоего, Вышату да Василия Волка. Да, и Филиппа Молибогича. Обижен боярин, обошёл его князь милостью. Тысяцким галицким кривого Евстафия поставил.

– У меня, дядюшко, ещё одно есть известие. Холопка одна принесла, услыхала от Настаскиных прислужниц, – остановил его Зеремеевич. – В общем, хощет князь Ярослав княгиню Ольгу в монахини постричь. После того как помер в Киеве Глеб Юрьевич, не боится Ярослав, что заступятся за княгиню её братья. Вот и…

– Что ж сразу о том не сказал?! – воскликнул оживившийся вдруг Коснятин. – Надо мне тотчас ко княгине идти! Оповестить её…

– Может, я её оповещу? Ты ежели на княж двор заявишься, лихо тебе створить могут… А меня пустят? – Глеб криво ухмыльнулся.

– Не вздумай без меня толковать со княгинею! Испортишь токмо всё! – гневно прикрикнул на него Коснятин. – Самому мне надобно с ею перемолвиться. Есть у меня одна задумка.

– Какая же, дядя?

– Тебе до поры до времени ведать то не к чему! – резко осадил не в меру любопытствующего племянника Серославич. – А бояр созову. Нынче же. Сожидать нам более нечего!

– Прости, дядя! – Глеб неожиданно зарделся. – Тут… Слыхал я… Князь на сей седьмице в Теребовлю отъезжает. Дела тамо у его какие-то. Собор, что ли, возводить замыслил. Вот бы… Ко княгине я тя сопроводить бы мог…

– Вижу, ты не дурак! – похвалил молодого человека боярин. – Всё выведал, чертяка!

Он неожиданно громко рассмеялся.

– Ну что ж. Будь по-твоему. – Заключил Коснятин. – Недолго, чай, сожидать осталось. Как токмо князь из Галича отъедет, дай мне знак. А я покуда бояр упрежу.

Серославич хитровато подмигнул племяннику и поднялся с лавки, давая понять, что на сегодня разговор их окончен.

Глава 37

Ольга немало удивилась неожиданному появлению Коснятина. Был послеобеденный час, в это время княгиня любила прогуливаться по саду и иногда поднималась на заборол крепостной стены Галича. Отсюда, сверху открывался дивный вид на окрестные леса и поля. Шла она, как обычно, по широкой площадке, окаймлённой зубцами стены, когда вдруг возник перед ней Серославич, в простой мятелии серого сукна, в шапке низкой, какие носят, может, богатые купцы, но никак не ближние бояре. За ним следом поспешал запыхавшийся, возбуждённый Глеб. Оба они отвесили Ольге поклоны, после чего Коснятин, озираясь по сторонам, тихо проговорил:

– Потолковать есть о чём, матушка-княгиня. Уж не обессудь, что здесь прямо. В хоромах твоих много ушей лишних…

Княгиня сообразила отослать в терем двух сопровождающих её холопок и вопросительно уставилась на боярина.

– Ну, слушаю тебя, – нетерпеливо потребовала она. – Говори же!

– Тут в двух словах не скажешь. Ведомо мне стало, что хощет князь Ярослав бросить тебя, полюбовницу же свою Настаску княгинею Галицкою содеять.

– Не посмеет он! Побоится братьев моих! Давно б створил, коли б мог! – резко ответила Ольга.

– Прости, княгиня, не хотел соль на свежую рану сыпать. Да токмо… Смерть брата твоего Глеба руки Ярославу развязала. Не боится он никого более. Видит, что грызутся меж собой родичи твои за стол киевский. Ростиславичи со Владимиром Мачешичем всё никак волости не поделят. И каждый из них перед сильным галицким князем заискивает.

– Зачем о том глаголешь, боярин?! Без твоих слов то ведомо. Жду от тебя совета доброго! – Княгиня гордо вскинула вверх голову.

– Ить сына твово наследства князь лишит, – осторожно продолжил плести свою сеть Коснятин.

– О том догадываюсь, – усмехнулась Ольга. – Не дура! Ты дело глаголь! – потребовала она жёстко.

– Надо мною такожде тучи сгущаются, – заметил, понизив голос, Серославич.

Княгиня не выдержала и расхохоталась.

– И о том ведаю.

– Совета ждёшь? – Обиженный её смехом, Коснятин зло скрипнул зубами. – Так вот тебе мой совет: бежать немедля нам с тобою и со княжичем Владимиром надобно из Галича! Покуда князь худое что нам всем не содеял. Тебя – в монастырь не посадил, меня – на плаху не отправил, а сына твоего не прогнал бы из Галича! Нынче час удобный. Ярослав со своим двором в Теребовле. Вборзе собрались бы, да в путь.

– И куда ж мы побежим с тобою, боярин? Где нас ждут?

– В Польшу, ко князю Мешко. Ближние его мужи – давние мои приятели. Ещё отец покойный у их укрывался в смутное время.

– Ты, матушка, не боись. Мы тя не подведём! – встрял в разговор Глеб.

– Ты бы, младеня, помолчал! – раздражённо прикрикнула на своего полюбовника Ольга.

– Дак что ж, выходит, бежать нам со Владимиром?! – обратилась она снова к Коснятину.

– Хуже не будет, княгиня. Мы из Люблина связь наладим с доброхотами нашими здесь, в Галиче. Таковых, светлая княгиня, много, вельми много. Скинут Настаску с князевой постели. Потом, на Волынь погляди. Мстислав-то помре. Ныне во Владимире сынок еговый сидит, Ярополк. Первый же боярин у сего Ярополка – Дорогил, давний твово супруга недруг! Пущай княжич Владимир с Ярополком переписку учинит, сдружится с сим отроком. Енто здесь, в Галиче, где Чагровых соглядатаев кишмя кишит, нам с тобою не развернуться, а у Мешки… Он нам мешать не станет. Выгодно ляхам, что на Руси которы…[178]

– К ляхам… К поганому Мешку… – Ольга задумалась, покачала головой. – И Дорогил сей. Ворог он был батюшки мово покойного и братьев моих…

– То давно было. Ты ить умная, княгинюшка, разумеешь. Вчерашние вороги почасту друзьями верными становятся. А бывает, и наоборот. – Коснятин говорил убедительно, сопровождая свои слова жестами.

Блестели на пальцах боярина две крупные жуковины, отливали золотом в свете вынырнувшего из-за туч солнца.

– Ворог другом стать может, токмо коли выгодно се ему! – резко возразила Ольга. – Николи не поверю, что Дорогил али Мешко – приятели мои! Но ты прав, далеко зашла наша с князем Ярославом размолвка. Рубить настала пора узлы Гордиевы!

Сопровождаемые плетущимся где-то сзади Глебом, они прошли в надвратную церковь Благовещения. Ольга велела позвать иерея.

– Его не страшись. Человек верный, – бросила она через плечо Серославичу.

В руках явившегося на зов попика сверкнул серебряный крестик.

– Поклянись, боярин Коснятин Серославич, что верен мне будешь и сыну моему! – торжественно промолвила Ольга. – И помни: крест сей целовал перед послами угорскими князь Владимирко. Потом, когда насмеялся он над целованием крестным, покарал его Всевышний смертью. Тако же и тебя покарает, коли отступишься, отречёшься от слов своих!

Коснятин держался спокойно. Он с готовностью поцеловал крест и сказал, что клянётся хранить верность княгине и её сыну.

– Давай-ка и ты поклянись тож! – приказала Ольга маячившему сзади Глебу.

Зеремеевича при виде поднесённого креста прошиб холодный пот. Дрожа от страха, он всё же овладел собою и приложился устами к холодному серебру. Ох, как не хотелось Глебу целовать этот зловещий крест! Он был молод, и мало ли как могла повернуться в будущем его судьба. Теперь же он оказался связан по рукам и ногам с порядком поднадоевшей ему стареющей княгиней и её капризным и развратным сыном. Немного успокаивало одно: Коснятин велел ему покуда оставаться с отцом в Галиче. В Польшу он не поедет, а потом… Бог весть. Нечего было о том и думать.

Они вышли из врат церкви и вскоре расстались, уговорившись за следующий день наскоро собрать пожитки и на рассвете восьмого марта уехать из Галича.

Надо было спешить. Стуча каблуками сафьяновых сапог, Ольга быстро, как в молодости, сбежала вниз по ступеням крутой винтовой лестницы. Коснятин с Глебом, пару раз оглянувшись ей вслед, торопливо пошли по заборолу в сторону ворот.

Глава 38

Владимира, хмельного с утра, Ольга застала с очередной смазливой холопкой. Девушка из литовских земель, почти не говорившая по-русски, совсем недавно была куплена дворским[179] у какого-то волынянина на торгу.

– Встань! Стыд! – прикрикнула княгиня на сына.

Владимир нехотя стал надевать порты, холопка же, почуяв лихое, испуганно забилась в угол.

– Дрянь бесстыжая! – Ольга с размаху хлестнула её по щеке, затем в ярости стала бить в грудь, в живот. Литвинка визжала, кричала что-то на своём языке, упала на колени, закрываясь от беспорядочно сыпавшихся ударов.

– Оставь её! – Владимир кое-как оттащил несчастную от гневавшейся матери.

– Олух! – обратила теперь недовольство своё Ольга на сына. – Хочешь, чтоб, глядя на пьянство твоё и блуд, вовсе отец тя стола лишил?!

– Да он мя… и без того… лишит! – Владимир громко икнул.

– Дак что, ты ручки сложишь и такожде пьянствовать будешь?! – Багровея от злости, Ольга топнула ногой и вдруг, не выдержав, всхлипнула и завыла от обиды и боли. – Тебя растила, о тебе едином заботу имела, надеялась: вырастет сын добрый, матери в старости опорою станет! А ты! Пьянь! Блудодей! Какой из тя князь?! Дубина!

– Да полно тебе попусту голос надрывать да слёзы лить, – с мрачным видом заметил Владимир. – Ты ступай! – обернулся он к холопке, и когда та стрелой выпорхнула из покоя, устало опустился на край постели.

– Не во мне дело – в полюбовнице отцовой. И в робёнке, ею рождённом. Из-за них вся суета, – раздумчиво заметил княжич.

– Вот-вот, – закивала Ольга. – В кои веки раз толковую речь от тя слышу. И скажу тобе, сын, тако. – Она вытерла слёзы и села напротив Владимира, грузная, похожая на медведицу в своей бобровой шубе. – Бежать нам надобно их Галича. Да, бежать, – повторила она, глядя на недоумённое лицо сына. – Отъезжаем восьмого числа, на рассвете, рано утром. Вина боле не пей, по девкам не шастай. Коли сядешь в Галиче, любая у твоих ног будет. А покуда… не наше время, сын. Верно ты сказал: Настаска и выродок её – вот зла всего корень!

– И куда ж мы побежим? И чего ради бежать нам? – Владимир развёл руками.

– Хочешь, чтоб отец тя в поруб заточил?! Он ить тя не любит вовсе.

– А правда, мать… Говорят вот… Ну, будто не его я сын? – неожиданно спросил Владимир.

– Кто такую лжу молвил?! – Тотчас повысила голос княгиня. – Ведаю, ходят такие слухи по Галичу. Дак то Чагровичи и иже с ними их распускают! Не верь, сыне! Ярославов ты сын, и самый что ни на есть законный, во браке православном рождён. Не то, что Настасьич. И за тя, сын, бояре горою встанут. Не потерпят они над собою сына княжьего от наложницы!

– Ну, что ж. Выходит, собираться надобно. Куда отправимся-то?

– К ляхам. Ко князю Мешко.

– Ага, тако, стало быть. И далее как?

– Тамо поглядим. С нами боярин Коснятин Серославич будет, ну и другие бояре тож. А иные тут останутся, будут ждать часа удобного, чтоб Настаску и родичей её… – Она спохватилась и замолкла, а после, неожиданно усмехнувшись, добавила: – Ты жену свою Болеславу не позабудь с собою в возок сунуть. Скажи: кататься, мол, повезу.

– Да на что мне сия полоротая?

– Надобно тако, сыне. Нечего Святослава Черниговского раздражать. Говорила тебе о том не един раз. Ну, пойду я. А ты готовься давай. Скарб вели собирать, пожитки. Всем говори, что на охоту собираешься большую. Токмо самые верные пускай правду знают.

Княгиня вышла из покоя. Владимир, тяжело вздыхая, почесал кудлатую голову. Ехать в гости к ляхам совсем не было желания. Накануне заприметил он на улице красивую молодую жёнку и воспылал неутолимым желанием затащить её к себе в постель. Жёнка оказалась супругой попа из надвратной церкви Благовещения. Попадья! От этого она стала ещё желанней! С попадьями доселе Владимир ещё не знался. А ещё была одна красовитая девка из житьих, Фотинья. Было уже, притиснул её к себе в тёмном переходе отцова терема, дак внезапно как вскрикнула девка, куда-то во тьму указала, зенки вытаращила, возопила: «Гляди, гляди, княжич!» И покуда он оборачивался, проскользнула в единое мгновенье у него под рукой да убежала. Ловкая девка сия Фотинья. А он, Владимир, ловких любил.

Снова вздохнул тяжко княжич. Выходит, и о попадье, и о Фотинье придётся ему забыть. Подхватит он на руки нелюбимую Болеславу, запрыгнет с ней в возок и помчится в Польшу, проклиная отца своего, Настаску и всех Чагровичей.

Грустно, тоскливо было у княжича на душе. Но делать нечего, кликнул он отроков, велел готовиться к скорому отъезду. Куда ехать собрался и зачем, никому не сказал.

…На заре в восьмой день марта из разных ворот Галича вынеслось несколько верениц богато украшенных возков. Узнавая княгиню, княжича, видных бояр, сторожа послушно отпирали ворота. Никому и в голову не пришло, что это – поспешное бегство и что не скоро теперь восстановится на Червонной Руси прежний порядок.

…Возки встретились за городом. Резвые лошади, понукаемые криками возничих и нагайками, галопом помчались по шляху в сторону приграничного Перемышля. Подтаявший снег, перемешанный с чёрной грязью, летел из-под копыт.

…Возок с княжичем и княгинями в очередной раз тряхнуло на ухабе. Владимир едва не слетел с лавки и досадливо чертыхнулся.

– Эй, мать! Скоро там Польша твоя?! Надоело прыгать тут! – недовольно проворчал он, потирая ушибленное плечо.

– Скоро, сын, – строгим, твёрдым голосом ответила ему Ольга. – Ты бы прилёг, отдохнул покудова. И ты такожде, – обратилась она к ничего ещё не понимающей, удивлённо хлопающей глазами Болеславе.

– А почто мы в Польшу едем? – решилась спросить она.

Ольга усмехнулась.

– Не твово ума дело! – грубо отрезал Владимир.

Болеслава обиженно скривила губку. Казалось, ещё миг – и она расплачется от обиды. Сдержалась, отвернула голову к окну. Тихая сноха не полюбилась нравной дочери Долгорукого, так и хотелось Ольге порой отстегать её по щекам, но её отцом был могущественный владетель Чернигова, на помощь которого Ольга твёрдо рассчитывала в грядущем. Эх, если б Владимир понимал это!

…В походной печи потрескивали дрова. Кутаясь в бобровую шубу, смотрела Ольга, как за слюдяным оконцем проносились мимо с бешеной быстротой леса и рощи. Впереди были Люблин, Сандомир, Познань, было томительное ожидание неизвестности.

Глава 39

Ярослав в задумчивости бродил по опустевшим Ольгиным хоромам, поднимался наверх, замечал испуганные лица оставшихся дворовых людей, почти ничего не говорил. Было не по себе. Не хотелось совсем поднимать шум, но всё одно: о бегстве Ольги и Владимира уже сегодня судачит весь Галич, а завтра вся Русь станет обсуждать это выплеснувшееся за пределы высоких княжеских теремов необычайное событие.

Много разноличного добра увезла с собой княгиня, но много ценного и осталось в ларях и сундуках. И покуда ходил Ярослав по пустым палатам дворца, в покоях Ольги уже вовсю хозяйничала Анастасия.

Явилась она сюда не одна, а вместе с Фотиньей и Порфиньей. Молодые женщины вскрывали лари, вытаскивали чермную посуду, узорочья, парчовые, аксамитовые, шёлковые одеяния, восторгались, примеряли на себя, крутились перед высокими серебряными зеркалами.

Настасья нацепила золотые звёздчатые серьги, застегнула на запястье украшенный самоцветами пластинчатый браслет, красовалась в шуршащей голубой парче, вся сияющая улыбкой, светлая, яркая, упивающаяся своей притягивающей взоры прелестью. Впервые почувствовала она себя настоящей княгиней. А раз так, то могла позволить себе дарить щедрой дланью даже ту рухлядь[180], которая до сей поры ей не принадлежала.

– Порфинья! Гляди, плат экий! – ахнула она восхищённо. – Огненными петухами расшит. А тот вон, в цветочках. Из зендяни бухарской. Вельми многоценный! В обчем, тако: дарую те оба сих плата! Носи на здоровье! А енто для тя, Фотиньюшка наша светлая! Экие рукавицы добрые! Сафьяновые, на меху! Долгие, по локоть. И с бахромою. Будешь в них щеголять, на игрища хаживать! Тамо, глядишь, и жениха себе сыщешь!

Юные девушки млели от восторга, примеряли даренные вещи, каких отродясь не имели, когда на пороге покоя вдруг возник строгий и хмурый Осмомысл.

– Чего это вы тут распоряжаетесь?! – вопросил он грозно. – Ваша, что ли, рухлядь?! Чай, хозяева не померли. Воротятся!

Порфинья тотчас опасливо отодвинула от себя на край скамьи платы, её подружка спрятала за спиной руки в натянутых рукавицах. Настасья – та не боялась княжеского гнева. Промолвила твёрдо, вскинув голову:

– А чем не княгиня я топерича?! Чем не жена тебе?! Чем плоха?! Али не могу уже верным слугам своим рухлядишку дарить?!

– Не твоё это, – заметил Ярослав.

Дак будет моим! – упрямо заявила Анастасия. – Ольге не нужно се. Иначе с собою б увезла.

Осмомысл, ничего не ответив, досадливо махнул рукой.

Он смотрел на довольную, улыбающуюся полюбовницу свою, замечая, как лицо её становится схожим с мордочкой хищного зверька. Странно, доселе не замечал он в ней этой жадности, этого желания яростного хватать чужое добро! Или был совсем слеп, не слушал и не хотел даже и думать, что за пленительной красотой скрывается мелкая хищная душонка, внезапно обнажившаяся сейчас перед ним во всей своей отвратительности!

Стало гадко, мерзко. Подумалось вдруг: и вот из-за неё он, галицкий князь, разрушил свою семью, из-за неё судачат теперь о нём кумушки на базаре, из-за неё недовольны им многие бояре! Да стоит ли она того?!

Ночь он просидел без сна, не понимая, что же с ним творится, что происходит. Жизнь его будто раздваивалась, разваливалась напополам. С одной стороны была Русь Червонная, с её богатыми рольями, городами, полноводными реками, людьми, были честь и слава его, Осмомысла, а с другой была женщина неописуемой красоты, яркая, страстная, такая, каких ещё не было на белом свете и, он точно знает, никогда не будет. И был сын от неё, маленький мальчик, сейчас мирно спавший в кроватке, окружённый заботливыми няньками.

И что делать? Как жить ему теперь? Одна мысль стучала в голове: воротить надо жену и сына, послать к ним, убедить. Пусть всё останется, как прежде. Пусть Ольга с кем хочет живёт. Пусть гуляет себе Владимир, пусть шляется по кабакам. Он, Ярослав, сам выберет, кому завещать галицкий стол. Он хотел сохранить и честь свою, не дав повода для вражды и слухов, и Настю, и Олега! Понимал в глубине души, что это невозможно, но гнал эту разумную мысль прочь, весь пребывая во власти несбыточного желания.

…Наутро в Познань отправился во главе небольшого отряда служивый князь Святополк Юрьевич. Должен он был уговорить Ольгу вернуться в Галич.

Глава 40

– А прав ить князь. Чего мы: чужое на себя напялили и ходим тут, красуемся! – покачала головой Фотинья, когда подружки остались одни в своей светлице.

Она села перед круглым серебряным зеркалом, глянула на себя. Опёрлась о стол локтями, положила под подбородок руки в дарёных рукавицах, провела сафьяновым перстом по вздёрнутому своему носику, задумалась, вдруг спросила Порфинью:

– Тебе вот кто из ближников княжьих по нраву? За кого б пошла?

– Я… мне… – Порфинья зарделась от смущения и, наконец решившись, поспешно выпалила: – Яволод Кормилитич мне по нраву. Да токмо не глядит он в мою сторону вовсе. Серьёзный весь такой, занятой.

– А брат его, Ярополк, как тебе?

– Да никак.

– Ну, а княжич Владимир?

– Противный он! – Порфинья поморщилась. – От его кажен день божий вином прёт!

Фотинья кивнула, соглашаясь с мнением подруги.

– Ну, а тебе кто люб? – полюбопытствовала Порфинья.

– Мне? – снова потёрла девушка свой носик, улыбнулась и ответила с весёлым задором: – А мне постарше мужи по нраву. Такие, как князь наш.

– У князя Настаска есь.

– Дура она, Настаска сия! Под себя токмо гребёт. Пользуется княжой милостью. А князь – он человек тож. Его любить надо, а не просто так…

– А давай, Фотинья, оставим у ся рухлядь дарёную! И я плата оба, и ты рукавицы сии! Видно, по любу они те. С рук не сымаешь ходишь.

– Николи вещицы таковой не имела. Пото и любуюсь. Но воротить надобно. Не воровки ж мы с тобой, чужое таскать. Вот замуж выйду, первым делом попрошу мужа свово такие же справить, с бахромой, долгие. А топерича… Нет, Порфинья, нет.

Фотинья решительно сорвала рукавицы с рук.

…Рухлядишку девушки воротили княжескому ключнику, и стало им обеим после этого на душе отчего-то легко и радостно.

Глава 41

Надышавшись в пути сыростью польских болот, Ольга занемогла. В Познани она с трудом выбралась из носилок и доковыляла до отведённого ей покоя в каменной башне замка. Верные холопки разоболочили госпожу, уложили её в мягкую постель, дали испить горячего молока с мёдом. Княгиню бросало в жар; она тяжело, с хрипом дышала.

Один раз явился к ней князь Мешко, отвесил церемонный поклон, поцеловал руку, назвал «дорогой гостьей». Молодая супруга его, немка, племянница германского императора Фридриха, изредка навещала болящую. Маленькая, подвижная, чернявая, она чирикала, стойно воробей, по-немецки. Ольга, ничего не понимая из её слов, в ответ слабо улыбалась и благодарила. Спасибо, хоть не забывают её вовсе.

Кроме холопок, каждодневно просиживала у ложа болящей по многу часов Болеслава. Она поила Ольгу настоем целебных трав, говорила, что в скором времени княгиня непременно поправится. Ольга как-то совсем иначе, по-новому взглянула на сноху. Вроде не столь уж и уродлива Болеслава и не так уж и с мышью схожа. Ну, нос длинный и острый, ну, пушок чёрный над верхней губою, ну, худа, костлява излиха. Зато мила, ласкова, заботлива. Голосок тонкий нежность и сочувствие источает, льётся ручейком, исцеляя пораненную Ольгину душу. Легче становилось княгине, когда рядом была сноха.

А вообще, что-то в ней, дочери Долгорукого, будто надорвалось внутри. Куда-то и гнев подевался, и извечное раздражение последних лет, и злость пропала. Наступило какое-то безнадёжное тихое умиротворение, хотелось вот так лежать и ничего более не слышать – ни об Осмомысле, ни о Настаске, ни о том, что творится сейчас на Руси.

…Святополк, весь забрызганный грязью, прибыл в Познань явно не ко времени. Изложив Ярославово предложение, он терпеливо дожидался ответа. Ольга сказала, что должна посоветоваться со своим сыном и с боярами.

Она уже понемногу начала вставать с постели, ходила, опираясь на посох или на плечо снохи.

В замке во всякую пору царили холод и сырость. Не сразу поняла Ольга, что уже наступило лето и за городом вовсю зеленеют рощи и сады.

Боярин Коснятин, всплеснув руками, с жаром принялся уговаривать княгиню отказать Ярославу.

«Боисся за шкуру свою!» – с презрением думала о Серославиче Ольга.

Впрочем, по сути, он был прав. Ольга не верила ни единому слову Осмомысла. Святополку она молвила твёрдо, непререкаемо:

– Ловушку мне князь Галицкий готовит! В монастырь мыслит постричь силою! Да токмо не столь глупа я! Не поеду в Галич!

– Зря ты тако, княгиня, – сухо ответил на её слова князь Святополк. – Помнишь, как отец твой велел мне тебя оберегать? Дак вот я тя в обиду не дам! И сына твоего такожде! Будет князь жить с тобою, яко с женою и положено. А Настаску бросит! Не хощет он более на две семьи жить!

– Нет ему веры! Мог он и тебя, Святополк, обольстить словесами лукавыми! Хитёр он, искушён в делах сих! Настаску бросит, дак другую полюбовницу заведёт! Не он такой один! Потому и ответ мой ему твёрдый: нет! На тебя зла не держу, но… не поеду! – решительно заявила княгиня.

– Что ж! – Святополк вздохнул и развёл руками. – Вольному воля, как говорят. Гляди токмо, как бы худа не вышло!

Он помолчал и вдруг добавил, улыбнувшись:

– А меня брат Иван к себе в Туров зовёт. Стол обещает дать, волостью доброю наделить. Верно, отъеду к ему.

Они простились. Тяжело ступая по каменным плитам замка, могучий исполин скрылся за дверями покоя. Вскоре дробный стук копыт известил о том, что посол Осмомысла покинул Познанский замок.

«Худа бы не вышло!» – Беспокойно почему-то стало у Ольги на душе.

…Княгиня с сыном и снохой остались жить в Познанском замке. Меж тем Коснятин, разместившийся в доме одного из своих друзей-панов, не переставая пересылался грамотами с Зеремеем и Вышатой в Галиче и с Дорогилом на Волыни.

В один из жарких августовских дней пришёл он ко Владимиру. Княжич, по своему обыкновению, предавался пьянству. К девкам польским его почему-то не тянуло. Странно, но никак не выходила из головы та красивая попадья. Словно наяву видит он её в нарядном малиновом летнике, в высоком кокошнике на голове. Жемчужное очелье сверкает в солнечных лучах. Хороша, ох, как хороша молодица!

Вздыхал в тоске по ней двадцатилетний шалопай.

…Коснятин начал, как всегда, осторожно и издалека:

– Гляжу, скучаешь, княжич. Оно понятно. Вот и у меня от всего здесь с души воротит. На Русь, домой хощется. Обрыдло сие «пшеканье» ляшское.

– Оставь, боярин. Сам меня в енту глушь затащил, в болота! – огрызнулся Владимир.

– Затащил, а топерича вытащить хощу. Сговорился я с волынским князем Ярополком. Готов он вроде Червен тебе в княженье отдать. На время, покуда ты в Галич не воротишься. Взамен же просит Бужск и городки погорынские в Волынское владение возвернуть, как сядешь ты на галицкий отчий стол. Полагаю, соглашаться на сии предложенься надобно.

– А с чего ты, Коснятин, стойно князь, городками торгуешь? – подозрительно покосился на него Владимир.

– Да я ж не для себя – для твоей пользы стараюсь! – Коснятин в отчаянии всплеснул руками. – Прямо скажу: тебя мечтаю на столе галицком узреть! А чтоб поскорее то створилось, и предлагаю нам с тобою к Ярополку в Червен нынче отправиться. Переслался уже с им грамотками. Потом и мать, и супругу твою вборзе в Червен перевезём. А оттуда, от Червена, и до Галичины рукой подать. Наладим с доброхотами нашими пересылку, и в час удобный ударим! Сметём Чагра с Настаской еговою прочь! Ну! Решайся, княжич!

Владимир как будто даже лицом посветлел. Расправил княжич плечи, произнёс уверенно:

– Что ж. Тако тому и бысть!

Коснятин немало обрадовался своему успеху. Он не знал, что перед мысленным взором Владимира в эти мгновения стояла красавица-попадья.

* * *

Плёл свою хитроумную паутину Коснятин Серославич и не ведал, что столь же искусную игру ведёт давний недруг Осмомысла – волынский боярин Дорогил.

Нынче вознёсся Дорогил над прочими князевыми ближними мужами – ни одного дела не начинал юный паробок Ярополк без совета с дядькой-вуем покойного родителя своего.

На предложение Коснятина Дорогил согласился, но мысль он в голове вынашивал совсем иную. Посматривая на юного отрока-князя, прикидывал он в уме, как поступить. Решил покуда держать с Коснятином тесную связь, а потом, после…

Дерзкая была у боярина мечта – собрать в единый кулак Галичину и Волынь! Не нужен был ему ни ненавистный Осмомысл, ни сын его непутёвый, ни вдова Мстислава, коя нынче тихо сидит в Белзе с молодшим отпрыском и льёт слёзы по умершему мужу, ни Роман, потерявшийся где-то в далёком Новгороде.

Вот сего отрока, Ярополка, который послушен во всём и боится его, Дорогила, и посадит он на галицкий «злат стол», и будет править за него боярами и народом.

Одно знал Дорогил: действовать сейчас надо было быстро и решительно. Проложить же себе путь к власти надеялся шестидесятилетний Мстиславов вуй руками Коснятина и его своры.

Потому, едва только прибыли, как условлено было заранее, Коснятин с княжичем Владимиром в Червен, выехал он вместе с Ярополком и молодшей волынской дружиной туда же. Реяли на ветру знамёна с червонным всадником на жёлтом фоне, сверкали на солнце шеломы и латы, на конях поблескивала дорогая обрудь. Важно, не торопясь въезжал Дорогил в город по переброшенному через Хучву подъёмному мосту. Древен Червен, немало повидал этот город на веку своём и осад ляшских, обрских и угорских, и кровавых усобий княжеских, и выездов пышных. Из крепкого морёного дуба сложены крепостные стены, воины на башнях зорко глядят вдаль – не появится ли где ворог. При виде князя Ярополка с Дорогилом запели торжественно трубы, загремели литавры. Радовалось сердце старого проведчика-сакмагона, ещё выше вздымал он голову, аж наливался надменностью и самодовольством. Это в его честь играют трубы, в его честь устланы полы в княжьих хоромах драгоценными коврами, это перед ним преклоняет колено влиятельный галицкий боярин.

В дорогом, саженном жемчугами вотоле[181], в шапке горлатной, в сапогах тимовых с золотыми боднями, с гривной воеводской на шее красовался Дорогил впереди волынских дружинников. На Ярополка, семенящего за ним следом, почти никто не обращал внимания. Но вот малорослый Мстиславич взобрался в высокое княжеское кресло. Рядом с ним расположился худой и длинный, напоминающий почему-то Дорогилу журавля княжич Владимир. Дорогил и Коснятин сели по разные стороны княжеского стольца, как раз напротив друг друга.

Дорогил первым начал разговор:

– Ну вот, Серославич, я наш уговор исполнил. Топерича за тобой дело. О Бужске и городках погорынских не забывай.

Пусть думает лукавый галичанин, что заботят Дорогила лишь городки приграничные. Не догадался бы, что мечтает стареющий сакмагон о гораздо большем – о власти над всею этой землёй, от пинских болот до карпатских гребней.

– Аль поможешь чем? – лукаво прищурив око, вопросил Коснятин.

– Думаю, сам ведаешь, чё деять надобно! – грубовато отрезал Дорогил.

Серославич смолчал. Не покидала его подозрительность. Зачем это Дорогил поспешил в Червен. Не из-за городков же погорынских! И Ярополка с собой притащил. Нет, здесь иное. Видел Коснятин, догадывался: большего желает вуй Мстиславов. Непрост он, ох, непрост! Приходилось держать ухо востро, но пути назад у Коснятина с Владимиром теперь не было. Оба они понимали, что пойдут до конца. Дорогил покуда был Коснятину нужен, равно как и Дорогилу не обойтись было без помощи галичанина. И вот они расточали друг другу любезные улыбки, выражая притворную радость, в то время как за спиной оба точили острые ножи.

Дорогил спустя несколько дней воротился во Владимир. Но на всех дорогах в Польшу и в Галич, где под видом купцов, где под видом странников-калик, оставлены были им верные сакмагоны-лазутчики. Впрочем, и за Дорогилом тоже следили люди Серославича. Об этом старый, искушённый волк хорошо знал. Так, опутывая один другого сетью осведомителей, готовился каждый из них к решительному прыжку.

Меж тем Ярополк со Владимиром, как ни странно, сдружились. Вместе охотились на туров в пущах у самой польской кон-границы, гоняли оленей на холмах Розточе. Юность беспечна и радостна. Коснятин по-хорошему завидовал им обоим. Вот так и он когда-то, в молодые лета. Вскакивал на коня, нёсся галопом, так, что дух захватывало, бросался на дикого кабана с мечом или пускал стрелу в стремительную кабаргу. Увы, минуло всё, сокрылось в дымке прожитых лет.

Незаметно подошла осень. Осыпалась листва с дерев. Очередная осень. Терпение иссякало, но Коснятин не спешил. Он слал гонца за гонцом в Галич к Зеремею и Вышате и вопрошал, требовал ответа: готовы ли они? Уверены ли? Перетянули ли на свою сторону епископа Козьму? А Семьюнко, Красная Лисица, как прежде, недоволен Осмомыслом? И как ведут себя городские низы? Кузнецы, гончары, сапожники, косторезы, кожемяки? Всех, всех надо поднять!

В конце октября прибыли в Червен Ольга с Болеславой. Княгиня, как сразу заметил Коснятин, заметно похудела, особенно на лицо. Сноха же её, наоборот, вроде стала краше. Да и одеваться стала, как приличествовало особе княжьего рода – вся сверкала золотом и аксамитом.

Обеим этим женщинам в своих ближайших планах Коснятин отводил немалую роль. Одна должна будет помогать ему править за Владимира, вторая – налаживать связи со Святославом Черниговским, добиваясь от него поддержки и помощи. И боярин щедрой рукой осыпал их подарками. Болеслава ахала от восхищения, щеголяя в собольей шубе и сапожках с высокими каблучками, Ольга примеряла перед зеркалом звёздчатые колты[182] из далёкой страны вятичей[183] и тиверские витые браслеты.

Радовались княгиня и княжна, гонял зверей в пущах и продолжал пьянствовать Владимир, лукаво улыбался Коснятин. Жухлый лист шуршал под ногами в саду. Назревал, наливался гноем нарыв.

Глава 42

Семьюнко сидел в самом тёмном углу горницы Зеремеева терема. Он смотрел на склонившиеся над широким крытым бархатной скатертью столом лица бояр, слушал их негромкую толковню, то проникался решимостью, разделяя целиком их крамольные мысли и чаяния, то вдруг вспоминал детство своё, Ярослава, вместе с которым они плавали на Золотую Липу через Днестр. Может, он не столь уж и виновен? Это всё Чагр и его дочь – они обворожили товарища его младых лет, наколдовали там невесть что, вот и ходит он теперь, ничего, кроме смазливой рожицы белой куманки, не замечая. С трудом отметал прочь сын Изденя сомнения.

Говорил молодой Вышата:

– Содеем, други, как порешили. День на сборы, и на заре подымаем народ. Оборужим холопов своих, двинем к терему княжому. Покончим разом со всею Чагровой сворой!

– Я от Немецких ворот пойду, – молвил Зеремей Глебович. – Ты, Вышата, от моста иди, от дороги киевской. А ты, Володислав, к Лядским вратам своих веди.

– Лепо! – коротко отозвался молчавший доселе молодой Владислав Кормилитич.

Давно мутил он воду в Галиче, вёл осторожные крамольные разговоры. После долгих раздумий Зеремей порешил и его вовлечь в общее их боярское дело.

– Длани от нетерпенья зудят! – прошипел Вышата. – Тако бы и сёк их, гадов! Довольно кровушки нашей попили!

– Имей терпенье. Недолго ждать осталось, – оборвал его Зеремей. Обернувшись, он подозвал прислонившегося к стене у себя за спиной сына.

– Глеб! Тебе порученье будет. Заутре седлай коня, скачи в Бужск, к Луке Чагровичу. Возьмёшь с собой два десятка отроков. И знай: Лука Чагрович живым тут нам не надобен! Уразумел?

– Сделаем, отче! – Глеб криво ухмыльнулся.

От ухмылки этой злой Семьюнке стало не по себе. Да, он разделяет чаяния бояр, но… не до конца он с ними.

Они медленно разошлись, один за другим ныряя в чёрный провал прохладной ноябрьской ночи. Семьюнко вышел одним из последних. Ведя в поводу коня, в сопровождении одного верного слуги, поспешил он вниз по склону Горы. По левую руку громадой высился Успенский собор, по правую тянулись заборы боярских и купеческих дворов. Далеко впереди в тусклом свете месяца мелькнул Днестр. Тихо журчала вода. Тишина стояла в ночном Галиче, лишь собака залаяла где-то невдалеке за изгородью. Семьюнко прибавил шагу.

* * *

– Не разумею, почто отъехать я должна? – Оксана пожимала плечами. – Объясни толково.

– Сам ничего не ведаю. Одно вижу: неспокойно ныне в Галиче. Бери дочь и уезжай в Коломыю. Христом Богом умоляю тебя! Тако лучше будет. Поверь мне, – убеждал жену Красная Лисица.

– Да говори ты толком! – потребовала Оксана. – Чё такое в Галиче творится?! Сколь хожу, где ни бываю, ничё не вижу!

– Недосуг, душа моя, о том сказывать! Ты не стряпая[184] вели-ка возки готовить.

– Не хощешь, стало быть, говорить. Вижу: недоброе вы с боярами задумали. Ну да Господь вам судья! Не по душе мне Настаска Чагровна! Всё под себя сгрести жаждет! Пото… – Оксана махнула дланью. – Ещё раз скажу: пущай Господь вас судит! Ты токмо оберегись. Не лезь, куда не след. Понял?

– Не полезу, милая. За меня не бойся. О себе, о дщери нашей помышляй, – грустно вздыхая перед скорым расставаньем, промолвил Семьюнко.

…Он проводил возки почти до Тисменицы и круто поворотил назад. Нещадно хлестая плетью скакуна, мчался сын Изденя по мёрзлой ноябрьской земле. Холодный воздух был прозрачен и свеж. Солнце слабо светило, выглядывая из-за чёрных стволов грабов. Впереди замаячили Немецкие ворота Галича. Семьюнко весь внутренне напрягся. Завтра… Неведомо, что будет завтра. Но, кажется, он знает, как поступит.

Вечером он внезапно позвал к себе цирюльника и велел сбрить свою рыжую косматую бороду.

– Тако топерича в Угрии и у чехов ходят. А мне, верно, скоро туда езжать надобно будет, – бросил он в ответ на недоумённый взгляд брадобрея.

С нетерпением ждал Красная Лисица наступления утра. И едва заря розовым румянцем окрасила воды Днестра, напялил он на себя простой мужицкий вотол, старую шапку заячьего меха и поспешил за ворота.

Дружно и неожиданно восставал стольный город Червонной Руси.

Глава 43

На Подоле[185] гулко и зычно ударил огромный вечевой колокол. Встревоженный Ярослав, продирая заспанные глаза, вскочил с постели, отбросив в сторону беличье одеяло. В муравленой печи догорали поленья. Лежавшая рядом Анастасия лениво зевнула, прикрывая ладонью рот.

– Что тамо? – спросила она, нехотя приподымая с пуховой подушки хорошенькую белокурую головку.

– Сам не знаю, – пожал плечами Осмомысл.

Невольно залюбовался он своей красавицей-наложницей, с восхищением взирал на её лебяжью шею, на каскад распущенных золотистых волос, на маленькую изящную ножку, которую Настя выпростала из-под одеяла. В то мгновение он не мог ведать, что любуется своей возлюбленной в последний раз.

В ворота ударили чем-то твёрдым. Страж-воротник громко выругался. Следом за первым ударом последовал второй, третий… И снова загудел яростно вечевой колокол.

Ворота поддались и со скрипом разлетелись в стороны. Посыпалась щепа. Во двор оборуженные мечами, саблями, сулицами, секирами рванулись бояре и их слуги. Вознеслись на крыльцо, после короткого лязга скрещённого железа отбросили прочь охрану, выломали двери. Дворец вмиг наполнился криками, руганью, стонами раненых. Впереди всех мчался, размахивая харалужным мечом, Вышата. С другой стороны в терем вломился Владислав Кормилитич со своим большим отрядом. Схватка со стражами закипела в горнице, перекинулась на верхнее жило. Даже в бабинце, и там бились. Просвистела стрела. Боярин Чагр, выбежавший узнать, в чём дело, нелепо раскинув руки, покатился вниз по высокой лестнице.

Кормилитич подскочил к нему, ногой перевернул на спину, хладнокровно рубанул саблей по голове.

– Готов! – коротко объявил он, обернувшись, своим подручным.

– Отец! – с отчаянным криком бросился ему наперерез Матфей Чагрович.

Ярость придала отпрыску Чагра сил. Он срубил одного, затем второго противника. Володислав Кормилитич трусливо попятился к дверям.

– Убейте его! – крикнул он слугам.

Матфей отбил очередной удар боярского гридника. Сам он разил направо и налево, плохо понимая, что происходит вокруг. Белая сорочка его вся была в крови. Кружилась от ран голова. Но враг, убийца отца, был близко, и дикая ненависть и желание отомстить придавали Чагровичу силы. Он оттолкнул гридня, опустил тяжёлый меч ему на голову, бросился на побледневшего Володислава, но вдруг откуда-то сзади, из-за столпа гульбища, вылетела калёная сулица и воткнулась ему промеж лопаток.

Володислав, беспомощно озирающийся по сторонам, увидел перед собой строгое лицо брата Яволода.

– И ентот готов такожде! – указал Яволод на Матфея.

С явным неодобрением смотрел брат на Володислава, словно хотел сказать: «Ну что ж вы творите, ироды?!»

– Спаси тя Бог, братец! – прохрипел Володислав.

По тёмному переходу бежали с факелами в руках люди Вышаты и Зеремея.

– Настаску хватай! И выблядка ейного сюда волоките! В поруб его, с мамкою вместях, отвести! – громким голосом отдавал распоряжения боярин Зеремей.

Василий Волк, злобно щерясь, саблей смахнул голову высунувшемуся на лестницу Чагрову брату. Вышата ногой распахнул дверь княжеской опочивальни. Настасью, едва успевшую натянуть на себя розовое нижнее платье, боярские слуги выволокли в сени.

– Что творите?! – Ярослав бросился к возлюбленной. Один из Вышатиных подручных ударил его наотмашь по лицу. Сразу трое дюжих боярских слуг схватили князя за руки. Осмомысл вырывался, хрипел. Ему скрутили за спиной руки крепкими ремнями, подтолкнули к окну.

Что делается в Галиче, он понял только сейчас, когда увидел через распахнутое окно широкую площадь и на ней множество самого разношёрстного люда. Тут были и ремественники, и купцы, и бояре, и житьи, и даже крестьяне из окрестных сёл. Все они что-то громко кричали наперебой. Толпа колыхалась подобно ревущему грозному морю, она была, как ураган, всё сметающий на своём пути.

И вдруг узрел Ярослав с ужасом на площади высокий помост, по которому деловито расхаживал свирепый кат Клим. К помосту был наскоро приколочен саженный столб, рядом с коим лежали охапки хвороста.

И ещё он услыхал чей-то яростный возглас, перебивший беспорядочный вой толпы:

– На костёр ведьму!

Князь отчаянным рывком попытался вырваться. Но ремни были крепки, тщетно старался он освободиться. К тому же трое исполинов следили за каждым его движением. Получив сильный удар в плечо, Ярослав едва не упал. Его снова повернули лицом к окну.

– Как смеете, на князя руки подымать?! – зло процедил он, с ненавистью лютой глядя на боярских слуг.

– Молчи лучше, княже. Мы ить люди простые да горячие! Вот возьмём да в сердцах шейку-то те и свернём! – с угрозой промолвил один из них.

– К епископу Козьме пошлите, ироды! Немедля! Прекратил чтоб смертоубийство! – выпалил Осмомысл, увидев в дверях палаты ухмыляющегося Вышату.

– Ладно, будь по-твоему. Михайло! – окликнул боярин одного из своих подручных. – Скачи на подворье митрополичье! Да поживей! Вишь, князь во грехах исповедоваться желает!

Он громко захохотал, уперев руки в бока.

– Где мой сын? – глухо спросил его Осмомысл.

– Который… Который от Настаски?

– У меня один сын! – отрезал князь.

– Владимира, стало быть, и за сына не почитаешь? Что ж, заставим тя по-иному баить, князюшко! – пробасил Вышата. – Ничего с байстрюком твоим не приключилося, не боись! Посидит немного под замком с мамкою своею, покуда ты сговорчивее не станешь.

Слова его заглушил громовой рокот толпы. На помост двое катов вывели Анастасию. В розовом платье, с развевающимися на ветру волосами, она была прекрасна. Шла гордо, выступала, стойно княгиня на пиру. Увидев Клима, столб и дрова, шатнулась, вскрикнула от ужаса, завопила отчаянно. Быстрыми и ловкими движениями каты привязали её к столбу. Клим бросил к ногам красавицы охапку поленьев. Вспыхнул факел, занялся, разгораясь, всепожирающий огонь.

– Не открывает епископ твой! Затворился в своих палатах, носу не кажет! – рассмеялся в лицо Ярославу Вышата.

Понял Осмомысл, что провели его, перехитрили, что сейчас, в эти страшные мгновения, навсегда теряет он ту, ради которой бросил и позабыл всё на свете! Был один миг, когда запылал столб на площади, когда взвилась ввысь оранжевая струя пламени. Народ вопил что-то восторженно, а Ярослав тупо и бессмысленно смотрел, как сгорает в адском огне его любимая, исчезает навек, гибнет та единственная любовь, которая бывает у человека только раз в жизни. Стиснув зубы, почерневший от горя, ссутулившийся, он застыл у окна и молча смотрел на разгорающееся пламя. Насти уже не было, он это знал, был лишь прах один, и были враги, празднующие лёгкую победу! И была боль, и было отчаяние, и было желание броситься вслед за нею в этот огонь и сгореть, чтобы и пепел их смешался, чтобы и там, перед престолом Господа, были они вместе!

Но нет, что это он?! У него есть сын… Ради сына… Он должен всё это вытерпеть… Сил не осталось. Ярослав пошатнулся. Боярский гридень-исполин удержал его, грубо ухватив за плечо.

– Хватит! Уведите его в горницу! Тамо заприте! И сторожите! И чтоб ни един волос у его с головы не упал! – прервал молчание стремительно вошедший в покой Зеремей.

Вышата подчинился ему, взмахом руки велев своим людям исполнять приказ.

…Всюду в переходах лежали трупы порубленных Ярославовых отроков и гридней. Здесь же в лужах крови была и побитая Чагрова чадь.

Один из защищавших князя воинов, тяжело раненный в грудь, всё-таки сполз с боковой лестницы и укрылся на поварне. Морщинистые старческие женские руки подхватили окровавленного, теряющего сознание отрока и осторожно отвели его в утлый покой под лестницей, некогда занимаемый монахом Тимофеем.

Воином тем был сотник Петруня, а упрятала его от недобрых очей родная мать – повариха Агафья.

…В те же роковые мгновения один из зачинщиков мятежа, молодой Володислав Кормилитич, втолкнул в небольшую нишу в тёмном переходе двоих молодших братьев, Яволода и Ярополка.

– Тамо дверца потайная есь! – с жаром прошептал он. – За нею – ход подземный. За город выводит, к берегу Ломницы. Отец мне рассказал об нём. Бегите, братья! Господь да охранит вас.

Две тени скользнули по стене и скрылись в каменной пасти. Володислав, оглядевшись по сторонам, поспешил на площадь.

…В одном из соседних с княжеским теремом строений, в стоге сена нашли убежище две молодые девушки – Фотинья и Порфинья. Там просидят они, в голоде и холоде, без малого два дня. Лишь когда схлынет гнев людской, когда мало-помалу восстановится во дворце тишина, выберутся они из своего укрытия.

Выберутся – и ужаснутся тому, что здесь творилось в страшные часы бесчинства боярских подручных.

Глава 44

Посреди ревущей толпы, обступившей площадь, мало кто заметил рослого человека в сером дорожном вотоле и старой заячьей шапке со свалявшимся, вытертым во многих местах мехом. Меж тем сам он пристально глядел по сторонам, стараясь всё охватить, всё запомнить.

Вот группа гончаров возле ворот двора выкрикивает поносные слова, костеря Чагра и его дочь, вот могутный детина-кузнец с чёрными от копоти, обнажёнными по локоть руками, в одной рубахе, несмотря на холод, стоит, широко раздвинув ноги. Руки его сжимают бердыш[186]. Он молчит, только глаза чёрные извергают молнии. А вот боярские прихлебатели-холопы стараются вовсю, заводят толпу, вот нерешительно жмутся в дальних рядах крестьяне из пригородных галицких слобод. Выделяются среди толпы несколько богатых купцов в суконных мятелиях – и они тоже недовольны, и они готовы рубить, жечь, сечь.

«Вот до чего дело дошло! А ведь могло, могло по-иному быть!» – пронеслось в голове Семьюнки.

Нет, он не жалел Настасью, равнодушно взирал он на то, как вывели её на помост, как вязали, как бросили к ногам хворост и как взвился ввысь всепожирающий столб пламени, навсегда умчав из жизни ту, из-за которой, собственно, и случились нынешние кровавые события.

Всё это произошло как-то стремительно и неожиданно. Семьюнко напрягся, вдруг испытав некий ужас, страх. Словно пелена спала с глаз. Вокруг дико и бессмысленно бесновалась толпа. Вид огня и казни распалил животные чувства. Тот же огромный кузнец, доселе спокойно глядевший на происходящее, взмахнул своим бердышем и, заходясь в крике, бросился во главе безумствующей толпы к амбарам и кладовым. Тут уже не разбирали, где княжеское добро, где Чагра и его ближников, а где тех бояр, которые и привели сюда недовольный люд.

Семьюнко, некоторое время ещё постоявший на площади, в конце концов метнулся прочь, бегом миновав ворота Детинца. Уже на Подоле кто-то окликнул его:

– Эй, человече! Погоди, не торопись!

Всадник в таком же сером вотоле сполз с седла. На Семьюнку уставилось безбородое, неожиданно знакомое лицо.

«Странно, а конь добрый и обрудь богатая, справная», – подумал Семьюнко, прежде чем человек неожиданно промолвил:

– Полагаю, предо мной боярин Семён Изденьич?

Лицо расплылось в лукавой улыбке.

Семьюнко, вдруг узнав, кто перед ним, развёл руками и ответил:

– Полагаю, вижу боярина Филиппа Молибогича?

– Его самого. Гляжу, и до тя, боярин, дошёл угорский обычай брить бороду.

– Оно так.

– Неспроста и одежонка на нас обоих простенькая. Полагаю, боярин, есть нам с тобою о чём потолковать. Семью-то свою из Галича вывез?

– Вывез.

– Вот и я такожде. Вот что, Семён Изденьич. Заглянем-ка в корчму. Покуда народец в Детинце шалит, посидим, обмозгуем, как да что. Разумею, дела и думы у нас топерича обчие.

…Два неприметных мужичка, по всей видимости, не старых, без бород, удобно устроились в тёмном углу корчмы «Золотой рог». Сидели, шептались между собой долгое время, а затем выложили хозяину драгоценную золотую монету и незаметно исчезли, словно растворились посреди бела дня. Ушли они, как оказалось, вовремя, ибо вскоре вломилась в корчму бесчинствующая толпа во главе с тем самым дюжим кузнецом с бердышем в руках. Несчастный хозяин поспешил скрыться, а заведение его предали разгрому, враз выпив и унеся с собой весь запас вина и ола.

В городе воцарился хаос. Бояре, ещё утром чувствовавшие себя хозяевами положения, теперь выпустили вожжи из своих рук и растерянно сновали на конях из стороны в сторону. Вышата, Василий Волк, Зеремей, Володислав Кормилитич – все они пребывали в растерянности и не в состоянии были удержать вспыхнувший бунт городских низов.

Так бывает: подожгли, раздули огонь, а как потушить его, не ведали. Уговоры, угрозы не помогали. Василия Волка вовсе сбросили с седла наземь и едва не прикончили. Хорошо, вмешались слуги, оттеснили черный люд, подхватили боярина, всадили обратно на коня.

Устроители мятежа не знали, как быть, со страхом взирая, что вслед за Чагровыми хоромами наступила очередь и их теремов. Ввысь взвился чёрный дым, огонь стал пожирать просторные постройки на Горе внутри Детинца. Безлепо метались бояре с ужасом в сумасшедших глазах, пока наконец самый умный из них, Зеремей, не выкрикнул вдруг:

– Князя надобно! Умирил чтоб, уговорил!

И словно кто-то только и ждал этих слов, этого крика боли и отчаяния. Сквозь чёрный дым пожарища в ворота крепости ворвался отряд оборуженных до зубов ратников. Впереди на караковом жеребце держался, высоко вскидывая вверх голову на тонкой шее, князь-подросток Ярополк Мстиславич. Рядом с ним высилась статная фигура Дорогила. Тело бывшего Мстиславова вуя облегал булатный панцирь, на шишаке блестел яловец, был он столь же надменен, как и Ярополк, вид которого в другой час вызвал бы у бояр лишь презрительную усмешку, но сейчас они готовы были пасть на колени, только бы спас этот гордый петушок-князёк их дома от огня и разора.

Дорогил, уперев руки в бока, громким голосом потребовал:

– Тысяцкого ко мне!

Он распоряжался в Галиче, как хозяин. Всех, как казалось ему, обманул опытный сакмагон. Коснятин со Владимиром и Ольгой сидят в Червене, ждут, чем кончится встань в городе, бояре, как он и предполагал, напуганы и растеряны, Чагрова чадь перебита, ненавистный Ярославка заключён под стражу. Всё продумал, всё взвесил Дорогил. И он знал, что теперь делать и как быть.

Одноглазый долговязый Евстафий тотчас показался в воротах. Рысью засеменил конь его по двору и очутился вскоре по правую руку от Ярополка.

– Тысяцкий! – проорал Дорогил. – Зришь, что в городе деется? Айда по домам боярским! Утишить надобно люд!

Вид закованных в брони грозных волынян несколько охладил пыл атакующей боярские терема многолюдной толпы. Евстафий громко кричал, призывая людей разойтись:

– Пошумели, и будет! Князь, князь здесь! Он всё решает!

Вперёд вытолкнули побледневшего от увиденного Ярополка.

– Се сын князя Мстислава! Разберёт он все просьбы и дела ваши, установит в Галиче сущий испокон веков порядок! – вещал Дорогил. – Чагровичи, притеснители ваши, смерти лютой преданы! Сожжена на костре ведьма Настаска! Умерщвлено зло!

Мало-помалу толпа отхлынула, через ворота отступила на Подол, где ещё горело несколько богатых домов.

Снова зазвонил на Подоле могучий колокол. Народ стекался на площадь перед Успенским собором, бросая недопитое, недобитое, недожжённое.

На помост вскарабкались Дорогил, Ярополк и Евстафий. Снова уговаривали они людей разойтись. Уничтожено, мол, зло, отныне правда воцарится на Червонной Руси, и будут люди жить по заведённым исстари порядкам и обычаям. Конец настал всякому беззаконию и произволу.

И послушались опять их люди, увидев перед собой подростка-князя в горлатной шапке, в кафтане с золотым узорочьем, с гривной на шее в три ряда. Они привыкли к тому, что всегда и всюду решает князь, за ним – право суда, право исполнять писаный и неписаный закон. И князю, а вернее, власти его, власти над всеми, и над первым боярином, и над последним холопом, готовы были они подчиниться.

Глухо роптала толпа, но ропот её становился всё тише. Меж тем потушен был последний очаг огня. Встань, столь внезапно начавшаяся, столь же быстро и нисходила на нет. Рассасывалась, вытекала ручейками с соборной площади ещё мгновения назад грозная, полная неукротимой стихийной силы народная масса.

Дорогил вытер с чела пот. Сегодня он был победителем. Думалось, что никто уже не помешает теперь Ярополку воссесться на галицкий «злат стол», а ему, Дорогилу, достичь действительной власти надо всей Западной Русью. А потом… Он скрутит всех в бараний рог, он пойдёт на Киев и свершит то, чего не возмог сделать ни отец, ни дед Ярополка. А Ярославку… он прикажет кату Климу тихо придушить его, а заодно расправится и с Олегом, и с Коснятином, и с Владимиром.

Ночь волыняне провели на городских стенах. Дорогил не смыкал очей. Волнение охватывало его, спать не хотелось вовсе, он довольно потирал руки и смотрел в холодное ноябрьское небо, покрытое россыпями звёзд. Рядом у костра, закутавшись в тёплый плащ, тихо посапывал отрок-князь Ярополк.

…На следующее утро, чувствуя свою силу, гордо ступал Дорогил, гремя боднями, по широким горницам галицкого княжеского дворца. Сейчас здесь соберутся бояре, и он заставит их… Силой, если надо, заставит посадить на стол Ярополка. Да они, сии бояре, столь напуганы, что тотчас повалятся ему в ноги. Благодарить ещё будут за спасение своего добра, жён своих и чад! Дорогил злобно усмехался.

…В палате царила тишина. Как только Дорогил вошёл туда и огляделся по сторонам, он вдруг понял, что не всё будет столь легко и просто. На него смотрели глаза осторожные, полные подозрительности, а некоторые – ненависти даже и презрения.

Прокашлявшись, волынский боярин, не снявший даже доспехов, встал перед рядами бояр и начал уверенным голосом:

– Вижу, други, содеяли вы важное и доброе дело. Сбросили вы со стола галицкого Ярослава, сына Владимирки. Расправу учинили над прихлебателями его и ворами бессовестными, над Чагром и сворой еговой. А после мы, волыняне, князь наш Ярополк спас домы и семьи ваши от разору и гибели. Слово к вам имею, мужи. Предлагаю вам поставить в князи галицкие Ярополка Мстиславича. Хоть и молод он, но в трудный час встал на защиту вашу!

Словно ужаленный, вскочил со скамьи Зеремей.

– Князю Ярополку вельми мы благодарны. Да токмо есь у нас свой князь, Ярославич Володимир. Ждёт он от нас вестей в Червене. Кланяемся мы князю Ярополку в ноги, да токмо… Уж не обессудь, Дорогил. Стол галицкий – не игрушка.

– Что?! – вне себя от гнева, заорал Дорогил. – Да кабы не мы!!

– Замолчь! – неожиданно резко перебил его тысяцкий Евстафий. – Не един ты, но и мои люди такожде народ утишили! Нам, боярам галицким, но не тебе решать, кому в Галиче княжить!

– Верно! Мы, бояре – соль Руси Червонной! – выкрикнул Василий Волк.

– Уходи от нас с миром. Но в холопы свои нас зачислять не смей!

– Еже что, и волыняне твои не помогут! У нас тож оружных людей хватает!

Дорогил в ярости кусал уста. План его рухнул, как подрубленные сени. Стоял он посреди палаты, сжимал кулаки, грозил, но всё было бесполезно. Но ещё в больший гнев впал старый сакмагон, когда вдруг увидел пред собой безбородое лицо Семьюнки. Молнии метали зелёные глаза, во взгляде их сквозили лукавинка и некая лихость, решимость отчаянная, такая, что на миг оторопел от неожиданности Дорогил.

А Семьюнко, взяв слово, заговорил громким голосом:

– Верно сказываете вы все, бояре. Волынь нам ни к чему. Об ином молвить надобно. Всем нам Чагр, дочь его ведьмица да родичи ихние зло принесли. Кого места хлебного лишили, у кого волости отобрали, кого с переднего ряда в думе на задворки задвинули. Это так. Но подумайте, кого нам во князи Зеремей предлагает?! Владимира, который токмо пьянством да развратом доселе славен. В двадцать лет прадед его, князь Володарь, Тмутаракань[187] копьём брал, отец его Ярослав под Ушицей Давидовича отбивал, а славный князь Владимир Мономах уже два десятка раз половцев вспять обратил! Надобен ли нам, бояре, такой князь? Будет ли он наши волости от ворогов оберегать? Будет ли суды творить, как подобает? Будет ли союзы с соседними государями крепить?

– Что предлагаешь, Семьюнко? – крикнул кто-то из задних рядов.

– Предлагаю я… – Семьюнко лукаво прищурился. – Рази плохо жили мы при Ярославе? Не берёг он землю Галицкую от ворогов? Цвела Галичина до той поры, как Чагровна чарами злыми, колдовскими князя не охмурила! Вот и предлагаю я: надо, чтоб князь Ярослав клятву дал, что жить станет по-доброму со княгинею Ольгою. Воротить надобно княгиню и княжича в Галич.

– А что? Верно сказывает Семьюнко!

– В самом деле, неплохо поживали мы при Осмомысле!

– Чагровичей нету, а без них со князем Ярославом мы сладим!

– Заставим, заставим его поклясться!

Со всех сторон неслись поддерживающие Семьюнку крики. Видно, не зря они с Молибогичем целую ночь напролёт объезжали боярские терема и плели тонкую нить переговоров. Сторицей окупается бессонница.

Напрасно орал бешено Вышата, его схватили за руки и силой заставили сесть на скамью, напрасно метал громы и молнии Василий Волк, напрасно убеждал бояр поставить князем Владимира Зеремей. За Семьюнку стояло большинство «набольших мужей».

И когда уже всё было решено, не выдержал Дорогил. Выхватил он меч и бросился на Красную Лисицу.

– Зарублю, гад! – орал он, захлёбываясь от лютой ненависти, брызгая ядовитой слюной.

На него навалились втроём молодые бояре, отобрали и отшвырнули ногой в сторону меч, придавили к полу.

– Боярина Дорогила, князя Ярополка и воинов их проводим до ворот на Подоле. Отпустим их с миром. Помогли они нам, – заявил тысяцкий Евстафий. – Но на стол галицкий пущай не зарятся!

– Верно, верно! – неслось отовсюду.

– И не вздумай снова за меч хвататься, коли жизнь те дорога! – сказал Дорогилу Филипп Молибогич.

Он воротил багровому от злобы и досады Мстиславову вую меч.

Дорогил со звоном вогнал его в ножны и, круто повернувшись, покинул княжескую палату. Он уходил отсюда навсегда, понимая, что мечта, кою лелеял в глубинах души, рухнула.

В тот же день Дорогил вместе с Ярополком галопом вынесся из ворот Галича. Он спешил во Владимир, питая слабую надежду, что ещё сможет отомстить ворогам за нынешнюю свою неудачу.

Глава 45

Исполин-сторож на пороге горницы сперва отказался пустить к Ярославу бояр во главе с Семьюнкой.

– Не велено никого пущать! – пробасил он. – По приказу боярина Зеремея всажен князь в горницу, и выхода ему оттудова нету!

Бояре зашумели. Было их немало, пришли оружные, многие в окружении слуг.

– Пусти, коли жизнь дорога! – Семьюнко приздынул из ножен саблю.

Страж, прикинув, что со всеми ему и его подручным никак не управиться, нехотя отступил, отворив двери горницы.

Семьюнко обернулся к боярам.

– Сперва я один пойду, перетолкую со князем. Вам знак дам, когда выйду, – сказал он и скрылся за дверями…

В горнице стояла глухая тишина, было темно, лампада выхватывала из мрака лик Богородицы на ставнике и стоящего перед ним на коленях Ярослава.

Семьюнко опустился с ним рядом и тронул за плечо.

– Княже! Се я – Семьюнко, Красная Лисица! – прошептал он.

– А, это ты, друже! – Ярослав через силу слабо улыбнулся. – Что, тебя тоже Зеремей и подручные его словили? Как ты здесь?

– Да нет же, княже, я… В общем, убедил я бояр. Останешься ты княжить в Галиче, и сына твоего освободят, если только… роту дашь ты на кресте со княгиней жить впредь. На такое почти все из бояр согласны были…

– Со княгиней… Да мне топерича всё одно… Нет более на свете… любой моей… Сгубили… – Голос Ярослава дрогнул, он закрыл руками лицо и разрыдался.

– Княже, княже! Ты успокойся… Молю тебя, прошу… Я разумею… Тяжко се… Она для тебя весь мир заслонила, светом солнечным была, но… Сын ить у тебя… Надо сына тебе растить, заботу о нём иметь… Ради сына… – Семьюнко не договорил.

Ярослав резко поднялся с колен и жестом остановил его.

– Я понял. Скажи всем: согласен. Дам роту… Пусть потом хоть и погибну, как отец!

– При чём тут отец твой?

– А при том, что дал он клятву королю Гезе на кресте серебряном вернуть погорынские городки князю Киевскому и нарушил её. И умер в одночасье. Упал и умер.

– Но ты-то…

Ярослав снова перебил Семьюнку:

– А мне топерича всё одно. Сына бы, Олега, оберечь. Пускай хоть и с Ольгою.

– Клятва, по принужденью данная… – начал было Семьюнко.

И опять прервал его Осмомысл:

– Знаю, знаю, что сказать хочешь. Не стоит покуда о том. Боярам скажи: согласен я, на всё согласен. Пойми: выхода иного у меня нет. Али крест целовать, али вослед Настасье, в огонь! Ну а не в огонь, дак иначе прикончат. И сына тогда мне тоже не спасти. Зови, зови их всех. Слышу, за дверями шумят. Порешим это дело, и поскорей.

Зажглись в горнице пудовые свечи. Занял Ярослав привычное место на стольце. Бояре кланялись ему в пояс, повторяли уже известное ему требование. Семьюнко только сейчас, при свете, как следует рассмотрел князя. Бледный, с тяжёлыми мешками под глазами, сгорбленный, вмиг постаревший, Осмомысл казался жалким, подавленным, разбитым. Говорил вроде твёрдо, чётко, но взгляд был какой-то потухший, полный равнодушия ко всему, что здесь происходит.

Сын Изденя понимал: пройдёт время – и всё будет иначе. Сейчас ему было жаль Осмомысла, он сочувствовал его горю, но когда вспоминал хищную улыбку Настасьи, тотчас же просыпались в нём былые ненависть и гнев. Правильно они сделали, отправив ведьму на костёр! А князь – ничего, перетерпит, перегорюет. Зато снова станет прежним Осмомыслом – разумным, сбросившим с глаз пелену, коей укрыли его лукавые и алчные Чагровичи.

…Коснятин и Ольга со Владимиром были в тот час уже в пути. От посланного Зеремеем гонца они проведали обо всём, что произошло в Галиче, и теперь спешили вернуться в родной город.

* * *

– Поклянись, княже, отныне со княгинею Ольгой жить, как подобает супругу доброму, дабы примером стать всем жителям земли Галицкой! – В соборе Успения епископ Козьма торжественно поднёс Ярославу для целования серебряный крест.

«Неужели тот самый, над которым отец глумился?!» – со страхом подумал Осмомысл.

Он заставил себя отбросить сомнения, подошёл к деснице епископа и поцеловал дрожащими устами холодное серебро. Стало плохо, голова кружилась. Ярослав снова взял себя в руки, стиснул зубы, прошёл молча мимо толпы собравшихся в соборе бояр и посадских. Бросил через плечо Зеремею:

– Сына мне воротите.

После, уже на дворе, обнаружил он наконец играющего маленького Олега и мамку его, с зарёванным лицом, всё ещё дрожащую от страха.

– Умойся. И за ребёнком пригляди, – коротко приказал ей Осмомысл.

Сына он поднял на руки, усадил на плечо.

– Ну вот, Ольг, минула беда твоя. Вместе мы опять с тобою. Вырастешь, князем станешь.

– Отец, а мама где? – спросил мальчик.

– Мама? – Ярослав вздохнул. – Уехала она покуда. Не скоро она воротится. Велела, чтоб ты мамку слушал и чтоб мне, отцу своему, не перечил. Понял?

– Понял, отче. – Олег улыбнулся.

Князь осторожно опустил его наземь и подвёл к мамке.

«Скоро постриги ему учинять, – подумал он вдруг. – Посажу на конь, провезу окрест двора. Но сперва… Сперва разобраться кое с кем надо».

…Ольгу Ярослав, окружённый боярами, встретил возле крыльца. К тому времени вытерта была пролитая кровь, убраны тела, битая посуда, заменены ковры, отскоблены щёлоком стены и полы. Кровь вытерли, но обиды былые остались.

Он ожидал увидеть Ольгу надменной, высоко несущей гордую голову, торжествующей, упивающейся своей победой, но навстречу ему вышла из возка закутанная в дорогую шубу тихая, подавленная женщина с красными от слёз, воспалёнными глазами, заметно похудевшая, с густой сетью морщин на лице. Плат тёмный покрывал её волосы, в руках она держала чётки и судорожно перебирала их холодеющими на морозе пальцами.

Молча взяла она его за локоть, поднялась наверх, в старый свой покой, и когда после череды пышных славословий и суеты разгружающей возы челяди остались они наконец одни, вдруг хрипло спросила:

– Ну, и как же мы с тобой топерича жить будем?

Он ответил так же тихо и так же хрипло:

– Да никак. И крест здесь бессилен.

Странно, Ольга ни слова не сказала о Владимире. Осмомыслу было вовсе не до него, но если б смог он сейчас подумать, отчего столь разительная перемена случилась с нелюбимой его женой, то догадался бы, что без Владимира тут не обошлось.

…Ещё в Червене княжич бросил в лицо матери упрёк:

– Ну что, мать, добилась свово? Княгиней возвращаешься на стол галицкий! Сгубили Настаску дружки твои, отца к земле приклонили! А я?! А мне как топерича?! Что, в бега снова?! Я-то что получу от вашей с Коснятином затеи?!

– Ты со мною вместях в Галич воротишься, – сказала Ольга.

– Да ворочусь. Куда мне деваться? – Владимир неожиданно зло скривился. – Вижу, довольна ты, рада! А я… мне каково?! – Он вспыхнул, заходил, забегал по покою, крикнул вдруг, падая и зарываясь лицом в подушку. – Все вы мя предали! Отец слово дал, вы и готовы к ему бежать! А он, лукавый, он вас всех перехитрил! И Коснятин – ворог! И ты, ты… Ненавижу тебя! Не мать ты мне!.. Из-за тя стола галицкого я лишён!

– Сын! Сын! Да как можешь ты баить такое! Да я для тя всё отдам! – воскликнула в ужасе Ольга.

Она попыталась обнять Владимира, но сын грубо отпихнул её, крикнув:

– Уйди! Ненавижу! Уйди! Все вы мне – вороги!

Ольга отшатнулась. Резкая боль стиснула ей сердце. Рыдая, она покинула сыновний покой. Сын, возлюбленный её Владимир, ради которого она столь много терпела, страдала, оттолкнул её! Это был удар более сильный, чем пощёчина, чем простая обида. Неужели этот крикливый юнец, изрыгающий хулу, капризный, чёрствый, чуть что, впадающий в гнев, говорящий такие обидные слова – её Владимир!

Ради чего же она тогда всё это делала, ради чего бежала в Польшу, ради чего теперь готова ехать в Галич и мириться с Ярославом?

Поняла Ольга; нет, не выиграла, но проиграла она сию битву. Будто оборвалось что-то внутри. Почти всю дорогу до Галича она проплакала у себя в возке. Отчаяние постепенно схлынуло, уступив место тупому равнодушию. Отчего-то теперь ей было всё равно, что и как будет дальше. Она чувствовала и знала, что теряла сына, что пути её с ним если не теперь, то вот-вот разойдутся. И что ждёт её впереди? Да ничего. Одна пустота, один мрак.

…Когда Осмомысл решил ей что-то сказать, она движением руки остановила его и тихо промолвила:

– Оставь меня теперь. Видишь, мне худо. Уходи.

Ярослав послушно удалился, осторожно затворив за собой дверь. Ольга упала ничком на постель и завыла от нового внезапного приступа боли и отчаяния.

Глава 46

Минула седьмица, вторая. Понемногу затянулись кровавые раны на плече и на груди у молодого сотника Петруни. Мать, старая Агафья, как могла выхаживала сына, носила ему от знахарки чудодейственные отвары, делала перевязки. Приходил в себя, поправлялся быстро добр молодец, уже и ходить мог, и покинул бы давно утлый покой под лестницей, да Агафья не дозволяла, запирала его и говорила, что и в городе, и в самом дворце княжеском неспокойно. Обо всех событиях Петруня знал. Настю было жаль, вспоминал он, как сказала она ему тогда на поварне: «Мне б самой княгинею стать!» Вот и стала! Да разве можно было так, лезть наверх? Она, стойно мотылёк красивый, обжегший крылья в огне свечи, сгорела в пламени ненависти и злобы! Страшной и нелепой казалась молодому сотнику её смерть.

Князь всё-таки сведал о нём. Однажды он явился к ложу раненого вместе с Агафьей, посидел на скамье у очага, сказал, чтоб Петруня поправлялся и что есть у него к нему одно весьма важное дело. Что за дело, покуда смолчал.

Молодость тем временем брала своё. Быстро пошёл Петруня на поправку. То ли отвары знахаркины помогли, то ли материны заботы, то ли жаркие молитвы Агафьины, но заживали раны на теле сотника, стойно на собаке.

Седьмица ещё минула, и единожды под вечер снова явился к Петруне князь. Сидел на скамье, неторопливо потягивал из чары услужливо поданный Агафьей медовый квасок, смотрел, как занимаются огнём поленья в маленькой печурке.

Разговор с Петруней начал так же неспешно, будто со тщанием взвешивал, прежде чем промолвить, каждое слово.

– Вижу, здоровье твоё налаживается. Ежели на коня, то взлезть сможешь ли?

– Хоть тотчас, светлый княже! – бодро воскликнул Петруня. – Токмо повели – стрелой помчу, куда укажешь! По правде говоря, надоело мне в каморе ентой отлёживаться. Не по душе валяться тут.

– Не беспокоят раны-то?

– Да нет. Не болят уже нисколь.

Ярослав одобрительно закивал головой.

– Вот что, Петруня, – приступил он наконец к серьёзной толковне. – Сам, верно, знаешь: много преданных мне людей пало под мечами слуг боярских в час смуты. Многие воины добрые полегли, хоромы защищая. Ныне следят за каждым шагом моим боярские людишки-соглядатаи. В общем, положиться мне сейчас особенно не на кого. Ты один тут остался. Потому… Порученье одно важное хочу тебе доверить. Если не страдаешь более от ран своих, то послужи мне верой и правдой. Помню, как Настя покойная тебя хвалила.

– Сей же часец скакать готов, куда велишь! – вскочил на ноги обрадованный Петруня.

– Дело это, друже, не только быстроты, но и смекалки от тебя потребует. Ты вот лучше не горячись, а сядь-ка давай и выслушай, что скажу. – Осмомысл придвинулся поближе к молодому сотнику. – Поедешь в Краков, к сестре моей двухродной, княгине Елене Ростиславне. Ей на словах расскажешь, что у нас тут, в Галиче, случилось, и передашь: мол, брат твой хочет добрых ратников в Польше нанять, чтоб бояр поприжать. И даст за службу триста гривен.

– Триста гривен! – ахнул Петруня.

– Да, именно столько. Так и молви. Княгиня поможет, подскажет, куда и к кому обратиться. Ну и сам тоже смекай, не сиди сложа руки. По корчмам краковским походи. Увидишь кого подходящего, расспроси осторожно, не желает ли он заработать. Сам знаешь: плачу я хорошо, не скуплюсь. Как наберёшь добрых ратников – ну, сотни две для начала, ко мне вестника пришлёшь. Без грамоты, под видом купца пусть едет. Тогда мы нанятых ляхов ночью в Галич впустим. Живо с их помощью с боярами разберёмся. Окупятся сторицей и твои раны, и… – Ярослав тяжело вздохнул. – И мои потери невосполнимые.

– Грамоты тебе никакой не дам, – добавил князь после недолгого молчания. – Передашь всё княгине Елене на словах. Возьми вот перстень серебряный, спрячь. Пускай его тебе в кафтан мать зашьёт. Перстень этот мой, по нему узнает княгиня Елена, что от меня ты послан. Ну, всё ли тебе понятно, отроче?

– Всё уразумел! – Петруня по-молодецки задорно тряхнул волосами, улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов. – Содею, как велишь! Ты не боись! Приведу ляхов в Галич! И сокрушим мы тогда Зеремеев с Серославичами!

– Ночью выедешь. Так, чтоб ни едина душа тебя не видела. Врата тебе верный мой человек откроет. И скачи, гони коня галопом. Помни: многое сейчас в Галиче от твоей расторопности зависит. Ну, с Богом!

Князь с надеждой смотрел на крутые плечи и открытое, смелое лицо молодца. Может, и следовало поручить это осторожное, скользкое дело кому похитрее, но выбора не было. Оставалось Ярославу ждать и верить, что вот этот простодушный рубака-сотник сумеет толково, как надо выполнить его повеление.

…Ночью Петруня вывел из конюшни ретивого скакуна. Копыта ему обмотали войлоком и тряпицами, чтоб не было слышно стука.

Незаметно проскользнул молодец мимо греющейся вокруг костра дворцовой стражи, вывел коня, держа под уздцы, к чёрному проёму крепостных ворот.

Ворота оказались открытыми. Вскочил Петруня в седло, ударил скакуна ногами по бокам. Вынесся стремглав конь со всадником через ворота, нырнул в пропасть безлунной ночи. Позади с тихим скрипом опустилась чугунная решётка ворот, звякнул ключ в замке.

С трудом, по звёздам определил отрок свой путь. Конь, ноги которого молодец наскоро освободил от войлока и тряпок, пролетел мимо дубово-буковой рощи и взмывал с холма на холм. Перед глазами стояла тьма, и ещё был ветер, свистящий в ушах, и мелькающие во мраке, кружащиеся в каком-то невообразимом бешеном танце увалы. Утром Петруня был уже вельми далеко от Галича. Переведя подуставшего коня на шаг, уверенно ехал он по широкому шляху, ведущему в польский Краков.

Глава 47

В горнице княжеского терема шумно пировали бояре. Яств на столах было немерено. Праздновало боярство победу свою над князем, мнилось «набольшим мужам», что они отныне – власть, сила великая, в их руках – судьба Червонной Руси, в их воле – карать и миловать. Пенится в чарах ол, рекой льются хмельные меды, плещутся заморские вина. Икру зернистую уплетают за обе щеки, солёные огурчики хрустят на зубах, дичь разноличная, жареная и пареная, уничтожается на столах с неимоверной быстротой.

Всё новые и новые кушанья появляются на столах. Пирует боярство, сдвигаются чары, льётся вино и ол через края.

Князь со княгиней сидят здесь же, оба мрачные, нехотя выслушивают они хвастливое боярское бахвальство.

Славят набольшие мужи Зеремея, славят Василия Волка, славят Володислава Кормилитича, но паче прочих достаётся сладких слов Коснятину Серославичу.

Разодетый в парчу, сидит Коснятин рядом с княгиней, лыбится натянуто, благодарит за похвалу.

Наконец сам вздымает чару, говорит громко, на всю палату:

– Мы, бояре, – соль земли Галицкой! Пью за единение боярское, за то, чтоб были мы друг для друга в трудный час опорою! За братство наше! И да расцветёт под знамёнами нашими Русь Червонная!

«Ишь, как запел! Возлетел соколом, воскружил под небесами!» – Ярослав даже не посмотрел в сторону Коснятина. Понимал, что он – глава, закопёрщик всех кровавых дел, думал, как теперь быть, ждал, терпел, не подавал виду, что ненавидит всю эту волчью свору.

Он почти ничего не ел и не пил. Сидел молча, глядел отсутствующим взором в сторону, старался не слушать противных ему, обидных славословий.

Шумели бояре. Особенно разошёлся Вышата. Явился он на пир в одной цветастой рубахе, без кафтана, что само по себе было уже оскорблением князя, принял изрядно на грудь, а после с размаху плеснул из чары прямо Ярославу на бороду вино.

Нагло расхохотался князю в лицо, радуясь своей безнаказанности.

– Что, князюшко, доброе угощенье наше?! Гляжу, сладкою да хмельною стала брада твоя! – глумился Вышата.

Ничего не ответил ему Осмомысл. Сдержался, одолел бурлящий в душе гнев, стиснул уста.

Боярам по нраву пришлось его унижение. Приятно было осознавать, сколь они сильны и сколь князь, чья воля десятки лет висела над ними тяжким грузом, ныне слаб и мелок. Общему радостному настроению поддался даже всегда осторожный Коснятин.

Далеко за полночь закончился пир. Разъехались бояре по своим теремам. Ярослав, как только последний боярин, поддерживаемый под руки слугами, сел в возок, приказал дворскому послать за Семьюнкой.

Красная Лисица благоразумно уклонился от пира, но на зов княжеский откликнулся тотчас. Явился среди ночи, заспанный, кудлатый, с начавшей расти на подбородке и щеках рыжей щетиной, над которой так смеялась Оксана. Накануне она вместе с дочерью воротилась из Коломыи и была поражена вестью о страшной расправе над Анастасией. Хоть и не любила Семьюнкина супруга княжью полюбовницу, но жалела её, сокрушалась, качала головой. Красная Лисица, заверив, что им такая участь не грозит, оставил её в постели и поспешил по зову Ярослава на княж двор.

На сей раз разговор двух старых приятелей был короток.

– Разыщи мне, Семьюнко, Яволода Кормилитича и брата его Ярополка. Есть к ним дело.

– Как велишь, княже. Чай, не иголки в стогу сена – боярчата сии. Чрез денёк-другой у тебя будут. Дозволь вопросить токмо: на что они тебе сдались?

– Есть одна задумка. – Ярослав устало поморщился. Не желал он давать ответ на Семьюнкин вопрос.

Стоял перед глазами князя покойный отец, вспоминались его слова: «Расколоть их, сыне, надобно, натравить друг на дружку, яко собак!»

…Братья прибыли к нему даже скорее, чем ожидал сам Ярослав. Принял он их не в горнице, а в одном из малых затерянных на верхнем жиле покоев. Приказал сесть на лавки, и когда насторожённые братья расположились напротив него, готовые слушать, неожиданно спросил:

– Ведаете, кто повинен в гибели матери вашей, боярыни Млавы?

Смешались боярчата, стали тревожно переглядываться. Наконец ответил более смелый, Яволод:

– Говорят, Коснятин Серославич, боярин набольший. Отец нам сказывал тако… Мы тогда малы совсем были.

– Выходит, ведаете. – Ярослав хитровато прищурился. По устам его скользнула злая ухмылка.

– Братец ваш, Володислав, в последних событиях одним из первых был. В хоромы мои врывался, гридней, чадь Чагрову рубил. Ворог он князю вашему. Или не так?

– Да то он по глупости! Зеремей с Вышатою его втянули! Не ворог он тебе, княже! – пылко воскликнул Ярополк Кормилитич.

– По глупости, значит. Что ж, бывает. – Ярослав раздумчиво постучал косточками пальцев по столу. – Глупость же иной раз и простить можно. Так ведь?

– Так, так, княже! – хором возгласили братья.

– Ну вот… Ворога своего знаете… порой… ну, всякое случается. Тати ночные какие… Или конь вдруг захромает, всадник упадёт да расшибётся оземь…

Ярослав пристально наблюдал за лицами братьев. Яволод, кажется, обо всём догадался, Ярополк же ёрзал по лавке и недоумённо поглядывал то на брата, то на князя.

– Уразумели тебя, княже Ярослав. Не дураки, чай! – Яволод поднялся и отвесил Осмомыслу глубокий поклон.

Ярополк содеял вслед за ним то же.

– Ну, если уразумели, удачи вам. И ко мне возвращайтесь, поспешите. Много у нас с вами дел разных впереди.

…Пока братья шли по переходам дворца, Ярополк всё расспрашивал Яволода:

– Чего он баил-то? Ну, про Володислава? А вопрошал про мать почто?

– Нешто[188] не понял ты ничего, дурачок?! – опасливо озираясь по сторонам, недовольно процедил сквозь зубы Яволод. – Володислава простит князь, ежели… ежели Коснятина Серославича мы прикончим. Дошло?

Ярополк испуганно отшатнулся.

Глава 48

С похмелья давешнего сильно болела и кружилась голова. Зеремей не хотел слушать, как всегда, трезвого Коснятина, досадливо морщился, махал руками. Коснятин, однако, не отступал.

– Надо со князем сим кончать! Ольгу – в монастырь, а на стол Владимира посадим. И будем им править. А змеёнышу Настаскиному кат шею свернёт! – горячо убеждал Серославич своего шурина. – Отступать топерича поздно!

– Легко сказать: кончать! А как? – Зеремей, обмякший, положил на чело мокрое полотенце и прилёг на мягкую, обитую бархатом лавку.

– В яства ему яд подложить надобно али в питьё. Средство верное.

– Эко у тя всё просто! Ну, прижали, конечно, мы Ярославку, да убить его не дал нам тогда Семьюнко со своею сворою!

– То не свора! То бояре, коих улестили словесами лукавыми Семьюнко да Молибогич Филипп по недогляду твоему! – строго заметил Коснятин. – Вот и исправляй давай топерича ошибку свою!

– Без твоей помощи трудно будет! – замотал головой Зеремей. – Я ить в ядах не разумею!

– Что ж, возьму сию заботу на себя! – гневно выдохнул Серославич.

Он засиделся у шурина до позднего вечера и только в сумерках наконец распрощался с Зеремеем. До хором своих было рукой подать, вот и поехал он один, верхом, не взяв с собой никого из верных холопов и гридней.

Стояли последние дни ноября. Давно осыпалась с дерев листва. Тускло мерцали холодные звёзды. Узкий серп месяца слабо светил с вышины, проливая серебро на голые ветви грабов. Царила тишина, под копытами хрустел и проламывался нетвёрдый лёд вчерашних лужиц. Изо рта белыми клубами валил пар.

Где-то за плетнём залаяла собака, лязгнула цепь. Коснятин поднял голову, посмотрел вперёд. Вон уже и терем его на холме, широко раскинулся, стойно орёл, разбросал по увалу крылья.

В сумеречном свете внезапно выплыли из мрака три тёмные закутанные в мятелии фигуры. Заржал конь. Застучали дробно копыта.

– Боярин Коснятин? – Голос показался Серославичу знакомым.

В лицо ударил свет факела.

– Володислав, ты?! – опешил от неожиданности Коснятин.

Он узнал, вмиг узнал всю троицу братьев. И понял вдруг, со всей определённостью и чёткостью, что явились они сюда его убивать.

«Осмомысл – конечно, он! Он их послал! Он перехитрил, опередил меня! Опять, в который раз! Что ж, я не сдамся!» – Коснятин выхватил из портупеи за спиной тяжёлый меч.

В ответ зазвенели сабли. Посыпались на Серославича удары. Он отбивался, отмахивался от наседавших сыновей покойной Млавы, орудовал в темноте своим огромным мечом.

Но их было трое, и они были молоды и вертлявы.

– Что ж вы, втроём, на одного! – хрипел Коснятин.

– А мать нашу убивали когда, сколько вас было?! – крикнул ему Володислав.

– Мать! Да ничё вы не ведаете! – Боярин невольно рассмеялся.

Смех его ещё сильнее распалил и ожесточил братьев. Сверкнул в серебряном свете смертоносный клинок, вскрикнул Коснятин, завалился набок, упал с седла в дорожную грязь.

Кормилитичи скопом бросились к нему.

– Посвети факелом! – приказал Володислав Ярополку.

– Ранен в голову. Не выживет, – глухо промолвил Яволод.

– Добей его! – снова раздался над ухом тяжело дышавшего Коснятина злобный голос Володислава.

– Погоди. Чего он сказать хочет? – Яволод отшвырнул ногой выпавший из руки боярина меч и склонился над упавшим навзничь грузным телом.

– Не я… не я… убивец… Мать вашу… княгиня Ольга… порешила, – прошептал, слабея, Коснятин. – Заколола… в горнице… кинжалом… в сердце прямь…

Страшная рана от сабельного удара повредила боярину глаз, кровь заливала ему лицо.

– Полно тебе глупости болтать! – Яволод острым ножом полоснул Коснятина по горлу.

– Всё. Содеяно по княжому повелению! – горько усмехнулся он, вытерев нож о кафтан убитого.

– Что ж он сказал те, пред смертью? – спросил брата хмурый Ярополк.

– Да так. Неважно. – Яволод небрежно махнул десницей. – Поспешаем, братья. Не заметил бы нас никто. Шум небось подняли.

Они дружно взмыли в сёдла и помчались в сторону блеснувшей в свете месяца Луквы. На прибрежной круче братья разделились. Яволод с Ярополком поскакали в сторону крепости, Володислав же, перемахнув по броду через реку, унёсся по дороге на Перемышль.

«Княгиня Ольга! Правду ли сказал Серославич? Перед смертью люди обычно не врут. Стало быть, княгиня. Она виновна в гибели матери, – размышлял, кусая уста, Яволод. – Что ж, княгиня! Как могу, отомщу тебе. Братья?.. Пускай не ведают. Ни к чему их в это дело ввязывать. Я сам!»

Через услужливо открытые ворота Яволод с Ярополком въехали на княжеское подворье, отвели на конюшню лихих скакунов и скрылись в темноте одной из гридниц[189].

…Утром тело Коснятина обнаружили Зеремеевы холопы. Весть о злодейском убийстве своего признанного вождя, словно громом, ударила по боярским головам. Судили-рядили набольшие мужи, чьих рук сие лихое дело, и лишь разводили руками. В одном они не сомневались: без князя Ярослава здесь никак не обошлось.

Некоторые, наиболее ярые неприятели Осмомысла исходили злобой и ненавистью, но таких были единицы, все остальные испытывали лишь тупой животный страх – за свои головы, за своё нажитое правдами и неправдами добро.

Нового взрыва страстей в Галиче не случилось.

Глава 49

На мосту через мутную болотистую Смочь, у въезда во Владимирский Детинец, Дорогил на полном скаку налетел на какого-то мужика на телеге. Злобно выругавшись, он отходил наглеца, посмевшего перегородить ему путь, плетью по спине. Мужик, охая, упал ничком на дощатый настил.

Переведя скакуна на шаг, важно, подбоченясь, въехал Дорогил во главе отряда оборуженных до зубов ратников, меж которыми проглядывало тёмно-зелёное корзно юного князя Ярополка, во внутренний город.

Шумело торжище. Воскресный день выдался солнечным. Хоть и ноябрь катился уже к закату своему, но не чувствовалось скорой зимы, тепло было. Солнце ласково согревало разгорячённые скачкой, усталые лица вершников.

Вот сейчас Дорогил, как только поднимется в палату княжеского терема, велит собирать дружину и не мешкая стрелой ринется на Погорынье. Раз не восхотели галичане добром отдать ему Гнойницу с Шумском, заберёт он их силой. А после ударит с внезапной стремительностью на Бужск, выбьет оттуда сопляка Зеремеевича. Наголову разобьёт он галицкую рать, так, как бил своих врагов два десятка лет тому назад покойный князь Изяслав Мстиславич! И князь Ярополк пойдёт в поход. Пусть учится хлопец ратному делу, пусть постигает дедову науку побеждать!

Ворота княжьего двора неожиданно резко захлопнулись за Дорогилом. Стража пропустила к терему только его с Ярополком. Прибывших с ними оружных воинов бесцеремонно оттолкнули и не пустили дальше. Лязгнула сталь, посыпалась ругань. Со всех сторон к воротам бежали ратники в шлемах и кольчугах. Небольшой Дорогилов отряд быстро оттеснили от ворот.

– Что такое?! – гневно рявкнул Дорогил, выхватывая из портупеи длинный двуручный меч. – Кто тут воду мутит?!

На крутом крыльце показалась вся в чёрных траурных одеждах княгиня Агнесса Болеславна.

Всё ещё красива, ещё молода. Сорока лет нет жёнке. Высохли слёзы давешней утраты, гордая и властная, стояла княгиня, высоко несла голову. Ненавистью жгли Дорогила её чёрные, как угольки, глаза.

– Схватить сего! – указала она на боярина. – В горницу доставить! Живей!

Дорогил первым бросился на обступивших его княгининых людей, одного срубил добрым ударом меча, другому ловко отсёк ухо. Но навалились на него сзади сразу четверо, уложили на траву, выбили меч, скрутили крепкими ремнями руки.

– За что ты меня, княгиня? Сыну твому добра я желал! – хрипел багровый от ярости боярин.

Тщетно пытался он освободиться от пут.

Его грубо втолкнули в сени, через освещаемый факелами тёмный переход ввели в залитую светом горницу.

Горели хоросы. На лавках сидело несколько волынских бояр. Княгиня Агнесса, расположившаяся на стольце, надменно вздёрнув голову в чёрном вдовьем повойнике[190], изрекла:

– Поиман еси, боярин Дорогил! Возомнил ты ся князем, за князя властвовать порешил, судить да рядить! Горе моё да малые лета сына мово помогли тебе! Прибрать ко дланям своим, кровью забрызганным, вознамерился ты землю Волынскую! И в Галиче заодно нагадил! Да токмо меня провести тебе, сакмагон, не удалось! Боярин Василий Жирославич! – окликнула она одного из волынских набольших мужей. – Отведи преступника сего в поруб! Приставь к нему стражу крепкую!

– Сделано будет, светлая княгиня! – приложив десницу к груди, отвесил своей госпоже почтительный поклон Василий.

Дорогил, до крови искусавший от досады уста, понял, что и эта схватка им проиграна. Жить дальше вовсе не хотелось.

«Убили б уж сразу, что ли?!» – думал он, когда, связанного, тащили его гридни вниз по лестнице.

Поруб, расположенный в ограде княжеского дворца, обнесённый дощатыми стенами, мрачный, приземистый, был уже совсем рядом, когда Василий Жирославич резким движением вырвал из ножен саблю и страшной силы ударом отсёк Дорогилу голову.

– Уберите его! Закопайте, яко пса! Большего не достоин сей! – приказал он стражам и поспешил назад в хоромы.

Окровавленное оружие боярин тщательно обтёр тряпицей и вложил обратно в обшитые зелёным сафьяном ножны.

Тем часом Агнесса Болеславна, оставшись в горнице наедине с растерянным Ярополком, вовсю костерила своего молодшего отпрыска.

– Что, младень, покняжил добре?! Сотворил дела большие?! Сыскал же себе советника, ничё не скажешь! Да у тя голова соломой, что ль, набита?! Думал ли, чё деешь?! Нашёл, кого слухать! Ну не дурак ли?! – распекала она виновато тупившего взор Ярополка.

Всё же он ворвался в её гневную речь, пробормотал тихо, с дрожью в голосе:

– Со княжичем Владимиром урядился я. Он погорынские городки отдать обещал… И Бужск… Сдружились мы с им.

– Вот тоже! – всплеснула руками Агнесса Болеславна. – Со пьяницей сим связался да с мамашкой еговой полоумной! Да рази ж мочно[191] их слухать? Наплетут всякого, а потом получишь ты вместо городков нож вострый в спину!

Василий Жирославич осторожно сунулся в дверь.

– Ну?! – требовательно вопросила его княгиня.

Боярин молча кивнул головой. Княгиня знаком велела ему уйти. Снова повернулась она к сыну.

– Галицкого князя надо нам держаться, но не ворогов еговых привечать… Осмомыслом не зря ить его кличут! Отец твой покойный его ценил, дружбою с им дорожил вельми! И он за отца твово такожде всегда стоял! Помог отцу и в Киеве на стол сесть, и опосля в беде не бросил, когда все иные носы отворотили… Ты, младень, верно, не разумеешь ничё вовсе… Дак вот ведай: князь Ярослав Осмомысл ранее большое дело сотворил – соуз и мир промеж многими владетелями заключил. Давно то было, ты ещё в зыбке в ту пору качался. И к соузу тому и чешского короля, и угорского, и черниговского Святослава, и даже братьев моих лихих, Болеслава с Мешком, склонить он смог… И цвели Волынь с Галичиной, яко розы в руках садовника доброго… А вы с Дорогилом своим чего натворили!.. Ему-то всё одно – рать, злоба, лишь бы вознестись, воссесться надо всеми!.. Да не вышло…

Пристыженный, Ярополк стоял посреди горницы с виноватым видом и крутил перстами раздвоенный конец золочёного пояса.

– Горе ты луковое! – вздохнула мать. – В обчем, тако. Берись, Ярополче, за перо да за чернила. Грамоту начертаешь князю Ярославу. Напишешь, что возродить желаешь с им прежнюю дружбу, коя была у его с отцом твоим, и что отца своего покойного путём отныне следовать будешь. И что Дорогил наказанье получил за крамолу свою. Потом мне грамотку сию прочесть дашь.

Ярополк послушно опустился на скамью, придвинув её к низенькому раскладному столику. Агнесса Болеславна вызвала челядина и велела принести чернила, перо и пергамент.

Ей стало жалко растерянного, готового вот-вот расплакаться сына. Ласково обняла княгиня непутёвого ребёнка своего, прижала к груди, взъерошила пальцами иссиня-чёрную, как у неё, густую копну волос.

– Морока мне с тобою! Ну да ничё! В обчем, тако: приедет как из Нова города Роман, уступишь ему стол владимирский. Сам в Берестье поедешь, на место Святослава. И гляди у мя: супротив старшого брата идти не смей! – Она погрозила отроку перстом. – А дабы лихого ты не натворил сызнова, пошлю с тобою вместях боярина Василия Жирославича. Муж с головой. Обережёт, чай, тя от греха.

Ярополк охотно соглашался. Властной матери своей он с малых лет побаивался и всегда её слушался.

Много позже узнает он, что боярин Дорогил был в тот день казнён по тайному повелению княгини.

Глава 50

Боярина Коснятина Серославича положили во гроб в домовой церкви, по его же повеленью ставленой два десятка лет назад. Скорбно звонил по усопшему колокол, рыдала возле мраморной раки с телом убиенного безутешная вдова, боярыня Гликерия Глебовна, рядом с ней непонимающе смотрела по сторонам больная, повреждённая умом дочь Пелагея.

Немалое богатство оставил после себя боярин Коснятин – сёла богатые, рольи обширные, борти в липовой роще, хоромы загородные на Днестре.

В день похорон посыпался с небес крупными хлопьями пушистый снег. Вмиг накрыл он Галич белым покрывалом. Серые тучи наползли на город с Карпат, клубились они в вышине, плыли на восток под слабым ветром, мрачные, суровые, заслонившие собой слабое предзимнее солнышко.

Народу в домовой церкви собралось немного. Не пришёл Филипп Молибогич, сослались на иные заботы крикуны – братья Радимиричи, сыскали предлог не ехать старый Щепан с юным сыном Иваном. Многие другие бояре и знатные купцы решили лишний раз не напоминать о себе и о том, что сотворили они в Галиче меньше месяца назад.

Хмуро тупя взор, стоял у гроба родича своего боярин Зеремей, рядом с ним Вышата стискивал длани в кулаки и в мыслях насылал проклятия на голову Осмомысла, исподлобья косил недобрым взором по сторонам угрюмый Василий Волк.

Позади отца, возле небольшого притвора, расположился в чёрной одежде Глеб Зеремеевич. Он только вчера прискакал из Бужска. Всё содеял Глеб, как велел ему отец. Приехал якобы на ловы, уговорил Луку Чагровича поехать с ним, а во время охоты в лесу комонные[192] Глебовы люди оттеснили слуг Чагровича от своего господина, и Глеб, улучив мгновение, что было силы вонзил Луке в спину, под левую лопатку, острый кинжал. После убийства ему стало страшно, руки дрожали, зубы отбивали барабанную дробь. Сейчас же, видя мёртвого дядьку, ещё бо́льшим страхом проникался Глеб. Чуял он нутром – надо бежать! Князевы людишки доберутся и до них с отцом, припомнят творимые в Галиче злодейства, сожжение Настасьи, убиение Чагровичей.

Епископ Козьма во главе сонма иереев сам отпевал усопшего, читал заупокойную молитву.

«Ко князю не вышел, а топерича тут как тут! Стало быть, не боится Ярославку! Ему что! Церковь! На боярина ли великого, на князя – да хоть на кого епитимью наложить может. И ничё с им Ярославка не содеет! А мы… Мы все, яко дядька Коснятин, под мечом ходим! Не довели до конца дело! Чагрову чадь избили, а Ярославка жив-живёхонек! И потихоньку почнёт бояр… одного за другим!» – одолевали Глеба тяжкие думы.

Послышался за окнами скрип подъезжающего возка. Княгиня Ольга, вся в чёрном, пришла проститься с давним своим приятелем. С нею рядом была молоденькая сноха. Болеслава тихонько всхлипывала, вытирая платочком слёзы. Княгиня с княжной постояли у гроба, затем помогли встать с колен Гликерии, говорили ей слова утешения.

После, когда уже выходили они из церкви, оказалась княгиня, будто невзначай, около Глеба и, улучив мгновение, шепнула ему тихо, так, чтоб никто не услыхал:

– Ввечеру приходи.

Зеремеевич, вздрогнув, стал испуганно озираться.

– Не боись! – ожёг его Ольгин шепоток. – Не сотворит тебе лиха никто.

Княгиня с княжной и боярынями ушли вперёд, а Глеб остановился у входа. Было и страшно, но и рискнуть хотелось, и помыслы недобрые плотские одолевали Глеба.

Он положил крест, глянул ввысь, на свинцовый купол церквушки, достал и бросил нищему на морморяных ступенях мелкий ромейский обол и, мучаясь сомнениями, медленно побрёл к отцову дому.

…Намедни княгиня Ольга снова имела беседу с сыном. Владимир на сей раз, хоть и хмур был, и пахло от него обычно винным перегаром, спокойно выслушал материны сетования.

– Я ить за тя жизнь положить готова! Ради тя и от князя бежала, мечту лелеяла посадить тя на стол галицкий! Ты же, дурачок, меня возненавидел! За что, вопрошаю?! Ить не я, но бояре порешили отца твово на столе оставить! Их то воля. Со боярами же, сын, лучше ссор не иметь. Сильно́ боярство галицкое! Заклюют, забьют! Мирно с ими жить надобно. Когда им и уступать приходится. Уступать во многом, может. Зато и стол свой сохранишь, и голову на плечах, и семью свою. Запомни слова мои, сын.

Владимир растрогался внезапно, обронил слезу, заключил мать в объятия.

– Запомню, матушка! – пробормотал он, всхлипывая. – Ты меня… Прости за давешнее… Груб был… Но отца… Не люб он мне… Не хочу, чтоб Галичем он володел!

– Не вздумай без меня чего сотворить! – отстранившись от него, строго сказала Ольга. – Беду навлечёшь на грешные головы наши. Отец же твой не вечен. Главное, чтоб бояре на твоей стороне были. И Болеславу не обижай.

Разговор с Владимиром немного ободрил павшую было духом женщину. И даже весть о гибели Коснятина не так уж и сильно потрясла её. Подумалось: нет одного боярина – что ж, будут другие. Вон какие пиры они закатывают, какую силу имеют! Вышата вином Осмомысла облил, и что?..Ничего с ним князь сделать не посмел!

Когда заметила Ольга в церкви долговязую фигуру Глеба, тотчас решила она возобновить былые их отношения. Видела: трусит боярчонок! Боится, верно, разделить участь Серославича! Ну да и пускай! Она его взбодрит! Лишь бы пришёл!

…Глеб явился в сумерках, весь дрожащий, клацающий зубами, долго сидел за столом, пил горячий сбитень, опасливо посматривал по сторонам. Ольга обхватила его руками за шею, притянула к себе, прильнула к нему всем своим жаждущим плотских утех телом, засмеялась, сказала тихо:

– Что, замёрз? Хладно на улице? Дак я тя согрею!

Жаркие объятия, поцелуи, игры любовные длились до рассвета. Вроде всё было, как прежде, только страсти почему-то стало ещё больше. Словно оба они, понимая, что прошлого не воротить, чуя подспудно, что, наверное, едва ли не последняя это их встреча, старались в полной мере вкусить прелести запретного и сладостного греха.

Пасмурным и холодным выдалось раннее утро, и таким же мрачным воротился в отцовый терем Глеб. Он дождался, когда отец спустится в горницу на завтрак, и как только боярин Зеремей, зевая и всполошно крестя рот, сел наконец напротив сына на дубовую скамью, завёл с ним непростой, но крайне важный разговор.

– Отче! Сам зришь: дядьку Коснятина вороги сгубили. Топерича и до нас Ярославка доберётся. Не ведаю, как, но чую: мстить он станет за Настаску и свору ейную! Дядька первым под руку подвернулся. Бежать нам с тобою из Галича надоть! – принялся горячо убеждать родителя Глеб.

– Бежать?! Да ты чего, сын?! Али мы преступники какие?! Отметники?! Мы, бояре, князю волю свою показали! Сила мы! Дядька же твой – вовсе он зарвался, не тем помянут будь покойник! Всё ему мало было! Предлагал мне князя ядом накормить! Вот Ярославке, верно, и донесли. Правда, ума не приложу, кто и когда успел.

– Ядом накормить?! – Глеб вздрогнул от ужаса. – Он тако баил?!

– Ну да!

– Тем паче, отче, уносить ноги надобно нам! Не ведаю, что за хитрость Ярославка измышляет, но дядьку Коснятина уж шибко быстро и ловко порешили.

Зеремей разгладил пышные, густые усы, вздохнул горько, потряс седеющей головой. Спросил вдруг:

– Опять, верно, у княгиньки нощь провёл? Эх, молодо-зелено! Может, оженить тя? Пора ить! У Радимиричей вон сестрица – кровь с молоком девка! Чем не невеста тебе? У Щепана тож дочка на выданьи.

– Да о том рази молвь сейчас?! – в отчаянии всплеснул руками Глеб. – Отче, отче! Надобно будет, и оженюсь! Чёрт с ею, со княгинькой! Думашь, почто я к ей ходил? Надежду имею, она когда подмогнёт, обережёт от гнева Ярославкиного. Да токмо Ярославка не таков. Не гневает, но лукавит. Он и Вышате, когда тот его вином облил, ни слова не отмолвил. А думашь, позабыл? Как бы не так! И боюсь я, что меня первого, за Настаску в отместку! Иными словами: беда над нами нависла! Бежать нам надобно! Отъедем давай в волости наши за Горбами, в уграх. Тамо пересидим, переждём годину лихую.

Зеремей глянул на подпрыгивающие уста сына, на его бледное чело, на боязливо бегающие глаза.

Отмолвил веско:

– Ты, Глеб, езжай! Волости наши, в самом деле, проведать надобно. За тиунами пригляди тамо. Ну а еже чего… Я за тобою следом туда наведаюсь.

На том отец с сыном и уговорились. В тот же день пополудни помчался Глеб во главе небольшого отряда оружных слуг по дороге в Угорскую землю.

Глава 51

Когда заканчивал князь Ярослав обычные свои каждодневные дела, отпускал тиунов, докладывающих о собранной в княжеских сёлах дани, выносил решения по судебным тяжбам, назначая виры[193], овладевала им скорбь и тоска. Ходил он по опустевшим палатам, вспоминая, как вот здесь сиживал он долгими вечерами с любимой Настасьей, как слушала она, подперев кулачком щёчку, его рассказы о далёких землях, о седой старорусской старине, о морях и реках. Теперь её не стало, и будто что-то оборвалось, исчезло, ушло в душе Ярослава. Что-то светлое, яркое, такое, какое бывает лишь один раз в жизни! Название ему было – любовь!

Много могло быть у него, князя, женщин – вон и холопки красовитые заглядываются, и боярыня иная не прочь провести ночь с владетелем Галича. Быстро разочаровавшись в жене, он отвергал и их, он ждал любви настоящей, ждал долго и терпеливо. Когда же пришла она, явилась к нему в обличье юной дочери Чагра, бросился он ей навстречу, вмиг забыв прочие дела свои и заботы.

Теперь, когда Настасья погибла, царило в душе опустошение. На время он приходил в себя, отдавал приказы, размышлял, как обуздать боярскую вольницу, находил неожиданные и удачные решения, проводил час-другой с маленьким Олегом, но, как только оставался снова один, впадал в состояние отрешённости и безысходности, часто сменяемое горьким, до кома в горле, отчаянием. Он проливал обильно слёзы, простаивал часы на коленях перед образом Богородицы, каялся, понимая, что виноват в том, что не осадил вовремя алчность Чагра и его сыновей, позволил им слишком много, но это не спасало, не давало схлынуть, отодвинуть в сторону постигшее его горе. Утрата любимой стала теперь в жизни Ярослава главным, и чем дальше уходил, удалялся от него тот страшный час, тем сильнее становилась его скорбь.

Ночами он подолгу лежал с открытыми глазами, вглядывался в темноту, словно искал там спасения от навалившегося на плечи горя, но видел лишь слабое мерцание огня в печи да свет лампады, выхватывающей из мрака лик Богородицы-Оранты на ставнике.

Ложницу, где проводили ночи они с Настасьей, он велел запереть и поселился в покоях, занимаемых некогда старым Васильком Ярополчичем. Старик, казавшийся вечным, тихо и незаметно ушёл из жизни два лета назад. Теперь в покое по приказу князя поставили новую кровать, поставец с иконами, принесли лари с книгами и одеждой. По-прежнему топилась старинная русская печь, мягкий ворсистый ковёр персидской работы покрывал дощатый пол, а в маленькие косящатые оконца по утрам заглядывал задорный солнечный луч.

Покоя в душе не было. И всё-таки ощутил Осмомысл некую маленькую, почти животную радость, когда приехал к нему на двор человек в гуцульском плаще-коце и передал сведения от Петруни.

Ляхи шли к нему в Галич. Вели их два опытных воеводы – Гневош и Гжегош. Шли по ночам, днями хоронясь по балкам и буеракам. К Галичу намерены такожде подойти ночью. Стража должна услыхать условный знак – уханье совы.

Ярослав слабо улыбнулся. Петруня, выходит, молодец, дело справил добро. Недолго осталось вам, Зеремеи да Вышаты, навязывать ему свою волю.

Беспокоили дела церковные. Не выходил из головы серебряный крест в руках Козьмы, который он целовал в соборе. От клятвы сей так просто не отделаешься. Вспоминал смерть отца – и становилось жутковато. Но жить с Ольгой после всего случившегося было теперь невозможно. Кажется, и она сама это понимала, не лезла к нему, довольствовалась тем, что воротилась в свои хоромы и величалась галицкой княгиней. Умная, хитрая, властная баба, но с ней ему, Ярославу, более было не по пути.

Когда убили Коснятина, явилась к нему, возбуждённая, ошарашенная недобрым известием, пыталась требовать объяснений, что происходит в Галиче и почему по ночам убивают набольших людей. Тогда он ответил грубо, осадив её:

– Неча тем людям набольшим по ночам шататься да ковы измышлять!

– Страшный ты человек! – вырвалось у Ольги.

На это он ответил ей спокойно и твёрдо:

– Не я страшен. Страшны те, которые втянули тебя с Владимиром в лихое дело, кои Галичем вознамерились за меня править. Неужели ты не поняла, что не о тебе заботился Коснятин, когда уговаривал бежать к ляхам?! О себе он помышлял! Хотел надо мною, надо всей Русью Червонною восстать! Владимира по недогляду твоему и моему спаивал, превратил в ничтожество! Верно, и Глебку он тебе подсунул, чтоб меня с тобою окончательно разлучить. Вот вроде неглупая ты жёнка, а не раскусила тонкой игры его!

– Выходит, ты раскусил, что ли? – Ольга усмехнулась. – И повелел боярина убить?

– Довольно о нём. Получил своё! – сдвинул брови Осмомысл. – Уходи!

Ольга обиженно громко засопела, напомнила о клятве, о своём брате Михалке, княжившем в Торческе, о брате Андрее, о том, что не стоило бы ему с ней ссориться.

На это Ярослав ответил коротко и спокойно:

– Слишком много между нами крови пролито. А братья твои здесь ни при чём. Не приплетай их.

Раздражённая Ольга ушла, напоследок сказав, что он ей не люб. С шумом захлопнула за собой княгиня дверь. Холопка помогла ей облачиться в роскошную шубу собольего меха. Поспешила Ольга в свои хоромы, к сыну и боярам ближним. Она не заметила притаившегося в тёмном переходе Яволода.

Молодой сын боярский подслушал громкие речи в палате. Как быть ему, какое зло причинить убийце своей матери, он покуда не ведал. Но просто подстеречь и убить княгиню – это было глупо и мерзко! Не хотелось поступать так же, как поступила она, хотелось унизить, раздавить эту громогласную неприятную бабу!

Яволод метнулся в гридницу, сел за стол, приказал принести себе ола. Медленно пил, размышляя, глядя вокруг невидящими глазами.

Брат Ярополк рубился в зернь[194] с тремя молодшими дружинниками. Не нравилась в последнее время Яволоду этакая простота брата. Всё-таки боярский сын, отстояние следовало бы иметь от отроков и гридней.

Допив ол и вытерев усы, Яволод снова прошёл на верхнее жило. Здесь в горницах расстилали скатерти, носили кувшины с питьём. Видно, снова готовятся бояре к очередному пиршеству. Хотят сими пирами добить князя, подавить его волю. Но, думается Яволоду, Осмомысл не столь прост. Напрасно сей Вышата облил его вином, а Зеремей врывался в терем и приказывал сжечь Настаску! Сыщет князь охотников расправиться с сими наглецами, так же как нашёл их, чтоб устранить Коснятина.

«Он ить нашими руками…» – Даже про себя договаривать не захотелось.

Мысли Яволода прервали весёлые девичьи голоса. Две девушки в белых саянах с красными, синими и жёлтыми прошвами, с пуговичками медными стелили цветастую скатерть на широкий стол посреди горницы.

«Из житьих девки. Одна – Порфинья, вторая – Фотинья», – вспомнил Яволод.

– Эй, девицы красные! Подите-ка сюда, – позвал он девушек.

Вон та, чёрненькая, красовитая девка. Но словно напугана чем, глядит косо на него, аж зарделась. Вторая – та, видно, побойчее, ответила ему дерзко:

– Чё надо те, сын боярский? Некогда нам разговоры пустые вести. Не зришь, занятые мы еси. Боярыня сенная повелела столы накрывати.

Глаза у Фотиньи, серые и большие, обрамлены ресницами бархатистыми, долгими. А так вроде девка как девка. Немало таких в Галиче. Носик шариком, щёчки в ямочках, рот велик.

Порфинья нравилась Яволоду больше. Её и в жёны, может, взять бы не отказался, была б роду более знатного. Засмотрелся молодец на девушек.

– Чё молчишь? Чё надо, вопрошаем тя? – отвлекла его от размышлений Фотинья. – Говорю же, не время нам лясы точить. Еже чё хошь, сказывай вборзе!

– Вельми ты смелая!

– А кого мне бояться? Тебя, что ли? – В голосе Фотиньи слышалась издёвка, она упёрла руки в бока и громко расхохоталась.

Подружка последовала её примеру, но смех её был тихий и какой-то словно насторожённый.

– Вы сядьте и послушайте, что скажу, – указал им Яволод на скамью.

Сам он расположился напротив и начал медленно плести сеть нелёгкого разговора. Трудно с ними, с девками. Чуть что, засмеют, особенно эта Фотинья-зубоскалка. Вздыхал Яволод, но от своего не отступал:

– Ведаете, какое горе нашего князя постигло? Взбунтовались бояре и чернь, сожгли на костре князеву возлюбленную жёнку. Вельми страдает князь наш, ночами не спит, сиживает один в палате Васильковой.

– То мы ведаем. – Лицо Фотиньи мгновенно стало серьёзным.

– Дак вот, – продолжил Яволод. – Чтоб не переживал тако князь наш, надобно его утешить. Смекаю, никто, окромя вас, того сладить не сумеет.

– Как молвил?! Утешить? Дак мы ему кто? Холопки какие? Али бабы непотребные, для утешенья призванные? – фыркнула обиженно Порфинья.

Она недовольно сложила губки и уставилась на боярского отпрыска с нескрываемым презрением.

– Дура ты! – возмущённо прикрикнула на неё Фотинья. – Али не видишь, сколь сильно страдает князь! По любу, верно, была ему Настасья Чагровна! Утешить, баишь, Яволод Кормилитич. Енто мы можем! – Она лукаво улыбнулась.

– Вот ступай и утешай! Я не пойду! – буркнула Порфинья. – И тебе, Яволод, не стыдно ли такое предлагать? Честная я девушка!

Немало смутили Кормилитича слова черновласой красавицы. Но почему-то ему было даже радостно от того, что Порфинья отказывалась идти ко князю.

– Ну и сиди тут! Сожидай манны небесной! Без тебя справлюсь, утешу князюшку нашего! – заявила Фотинья. – Ты, боярин, не боись. Справлюсь! Позабудет вборзе князь Настаску свою!

– Не ведаешь ты, чего городишь! – замахав руками, отстранилась от неё Порфинья.

– Ладно, красны девицы! – Яволод хлопнул себя по коленкам. – Язычки свои за зубами держите. Никому о толковне нашей не сказывайте. Иначе и вам беды не миновать, и мне, грешному, такожде.

Почему-то он смотрел не на Фотинью, согласную на его предложение, а на Порфинью, любуясь красотой юной девицы-сироты. Обоим им было по девятнадцать лет, они были юны и открыты для ярких чувств. Дева тоже смотрела на Кормилитича со вниманием и немалым любопытством.

Оторвав наконец от неё взор, Яволод встал и вышел, девушки же остались в горнице и продолжили свои дела.

…Наступил декабрьский вечер, быстро сгущались сумерки, синели во дворе наметённые накануне снежные сугробы. Небо, высокое, необозримое, напоминало простёганный золотыми нитями звёзд драгоценный плащ. Вот и месяц молодой, как застёжка-аграф, свесился откуда-то сверху, льёт сияние на засыпающий город. Горят огни в избах, в теремах, в церквах. Скрипят где-то вдали полозья. Жизнь вроде бы притихла, но она продолжается скрытно от посторонних очей, и страсти бурлят, быть может, ещё сильней и яростней, чем при свете дня.

Ярослав долго взирал из окна на темнеющий двор, и в эти мгновения почему-то вспоминалось ему детство, отец, сёстры, Семьюнко. Беззаботная и радостная была пора, какому-нибудь прянику или игрушке деревянной раскрашенной восхищался он, и ничего больше было не надо, кроме маленьких таких радостей.

Скрип двери и тихий шорох прервал думы. Осмомысл обернулся.

Фотинья с тряпицей в руке решительно принялась стирать со стола и ларей пыль, расставлять скамьи, перенесла со шкафчика на стол жбанчик с квасом.

– Грязно тут у тя, княже, не прибрано. Челядь-то разленилась вовсе. Гляжу, покуда в свои руки всё не возьмёшь, тако неприглядно у тя и будет! – говорила она быстро, скороговоркой.

– Спасибо, добрая дева, за заботу, да только… не надо. Я тотчас холопа покличу. Всё приберёт тут.

– Не надоть. Позволь, я за тобою поухаживаю. Вот сей же часец постель тебе постелю.

Девица взбила пуховые подушки, свернула покрывало из тяжёлой парчи, расстелила беличье одеяло. Подумала вдруг, сколь же легко удалось ей пройти в княжий покой. Сунула гридню монету, двоих старых холопов отправила на поварню, и вот она здесь, в бывшей палате Василька Ярополчича. И сил много не надо!

«Тако ить и ворог проникнуть может. Скажу князю, усилил бы охрану», – пронеслось у девушки в голове.

– Ты, дочка, ступай, верно. Благодарен тебе за заботу, да оставь меня, – со слабой улыбкой промолвил Осмомысл. – Гляжу, добрая ты девушка, Фотиньюшка.

– И опять ты будешь всю нощь вздыхать да слёзы лить? Я б с тобой посидела, утешила б тебя. Давай-ка, кафтанчик тебе снять помогу.

Не успел Ярослав раздеться и лечь, как Фотинья оказалась рядом, под боком. Прижалась к нему ласково, шмыгнула носиком, стала дланями своими осторожно гладить его, сначала по груди, по животу, потом спустилась ниже. Вскоре она овладела его естеством, умелыми движениями возбудила, ещё сильнее к нему прижалась. И откуда только она, столь юная девица, всё это так хорошо знала и умела? Или княжеский терем – добрая школа для греховных дел?! Видимо, так.

Ярослав поддался её страсти, её энергии, как когда-то подчинялся желаниям Ольги, а после – ласкам назабвенной Анастасии. В делах любви Фотинья, пожалуй, была более сведуща, чем и та, и другая. По крайней мере, так пробуждать в его теле желание никому доселе не удавалось.

Они сотворили грех, потом ещё и ещё. Фотинья громко смеялась, повизгивала от удовольствия. В конце концов они уснули в объятиях друг друга, словно провалились куда-то в небытие, во тьму зимней ночи, и спали долго, проспав заутреню. Никто из слуг не смел князя тревожить.

Проснувшись, он приподнялся на локтях, удобно сел на постели. Фотинья спала, мерно дышал её хорошенький шарик-носик, тугая коса пепельного цвета покоилась на подушке. Ярослав смотрел на неё с нежностью. Хотел даже погладить косу, но удержался, отдёрнул руку.

«Господи, девочка ведь совсем! Что же это я?! Как это всё вышло?! – подумал он внезапно едва ли не с отчаянием. – Не довольно ли! Была Настасья, погибла по моей вине! Почему поддался я на её ласки, почему сил не нашёл отринуть?! И Настасью тогда, и эту девчушку теперь? Ничего себе, девчушка! Искушена-то сколь в забавах! И не дева уж! Залезла ко мне в постель лукаво, обворожила! Нет, я не должен более поддаваться! Её надо выдать замуж, и чем скорей, тем лучше. Опасно тут быть, возле меня. Да и шума не хочется подымать».

Ярослав подловил себя на том, что пытается искать в действиях Фотиньи корысть, но не может её найти. А вот страх за неё – это было искренне, как искренне было и удивление, и признание слабости своей перед женскими чарами.

Девушка внезапно проснулась. Потянулась на кровати, выгнулась, как кошка, зевнула, промолвила:

– Сладко-то как с тобою, княже! Давай ещё!

– Довольно. Нагрешили мы с тобою. – Осмомысл решительно стал подниматься с постели.

Фотинья обхватила его руками, с задорным смехом повалила обратно, залезла под одеяло, ухватила губами и стала возбуждать его естество.

И снова сотворили они грех. Жаром пылало молодое, упругое тело Фотиньи, он целовал округлости её грудей, ублажал как мог и умел это тело, вызывая в ответ порыв бешеной страсти.

Они оба тяжело дышали, устав от ласк.

– Вставать надо, – вздохнул Ярослав. – Дела меня сожидают.

– Я ввечеру опять приду. Ты… ты токмо один не оставайся. Я… я утешу.

– Может, не надо? Ты столь молода… А я становлюсь стар. Вон, сколько волос седых… Сорок шесть лет.

– Но ты далеко не старец, погляжу я. – Фотинья засмеялась, обнажив ряд крепких белых зубов. – А что меня старше… Дак муж и должен старше быть.

Она быстро и ловко оделась и выбежала из покоя, на прощание махнув Осмомыслу дланью и прошептав:

– До вечера. Люб ты мне, княже!

Отчего-то шепоток этот растопил сердце Осмомысла и наполнил его нежностью. Уходила куда-то вдаль, скрывалась в дымке времени Анастасия, впервые после её гибели он ощутил себя князем – да, настоящим князем, готовым побеждать и уничтожать своих врагов. Он опять был бодр, опять становился прежним Осмомыслом – разумным, упорным, дальновидным. Он не знал, как продолжатся и чем завершатся его отношения с юной Фотиньей, но он был благодарен ей и за ночь эту, наполненную полузабытых страстей, и, главное, за то, что дала она ему толчок для новых больших дел, что помогла отбросить уныние и отрешённость.

Жизнь галицкого князя совершала новый поворот.

Глава 52

Под обутыми в тимовые сапоги ногами скрипел свежевыпавший белый снег. Кружились в чистом воздухе хлопья снежинок, лёгкий морозец румянил щёки встречных молодок. Боярин Вышата спешил. Оставив резвого скакуна у коновязи, торопился он ко двору Василия Волка. Лёгкий алый коц колыхался за спиной, под дорогим, украшенным узорочьем кафтаном поблескивала кольчатая бронь.

Статен, молод, смел и дерзок боярин. Посмотришь на него – самый что ни на есть храбр[195] из былины. Вот и заглядывались встречные жёнки на красавца-боярина, и каждая, наверное, мечтала, чтоб обхватил он её, расцеловал крепко в румяные щёчки, а потом… Да не думали они об этом «потом», просто любовались статным молодцем с ровно подстриженной русой бородой и вытянутыми в тонкие стрелки усами.

Следом за боярином бодро поспешали двое дюжих слуг-бородачей, те самые, что хватали несчастную Настасью да вязали руки и сторожили в тереме Осмомысла.

Они поднялись с Подола от хором Вышаты, расположенных невдалеке от Успенского собора, на Гору, миновали ворота Детинца, площадь перед княжеским дворцом и остановились наконец возле обнесённого высокой оградой терема боярина Василия Волка.

Глухо рявкнула собака, лязгнула цепь. Вышата громко и настойчиво постучал. К немалому его удивлению, никто не отозвался. Боярин и его подручные стали колотить сильнее, но за воротами лишь выла и лаяла собака.

Всё это было странно. Тотчас вспомнил Вышата, как ещё на Подоле приметил он группу незнакомых людей в польских кунтушах[196]. Народу, конечно, в Галич стекалось немало, проживали тут и ляхи, и чехи, и угры, и немцы. Были то в основном купцы и воины, либо останавливающиеся здесь по пути, либо служившие в княжеской дружине. Но ныне у Ярослава, насколько знал Вышата, ляхов не числилось. Подозрительными показались людишки, потому как, увидев его, сразу насторожились и провожали недобрыми, колючими взглядами.

Так ничего и не добившись у ворот терема Василия Волка, Вышата чертыхнулся и повернул стопы в дальний конец города, к хоромам Зеремея.

И снова на пути попались ему несколько вислоусых незнакомцев. У каждого на поясе висела в ножнах длинная сабля, все они были в кунтушах и мохнатых бараньих шапках.

«Не к добру сии людишки!» – Вышата недовольно покосился в их сторону.

Зеремей встретил приятеля радушно, расцеловал его, обнял за крутые плечи, но едва остались они вдвоём в горнице, обеспокоенно промолвил:

– Чегой-то не то в Галиче творится. Ляхи какие-то город наводнили. Оружные все. Вчера ещё ни единого не видали, а нынче… Сперва холопка с торгу прибежала, молвила, добрых полсотни тамо их, площадь обложили. Возле Немецких врат такожде ходят, и внизу на Подоле комонные разъезжают. И молвь ляшская повсюду на улицах звенит.

– Я их тож видал. Что, может, краковский князь внезапу наскочил?

– Шум бы был немалый, Вышата. Нет, без драки-кровопролитица они в Галич вошли. Не иначе, Ярославка их позвал на наши головы! Прав Глеб-то мой оказался! Вовремя он ноги унёс!

– Трус твой Глеб! – неожиданно злобно проревел, подымаясь со скамьи, Вышата. – Наложил в порты!

– Ты не смей у мя в дому сына мово обижать! – возмутился вскочивший на ноги Зеремей.

– Да полно те гневать. Прости, – усмехнувшись, хлопнул его по плечу Вышата. – Я вот как думаю! Пойду ныне к Ярославке да в глаза ему прямо скажу: порушил ты клятву! Не живёшь с супругою своею в мире и согласии, как обещал и крест на том целовал! Дак мы ить вдругорядь народ подымем, и тогда уж тобе, лукавцу, кровью очередной полюбовницы не откупиться будет! Самого в полымя кинем! А что?! Мы – бояре, соль земли Галицкой! И ещё потребую ответа за убиение зятя твово!

– Не ходил бы ты, Вышата, к ему. Не буди зверя! – опасливо качая головой, посоветовал Зеремей.

– Нет уж, пойду! И всё скажу! Вместях с Михайлой Потыком да Никодимом пойду! Вон какие у мя молодцы! Храбры! С такими сам чёрт не страшен, не то что Ярославка твой!

…Не послушал Вышата осторожного Зеремея. Вихрем ворвался на крыльцо княжеских хором, знакомой дорожкой пролетел через сени на подклете[197], ринул вверх по лестнице, всех расталкивая, всех готовясь смести на пути своём!

Остановился, только когда увидел перед собой спокойное лицо Осмомысла. Выпалил ему в лицо всё, что сказать хотел, и о роте порушенной, и о гибели Коснятина.

– Что, думашь, провёл всех нас? Да мы тя мигом сызнова скрутим! От нас, от бояр, от воли и силы нашей, не укрыться тобе! Коснятина Серославича ты сгубил, пёс лукавый?!

– Да, я! – спокойно и твёрдо отмолвил ему Ярослав. – Сперва – его, а ныне – тебя!

По устам князя проскользнула полная презрения усмешка.

– Что?! – Вышата не сообразил сразу, что дверь у него за спиной закрылась, а на пороге застыли трое тех самых, в кунтушах.

В переходе послышались возня, крики, задребезжало железо.

– Пан Гневош! – обратился Осмомысл к одному из ляхов. – Отбери у боярина Вышаты оружье, выведи его на задний двор. Верно, виселица там уже готова изменнику князю своему, мятежа и смуты устроителю!

– Как ты смеешь?! Ты, слизняк! – заорал Вышата.

Вне себя от бешенства, он потянулся за мечом. Ляхи опередили его, набросились все разом, повалили на пол горницы, стали вязать. Меч Гневош сапогом отшвырнул посторонь, под лавку.

– Заткните ему рот! – приказал Осмомысл. – Ишь, разорался!

Про пир давешний с пролитым вином и позором своим ни словом не обмолвился Ярослав, лишь стоял перед глазами его яростный столб пламени на площади, и одно желание было: уничтожить немедля, раздавить сию гадину!

Вышате заткнули рот тугой тряпицей. Два выбитых окровавленных зуба со стуком упали на пол. Осмомысл брезгливо отодвинулся от них.

«Велеть помыть тут надобно будет!» – подумал он с отвращением.

Дальше всё было сделано быстро и без лишних слов. Четверти часа не прошло, как грузно повис Вышата в петле на задворках дворца, возле стены, обращённой в сторону хором Зеремея.

«Чтоб страхом исполнился, ворог лютый!» – Ожесточение владело Осмомыслом. Смотрел и не видел он посиневшей рожи Вышаты, не видел убитого гиганта Никодима со страшной, нанесённой чеканом раной у виска, не замечал, как катается по полу в отчаянии связанный раненный в плечо другой боярский подручный – исполин Михаил Потык.

Было чувство какого-то злорадства, чувство дикое, доселе не испытанное им никогда. Он решил твёрдо, отбросив сомнения, идти до конца. Ради земли своей, ради Руси Червонной, чтоб не захлестнула её тугая петля боярских склок и боярской неволи. Покойный Коснятин и его дружки эту яростную схватку безнадёжно проигрывали, хотя и были близки к победе всего месяц-другой назад. Подвело бояр одно – каждый из них тянул одеяло на себя!

Внезапно Осмомысл остановился. Словно пробудился он от резкого толчка и застыл посреди двора.

Возле висящего в петле Вышаты играл, скатывая снеговика, маленький Олег. Увидев родителя, мальчик радостно улыбнулся. Указав на труп Вышаты, он спросил:

– А ентот, он что, плохой, да, отче?.. Почто ты его казнил?

«О, Господи, что ж это?! Где эта несчастная мамка?! Бросила мальца!» – Князь стал озираться по сторонам.

Невесть откуда подскочила к Олегу в старенькой поношенной шубейке Фотинья, ухватила ребёнка за руку, отвела за угол.

– Плохой дядя, да, плохой! Пойдём, Олежек, пойдём вборзе!

На Ярослава обратила она взор лишь вскользь, и в серых глазах её читались ужас и презрение. Позже, понял Осмомысл, выскажет она ему всё, что думает. Но покуда смолчит, уведёт ребёнка, не даст им более даже и словом перемолвиться. И будет права, тогда как он, Ярослав, с яростью своею и жаждой мщения достоин будет вот именно такого немого презрения. Ну и немного жалости, возможно.

Михаила Потыка он приказал освободить и вытолкать за ворота, Зеремея тоже, к удивлению ляхов, решил помиловать. Приехав к нему вместе с Семьюнкой и Яволодом, коротко промолвил:

– Смерть мне твоя не нужна, боярин. Но в Галиче, покуда я жив, тебе более места нет. Отъезжай к сыну, в Угорскую Русь. И помни, что здесь ныне створилось. До скончанья лет своих помни!

Зеремей, содрогаясь от страха, упал перед князем ниц. Отшвырнув его ногой, Ярослав резко повернулся и поспешно покинул логово своего старого врага. Польским воеводам Гневошу и Гжегожу он грозно повелел:

– Проследите, чтоб нынче же съехал боярин. А как съедет, дайте мне знать. Пригоню холопов, пускай по брёвнышку разберут хоромы эти. Ничего чтоб больше не напоминало… – Он не договорил.

– Может, зря ты тако, княже? – осторожно заметил Семьюнко. – Может, кто добрый сии хоромы себе заберёт, станет жить-поживать? Ну и позабудется всё. Древо – оно во грехах людских неповинно.

– Нет! Разобрать велю! А волости Зеремеевы… Сперва сам в них съезжу, погляжу. Три села богатых за Днестром вам с братом отдаю, – обратился Осмомысл к Яволоду. – Верно мне службу сослужили. Тебя тоже не обижу, – заметил он за спиной боярчонка усталого Петруню. – Жалую тебе гривну серебряную.

– Премного благодарны, княже! – низко кланялись ему братья Кормилитичи и молодой сотник.

«А я? А мне что ты дашь? Я ж тебя от смерти спас!» – хотелось крикнуть Семьюнке.

Смолчал, стиснув уста. Обиду свою старался не показывать, улыбнулся, сказал пару добрых слов Яволоду и его брату. Но на душе у сына Изденя остался горький осадок.

…В то утро нанятые Осмомыслом ляхи, тайно вошедшие в Галич через отпертые тысяцким Евстафием Немецкие ворота, сначала саблями изрубили в куски во дворе собственного дома боярина Василия Волка, а затем схватили, отвели на Быково болото и отсекли голову кату Климу, тому, что сжигал на костре Анастасию. После случилась короткая расправа над Вышатой, но больше убийств и казней в своей земле Ярослав не допустил, как не допустил со стороны ляхов грабежей и бесчинств. Уничтожил он только самых яростных своих врагов, да и то не всех.

На душе по прошествии всех этих кровавых дел было мерзко, гадко, противно, но понимал он: поступить иначе было нельзя. Пусть страх поселится в боярах, пусть боятся его, пусть не смеют идти супротив его воли!

Ужас творимого он глушил молитвой, снова проливал горючие слёзы перед Богородицей Орантой и клялся, что более никого не убьёт вот так, как убивал сегодня.

Поздним вечером к нему снова пришла Фотинья. Об утреннем не сказала она ничего, попросила только мягким, нежным голоском:

– Заутре к сыну свому сходи. Скучает малец.

Пройдёт пара седьмиц, будут ещё встречи в опочивальне, и однажды она признается князю тихим шепотком:

– Тяжела я, Ярославе! Робёнок… будет у нас.

Сказав это, она уткнула в подушку носик и смотрела на князя большими своими глазами, полными нежности и любви.

– Добро, – только и вымолвил в ответ, сглотнув слюну, Ярослав.

Понял князь, что неотложными становятся для него отныне дела церковные.

«А рота?!» – подумалось вдруг. Стало жутко, тело пробрал пот. Ночью он долго лежал с открытыми глазами, смотрел в скрытый ночной темнотой сводчатый потолок и не знал, не ведал, как теперь поступить.

Ведь клялся же он, клялся на кресте!

Спасал себя, своего сына, спасал землю от насилья Зеремея и его подручных! Но клялся и клятву порушил! Погубил душу свою! Не отмолить сего греха!

Где-то он прочитал о том, что людей державных нельзя мерить обычными житейскими мерками. Их мера – состояние земли, княжества, державы. Если она цветёт, если в достатке пребывает, в покое и в силе – то, значит, не зря прожил он дни свои, значит, нужное что-то делал, а остальное… Да, он станет молить Господа о прощении, он кается, что на зло и жестокость ответил таким же злом! И молит Господа, чтоб указал Он ему путь, указал выход из тупика.

Фотинья спала, притиснувшись к нему хрупким своим телом. Она носит в своём чреве его, Ярослава, ребёнка!

«Девочка уж, что ли, была б!» – скользнула крамольная мыслишка.

Хотел Ярослав сделать наследником своим Олега, и никого иного. Он воспитает умного и смелого сына, воспитает так, как воспитывал когда-то его самого отец, князь Владимирко. Отец! Суровый, но любящий. Таким должен стать он, Осмомысл, для Олега!

Но прочь, прочь все эти мысли. Не накликать бы новую беду. Пусть рожает Фотинья, остальное потом, после. Вот только Церковь. Надо торопиться. Козьму Ярослав более видеть в Галиче епископом не хотел.

…Уже утром в Киев к митрополиту Михаилу направлен был гонец с грамотой. Гонцом тем был молодой боярский сын Яволод Кормилитич.

Глава 53

Зачастил в последнее время княжич Владимир к северным воротам галицкого Детинца. То вскинет вверх голову, залюбуется золочёным куполом надвратной церкви Благовещения, то на службу придёт, встанет на колени, примется класть поклоны, то поставит свечки за здравие или за упокой родичей и друзей своих.

Мать, княгиня Ольга, обрадовалась, когда доложили ей верные холопки: благочинно ведёт себя Владимир, верно, за ум взялся, отринул прежние лихие привычки. Не догадывалась Ольга, не ведали холопки, что причиной набожности княжича стала красавица-попадья.

Он часто видел её в церкви или около неё, любовался будто выточенным из мрамора, необыкновенным лицом с круто изогнутыми дугами бровей, с твёрдым прямым носиком, с алыми чувственными устами. Всё в этой женщине казалось княжичу прекрасным, словно бы Господь, создавая её, соблюл все необходимые пропорции.

А уж когда встречал её княжич внизу, у ворот или на Подоле, на торгу, то очей не мог оторвать. Шла, выступала красавица лёгкой походкой, убрус парчовый ярко горел на голове, ноги в зелёных тимовых сапожках так и мельтешили по усыпанной снегом белой дорожке. Одевалась попадья всегда богато и со вкусом. Серёжки золотые поблескивали в ушках, шубка была из куньего меха – что тебе боярыня иная нарочитая, шествовала она по улицам Галича.

Не один Владимир – многие мужи засматривались на попадью с восхищением, бабы завидущие зло косили очами, трепали языками: сыскал же, мол, этакую кралю неказистый козлобородый попик.

Возжаждал княжич красавицу сию, кровь молодая забурлила, требуя от него настойчиво утоления желания. И он решился единожды, сам заранее не думая, что и как выйдет. Был дерзкий порыв, было сумасбродное дикое стремление овладеть ею! Вынесся Владимир верхом встречь попадье, свесился с седла, подхватил её, взвизгнувшую от страха, поднял, усадил перед собой на коня.

Попадья закричала, он изогнулся, впился жаркими устами в алые её губы, она отталкивала его, била в грудь кулачками в багряных сафьяновых рукавичках, румяные щёчки её горели.

– Пусти! Постылый! Приметила: всё ходишь за мною по пятам! Чего надоть?! Опозорить хошь?! Замужняя я жёнка, не девка!

– Полно, красавица! Рази того попа замызганного ты достойна! Я тя княгиней сделаю!

Сильные были у Владимира длани, крепко держал он жёнку, успевая при том ещё и конём править.

…В покой свой он внёс её, лениво отбивающуюся, на руках, усадил удобно на обитую бархатом лавку, улыбнулся лукаво.

Присмирела, притихла попадья. Залюбовалась дорогой чермной посудой на столе, коврами разноцветными, щитами майоликовыми на стенах. Нравился ей и сам княжич – молодой, высокий, с приятными чертами лица. Да и смел – не боится ни молвы людской, ни осуждения родни. Закружилась у красавицы голова. Готова была молодая женщина отдаться Владимиру, а о том, что там будет с ней дальше, думать не желала.

Створили они грех, тут же, на лавке, оба молодые, страстные, нетерпеливые. Осталась попадья у Владимира на ночь, позабыв посреди любовных ласк невзрачного мужа своего. А наутро о грехе их ведал уже весь Галич.

Первым пришёл к блудному своему отпрыску Осмомысл. Досада и гнев владели князем. Только намедни отослал он в Киев к митрополиту с трудным поручением Яволода, и вот теперь беспутный сын разрушает его начинания. Поссорит галицкого князя с церковниками, упрётся митрополит, не даст сменить ненавистного Козьму!

Осмомысл ворвался в горницу, задыхаясь от возмущения. Увидев его, Владимир испуганно сжался. Словно нашкодивший мальчишка, готов он был тотчас убежать, броситься за защитой к матери, утонуть в долгих, широких материных юбках. Да только не было поблизости матери, и вырос Владимир, не сокрыться ему под её подолом, не упрятаться от отцова гнева.

– Ты что делаешь, олух?! – грозно прикрикнул на него Ярослав. – Вовсе разум потерял?! Немедля вороти попадью в дом её!

Владимир неожиданно вспыхнул. Куда только подевался владевший им мгновениями раньше страх?! Стиснув руки в кулаки, выпалил он отцу в лицо:

– А ты сам? Мать мою позоришь! С Настаскою связался, а топерича и того гаже, с девкою из житьих, с простолюдинкою, нощи проводишь! Да тебе ли мя судить?!

– Я у мужей жён не отбирал! – твёрдо осадил его Ярослав. – И не твоё дело – разбирать, что там у меня с кем! Попадью вороти, нынче же! Не хватало ещё, чтоб попы нас с тобой с амвона ославили!

– А еже… еже не верну её?! – Глаза Владимира округлились от едва сдерживаемого бешенства.

– Не вернёшь если, лишу тебя права на волость в земле Галицкой! – объявил князь.

Владимир вздрогнул, отшатнулся, бессильно рухнул на скамью. Тело его содрогнулось от лютой злобы. Хотелось рвать, уничтожать всё, что попадётся под руку. Такого ответа от отца он не ожидал.

Меж тем Осмомысл покинул его покой, с шумом хлопнув за собой дверью.

Владимир заметался по горнице, уронил и разбил кувшин с квасом, опрокинул в сердцах скамью, швырнул в стену раскладной стульчик.

«Не отдам! Не отдам её!» – упрямо стучало в висках.

Выхода не было. Через переход метнулся Владимир к матери. Одна она могла ему помочь!

Глава 54

– Стало быть, клятву на кресте ты порушил! Девку завёл себе, полюбовницу! – тяжело дыша, нависла над Ярославом возмущённая Ольга.

Стояла перед ним, большая, исполненная праведного гнева, ненависти, злости, отчаяния.

– Не научила, видать, ничему тя погибель Настаскина! – неистовствовала княгиня. – А что творишь в городе?! Вышату повесил, Василия повелел в куски изрубить, Зеремея волостей лишил и прогнал! Коснятин, верно, тож на твоей совести!

– Добрый хозяин всегда из хаты сор выметает. Вот и я так. От мусора Галич очистил, от заразы, от грязи разноличной.

Ответ Осмомысла вверг Ольгу в ещё большую ярость:

– Вона как баишь! Грязь! А я, а Владимир тож, по-твоему, грязь?! Али мусор?! – прокричала она. – Для выблядка свово место очищаешь?!

– Я ведь посылал к тебе в Познань Святополка, просил вернуться. – Ярослав старался держаться спокойно, хотя внутри его всё клокотало от гнева и отвращения. – Ты ответила отказом. А я тогда не лукавил. В самом деле хотел, чтоб оставалось всё, как прежде. Чтоб не слушала ты Коснятина и иже с ним. То было тогда. А теперь… Теперь – нет. Не может всё это продолжаться дальше. Крики твои истошные, злоба промеж нами. Крест, говоришь? Да, был крест. Но клятва, данная по принуждению, не клятва вовсе!

– Отец твой, забыл, как умер?! – По устам Ольги пробежала презрительная усмешка.

– Отца не трогай! Хоть худо о покойниках не говорят, но алчность его погубила. Надо было отдавать эти злосчастные городки, и жил бы. Хотя бог весть. Может…

– С меня такожде довольно! – резко оборвала его княгиня. – К митрополиту в ноги брошусь, развода с тобою попрошу! И скажу, всё скажу! Сколь развратен ты, как девок посадских соблазняешь! Глядеть на тебя не могу! Тьфу!

Ярослав устало смотрел на её перекошенный злобой рот, на сморщенный широкий нос, весь усыпанный точками угрей, на струящуюся вниз драгоценную соболью шубу, под которой неровными толчками вздымалась объёмистая грудь. Овладевало им чувство отвращения к этой женщине, с изумлением думалось: как же жил он с ней рядом, проводил дни и ночи двадцать с лишком лет?!

– К митрополиту Михаилу уже послано. Незачем тебе в ногах у него валяться и шубу драгоценную марать! Полагаю, без тебя дело там решится! Не мы с тобою первые о разводе печёмся! – бросил он ей в лицо.

– Для девки своей место готовишь?!

– Её не трогай. Ни при чём она тут!

– Бояре тебя не простят!

– Которые бояре?! Бояре!.. Расколоты они нынче, напуганы. Зря ты на них рассчитываешь. Они друг дружку более, чем меня, ненавидят, друг дружке завидуют. Ну, поднялись один раз супротив Чагровичей, но на большее их не хватило. Сама видишь.

Ольга наконец немного притихла. Опустилась она грузно напротив Ярослава на скамью, вперила в него ненавидящий взгляд, потребовала решительно:

– Сына моего Владимира надели волостью. Много у тебя городов. Отдай ему Перемышль али Свиноград. Я с сыном отъеду.

– Ничего он от меня не получит! – замотал головой Осмомысл. – Пускай попадью мужу вернёт! И с княжной Болеславой обходится пусть как подобает! А то тоже… Замужнюю бабу в терем приволок и развлекается с ней!

– Весь в тебя пошёл! – уколола его со злой насмешкой Ольга. – Ты б тож этакую кралю не пропустил!

– Я у мужей жён не воровал!

– Стало быть, не дашь волость?! – В голосе Ольги звучали обида и угроза.

– Не дам. Недостоин он не то что города – села самого малого!

– Ну, тогда!.. Тогда ведай! Вороги мы с тобою до скончания лет наших! Я супротив тебя… Я всю Русь подыму!

– Давай попробуй. Кто только тебя слушать станет?

Вскинула гордо Ольга голову, стукнула кулаком по столу, заявила решительно:

– Сыщу тех, кто поможет сыну моему супротив тебя! И берегись тогда, змий лукавый!

Она стремглав выскочила из горницы. Долго ещё стоял в покоях терпкий аромат её благовоний.

Угроз гневных расшумевшейся бабы Осмомысл не боялся. Южнорусские князья – Ростиславичи и Ольговичи, заняты были сейчас борьбой между собой за хиревший киевский стол, делёжкой приднепровских волостей, им не под силу было воевать с ним, владетелем богатого Галича, князь Андрей же был далеко и имел, по всему видать, совсем иные намерения. В ляхах и чехах тоже не сыщет Ольга себе союзников, туровские князья – слабы и, кроме того, союзны ему, на Волыни сейчас также мир и покой. Умная вдова Мстислава, Агнесса, сумела быстро водворить там порядок, устранив опасного Дорогила и возведя на владимирский стол своего первенца Романа, с которым они уже обменялись мирными грамотами.

«Ничего! Перебесится Ольга, побьётся головой о стенку каменную, поймёт, что зряшная её затея», – думал Ярослав, удобно устраиваясь в кресле.

Тихо потрескивали в печи поленья. Стало на душе тихо и спокойно. Ждал он сейчас одного – вестей от киевского митрополита.

Глава 55

Ольга и Владимир бежали из Галича глухой зимней ночью. Не было видно ни зги, лишь факелы в руках отроков освещали дорогу.

Кони неслись быстро, фыркали, выпускали в морозный воздух клубы пара. Топились в возках походные печи, потрескивали дрова. Вдоль зимника чёрными полосами тянулся лес.

Давно скрылся в темноте Галич, позади остались пригородные слободы, мост через Днестр, возки подбрасывало на ухабах, один увал сменял другой. Казалось, тряске сей не будет конца.

Ольге опять сделалось плохо, разболелась голова. Ближний боярин, суздалец Дорожай, советовал остановиться в одном из ближних сёл, но княгиня упрямо отказывалась, твердя всякий раз одно и то же:

– Нет пути назад! Торопиться надобно! Догонят, воротят!

Впрочем, догонять их, кажется, никто покуда не собирался. Или Осмомысл, занятый делами, не проведал вовремя об их бегстве, или нарочно дал им уйти из Галича.

«От его, гада, всего сожидать мочно!» – думала с отвращением Ольга.

В возке, хоть и печь топилась, было прохладно, она не снимала с плеч шубы.

Сын трясся на лавке напротив. К плечу его испуганно прижималась молодая попадья. Хороша, баска дивчина, слов нет, но экий же позор, при живой жене!.. Да даже и не в том дело… Болеслава – дочь Святослава Черниговского, мог бы Святослав Всеволодович помочь зятю своему, а так… Как бы, напротив, не осерчал, не разгневался за пренебрежение дочерью.

Ольга тягостно вздохнула. Держали путь они в Луцк, ко князю Ярославу, брату покойного Мстислава Волынского. Рассчитывала Ольга на его помощь, на то, что подымет князь Луцкий племянников своих волынских, а чрез них, может, и ляхов, потребует от Осмомысла выделить Владимиру волость в держание. И, может, примирит отца с сыном. Для неё, Ольги, примирение с Ярославом было уже невозможно. Слишком далеко зашло дело.

Ольга придвинулась поближе к печке, стала про себя перечислять лихие дела Осмомысла, загибала пальцы. Первое – за спиной отца своего пытался творить мир с уграми и Изяславом, мыслил отдать погорынские городки. Второе – под Теребовлей упрятался за спинами боярскими. Третье – по его повеленью евнух Птеригионит отравил в Корецке князя Святополка Мстиславича. Четвёртое – подкупил торчина, чтоб засёк Давидовича под Желанью. Пятое, и главное, – Настаска! Потом – Серославич, Вышата, Васька Волк, Зеремей изгнанный. Сбилась Ольга со счёта, бросила неблагодарное занятие. О своих же неблаговидных поступках она вспоминать не желала. Ни о Берладнике, отравленном Птеригионитом, ни о Млаве заколотой не думала княгиня. То были вороги, устранить которых требовали обстоятельства. А вообще, она чувствовала и понимала, что прежняя жизнь её осталась за спиной, ушла в прошлое и что отныне всё у неё будет по-иному.

Беглецы достигли Свинограда и остановились сменить коней. Городок понравился Ольге – невелик был, но красив. И стены буковые крепкие, и речка Белка тугой змеёй вьётся, ныне закованная в ледяной панцирь, и церквушки каменные стоят, и дом княжеский бревенчатый, сложенный из крепкого дуба. Чистенький городок, а окрест – рощи дубовые и буковые, дороги прямоезжие. Посад велик – косторезы живут, сапожники, бают, во всей Червонной Руси наилучшие. Вот здесь бы и поселиться, и вокняжиться её Владимиру.

Морозец был приличный, ветер колючий ударял в лицо, обжигал щёки и нос. В глазах от яркого солнца стояли слёзы.

Задерживаться в Свинограде Ольга не стала. Торопилась она в Луцк, послала вперёд скорого гонца – Дорожаева племянника – с вестью, что едет с сыном.

Проскакали кони мимо Корецка, проехали Кременец. Здесь уже простиралась Восточная Волынь, холмы чередовались с болотистыми низинами. Солнце закрыли тучи, густо повалил снег. Шлях пересекал большие и малые сёла. Вместо буков и грабов высились вокруг сосны с могучими прямыми стволами, с изумрудными кронами. Напоминали они Ольге родные суздальские боры.

…Луцк встречал их громким колокольным звоном. Была торжественная служба в соборе, были пышные приветственные речи, были покои светлые, просторные, с высокими, забранными слюдой окнами, и был князь Ярослав Луцкий, всё такой же моложавый, с волосами цвета соломы, невысокий и худощавый. Как и большинство потомков Мстислава Великого, лицо он имел круглое, обрамляла его густая окладистая борода, глаза большие, нос прямой и невеликий, упрямое чело чуть выдавалось вперёд. Сильно походил Ярослав на старшего брата, только Мстислав покойный был полнее да темнее волосом. И твёрже, крепче, как поняла вскоре Ольга.

Ярослав вынес на руках и показал ей завёрнутого в пелёнки малыша.

– Сын. Ростиславом нарекли, а окрестили Иоанном, – промолвил он с довольной улыбкой. – Всего у меня топерича пятеро сынов. Такожде дщерь есь, Анастасия, – хвастался своим потомством князь Луцкий.

Ольга натянуто улыбалась. Она взяла младенца на руки, покачала, глянула умильно на крохотное личико.

Самый старший Ярославич, Всеволод, уже взрослый человек, тем часом развлекал Владимира, рассказывал ему об охотах в пущах. Средний сын князя Луцкого, Ингварь, охотно вспоминал время, когда они вместе сидели в Галиче, а отцы их громили у Мунарёва половецкую орду. С жадностью ловили они вести о войне и радостно встречали из похода рати.

– Малы были. Я, княгиня, вельми с дочерью твоей, Фросей, сдружился. Играли, песком друг дружку осыпали. Отмывали нас потом.

Снохи Ярослава, все в нарядных саянах, в кокошниках с розовым жемчугом, с золотыми серёжками в ушах, с кольцами витыми у висков, какие-то одинаково красивые, утешали Ольгу, говорили, что всё обойдётся и что примирят они Владимира с грозным Осмомыслом. Ольга хотела бы им верить, к женщинам этим проникалась она благодарностью. В конце концов она расплакалась, юные княжны наперебой принялись её утешать, говорили ласковые слова, выражали сочувствие.

Как только оказалась Ольга в предоставленной ей просторной палате со столпами посередине, опять, как и в Польше год назад, вдруг охватила её усталость. Навалилась медведицей, притянула к земле. В душе воцарилась тупая безнадёга, всё творимое стало казаться глупым и пустым.

Слегла, захворала галицкая княгиня. Вроде ничего у неё не болело, а вот сил никаких не было вовсе. Тяжело, горько становилось при мысли, что жизнь прошла, что всё уходило, и даже сын… сын! Он ни разу не посетил её, болящую, говорят, охотился вместе со Всеволодом в окрестных лесах да по ночам предавался греху с красавицей-попадьёй. Выходит, Ярослав прав! Прав, что не хочет давать Владимиру волость!

Слёзы заливали Ольге глаза. Становилось стыдно и обидно за сына, не разумеющего, что превращается он (да уже, уже превратился!) в жалкого, никому не нужного изгоя!

…События развивались с пугающей быстротой, но проходили мимо некогда деятельной, полной энергии, но ныне отрешённой и беспомощной, не старой ещё женщины. Она узнала намного позже, что князь Луцкий сперва заступился за Владимира, послал к Осмомыслу с требованием выделить тому волость на Галичине, угрожал войной. Галицкий князь на угрозы соседа ответил немедля. Сначала прибыл в Луцк послом боярин Филипп Молибогич. Бороду он после недавних ноябрьских событий в Галиче так и не отрастил, брил её и был, как всегда, лукаво-улыбчив. Что ж. Филипп свой выбор сделал – и не прогадал. Получил наконец столь долго ожидаемое место тысяцкого, сменив отправленного посадником в Санок кривого Евстафия, женился на дочери одного богатого польского вельможи, получив за женой немало серебра, прикупил к своим владениям плодородные рольи близ самого Галича. Вот и ходил Филипп довольный, исполнял ретиво княжеские приказы.

Осмомысл требовал от луцкого князя выдачи сына и жены. И когда Ярослав Изяславич решительно отверг его грозное повеление, двинул на Восточную Волынь нанятых за триста гривен ляхов.

Ярослав Луцкий заметался, он слал гонца за гонцом во Владимир к племяннику, в Краков, в Киев, в Туров, просил о помощи, обещал хорошо заплатить. Ответом было глухое молчание. Затаились Роман Мстиславич с братьями во Владимире, другой Роман, сын Ростислава, в Киеве, Иван и Святополк Юрьевичи в Турове. Никто не хотел воевать с сильным владетелем Галича. А меж тем ляхи жгли пограничные луцкие городки. Пал Корецк, разору подвергся Кременец. Слабая луцкая рать была наголову разбита и откатилась к стольному городу.

Мела февральская позёмка, ветер свистел в ушах. Крепкая была в тот год зима, никак не желала она уступать свои права, холод лютый царил на Волыни и Галичине.

Воевать лучане, как и их соседи, не хотели. Но и выдать Ольгу с Владимиром князь Ярослав не мог. Слишком уж бесчестным выглядел бы такой поступок в глазах и своих бояр, и родичей ближних и дальних.

…Едва оправилась Ольга от болезней своих, как явился к ней в окружении бояр и старших сыновей луцкий владетель. Виновато низил глаза, говорил тихим, печальным голосом:

– Извини, сестра. Что мог, старался для тя делать. Да слаб я. В одиночку не превозмочь мне супруга твоего. Требует он выдачи тебя и княжича Владимира. Выдавать вас не буду, но и в Луцке у себя оставить не могу. Мой совет: отъезжайте с миром. Путь держите в Торческ. Тамо брат твой, Михаил Дюргевич. Грамоту я ему отпишу, принял бы вас.

Холодно выслушала Ольга Изяславича. Поняла она окончательно, что путь на Галичину ей заказан.

Глава 56

Опустел галицкий Ольгин терем. По вечерам лишь в светёлке, занимаемой Болеславой, теплился огонёк, да внизу, на сенях, кое-где мерцали лучины – там жила её немногочисленная челядь.

Огромные хоромы пугали чернотой окон, мраком, словно тени зловещие ползли по переходам, призраки скользили бесшумно по крутым ступеням лестниц, это они, а не ветер вызывали лёгкое поскрипывание дверей и свист в щелях.

Не любил, не жаловал Ярослав этот терем. Там, в недрах его, таились враждебные дьявольские силы, те самые, по наущению которых врывались к нему в дом боярские слуги, а злобная толпа неистово бурлила и кричала в исступлении:

– На костёр ведьму!

Крик этот до сих пор звенит в ушах. Но жизнь продолжалась, и надо было думать не о прежних горьких событиях, а о будущем.

Фотинья ходила непраздная, хоть и не видна покуда была её беременность. Днями она любила гулять и играть во дворе с маленьким Олегом. Вместе они лепили снежных баб, забрасывали друг дружку снегом, весело смеялись.

С досадой некоторой наблюдал Ярослав за молодой своей полюбовницей. Дорогих подарков его не принимала Фотинья, отвергала всё сходу, говорила:

– Вот замуж выйду, тогда от мужа и приму. Не ради ж платьев и шуб сих ночи с тобою провожу. Утешить тебя я прихожу. И платы никоей не нать мне за то.

Отступал со вздохом Осмомысл, разводил бессильно руками. А она так и ходила в засаленном кожушке, в поршнях[198] грубых без каблуков, в сером стареньком платке, в вязаных, истёртых местами до дыр, рукавичках. Словно и не у князя в дому жила, а где-то на поварне, среди челяди. Холопки, и те одевались лучше.

На мрачные сетования Осмомысла отвечала Фотинья лишь смехом. Мотала головой, говорила упрямо:

– Я замуж пойду. За житьего какого. Ты тож вдругорядь оженишься.

– Не говори так. Ребёнка ведь моего под сердцем носишь, – напоминал ей Осмомысл. – Я тебя не оставлю теперь. В тяжкий час одна ты рядом оказалась. Разве это забудешь?

По нраву было князю, что маленький Олег сильно привязался к Фотинье, всюду бывали они теперь вместе, даже на торг один раз ходили, и вела малыша Фотинья за руку с неизменной своей доброй улыбкой.

За спиной шептались:

– Князева полюбовница новая! Вишь, и княжич с ею! Экая красовитая!

Ярослав с нетерпением ожидал вестей от Яволода. Но, видно, не торопился выносить решение митрополит, боялся, что вступятся за Ольгу князья-братья.

Ночи по-прежнему были наполнены страстями. Однажды Ярослав после очередного совокупления неожиданно спросил:

– Пойдёшь за меня замуж?

– Дак ты разведись сперва, – хихикнула в ответ Фотинья.

– А если разведусь?

– Ну, я подумаю тогда.

Она со смехом навалилась на него, стала щекотать его пальчиком с острым ноготком, закручивать в колечки густые волосы на груди.

– Хочу знать о тебе всё, – заявила вдруг. – Всё-всё. Вот, к примеру, про этот шрам на деснице.

– Под Ушицей бился, с Изяславом Давидовичем. Половец один саблей рубанул. Едва без руки не остался.

– Давно то было?

– Двадцать восемь лет минуло. Я молод совсем был. И не женат. Проще жизнь казалась. Вот и рвался в сечу, в самую рубку жаркую.

– А тебе страшно было?

– Да, было. Худой из меня ратник.

– А вон тот рубец, под глазом? – не унималась девушка. – Сизый такой? Верно, беспокоит.

– То другая сабля скользом прошла. Тогда же, под Ушицей. Да я более и не бился никогда. Нет, вру. Ещё против половцев, на Башкорда с Турундаем ходили тогда. Со Владимиром Андреевичем покойным да с князем Луцким. Побили их крепко. Более не суются на Русь Червонную.

– Турундая я видала. Приезжал, скот пригонял. Такой грязный, вонючий! – Фотинья поморщилась. – И голос у его хриплый, гадкий!

– Он такой. Слава Господу, наложил тогда в порты, под Мунарёвом, теперь не врагом – другом к нам хаживает. – Ярослав усмехнулся.

– Я ещё много знать хочу – о твоём деде, прадеде. И о матери твоей такожде.

– Много знать будешь – состаришься скоро! – Любуясь красотой молодицы, князь ласково погладил её по щеке, провёл перстом по носику-шарику.

– Нет, вправду, расскажи! – капризно надув губку, потребовала Фотинья.

– Ну, дед мой Володарь в Перемышле долгое время княжил. Вместе с братьями своими, Рюриком и Васильком, держали они столы в Червонной Руси. Лет восемьдесят-девяносто назад это было. На чужое мой дед не зарился, но своё оберегал и оборонял крепко. Василька – того вороги ослепили. Но он, даже слепой, меч в руке держал! На Рожни поле тогда, под Свиноградом, побили Володарь с Васильком киевского князя Святополка. Крепко досталось ворогам. Вот с той поры и держит род наш землю Галицкую. Не смели более киевские князья на неё посягать. А если кто и отваживался, то получал по зубам. Как Давидович. Вот уж ворог был, так ворог! Долго я с ним боролся…

– А прадед твой? – продолжала любопытствовать молодая женщина.

– Ростислав Владимирович. Лихой был рубака. Говорят, и красавец был первый на Руси в то время. Это же седая старина, Фотиньюшка! Мотался из волости в волость, нигде места себе не нагрел. Домчался до Тмутаракани. Там его и отравил грек один, катепан[199] из Херсонеса. Двадцать девять лет прожил всего. Трое сынов малых, дщерь остались. Так вот.

– А правда, что твои мать и прабабка были угринки?

– Да, правда, – подтвердил Ярослав. – Мать я не помню. Мал был.

– Ты угорскую молвь разумеешь?

– Кое-что уже позабыл. Но, вообще-то, да. Говорил без толмача.

– Как здорово!

Фотинья захлопала в ладоши. Потом она вдруг мигом посерьёзнела, откинула за плечо косу, нахмурила чело, промолвила:

– Вот видишь. Все у тебя в роду – княгини, королевны, царевны. А я? Нет, княже. Утешила я тя. Верно ты сказывал. Но… тебе княгиня надобна. Настоящая… Прости, коли несуразицу плету. Токмо простая я девка. И таковой останусь. Наград, даров щедрых не ищу. Не по мне жизнь ента: приёмы, пиры, заботы княжеские… Ты прости.

Она разревелась, уткнувшись лицом в подушку. Ярослав гладил её по волосам, успокаивал. На душе было муторно. И всё же он понимал: она права! Да и не хотел он, и боялся, что повторит Фотинья горькую судьбу Настасьи. Ведь не в одних Вышате с Коснятином да Зеремеем было дело. Сегодня они, заутре другие придут! Дело – в Руси Червонной, в его, князя, положении среди прочих родичей и иноземных владык. Ибо где князь – там и держава его. И ради державы, ради покоя в ней должен он…

Он не выдержал, вскочил с постели, метнулся в соседнюю камору, упал на колени перед Богородицей. Слёзы горючие текли из глаз. Молитву прерывали рыдания…

Фотинья исчезла, пропала на несколько дней. Через подружку свою, чернобровую Порфинью, передала, чтоб не искали её. Потом она вдруг появилась, бледная, худая, сказала князю просто, без затей:

– Не будет у меня робёнка. Вытравила плод. Ни к чему оно. Я ещё рожу, потом. Ты извини. Топерича… надобно мне отъехать. К отцу, за Днестр. А ты… тебе княгиня нужна… Не я. И потом, у тебя есть сын. Он наследует стол Галича.

Когда попытался Ярослав её обнять, она отстранилась, отодвинулась, отвернулась. Сбежала решительно с крыльца, махнула ему издали рукой, крикнула, улыбнувшись:

– Прощай! Не ищи меня!

Она скрылась за воротами, навсегда ушла из его жизни, словно видение мимолётное, ангел светлый, посланный ему для кратких мгновений утешения.

Ярослав стоял на крыльце. Ветер швырял ему в лицо снег. Было тоскливо, тягостно, уныло, одиноко.

Глава 57

Неподалёку от Луцка, на левом берегу Стыри, посреди зелёных дубовых рощ раскинулся Гай – загородный двор луцких князей. Высокие, изузоренные резьбой, подведённые киноварью башенки с крышами-конусами, устроенные по краям и посередине дворца, устремлялись в голубой простор неба. По соседству с ними располагалась выложенная из белого галицкого камня церковь. Двор ограждал тын из острых кольев. Посреди роскошного сада красовался небольшой пруд с чистой, как слезинка, водой.

Привольно, легко дышится в Гае в летнюю пору. Щебечут птицы, стрекочут в траве кузнечики, чудится, будто попал ты в рай – ирий древних славянских сказаний. Луг перед домом усеян жёлтыми огоньками одуванчиков, синеют васильки. Из цветов девушки собирают венки, украшают ими свои головы. В месяце червене загораются на соседних холмах яркие купальские костры, шум и веселье наполняют Гай.

Зимой жизнь в Гае замирает, замерзает пруд, на берегах коего пережидают холода редкие утки, голые чернеют могучие дубы. Князья в такое время в Гай выбираются нечасто, разве на ловы в окрестных пущах. Но нынче Ярослав Изяславич с семьёй и ближними боярами внезапно нагрянул в свой загородный дом. Закипела в красивом тереме жизнь, забила ключом. Забегали, засуетились холопы, заскакали гонцы. Шумом, гамом наполнился Гай.

Луцкий князь был мрачен, ходил по светлым горницам, вдыхал чад топящихся печей. Не приспособлен гайский дом для зимы. За князем следом поспешал едва ли не вприпрыжку боярин Онуфрий – седобородый маленький старичок.

Они поднялись на верх башни, под самый купол. Отсюда открывался вид на окрестности, как на ладони, лежала перед ними Стырь. Вдали, за рекой, проступали в дымке снежной строения Луцка. С северной стороны подходил вплотную, местами цепляясь ветвями дерев за тын, густой лес.

На просеке, выводящей к воротам, показался небольшой конный отряд. Впереди прочих на белоснежном статном фаре с долгой гривой держался могучий исполин, ростом на голову выше всех. За плечами его колыхался княжеский плащ – корзно, на плече сияла серебром дорогая фибула, голову покрывала горлатная шапка с алым верхом. Огромный меч в ножнах висел на боку.

– Наконец-то скачет, – угрюмо обронил Изяславич.

Сопровождаемый Онуфрием, он поспешил вниз, к воротам.

Долго ждал луцкий князь своего родича, туровского Святополка. Надежду имел, что Святополк сумеет окончательно примирить его с грозным галицким соседом.

– Здорово, вояка! – с усмешкой хлопнул великан Изяславича по плечу. – Чего хмур ходишь? Давай-ка в дом меня веди. Сестрицу свою проведать хочу.

Молодшая сестра Святополка, княжна Мальфрида, была замужем за сыном луцкого князя Всеволодом. Близкое родство сдружило двух князей, частенько охотились они вместе в волынских лесах и учиняли в Гае роскошные пиры. Но сейчас Святополк, упредивший Ярослава грамотой о своём приезде, явно не охотиться и не пировать собирался. И не на сестрицу глядеть, верно, такожде. Иная была у туровского владетеля думка. Поручил ему по старой дружбе галицкий князь сыскать добрую невесту. Чтоб собою была красна и не вредна норовом.

Прошёлся Святополк по двору, по скрипучему снегу, поглядел по сторонам, вздохнул, брякнул, вроде как невпопад вовсе:

– Да, измельчало княжьё! Где богатство былое, отцами нажитое? Всё поделено, всё по рукам разноличным разошлось!

Князья направили стопы в горницу, сели за стол. Рядом с Ярославом расположился маленький живчик Онуфрий. Сколь же мал он был в сравнении с могучим богатырём Святополком!

Пили ол, закусывали рыбой, солёными грибами, капустой.

Святополк о деле помалкивал, был бодр, много улыбался. Ярослав, наконец не выдержав, спросил его:

– Полагаю, не токмо сестры ради ты к нам пожаловал. Дак говори, не томи душу. Что у тя на уме?

– Много чего.

– Сам ведаешь, лихонько мне пришлось, – принялся жаловаться луцкий владетель. – Галичане города пожгли. Посылал Онуфрия к Осмомыслу, дак воротился ни с чем. Гневает князь Галицкий, что не выдал я ему жену и сына.

– Зря ты с ими связался, брат. Гнал бы в шею сию дуру Ольгу! – смачно откусив зубами большой кус рыбного пирога, молвил Святополк. – Не надоть те было их и в город пущать! Убирались бы прочь!

– Они мне погорынские городки обещали.

– Погорынские городки! – насмешливо, с издёвкой передразнил его Святополк. – Им легко! Обещают то, чего не имеют!

Изяславич, ничего не ответив, тяжело вздохнул.

– Ты слыхал, что Осмомысл о разводе с Ольгой печётся? Боярина свово в Киев к митрополиту отправил? – спросил туровский князь, прихлёбывая из чары ол. – И, бают, Ольга тож не против сего. Не желает в Галич возвращаться вовсе.

– О том от её самой слыхал, – мрачно обронил Ярослав Луцкий.

– У тебя дочь ить уже большая.

– При чём тут моя дочь?

– А при том, братец, при том. Земельки-то у тя немного, гляжу. Одному сыну – Дорогобуж отдашь, другому – Пересопницу, третьему – Луцк завещаешь. Остальным двоим тоже по городку малому. Большего-то у тя несть попросту. Говорю же, обнищали князья. Дочке же твоей, верно, и в шелках заморских пощеголять хочется. И браслеты на ся нацепить, и колты, и серёжки со смарагдами[200] в ушки. И сапожки иметь желает она с каблучками, и шапочки парчовые, и шубки собольи. Где она енто возьмёт? Ты ей дашь? А много ли у тя сребра? Да где ж много! У иного боярина на Галичине поболее будет. Одно что князем величаешься, а тако…

– Не уразумел, к чему клонишь! – перебил собеседника нахмурившийся Ярослав Луцкий. – Сам-то ты, вон, до недавней поры вовсе удела не имел никоего.

– Не имел, воистину, – продолжал гнуть своё Святополк. – А клоню я, братец, всё к тому, что пора приспела Анастасии твоей доброго жениха подыскать. Сколько годков-то ей?

– Шестнадцатый пошёл.

– Дак в самый раз замуж выходить! Тако ить, Онуфрий? – Святополк лукаво подмигнул всё, кажется, понявшему боярину.

– Тако, – кивнул старичок.

– Дак покличь-ка сюда дочку свою. Поглядим на её.

– Дак ты хошь… Уразумел тя! – догадался вдруг князь Луцкий, зачем прибыл к нему этот родич-исполин.

– Вот тогда и мир добрый створишь с Осмомыслом, и в вено[201] за дочерью, может, что получишь.

– Выходит, что, дщерью своею мне от его откупиться? За мир сей родной кровиночкой платить?! – Ярослав Изяславич сокрушённо затряс головой.

– А ты сам её спроси, хочет ли за галицкого князя пойти?

– Он ить старше её намного! В отцы годится!

– Не она первая тако замуж пойдёт. Беда ли? Как говорят: стерпится – слюбится! – Святополк снова молодецки хлопнул угрюмого родича по плечу.

…Юная Анастасия Ярославна вскоре вышла к ним в горницу. Была она невелика ростом, как почти все потомки Мстислава Великого, но мила и приятна. На вопрос отца, пойдёт ли она за галицкого князя, отвечала с улыбкой, что хотела бы, что слышала о владетеле Галича, будто он вельми мудр, богат и не урод, а что велик годами – то её не пугает.

Глядя на надменную, гордо вытягивающуюся в струнку княжну, Святополк довольно кивал.

В Гае он не задержался и, повидавшись с сестрой, на следующее же утро поспешил в Киев, сказав, что хочет поклониться гробу своего прадеда, покоящегося в Михайловском Златоверхом соборе.

– Попробуем сие дельце провернуть. Еже выгорит, великую выгоду иметь будешь, брат. Ну, и мне кое-что перепадёт, – молвил он на прощание Изяславичу.

Унёсся в зимнюю пургу вершник-исполин на богатырском фаре. Следом за ним покинула гостеприимный Гай и княжеская семья. Опустел загородный терем, лишь сторожа прохаживались вокруг двора, перекликаясь друг с дружкой, да вьюга лютая свистела за тыном.

Глава 58

Маленький епископ Козьма, облачённый в долгую чёрную мантию, в белом клобуке с окрылиями, с украшенной самоцветами панагией на груди, грозно стуча посохом, едва ли не бегом ворвался в княжескую горницу. Чёрные глаза-угольки его источали гнев, борода смешно дёргалась, тряслась, он не говорил – кричал яро в лицо Осмомыслу:

– Клятву порушил, князь! Целование крестное преступил! Епитимью… епитимью на тебя налагаю! Триста поклонов ежедень!

Лёгкая презрительная усмешка пробежала по губам Ярослава, тотчас утонув в густых вислых усах. Он даже не встал со стольца, не подошёл, не принял от Козьмы благословение. Оборвал его внезапно, коротким, как удар хлыста, окриком:

– Замолчи!

Епископ резко остановился, словно натолкнулся на невидимое препятствие.

Ярослав медленно поднялся, промолвил веско:

– Кто ты таков, чтобы меня, князя, судить?! Где был ты, когда на площади в Галиче жёнку беззащитную заживо сжигали?! Почему не остановил бесчинства, не пресёк лиходейства, в городе в тот день творящиеся?! Почему не вышел на улицы градские со крестом в деснице, не призвал толпу к благоразумию?! Почему не унял злобу псов боярских?! Какой же ты после этого пастырь, коли стадо своё на съеденье волкам бросил?! Клятвой попрекаешь?! А в чём моя вина? Княгиня Ольга сама от меня сбежала, я её не гнал. Наоборот, хотел вернуть, когда она в Польше была.

– Отец твой кару принял от Господа за порушение клятвы! – будто опомнившись, продолжил упрямо глаголить своё Козьма. – И тебя такожде кара сожидает!

– Довольно, хватит орать! – перебил его князь.

Раздражал его этот малорослый грек с разумом полуграмотного деревенского попика.

– Я от Церкви тебя отлучу! – вопил Козьма.

– И будет то последний день твой на кафедре епископовой! В порубе у меня места достаточно, для тебя хватит! – заключил с презрением Ярослав.

– Собор запру, ключи с собой заберу, не разрешу службу вести! – не переставал неистовствовать Козьма.

Посох его громко стучал по дощатому полу.

– Тем ускоришь лишь падение своё! Заместо того, чтобы людей в храм привлекать, к молитве и вере православной приобщать, вовсе храм затворить хочешь! И без того многие в лесах старым богам, Перуну[202] да Стрибогу[203] требы правят, а тут ты ещё… И храм этот не ты ставил, не ты камни ворочал, не ты даже и освящал!

– А вот содею тако! – подпрыгивала вверх узкая козлиная бородка Козьмы. – Пущай ведает люд о грехах твоих! Убивствами себя запятнал, князь, клятвы попраньем, прелюбодейством! Нет тебе прощенья! Кайся, кайся, моли Господа! Ибо кара тяжкая ждёт тебя!

– Ты себя с Господом не ровняй! – огрызнулся Ярослав. – Если и каюсь я в грехах своих, так не перед тобой! Не мни себя ревнителем воли Всевышнего! Сам ты во грехах погряз, спутавшись с крамольниками, со врагами земли Галицкой, с Коснятином и иже с ним! Довольно! Уходи прочь! И если… если какое зло сделаешь, так и знай: ноги твоей в Галиче больше не будет!

– Да я митрополиту, патриарху жаловаться на тебя пойду! – пригрозил Козьма.

– Им уже послано. Обо всех делишках твоих недостойных отписано. Иерархи Церкви, думаю, рассудят, как теперь с тобой быть и кому кафедру галицкую занять достойно, – спокойно возразил ему Ярослав. – И чтоб криков твоих истошных я больше здесь не слыхал. Не мни себя великим, не впадай в грех гордыни. Каков ты, известно – и боярину, и купцу тороватому, и любому людину на Червонной Руси. Уходи! Хватит, наговорились!

Прошелестела долгая мантия, злобой сверкнули глаза, простучал по полу резной посох. Скрылся епископ в глубине перехода, меж столпов с горящими в канделябрах свечами. Мелькнула и исчезла во тьме чёрная тень.

Ярослав истово перекрестился. Казалось ему, не служитель Господа, но собрат сатаны явился перед ним и наполнил шумом и дьявольскими воплями горницу дворца.

«Надо будет велеть окропить углы. К Марку обращусь. Нынче же», – решил Осмомысл.

Вечером он направил стопы в собор Успения. Марк должен был находиться там на службе.

Но вечернюю службу вёл нынче другой священник. Отстояв на хорах молитву, Ярослав прошёл через галерею с колоннами в келью, занимаемую молодым пресвитером.

Дверь в утлую камору оказалась открытой. На столе мерцала лампада. Марк лежал на лавке ничком. Голова его безжизненно поникла. Выложенный камнем пол кельи был залит кровью. Из спины торчала рукоять длинного засапожного ножа.

На маленьком раскладном столике покоилась забрызганная кровью книга в медном окладе.

Поражённый увиденным, Ярослав застыл на пороге.

– Епископа в железо! Тотчас! Немедля! – прорычал он, обернувшись к гридням.

– Не стоило бы тако, – подступил к князю оказавшийся рядом Семьюнко. – Гридней приставь, не выпускай из дворца, но в железа… Может, он тут ни при чём?

– Как же! Ни при чём! Думай, о чём говоришь, Семьюнко! – возмутился Ярослав. – Впрочем, ты прав, – добавил он, немного остыв и подавив вспышку гнева. – В железа его пока заключать не сто́ит. Но к покоям его стражу пошлю! Гневош! Гжегож! Снарядите своих людей! Пусть епископа Козьму стерегут, не выпускают из кельи!

– Спроворим, княже! – бодрым голосом отвечал ему Гжегож.

«Вот до чего дошёл! До убийства!» – с горьким сожалением и печалью смотрел Ярослав на бледное молодое лицо убитого Марка. Ни кровинки не было в нём, в чертах застыло некое наивное полудетское удивление.

Обронив скупую слезу, Осмомысл отвернулся и медленно побрёл прочь. Видимая и невидимая жестокая борьба продолжалась на Галичине. Казалось, он берёт верх, он близок к победе над крамольниками, но они нападали неожиданно, исподтишка нанося болезненные и опасные удары. До прежнего мира и покоя на Червонной Руси – понимал Осмомысл – было ещё очень далеко.

Глава 59

Яволод Кормилитич возвратился в Галич из Киева с добрыми вестями. Деловито привязал у коновязи фаря, стряхнул с дорожного вотола снег, поспешил в сени. Шёл бодро, твёрдо ступал по половицам.

В горнице поклонился Ярославу до земли, выпрямился, промолвил просто и весело:

– Разрешил те, княже, митрополит ожениться вдругорядь. Развёл вас со княгиней Ольгой. Благо и сама княгиня о том просила. Вот, грамота митрополичья есть.

– Где сейчас Ольга? – спросил Ярослав.

К изумлению Яволода, он словно и не рад был этой новости. Сидел спокойный, равнодушно и устало смотрел на молодого боярского сына. Раздумчиво провёл ладонью по челу, поправил сбившуюся набок жидкую прядь светло-русых волос.

– В Торческе она и княжич Владимир, у брата ейного, князя Михалки Дюргича. Бают, хотят возмутить на тя князей.

– То пустое. – Ярослав досадливо отмахнулся. – Ещё какие вести привёз?

– Да тут… Как те сказать… В соборе Михайловском Златоверхом повстречал аз князя Святополка, давнего твово знакомца…

– И что?

– Да… как сказать… Княжна есть, свойственница у его. Ярослава Луцкого дщерь… Анастасией кличут.

– Замуж, что ли, хочет она? – Осмомысл вдруг рассмеялся.

– Ну да. Угадал, княже! – улыбнулся в ответ Яволод. – Анастасия сия млада совсем. Шестнадцатый год девке. И вельми, бают, за тя желает…

– Ну ещё бы! Галич, чай, не Луцк или Дорогобуж, не Пинск, средь болот затерянный. Какова из себя? Вызнал ли?

– Вызнал. Собою, бают, чермна. А более ничего сказать не могу. Сам не видал. Князь Святополк просил, еже ответ от тя добрый будет, чтоб тотчас сватов слал.

– Ага, боится, выходит. Вдруг завидного жениха другие невесты перехватят, – заметил с улыбкой Ярослав. – Ну что же, Яволод. Ты эту весть привёз, тебе и сватом сам Бог быть велел.

– Да я мигом туда-сюда сгоняю. Тут токмо… Просьба у меня к тебе, княже! Я бы… позже зашёл. Можно?

В словах Яволода внезапно засквозила растерянность, даже некий испуг детский появился. Он скрылся за дверями горницы, но спустя короткое время прибежал вновь, запыхавшийся, вытирающий с чела пот. За руку вёл он упирающуюся, пунцовую от стыда Порфинью. Смущённая девушка вырывалась, но держал её Яволод крепко.

Они пали перед удивлённым Осмомыслом на колени.

– Княже! – Яволод приложил руку к сердцу. – Люба мне Порфинья… Дозволь… Ожениться хочу! Токмо… Звания она не боярского… Дак ты бы… того!

– В боярство, что ли, её возвести?! В думе на первый ряд посадить?! – рассмеялся Ярослав. – Глупость баишь! А волость вот у нашей сиротки имеется, я её до замужества Порфиньи под себя взял, мой тиун за нею следит и порядок учиняет. Могу ещё ей земельки прибавить, скупиться не буду. А что до боярства, полагаю, ты сам, Кормилитич, её не обидишь. Обвенчаетесь как – и станет наша молодка боярыней. Или не так?

– Княже, не о том я… Всё сие ведаю… Я… следом за мною посол от митрополита едет. Козьму с кафедры снимать. Недостоин сей муж места высокого, – тако отец Михаил баил. Марка-пресвитера, как ты и хотел, на поставление в Киев звал. Да вот весть пришла из Галича скорбная: сгубили Марка вороги. Рукоположил тогда митрополит в епископы мниха Стефана. Ну, я и порешил… Чтоб отец Стефан нас… обвенчал. А ты бы… посажённым отцом на свадьбе нашей был…

– А у тебя губа не дура! Но что же! Служишь ты мне исправно, не в пример родителю своему и братцу Володиславу. Так и быть! – объявил Ярослав.

– Спасибо, княже! – Лицо Яволода просияло. Следом за ним заулыбалась и не скрывающая уже более своего удовольствия юная Порфинья.

…Жизнь вокруг менялась с какой-то бешеной быстротой. Былой размеренный ритм уступил место неистово крутящемуся коловороту. От быстроты этой кружилась голова, делалось порой страшно, мучили душу сомнения. И засасывало Ярослава словно бы в дико вращающуюся воронку, в омут глубокий, откуда никак не мог он выбраться.

Метели зимние внезапно стихли, прекратились, тучи серые унеслись за окоём, растворились в безбрежном небесном океане, засветило над Галичем ласковое вешнее солнышко. Таял снег, журчали первые ручьи, Днестр яростно заклокотал, забурлил, с ненавистью сорвав с себя тяжёлый ледяной панцирь.

В один из таких тёплых дней въехали в Северные ворота расписные возки. Гамом весёлым наполнилась площадь перед Успенским собором.

Ярослав, в тёмно-красном кафтане лунского сукна с золотой прошвой, перехваченном златым поясом, в сафьяновых сапогах, в горлатной шапке с парчовым верхом стоял впереди толпы бояр, также нарядившихся богато, в лучшие одежды. Он видел, как со ступенек возка медленно спускается, подобрав подол долгого вышитого крестами малинового плаща, под которым ярко алело шёлковое платье, юная девица. На ногах у неё красовались сапожки такого же алого цвета, на каблучках, чёрные волосы были перехвачены золочёным обручем. Всё в этой девушке: и надменно вздёрнутая голова, и носик славянский, тонкий и прямой, и поджатые губки, и походка важная и размеренная – отливало породистостью, смотрелась молоденькая Ярославна, словно царица заморская.

После было венчание, были обручальные кольца на перстах, были крики «Горько!». Будто в тумане, плыло всё перед глазами Ярослава, мелькали лица ближних бояр, посадских, иконные лики, чары, кресты, он видел перед собой строгие черты седовласого благообразного епископа Стефана в лиловой рясе, с панагией на груди, рыжую кудлатую голову Семьюнки, синие очи Оксаны рядом с ним, Яволода с Порфиньей, Ярополка, братьев Радимиричей, Филиппа Молибогича.

А вот и князь Святополк идёт к нему навстречу с чарой, широко разводит руки, заключает в крепкие объятия, стискивает, хлопает по плечу. Рад владетель Турова, устроил выгодно свойственницу свою.

Сама Анастасия на пиру сидела молчаливая, смотрела своими глазами цвета миндаля поверх голов бояр, и кажется, кроме Ярослава, никого не замечала вовсе.

Ночью Ярослав, обнимая юную луцкую княжну, целуя её в упругую смуглую грудь, лаская иссиня-чёрный каскад распущенных волос, совершая с ней то, что должен был совершить с женой, всё никак не мог отделаться от ощущения, что рядом с ним по-прежнему Фотинья, и сейчас, вот-вот притиснет она его к себе, станет возбуждать, как умеет только она одна, а после будет повторяться это до самого утра, снова и снова. Но, увы, юная Анастасия Ярославна не была столь искушена в делах любви, она смущённо отталкивала его руки, а когда наконец сотворил он своё нехитрое грешное дело, тотчас отвернулась от него к стене и заснула.

Наутро молодая княгиня пожелала совершить прогулку по заборолу крепостной стены. В сравнении с родным Луцком или соседним Дорогобужем Галич был огромен, он поражал девушку множеством хат, мазанок, теремов, обрамлённых тынами и плетнями, белокаменных церквей, исполинским собором Успения, стенами монастырей, необычным многолюдством.

Не выдержала юная Анастасия Ярославна. Как только остались они с Осмомыслом вдвоём в маленькой стрельнице, по-детски радостно захлопала она в ладоши, запрыгала козочкой, стуча каблучками сапог по дощатому настилу, засмеялась весело, тряхнула волосами.

– Сколь прекрасно! Я княгиня! Здесь, в городе этом великом! – вскричала она восторженно.

Ярослав, взирая на необузданную радость молодой жены, устало усмехнулся. Для него вся эта красота была привычна.

…Спустя пару седьмиц юная княгиня застенчиво призналась Осмомыслу:

– Робёнка сожидаю. В первую нощь, верно, зачали мы с тобою.

Довольный Ярослав молча расцеловал её. Он понимал, что вступает в новую пору своей жизни.

Власть свою на Галичине Осмомысл собирался укреплять. Возобновил он прежние поездки свои по городам и сёлам. И почти всегда и всюду сопровождала его новая княгиня.

Поздней весной, когда схлынули бурные талые воды и Днестр успокоился и улёгся в своё каменное ложе, торговые люди на быстроходных ладьях направились в Царьград. Среди прочих на одной из ладей плыл вместе с братом Миной боярин Семьюнко Изденьевич. Вёз он с собой княжескую грамоту базилевсу Мануилу. Старался упрочить Ярослав прежние дружественные связи с империей ромеев.

В другую сторону, в Чехию, ускакал комонный боярин Щепан. И у него в перемётной суме покоилась княжья грамота.

Третьим гонцом стал Яволод Кормилитич. Едва сыграл он шумную весёлую свадьбу с юной Порфиньей, как снова ждала его дорога. В стольном Киеве предстояла Яволоду встреча с князем Романом Ростиславичем. Предлагал Осмомысл Роману союз против брата своей первой жены, Михаила Юрьевича.

Спешили послы, нескончаемо скакали в Галицкий Детинец вершники со свежими вестями.

Кипела, бурлила на Червонной Руси мирная жизнь.

Глава 60

На мост через голубеющий Днестр медленно въехал скрипучий возок. Впереди него вёл под уздцы вороного аргамака высокий человек в простом вотоле валяного сукна. Голову его покрывала войлочная шапка, под вотолом виднелся верх расшитой багряными нитями белой рубахи. Устало ступал незнакомец по дощатому настилу ногами в истоптанных поршнях, поднимал вверх обветренное ветрами, иссечённое свирепыми метелями, морозами и ливнями загрубелое тёмное лицо. Руки, сильные и крепкие, с костистыми долгими пальцами, уверенно держали повод.

Запряжёнными в возок лошадьми правил подросток лет пятнадцати. Над губами его пробивался первый пушок, в больших голубых глазах читалось любопытство. Худой стан отрока облегал такой же, как у шедшего впереди, вотол, такая же шапка крестьянская была на голове. Вообще, чертами лица подросток весьма походил на своего спутника, только был намного светлей и моложе.

Боярин-мытник[204] вместе с несколькими оружными слугами метнулся навстречу въезжающим, вдруг неожиданно остановился, попятился, глядя на переднего мужа, вопросил несмело:

– Нешто ты, Избигнев?! Откуда ж в таком виде?! Давно о тебе не слыхать ничтоже[205] было!

– Вижу, признал. – Вымученная улыбка проскользнула по устам приезжего. – Не забыли, стало быть, обо мне в Галиче. Это добре. Ты, Микола, пусти уж меня. Товара с собой никоего не везу, да и заплатить тебе, по правде говоря, нечем. Поиздержался, помыкался изрядно.

– Оно, конечно, конечно, – затряс головой Микола.

С ближним князевым боярином он решил не связываться.

– Пропустить! – велел коротко оборуженным копьями стражам. – Боярин набольший есть!

Проскрипел возок по мосту, по извилистой дороге въехал в ворота обнесённого тыном посада, остановился возле хором боярина Семьюнки.

– Стефан! – окликнул Избигнев подростка. – Матери скажи: приехали.

Из двери возка высунулась женщина в пуховом платке. Седые волосы густо спадали на чело, всё лицо было испещрено морщинами. Мало кто мог признать в этой измученной старой жёнке красавицу Ингреду. Видно, здорово побила её жизнь. Исчез в глазах яркий блеск, устало и уныло, как небо в серый пасмурный день, смотрели они из-под взлохмаченных бровей. Некрасиво кривила Ингреда беззубый рот, кивала головой в ответ на слова сына, говорила тихо, хрипло, стойно старуха.

О приезде их доложили боярыне. Оксана тотчас поспешила на двор, быстро и властно отдала распоряжения слугам. Она по очереди горячо расцеловала Избигнева, юного Стефана и Ингреду, с трудом, правда, признав последнюю. Скрыв неприятное изумление при виде давней подруги, поспешила она оповестить:

– Семьюнко мой по весне в Царьград поехал. Послал его князь с грамотою. Ныне вроде наладилось понемногу в Галиче. Одолели смуту в боярах. Многие коромольники жизни лишились. А вот терем твой, Ивачич, не уцелел. В тот час, когда народ бурлил, сгорел он. Заново тебе придётся хоромы отстраивать. Зато в Свинограде – тамо у тя всё в покое. Мой Семьюнко в твоём доме родительском побывал, баил, справный дом. И дворский тамо у тя добрый, следит за всем. Ты-то сам как? Вижу, живы вы все, воротились домой.

– Да долго рассказывать, Оксанушка. Одно молвлю: лиха вкусили немало мы все на Суздальщине. Долго пришлось мне супругу с сыном разыскивать. Но вот, как видишь, сыскал. – Избигнев вздохнул. – Ты уж извини. Оставлю Ингреду со Стефаном у тебя покуда, пускай отдохнут. А сам на княж двор поспешу. Князь-то в городе?

– Да. Думаю, обрадуется тебе.

– А Чагровичи? Кто-нибудь из них живу остался? Отирается окрест князя?

– Которые и остались, былой власти не имеют. Хоть и грех баить такое, но как Настаску бояре сожгли, так будто прозрел князь Ярослав наш. Прежних людей, и Семьюнку моего в их числе, к себе приблизил, ну а Чагровичей более не держится. Выходит, токмо Настаскиной красой да приворотами ейными сильны и были сии.

– Ну, что ж. Тако оно, верно, и быть должно. На всё воля Божья. – Избигнев перекрестился.

Оксана накормила путников вкусным обедом, после чего Избигнев поторопился на княж двор.

Ничего вроде бы не изменилось в Галиче. Те же ворота медные на въезде в Детинец, та же охрана с копьями на бревенчатых стенах, сложенных из красноватого бука, те же башенки смотровые, так же бурлит торг на Подоле, а по соседству с ним величаво высится белокаменный собор Успения. Вот и Луква голубеет вдали между холмами, и Днестр могучий стремит воды свои вдаль, и шлях вьётся змеёй по склону горы. Но было что-то иное, новое. Повсюду ловил Избигнев насторожённые взгляды, слышал негромкие обрывки речей, чувствовал вокруг некую тревогу, взволнованность, озабоченность. Мельком глянул на пепелище, оставшееся от своего терема, грустно качнул головой, увидел внизу множество вновь выстроенных мазанок заместо сожжённых в дни бунта, замечал, с одной стороны, оживление на городских улицах, а с другой – напряжённость, сокрытую в невзначай брошенных словах и взорах.

Людей понять было можно – вначале были бесчинства Чагровичей, их воля и власть, вызвавшая в ответ яростный порыв возмущения, их гибель под саблями боярских слуг, сожжение Настаски, бунт, принуждение князя к клятве, его слабость и растерянность, а затем стремительно, как буря, последовали гибель Коснятина, Вышаты, Волка, изгнание Зеремея, бегство Ольги и Владимира, снятие епископа Козьмы. Словно одна воля злая натолкнулась на другую, и в сшибке этой бешеной истаивали, сокращались человечьи жизни. Вот и встревожен люд, и не ведает, что может в любой миг, в любой час створиться. Потрясли Галичину мятежи, и само время будто спрессовалось, ускорилось, события потекли с пугающей невероятной быстротой. Привыкли жители Червонной Руси к размеренной, спокойной, сытой жизни под властью многомудрого Осмомысла, а тут случился столь неожиданный для многих поворот событий. Что будет дальше? Этот вопрос, наверное, задавал себе сейчас каждый, задавал его и Избигнев. За ответом на него шёл он, ведя в поводу коня, в княжеские хоромы.

…Ярослав распахнул ему объятия. Не боярина служивого вышел он встречать на морморяный всход – друга давнего, всего пропитанного лесным духом далёкой Суздальщины, обросшего, с тёмным огрубелым лицом, с руками, привычными к поводьям и сабле, а не к перу, в простых крестьянских одеждах.

Прослезились оба, стояли, смотрели друг другу в глаза, долго не могли и слова вымолвить. Вся жизнь прежняя, все дела и заботы прошлых лет пронеслись у каждого перед мысленным взором. Наконец Осмомысл промолвил:

– Пойдём. Расскажешь, как ты. Что с Ингредой, с сыном?

Они сидели в утлом покое, два мужа с большими и дальними помыслами, два друга, два человека, которым было надо так много сказать, излить душу.

Вначале говорил Ярослав. Описал бунт, рассказал о гибели Настасьи, о своей роте, о желании отомстить. Молвил и о ляхах, и о братьях Кормилитичах, которых подговорил убить Коснятина, и о новой княгине, сожидающей ребёнка. Помянул добрым словом Семьюнку, сказал, что мечтает возродить былой союз между соседними державами, какой был полтора десятка лет назад. Ещё сказал об убиении Марка и снятии с кафедры епископа Козьмы.

– Под стражею в Киев его свезли. В монастыре Георгиевском в затвор посажен, по велению митрополита Михаила, – говорил Ярослав. – Новый теперь у нас епископ – Стефан, постриженец Печерский.

Избигнев слушал внимательно, ни разу не перебив князя, не переспросив. О многом он уже слышал раньше, но одно – услыхать это от случайно встреченных купцов или от бояр киевских, проведавших о бурных делах на Галичине через третьих лиц, и совсем иное – выслушать рассказ самого князя.

– Ты знаешь, Ивачич, вот думаю: привёл я в терем к себе Настасью Чагровну, стал с ней жить и порушил прежний быт свой, отгородился с нею словно от всех забот княжеских, – откровенно признавался Осмомысл. – Всё ушло куда-то. Сейчас вижу, знаю: нельзя так было. Ибо князь есмь, не людин простой, не боярин даже. А князь – он права не имеет на такую любовь, какая у меня была. Такая… она один раз только в жизни бывает. Другой такой Настасьи не было и не будет никогда. А любовь – она сила великая, могучая, страшная! Одолела она меня, утонул я, как в омуте, а когда огляделся, за голову схватился: что сотворил! И её сгубил, и сам едва головы не лишился! А всё почему? Нельзя так. Князю – нельзя. Для него главное – о державе иметь заботу. Вот ушла любовь моя, сгорела там, на площади, в огне яром. Пепел один остался. А Русь Червонная – она дальше живёт. И нам с тобою жить надо и дела во славу её вершить. Ну да что я всё о себе. Ты давай-ка о своих делах расскажи. Три года, почитай, пропадал невестимо где.

– Я… Да я что, княже? – Избигнев пожал плечами. – Мне тоже непросто было. Поехал в Залесье, в Москове повстречал князя Андрея со дружиной. Обещал князь помочь, сребра дать на поиски Ингреды. Ну, поездил я по городкам и весям суздальским. Суровый край, леса дремучие, чащи непроходимые. А люду селится много. И наши, русичи, и меряне, местные. Немало дорог изъездил, всюду об Ингреде расспрашивал. Кое-кто что и вспоминал, но путано да туманно. Стал терять я надежду всякую, как набрёл единожды на одно зимовище. Хлад был, стужа лютая, ветер выл зверем. И почудилось, будто окликнул меня кто: «Отец!» Гляжу, чрез частокол мальчонка лезет. В треухе заячьем, в кожушке засаленном. Пригляделся, Стефана своего признал. Стал о матери расспрашивать. В общем, захватил их в Киеве один боярин, прислужник Андреева сына, Мстислава, некий Мышата. Стефана продать хотел в рабы, да не успел покуда – уходить им надо было из Киева. Заставлял его всякую работу делать во дворе, а Ингреду силою брал и под стражею крепкою содержал в зимовье. Не хотел, чтоб о делишках его проведали во Владимире-на-Клязьме или в Суздале. Зимовье то за Волгою, под Ярославлем, было. Ну, отроки княжьи, коих Андрей дал, стражей боярских раскидали, я в подклет, а тамо она, Ингреда моя, вся дрожит, длани мои отталкивает, кричит безумно: «Не хочу, не буду!» Умом повредилась, долго я её выхаживал. А боярина того не пощадил. Как увидал, саблею его… Ну, князю Андрею о том донесли, и велел он меня в поруб швырнуть. За убиение мужа княжеского восемьдесят гривен положено, ты же ведаешь, княже. Вот он и суд надо мною учинил, а так как гривен у меня не было, взял сына моего и жену в рабы. Правда, не обижал их, держал у себя в селе загородном, в Боголюбове. Прислуживали они там, на пирах боярам яства подносили да сор из хором выметали. Ну, а потом, в един день пришёл Андрей ко мне в поруб, велел идти за собой. Сказал тако: «Верно, неправ я пред тобою был, Избигнев. Бог меня покарал за мытарства твои. Отпускаю я тебя. Езжай в свой Галич с женой и сыном. Мстислав мой занемог в одночасье и преставился. Видно, кара то мне за грехи мои тяжкие, за то, что сыновней дланью в Киеве стольном убийства и погромы я учинил». Сказав это, заплакал князь Андрей горько. В общем, отпустил он нас с миром. Тако вот, княже.

– Да, хлебнул ты лиха, друг Избигнев, – вздохнул Ярослав. – Но что ж. Думаю, кончились на том мытарства твои. Станешь служить мне, как раньше служил. Жена твоя где ныне с сыном?

– У Семьюнки остановились покуда.

– Заутре приходи ко мне с Ингредой вместе. Посидим за чарою вина, былое вспомянем, о делах поговорим. И занимай, пока терем свой не отстроишь, бывшие покои Ольгины. Она, чай, не воротится. Кстати, ничего о них со Владимиром князь Андрей не говорил? – неожиданно спросил Осмомысл.

– Баил почасту. Не хочет он в твои семейные склоки впутываться. Владимира вовсе за дурака почитает и видеть его у себя в Залесье не хочет. Ольгу же принять в Суздале готов. Так сказывал.

– Знаю, что умён Андрей. – Ярослав задумчиво кивнул головой.

– Умён, да токмо разум свой губит невоздержанностью. Гневен почасту бывает. Многим сие не по нраву. Ропщут бояре большие и малые. О том сведал, не раз разговоры ихние слыхал. Боятся его и ненавидят.

– Боятся и ненавидят, – повторил Ярослав. – Верно сказано.

…Вместе с Ингредою, которой Оксана подыскала подобающие случаю наряды, Избигнев на следующий день снова предстал перед князем. В малых горницах князь обедал с семьёй. Рядом с Осмомыслом поместилась молодая княгиня, надменная и холодная, по другую руку от него сидел маленький Олег «Настасьич» вместе со своей мамкой. Избигнев и Ингреда расположились напротив княжеской четы.

– Помнишь, Ивачич, схимника Тимофея? Того, что под лестницей в каморке обретался? – спросил вдруг Ярослав. На устах его заиграла лукавая улыбка.

– Как не помнить. Немало добрых дел сей мних сотворил.

– Так вот я за ним посылал в Иванову обитель. Игумен сперва отмолвил: епитимья, мол, на монаха наложена, но потом смилостивился. И показал мне, за что Тимофей наказан. Книга сия мне прислана.

Отвлекшись от трапезы, Ярослав поднялся и взял со стольца увесистый труд в медном окладе. Полистав его, показал Избигневу раскрашенную киноварью картинку.

– Это он епископа Козьму здесь изобразил, – указал князь.

На картинке была нарисована церковь. Вот иконостас, алтарь, а на алтаре огромный осёл в мантии и в митре на голове меж длинными ушами. На шее его рядом с колокольчиком болталась панагия.

– За такое могли и жизни лишить. Вон как Марка, – заметил Избигнев.

– Смел и предерзок брат Тимофей. Слава Богу, что не добрался до него Козьма. Иначе, воистину, и сгубить бы могли, – подтвердил Ярослав.

– Что там? – полюбопытствовала молодая Анастасия Ярославна. – Дайте и мне поглядеть?

Увидев осла в одеждах епископа, она громко расхохоталась. Не выдержав, прыснула со смеху, прикрыв ладошкой рот, и Ингреда.

– Думаю Тимофея воротить. Нечего ему в монастыре делать. Здесь от него толку будет поболее, – заявил Ярослав. – Жду вот его нынче. Важные поручения намерен ему дать.

– Верно, княже, – поддержал его Избигнев. – Помнишь, как посольство к Ольговичу Тимофей справил? Он на такое горазд.

Трапеза в узком кругу продолжалась до позднего вечера. Старым друзьям было что вспомнить и о чём помыслить, женщины тоже не скучали, Ингреда коротко поведала о своих мытарствах, новая княгиня, кажется, прониклась к ней сочувствием и сказала, что отныне «быть тебе первой моей боярыней, наперсницей и советчицей». Одиноко покуда было дочери луцкого князя в Галиче, вот и подбирала она себе подруг из жён близких Осмомыслу людей. А ближе Избигнева, поняла она из тёплых душевных разговоров, никого у её мужа не было.

Уже смеркалось, когда Избигнев с Ингредой направились обратно к терему Семьюнки. Ярко светила на небе луна, мерцали звёзды. На Галичине царил червень, воздух был тёпл и свеж.

– Всё, как тогда, – призналась Ингреда. – Неужели… это вернулось… Здесь нас венчали, – указала она на тёмную громаду Успенского собора. – Я была так счастлива… Ты вернул мне это счастье…

Она прижалась вздрагивающей от рыданий головой в цветастом плате к груди Избигнева. Он гладил её, целовал в покрытые густым слоем белил щёки, повторяя раз за разом:

– Да, конечно, оно вернулось… Да, да, милая моя… Любая! Ладушка моя!.. Ты не плачь, не жалей. Ни о чём не жалей. Ушли, истаяли… беды наши.

Важно ступали по дороге кони. Тихо скрипел возок. Впереди показался освещённый огнями Семьюнкин двор. Прижавшись друг к другу, Избигнев и Ингреда шептали слова любви, слова простые, какие и до них произносили в лунные ночи влюблённые и какие будут, наверное, говорить всегда, во все времена и на всех языках люди, вкусившие нехитрого человеческого счастья. Им было сейчас хорошо, и хотелось, чтобы так было всегда.

Глава 61

Огромный город утопал в солнечной дымке, в духоте и пыли. Марево обволакивало сеть узких кривых улочек, храмы, гавани и просторные форумы, на которых величественно возвышались мраморные колонны и старинные статуи. В жаркий полуденный час стихали шумные рынки, бурная жизнь Константинополя словно бы брала некоторую передышку, чтобы позже, ближе к вечеру, снова напомнить о себе шумом и гамом толп.

В знатных домах в это время дня предавались аристону – одному из двух традиционных приёмов пищи. Ели хлеб, рыбу, мясо, различные овощи. Трапезы были, по обыкновению, долгими и обильными. Бедняки – те довольствовались сухарями да варёными бобами. Ещё любили ромеи козий сыр, без него не обходилось ни одно достойное пиршество.

Во дворцах и домах знати щедро лилось виноградное вино, белое и красное, хиосское и угорское. Но пили здесь умеренно, редко кто напивался, как на Руси, до состояния риз.

Скоро минуют полуденные часы, схлынет жара, проснётся многолюдный великий город, потянутся люди к лавкам и эргастериям[206], в порту заплещутся на волнах суда, возобновится погрузка и выгрузка товаров. Потом настанет час молитвы, народ пойдёт в храмы, наполненные самыми разнообразными чудесами. Чужеземец, впервые прибывший в город Равноапостольного Константина, сможет увидеть здесь и кивот священный, в коем сохранялась манна небесная, и пояс пророка Илии, и медную трубу иерихонского взятия. Покажут ему тут и пелены Христовы, и венец терновый, гвозди, копие, калиги[207] Господа, и лохань мраморную, в коей Он мыл ноги своим ученикам. Узрят изумлённые гости и мусийный[208] образ Спасителя, из ран на ногах у которого сочится святая вода. За небольшую мзду эту воду можно набрать в сосуд и пить. В колонне Константина взорам чужеземцев предстанет знаменитая секира Ноя, в церкви Святых Апостолов непременно покажут им гордые ромеи два столпа. К одному из них, по преданию, был привязан Христос, а у другого плакал Пётр после своего отречения. В монастыре Спаса увидят они чашу белого камня, ту самую, в которой Иисус превратил воду в вино, в Ормлянском монастыре – огонь, у которого грелся апостол Пётр в страшную ночь, в монастыре Продрома – волосы Богородицы.

Вообще, здесь, в Константинополе, в главном городе православия, едва ли не на каждом шагу можно лицезреть что-либо, напоминающее о библейских событиях. Будет тут и крест из лозы, которую посадил Ной после потопа, и масличный сучок, принесённый голубицей в ковчег, и палица Моисеева, которой тот разделил Чермное море для израильтян. А уж различных золотых потиров, богато украшенных самоцветами, в каждой церкви хранится немалое число. Словно город этот вбирал, впитывал в себя всё накопленное тысячелетиями, хранил в себе всю историю человеческую и кичливо выставлял её напоказ, гордясь и любуясь сам собой.

Сначала Семьюнке всё в Царьграде было в диковинку, ходил он по городу, едва ли не рот раскрыв, поражённый, ослеплённый невиданными чудесами и красотой. Благоухали лавр и магнолии, дурманил голову аромат цветов, высокие изумрудные кипарисы остроконечными копьями устремлялись к небесам. А уж народу было в Константинополе столько, сколько он и представить себе не мог. Арабы, турки, фряги[209], норманны, немцы – кого только ни встретишь на форумах. И все куда-то спешат, бегут, обгоняют один другого. Город напоминал ему порой муравейник, всё вокруг мельтешило, мелькало, менялось с какой-то невероятной быстротой.

Когда же являлся посол галицкий во дворец, тотчас на смену суматошной городской жизни приходил строгий придворный этикет. Медленно двигались по залам пышные процессии важных сановников, сам император в пурпуре садился на золотой трон, держа в руке золотой шар с крестом, означавший, что с Божьей помощью он покорит мир.

Пурпурная мантия полукруглой формы, украшенная жемчужными нитями, застёгивалась на правом плече. У выреза ворота спереди и сзади прикреплено было по одному четырёхугольному куску ткани. Такая отделка называлась «клавус». Дополняли царское облачение пурпуровые штаны, жемчужная диадема, золотой скипетр и пурпурные сапоги, почти сплошь усыпанные жемчугом, а также перчатки из дорогих мехов. В таком пышном одеянии базилевс казался не живым человеком со своими страстями и мыслями, а неким застывшим на века символом неограниченной земной власти. Ощущение было такое, что соприкасаешься сейчас с чем-то возвышенным, непостижимым для себя. Завораживали роскошные одеяния, завораживало торжественное песнопение, голубоватый фимиам, льющийся из чаш на полу и клубами окутывающий царскую палату, завораживала, кружила голову вся эта неповторимая торжественность.

В грамотах на красном пергаменте с золотой печатью говорилось о дружбе, которую питает базилевс Мануил к «архонту Руси», о том, что как раньше, так и впредь галицкие торговые люди всегда будут желанными гостями империи, а также и о том, что помнит автократор ромеев, какую помощь оказал ему Ярослав, сын Владимира, во время недавней войны со злочестивыми уграми.

Приёмы быстро надоели Семьюнке, он ждал более приватного разговора с самим императором или его доверенным лицом, но дни и месяцы медленно тянулись, и продолжались те же приёмы, наполненные льстивыми улыбками придворных и важной торжественностью коротких встреч с Мануилом в Золотой палате. Выходит, ромеи выжидали. Но чего? Семьюнко не мог догадаться и начинал терять терпение. Этот огромный город уже не восхищал, не завораживал, а раздражал его.

Он выискивал часы, когда на улицах было меньше народу, и отправлялся пешим на пристань, к купцам. У них почти всегда можно было почерпнуть что-то новое и любопытное.

Маленькая фигура показалась хорошо знакомой. Человек явно искал встречи с ним. Он то исчезал посреди людского моря, то вдруг снова выныривал меж прилавков и осторожно, крадучись следовал за Семьюнкой.

Наконец, когда галичанин отошёл на почтительное расстояние от пристани, маленький человек, прихрамывая, подскочил к нему, заступил путь, отвесил почтительный поклон.

«Птеригионит!» – вспомнил Семьюнко.

Не то чтобы он испугался, но вздрогнул невольно, вспомнив прежние делишки коварного евнуха.

– О, светлый боярин! Я вижу, что ты узнал меня. Я имею к тебе одно дело, – заговорил быстро, скороговоркой, Птеригионит.

– Что за дело? – Семьюнко насторожился. – Это касается базилевса?

– Ну, не совсем. Но, если взглянуть поглубже, то да, конечно.

– В последний раз я видел тебя, когда ты уезжал из Галича в свите царевича Андроника. С той поры прошло немало лет. – Семьюнко продолжал хмуриться и с недоверием посматривал на расхмылившего рот в уродливой улыбке скопца.

– Андроник сейчас далеко. Он не сумел поладить с базилевсом и скрылся… Сначала в Иерусалиме, потом у нечестивых турок. Я не служу ему теперь, – сообщил Птеригионит.

– Кому же ты служишь?

– Ты знаешь, что в городе Константина проживает угорский царевич, Бела. Он – брат короля Иштвана. До недавних пор он считался наследником трона и был обручён с дочерью богоравного, но… три года назад базилисса Мария, да пребудет с ней Богородица, произвела на свет сына. И тогда Белу лишили как прав на наследование, так и на руку царевны. Правда, он по-прежнему сопричислен к семье автократора. Мало того, его женили на сводной сестре базилиссы. Принцесса Агнесса недавно прибыла из Антиохии.

– Зачем ты мне говоришь всё это? Какое мне дело, в конце концов, до Белы и его жён? – пожал с показным недоумением плечами Семьюнко.

– Принц Бела хочет видеть тебя. Завтра приходи на вечернюю трапезу на угорское подворье. Увидишь там ещё кое-кого, тебе известного, – объявил, лукаво подмигнув ему, евнух.

Не успел Семьюнко ответить, как тот внезапно сорвался с места и скрылся в толпе.

Долго стоял галицкий посол в молчании, кусал уста, опасливо поглядывал по сторонам. Понимал, что втягивают его в некую опасную игру, знал, что ухо следует держать востро. Может, и не стоило бы ходить к Беле в гости, но надо… Надо выяснить всё, что от него хотят.

Брату Мине, довольному тем, как шла его торговля, Семьюнко во всех подробностях поведал о встрече с Птеригионитом и велел, чтобы тот держал рот на замке и никому покуда о его делах ничего не рассказывал.

Глава 62

На западе, за акведуком стремительно угасало дневное светило. Становилось темно, слуги зажигали свечи в огромных семисвечниках, расставленных на полу и на стенах.

В просторной зале собирались приглашённые. Королевич Бела наигранно улыбался, весь светясь от удовольствия, едва очередной гость переступал порог. В основном залу наполняла угорская знать, так или иначе люди эти перебрались в Константинополь и примкнули к свите венгерского родственника базилевса. Но были в числе приглашённых и ромейские вельможи. Семьюнко сразу заметил статную фигуру Контостефана, одного из ближайших советников императора Мануила, а также рассмотрел по правую руку от Белы протосеваста Иоанна из рода Комнинов. Евнух Птеригионит вертелся тут же, он то подскакивал к Беле, выслушивал его повеления, то подбегал к кому-нибудь из гостей и источал любезности.

В числе гостей обратил внимание Семьюнко на одного седого как лунь старика. Тот ходил согбенный, шаркая ногами и опираясь на посох, широкие вислые усы его спускались ниже гладко выбритого подбородка.

«Господи! Это же Дьёрдь Або! Как я не признал сразу! Но сколь он изменился!» – чуть было не воскликнул Семьюнко, внезапно догадавшись, кто это такой.

За отдельным столом расселись знатные дамы в жёстких пышных одеждах. Долгие узкие сто́лы их были украшены цветной вышивкой и отделкой по краям. Головы женщин покрывали узорчатые платы и шарфообразные повязки. Шеи многих дам украшали ожерелья с медальонами, в ушах виднелись серьги с самоцветами, на руках красовались браслеты и кольца.

За окнами быстро темнело. Наступало время вечерней трапезы – дейпнона. На столах появилась разнообразная птица, дичь, яйца, фрукты, следом принесли сладкие пироги. Кушанья заливали соусами, приправляли чесноком, перцем, некоторые блюда подслащивали мёдом. Пили сладкое хиосское вино, беседовали о вещах малозначительных – о погоде, о виноградниках, о лошадях. Жёнки – те более говорили о платьях и самоцветах.

Время текло медленно, как тягучее вино.

«Зачем они меня пригласили? Не за тем же, чтоб поднимать чашу за здоровье базилевса! – Семьюнко, расточая улыбки, весь внутренне напрягся. – И где этот евнух? Куда он подевался? Вроде бы был только недавно тут».

Кто-то осторожно потянул галичанина за рукав кафтана. Перед ним возникло изрытое морщинами лицо Дьёрдя Або.

– Есть о чём потолковать. Следуй за мной, – прохрипел старик.

Среди общего шума они незаметно отошли в сторону и через тёмный коридор проскользнули в небольшой покой. Там уже ждал их нетерпеливо вышагивающий из угла в угол протосеваст Иоанн.

– А, вот и ты, доблестный! – воскликнул он при виде Семьюнки. – Королевич Бела позвал тебя на этот пир по воле нашего базилевса. Также базилевс поручил мне сказать тебе некоторые слова. Полагаю, они окажутся важными для твоего архонта.

– Я весь исполнен внимания. – Семьюнко поклонился знатному вельможе в пояс и тотчас выпрямился.

– Базилевсу Мануилу известно, какую подлость совершил по отношению к архонту Ярославу презренный король Иштван. Из-за его вероломства в земле угров полегло немало доблестных русских ратников. В их числе были люди, близкие архонту. Кроме того, негодяй Иштван покрыл позором дочь архонта! Из-за одной только ненависти к русской крови он отказался вступить с ней в брак! Неслыханная подлость! Немногим лучше вела себя и мать Иштвана, недостойная Фружина! Вот, взгляните на этого человека! – указал Иоанн на Дьёрдя. – По приказу короля и его матери он был брошен в темницу, так как отказался участвовать в подлом деле – умертвить галицких ратников! Его пытали на дыбе, выворачивали кости! Лишь благодаря заступничеству базилевса доблестный Або избежал гибели в застенке!

– Что же предлагаете вы? – спросил Семьюнко. – Чтобы мой князь начал войну против угорского короля, к вящей пользе базилевса? Но победителем в такой войне окажется только один базилевс.

– Нет, посол, не о том мы поведём речь. Войны, может, и не случится. Базилевс хочет другого – он желает всего лишь заручиться поддержкой архонта Ярослава. Автократору важно, чтобы архонт не принял сторону угров. Поэтому я счёл необходимым вспомнить некоторые недавние события. Базилевс просит тебя на словах передать содержание нашего разговора архонту Ярославу. Мы смеем надеяться, что в скором времени власть в стране мадьяр сменится. Как это произойдёт, пока сказать трудно. Но мы хотим, чтобы… твой архонт принял сторону…

– Королевича Белы, – добавил с лёгкой усмешкой Семьюнко.

– Я вижу, ты всё понял, посол. Отдаю должное твоей проницательности.

– У меня к тебе вопрос, протосеваст. – Семьюнко хитровато сощурился. – Чем вызвано такое беспокойство базилевса делами королевства угров? Я слышал, что молодая австрийская принцесса, супруга короля Иштвана, ожидает ребёнка.

– Отчасти ты прав, – прохрипел молчавший доселе Дьёрдь Або. – Эта весть обеспокоила принца Белу. Сильно обеспокоила. Не хочет он остаться без престола.

– Базилевс обещал Беле поддержку, – добавил Иоанн. – И питает надежду, что архонт Ярослав также примет сторону принца Белы.

– Я передам князю твои слова, протосеваст, – пообещал Семьюнко.

Разговор на этом окончился, они вернулись в пиршественную залу и продолжили трапезу. В тот вечер королевич Бела не один раз поднимал чашу за здоровье «великого архонта Галича» и всячески старался показать своё расположение к его послу.

Под конец пира между гостями снова замаячила фигура Птеригионита в серой хламиде.

Семьюнко, воротившись к себе, в предместье Святого Маммы, промаялся до утра без сна. Было очевидно, что в сопредельной с Червонной Русью Венгрии ромеи начинают плести свои замысловатые козни. Сегодня базилевс называет князя Ярослава другом, но завтра… вот станет он силён, подомнёт под себя мадьяр, и тогда… снова потребует вассальной присяги, как было при князе Владимирке. По крайней мере, с ним надобно держать ухо востро. А прошлая вражда… что о ней теперь вспоминать?! Всё в этой жизни меняется столь же быстро, как и на форумах Константинополя в часы торговли…

Глава 63

Бела жевал виноград, сплёвывая в медную чашу косточки. Было досадно, сегодня во Влахернском дворце эта несносная дочь базилевса снова позволила себе оскорбить его, назвав в разговоре «плохо выдрессированным медведем». Так, мол, ведёт он себя в обществе придворных дам. Тоже, дурочка порфирородная[210]! Может, даже и хорошо, что он не женился на ней. И вообще, не стоит обращать внимания на её колкости. Пусть ждёт себе достойного жениха, пусть стареет в гинекее, ходит в вечных невестах! У него, Белы, иные цели в жизни. Не вышло стать базилевсом, так, может, удастся другое… Об этом другом и следовало сейчас позаботиться.

Бела зазвонил в колокольчик. Стражу с мечом-спафой на поясе он велел тотчас привести евнуха Птеригионита. Вскоре в дверях возникла знакомая маленькая фигурка в серой хламиде и распростёрлась ниц на полу.

– Ну вот, пробил твой час, скопец! – объявил Бела. – Надеюсь, ты знаешь, как быть. Мой брат не должен более повелевать умами и жизнью моих возлюбленных угров. Ты понял? Понял, что тебе надо делать?

– Да, о сиятельный принц! Я не задаю лишних вопросов. Я понимаю, что твоего брата следует избавить от… не следует договаривать.

– Да, именно избавить. От земной суеты, скажем так. Поглядим, как она тогда поступит! – Лицо Белы внезапно исказила гримаса ненависти, такая, что даже привычный ко всему Птеригионит вздрогнул и отполз поближе к дверям.

– Моя мать! Как я её ненавижу! Предала меня, засунула в этот Константинополь! Посадила на престол своего никчемного любимчика! Ничего! Близится час мщения! – прошептал сквозь зубы королевич.

– Ступай, если понял всё! И поторопись. Наше дело не терпит отлагательств! И никто из окружения базилевса, ты слышишь, никто ничего не должен знать! – приказал он евнуху.

– Да, принц!

Птеригионит, подобрав полы хламиды, поспешил исчезнуть.

Бела, вздохнув, развалился в кресле. Константинополь ему надоел, хотелось вернуться в родную Венгрию, на берега голубого Дуная. Проскакать бы сейчас по пуште, ощущая, как ветер плещет в лицо. Или оказаться на берегу Блатенского озера, скинуть с себя одежды и окунуться в чистую прохладную воду. Что он оставит здесь, в стране ромеев? Презрение порфирородной принцессы, так и не ставшей ему женой? Покровительство императора? Это даже хорошо, если Мануил поможет ему занять трон Мадьярии, воздеть на чело корону святого Стефана. А если нет, то что он ещё для него сделает? Вот умрёт, и тогда Беле придётся туго среди сонма этих жадных придворных. Базилисса Мария – она женщина, конечно, необычайно красивая, но, кроме умения нравиться мужчинам, в голове у неё ничего нет. Пустышка. Прекрасноликая кукла в покоях дворца. Но насколько хороша собой базилисса, настолько некрасива оказалась её младшая сестра, Агнесса, нынешняя его супруга: маленькая, с длинным носом, сухая, костлявая, как жердь, вся безвкусно обвешанная золотом. Зато Агнесса оказалась совсем не так глупа, как императрица. Это она в душную летнюю ночь посоветовала ему поторопиться, сказала жарким шёпотом:

– Ведь ты можешь стать королём Венгрии. Тебе надо только набраться решительности и быть мужественным. Я вижу, что ты ненавидишь своих мать и брата. Так не жди, действуй.

Бела грустно смотрел на её чахлую впалую грудь, на морщинистое костлявое тело.

Ответил так же тихо:

– Ты правильно глаголешь. Здесь, в Константинополе, я получил всё то, что должен был получить. Мне дали хорошее образование, научили говорить на нескольких языках, преподали искусство управления. Один раз я уже предлагал базилевсу… Но он разгневался и выгнал меня из своих покоев.

– Но базилевсу совсем необязательно знать о твоих замыслах. А помочь он тебе всегда поможет. Ему ведь нужен на престоле Венгрии союзник, вассал, но не противник. – Агнесса говорила ясно и откровенно то, о чём сам Бела предпочитал помалкивать. – Ещё мне рассказывали об одном русском князе. Он тоже враждебен твоему брату.

– Князь Ярослав Галицкий. Кстати, его посол сейчас в Константинополе. Следует с ним связаться. Опять ты права. Вижу, что Господь не обделил тебя умом, в отличие от твоей сестры.

– Ей досталась красота, а мне – голова. – Агнесса выразительно постучала себя по низкому маленькому лбу. – Но мы, кажется, несколько отвлеклись. До меня дошли известия, что жена твоего брата беременна. По недоразумению она носит то же имя, что и я. И я хочу, чтобы ты начал действовать.

– Есть люди, могущие найти средство, – несмело намекнул Бела и добавил уже прямо: – Яд…

Он не договорил. Агнесса зажала ему своей маленькой сухонькой ручкой рот.

– Молчи! – шепнула с жаром. – И так всё понятно.

Она повела своим длинным острым носом, вдруг засмеялась заливисто, визгливо, по-старушечьи, и добавила:

– Стану королевой угров. Ни одного слова не зная на вашем языке.

– Это не так важно. Важней другое. Чтобы нужные люди исполнили своё дело, как подобает. – Бела прекрасно понимал, как сложно будет сотворить то, на что он так рассчитывает.

Утром он долго стоял на коленях в соборе Софии и жарко и истово молился. Вызвав на беседу Птеригионита, он осознал, что переступил черту. Но впереди заманчиво сверкала, переливаясь драгоценными каменьями, золотая корона святого Стефана.

…Стояла предзимняя пора. Яркие краски лета сменялись унылой серостью небес и желтой листвой дерев в густых рощах, раскинувшихся на Вишеградских горах, над гладью широкого Дуная. Вдали бурлил и шумел напоённый дождями стекавший с отрогов Татр Грон, ярился, грозил пенной волной. Эстергом жил обычной жизнью – ремесленники трудились в мастерских, торговцы в лавках расхваливали свои товары, бароны учиняли роскошные пиры. В каменном королевском замке вечерами слушали музыку заезжих вагантов и куртуазные рыцарские стихи, входившие в моду во всей Европе.

На маленького человечка, трясущегося на ослике, никто не обратил внимания. Только какой-то богато одетый малыш, указывая пальчиком, спросил у родителя-барона:

– Это кто? Гном?

– Какой гном! Так, – презрительно махнул рукой отец мальчика. – Быдло! Сын собаки! Колон!

От пристани дорога круто пошла вверх. Высоко на горе виднелись серые каменные зубцы эстергомского замка. Над башней реял голубой королевский стяг с короной святого Стефана и двумя золотыми ангелами.

Ослик, слегка понукаемый вершником, свернул на узкую боковую улочку, прошествовал по дорожке обширного яблоневого сада и остановился возле одного из богатых домов, преобладающих в этой части города, за стеной, валом и рвом.

Приступил Птеригионит к исполнению очередного своего чёрного дела.

Мария-Лициния, когда увидела его, побледнела от страха. Через силу она улыбнулась, затем подозвала к себе крохотного сынишку, шепнула ему, чтобы шёл играть в детскую и не мешал грядущему разговору. Пятилетний мальчик с курчавой головой и раскосыми глазами походил и на грека, и на венгра.

«Не королевский ли отпрыск?» – успел подумать Птеригионит, прежде чем Лициния спросила его:

– Зачем явился ко мне, тёмный вестник несчастья? Опять пришёл причинить мне беспокойство и боль?!

– Ты несправедлива ко мне. Если бы не моё участие в твоих делах, тебе бы до сих пор пришлось ублажать грязных моряков в порту Фессалоник, – прохрипел задетый за живое Птеригионит.

С ненавистью уставился он на голубое платье Лицинии из дорогой парчи.

– Говори, какое имеешь дело. Или я велю вышвырнуть тебя за ворота!

– Быстро же ты забыла, кем была. – Птеригионит зло ухмыльнулся, обнажив жёлтые гнилые зубы. – Тебе бы стоило вести себя поскромнее. Иначе кое-кто может узнать некоторые ненужные подробности твоих прежних дел. А у тебя растёт сын.

В словах евнуха сквозила неприкрытая угроза.

Лициния нахмурилась, молча указала ему на лавку, шурша парчой, села напротив.

– Я готова выслушать тебя, скопец, – сказала она с нескрываемым недовольством. – Мне нет дела, из какой преисподней ты явился. Выкладывай, что за дело мне предстоит сотворить.

– Вот так-то лучше. – Птеригионит удобно устроился на лавке. – Я вижу, ты здорово сумела окрутить короля угров. Его подарки щедры, его любовь сильна. Да, ты умеешь пользоваться своей красотой. Часто ли бывает в твоих покоях молодой монарх?

– Бывает. И не только он один.

– Остальные меня не занимают. Хотя Лициния…

– Здесь меня знают, как Мария. Я – вдова одного ромейского патриция[211], который погиб, сражаясь против Комнина, – молвила женщина.

– Ага, Мария. Вот и не надо, чтобы о тебе думали иначе. Так король – частый гость в этом доме?

– Король Иштван в последнее время приходит реже. У него молодая жена. Наверное, ему хватает её.

– Но всё же он приходит. Это хорошее известие.

Евнух вытащил из сумы некую тряпицу грязно-серого цвета, положил её на стол и развернул. Несколько маленьких горошин предстало взору бывшей гетеры.

– Вот видишь. Когда король придёт к тебе, незаметно опусти пару этих горошин ему в вино. Они помогут ему кое-что забыть… Не сразу… Пройдёт седьмица, или даже дней десять. За это время постарайся скрыться.

– А если я не исполню твоего желания?

– У тебя сын, Лициния. Позаботься о нём. Кстати, он похож лицом на короля угров. Ты не находишь?

– Ничего общего с королём мой сын не имеет! – вспыхнув, гневно отрезала Лициния.

– Не хотелось бы, чтобы некоторые влиятельные лица узнали кое-что важное. К примеру, барон Фаркаш. Он теперь состоит в свите короля Иштвана. Король ему доверяет. А тут ты… Узнают, что его величество бывает у тебя… Начнут подозревать… А король ждёт наследника, и ему совсем не захочется, чтобы у его будущего ребёнка объявился соперник.

– В горошинах яд? – прямо спросила женщина.

– Думаю, ты догадалась без моих слов.

– Но куда я денусь? Что, брошу дом, богатства накопленные?! Это не так просто, скопец!

– Проще, чем ты думаешь. Сразу после встречи с королём верные мне люди перевезут вас с сыном на левый берег Дуная, дадут добрых лошадей. Другие преданные люди переведут через горы. Вы укроетесь в Червонной Руси. Там тебе ничего не грозит. Князь Ярослав – враг короля Иштвана. И он будет доволен, если узнает о последних событиях в земле угров.

– Не верю тебе! – Лициния замотала головой. – Ты можешь что угодно со мной сотворить. Прикажешь убить, например.

– Зачем мне убивать такую нужную женщину? Может случиться, это наше дело – не последнее. Твои услуги могут понадобиться некоторым весьма важным людям.

Убедительно плёл свою паутину хитрый евнух. Понимала с отчаянием бывшая гетера, что не избавиться ей от его сетей. Сыном же она дорожила, как всякая любящая мать.

Она приняла, завернула обратно в тряпицу горошины и спрятала их в один из ларей.

– Король обещал быть в среду, – коротко промолвила она.

– Вижу, ты умна и хорошо понимаешь, что от тебя требуется, – заметил с улыбкой на устах Птеригионит.

– Скажи, а архонта Иоанна… Его архонт Ярослав приказал отравить? – вдруг спросила, морщась от презрения, Лициния.

– К чему этот твой вопрос? – Евнух передёрнул плечами. – Но, если хочешь знать… Архонт Ярослав хотел привезти архонта Иоанна к себе в Галич в цепях. Но нашлись люди, которые не желали, чтобы Иоанн попал в его руки живым. И мне пришлось… выполнить их настойчивую просьбу.

– Значит, не Ярослав… Другой. – Лициния задумалась. – Выходит, архонт – не убийца. Не такой, как ты или твой Бела. Или Мануил Комнин.

– Ну, в тот раз не он был причиной смерти от яда. А в другой раз я и ему оказал подобную услугу. Надо было устранить одного опасного владетеля. Правда, перед тем тот тоже пытался умертвить архонта.

– Это другое дело. Просто архонт Ярослав ответил ударом на удар. Это не так низко и гадко, как творимое нами с тобой, – заметила женщина.

– Выбирай выражения! – визгливо прикрикнул на неё Птеригионит. – И помни: твоя судьба и судьба твоего сына – в моих руках!

Он не мог понять, почему столь настойчиво расспрашивает его Лициния о Ярославе. Или это простое женское любопытство? Наверное, так. Ведь эта женщина нигде и никогда не могла лицезреть архонта. Скорее всего, просто наслышана о нём и о его несчастной любви.

– Теперь ты знаешь, что делать. Прошу тебя поторопиться. Времени у нас нет. В среду всё и сотворишь, – сказал евнух, поднимаясь с лавки. – Жди от меня известий в четверг. И помни, помни, кем ты была и кем стала.

Он выскользнул за дверь. Отчего-то Лицинии показалось, что в палате запахло серой. Она велела открыть окна и долго печально смотрела на жёлтые деревья в саду. Увы, скоро ей предстоит навсегда покинуть этот уютный дом. По щеке покатилась одинокая горькая слезинка.

Глава 64

Опять пришёл на Червонную Русь ноябрь, снова последний палый лист кружил по улицам, шуршал под ногами, снова дождь полоскал за окнами, и наливался водой, выходил из берегов могучий великан Днестр.

Для Ярослава это была пора грустная. Не заметил он в бурном потоке событий, как год, да, целый год минул со времени страшных кровавых событий в Галиче. Князь часто останавливался и подолгу смотрел на то место, где лихие люди соорудили помост и откуда вырвался в серое пасмурное небо столб пламени, навсегда похоронивший, оторвавший от него его любовь – одну-единственную, которую только раз встречаешь в жизни.

Даже праха не осталось от Настасьи – разметал всё лихой ветер, растоптали сапогами своими свирепые каты и боярские прислужники. Осталась лишь память, да ещё сын малый, из которого пока ещё неизвестно, что получится, вырастет ли добрый правитель.

Однажды Осмомысл побывал в загородном тереме Чагра, ныне заброшенном, обветшалом. Не верилось, что в пустых этих хоромах с сорванными с петель дверями, с порушенным тыном и паутиной в углах горниц совсем недавно кипела жизнь.

Вот покой, в котором они с Настасьей в первый раз предались счастью любви, вот горница, где шумели буйные пиры, а вот спальня с дощатыми полатями – будто только вчера дом этот был полон гостей, а вокруг цвели сады и зеленели рощи.

Накатило, охватило душу горькое отчаяние, но на смену ему быстро пришла тихая печаль, ходил неторопливо Ярослав по пустому терему, вздыхал грустно, вспоминал былое.

Ноги будто сами собой понесли его вниз, в просторный подвал. Держа в руке факел, с изумлением некоторым смотрел Ярослав на пучки трав, развешанные на стенах, на сосуды с зельями, на многочисленные коренья, разложенные в строгом порядке.

«Выходит, не выдумка это людская, не слух пустой. Ведуницей была Настя!» – подумал он вдруг.

Вот почему порой он не понимал своего состояния, вот почему так почасту кружилась у него голова после того, как подносила ему с загадочной улыбкой Настасья очередную чару с «целебным снадобьем»! Травами этими да настоями заставляла его сия колдунья забывать о делах державных, усиливала его любовь к ней, неприметно подавляла его волю, делала его податливым, покорным, послушным!

Неприятно стало на душе, решил Ярослав, что никогда более не вернётся он в этот заброшенный терем. Не станет его восстанавливать, не назначит управителя, не наполнит холопами, просто забудет о его существовании.

С того дня, с того часа даже и скорбь, и боль его как-то притупились, словно бы отдалились от него, лишь изредка напоминая о минувших летах, которые уже, увы, было не вернуть.

Дома ждала князя радость. Молодая Анастасия Ярославна утром тринадцатого числа родила дочь. Служанка-лучанка вынесла ему на погляд маленький завёрнутый в одеяльце свёрток. На Ярослава уставились два больших чёрных, как у матери, глаза, розовое личико скуксилось, дочка громко заплакала, задёргалась. Осмомысл прижал её к груди, осторожно поцеловал. После прошёл в опочивальню, встал на колени, благодаря Богородицу и вместе с ней юную жену свою за столь необходимую ему сейчас радость. Княгиня, слабая ещё, но счастливая, приподнялась на постели, унизанной перстнями дланью провела по его седеющим волосам, тихо рассмеялась.

– Вот, дочку и хотела. Сын-то у тя уже есь.

От слов её становилось на душе спокойно, тепло, сгорели, унеслись в океан прошлого страсти, уходили в туман прожитых лет беды и творившие их люди, с которыми сталкивала его в разное время судьба.

– Надо выбрать дочери имя. Окрестим, пускай растёт, – сухо промолвил Ярослав.

Девочку помыли в корытце, перепеленали, поместили в зыбку, стали качать, успокаивая. Княгиня с радостным блеском в глазах умилённо взирала на своё чадо. Глядя на неё, заулыбался и Ярослав.

– Матерью крёстной пусть будет Ингреда. Хочу, чтобы она. Она добрая, – сказала Анастасия. – А крёстного сам назовёшь, кого хочешь. Выбери из своих ближних мужей. Может, уже порешил?

– Думаю, Яволод Кормилитич будет нашей дщери крёстным отцом достойным. Верно он мне службу сослужил. Хоть и молод, но умом сверстен, – промолвил Осмомысл.

– Он хитрый. Не люблю хитрых. Может, лучше кого из отцовых бояр? – осторожно посоветовала молодая княгиня.

– Ну и пусть хитрый. Зато теперь вроде как к семье нашей причислен будет. Ты пойми, нам с такими, как он, жить.

Княгиня в конце концов согласилась с его доводами. Лежала она на пуховой постели, две тугие иссиня-чёрные косы покоились на подушке, она счастливо улыбалась, мечтательно закатывала глаза. Всё вокруг напоминало ей наполненный яркими красками весёлый праздник.

Вскоре в покое появились ближние боярыни, среди них были и Оксана с Ингредой. Супруга Избигнева, облачённая в платье из дорогой ромейской парчи, держала в руках церковный календарь с датами поминовения святых.

Ярослав принял книгу из её морщинистых рук со вздутыми венами, раскрыл, отыскал нужную дату, сказал:

– Тринадцатое ноября – день святой Манефы мученицы. Вот в её честь и наречём нашу дочь.

– Манефа. Имя какое-то чудное. – Княгиня Анастасия капризно скривила губку. – Нет. Мне не по нраву.

– Чем плохо? Манефа Ярославна. Княжна галицкая.

– Ну еже токмо княжна! – Анастасия весело рассмеялась. – Ладно. Пускай по-твоему будет. Но второе, славянское, имя дадим ей – Вышеслава. Я так давно решила. В Луцк ныне гонца скорого снаряди. Чтоб батюшка мой и братья сведали о радости нашей. И в Туров, ко князю Святополку Юрьичу. Он ить меня, почитай, за тя сосватал.

…Ночью супруги легли в постель, только когда убедились, что новорожденная дочь заснула и спокойно дышит, а при ней неотлучно находятся две бдительные служанки.

Мерцала на ставнике лампада. Молодая жена с приглушённым смехом щекотала Ярославу грудь и пальчиком с острым ноготком наматывала в колечки густо растущие у него на груди волосы. Потом она вдруг спросила:

– Князь! А ты ту, мать Олега, часто вспоминаешь?

– Бывает. Много лет её знал.

– Ты любил её, правда? Сильно любил? Даже жену прогнал.

– Да, любил. Но Ольгу я не гнал никуда. Она сама… Сама во всех своих бедах и мытарствах виновна. Что теперь о ней?

– И вправду. А скажи, меня ты любишь? Или…

– Никаких «или»! – оборвал её поцелуем в уста Осмомысл. – Спи давай. Нельзя нам пока с тобою…

Княгиня умолкла, успокоилась. Вскоре до ушей Ярослава донеслось её ровное мерное дыхание. На душе стало спокойно, тихо. Весь огромный княжеский терем погрузился в безмолвие, только где-то за воротами прохаживалась стража, слышались удары деревянного била[212]. За окном густыми хлопьями валил первый предзимний снег.

Глава 65

О том, что его хочет видеть некая неведомая нищенка, которая не говорит ни слова по-русски, Ярославу доложил пан Гневош.

– В лохмотьях, вши по ней скачут. И шо надобно? – изумлялся начальник придворной стражи. – Второй день околачивается.

– Покличь. Может, что важное. Хотя… – Ярослав оглядел чистенькую, светлую горницу, стараниями луцких холопок княгини тщательно вымытую и прибранную, и решил иначе: – Лучше сам я в сени выйду. Сказываешь, завшивела. И на каком же языке она с тобою говорила?

– По-гречески вроде лопотала. Ну да больше по тому, как перстами двигала, уразумели мы кое-что. – Гневош недовольно крутил широкий вислый ус. – Может, прогнать её к чёрту! Мало всякого сброду, что ли, тут в Галиче отирается!

– Погоди. Погляжу, потолкую. Прогнать всегда успеем.

…В тёмной каморе на сенях потрескивала печь. Жёнка, вся дрожащая от холода, одетая в лохмотья, приняла из княжеских рук чару со сбитнем, долго и жадно пила. Затем она шумно высморкалась в подол, поправила сбившиеся на чело курчавые волосы и начала говорить, быстро, взахлёб, отчаянно размахивая руками. Только и ходили перед лицом Ярослава её красные длани с долгими перстами.

«А вшей напрасно Гневош приплёл. Не столь грязная она. И пальцы тонкие и холёные. Не простая баба, землю не пахала никогда», – думал князь, с любопытством взирая на неё и слушая живую греческую молвь.

Он узнал, что зовут эту жёнку Марией, что раньше она жила в Фессалониках и что давно знает некоего евнуха Птеригионита. Во всех подробностях рассказала гречанка, как евнух отравил архонта Ивана, а после явился к ней и заставил уехать в страну угров. Там она должна была совратить короля Иштвана, и ей удалось это сделать. С тех пор прошло почти семь лет, многое забылось, у неё появился сын, но проклятый евнух снова добрался до неё и велел под страхом смерти подложить в питьё королю пару каких-то подозрительных горошин. Она сделала так, а наутро следующего дня люди Птеригионита, два здоровых скопца, велели ей с сыном немедля собрать вещи и следовать за собой. Они перебрались по мосту из связанных ладей через клокочущий Дунай, по свирепо воющей пуште доехали до Унгвара, затем одолели перевал в Горбах. Ночью у привала она услыхала, как один из скопцов предложил убить её и сына. И тогда она решила бежать, бросить всё и уносить ноги. Она слышала, что архонт Ярослав добр и справедлив. У него она ищет спасения и защиты от преследований злобного Птеригионита. Да, она совершила преступление, но это он, евнух проклятый, заставил её отравить короля угров. А в смерти архонта Ивана она невиновна вовсе. Просто оказалась рядом с ним в ту роковую ночь.

Ярослав молчал, кусая губы. Наконец поднял голову, спросил Марию по-гречески:

– Не знаешь ли ты, кто велел Птеригиониту отравить архонта Ивана? Иван – мой двоюродный брат. Он был мне соперником, врагом, но я не искал его смерти. По крайней мере, такой.

Гречанка отрицательно затрясла головой.

– Он сказал только, что это были очень важные люди и что они хорошо ему заплатили. Ещё говорил, будто бы ты хотел привезти архонта Ивана в Галич в цепях. Но нашлись люди, которые не хотели, чтобы он попал в твои руки живым.

– Вот как. – Лицо Осмомысла сделалось суровым. – Попадись мне этот евнух, я бы его обо всём заставил рассказать!

Мария затравленно, со страхом смотрела на грозного владетеля Галича. Это не мальчишка Иштван, не весельчак Иван, к такому не подступишься.

– Я проверю правдивость твоих слов, женщина, – промолвил Ярослав. – Пока я приставлю к тебе стражу. Да, и где твой сын?

– Прошу тебя, архонт, не трогай его! Он спрятан, надёжно спрятан! – воскликнула Мария, заламывая от отчаяния руки. – Он ни в чём не виноват! Я одна виновна! Я была неосторожна, проста и беспечна! За это я наказана!

Ярослав немного смягчился.

Он вызвал двоих холопок, властно приказал:

– Жёнку сию переодеть в чистое.

Стражам-ляхам во главе с Гневошем он велел отвести гречанку в одну из камор и следить, чтобы она никуда не убежала.

«Вот ещё мне забота. Бывшая гетера, полюбовница сопляка Иштвана, приспешница Птеригионита! Но похоже, она не врёт! В самом деле, испугана. А если врёт? Вот так войдёт в доверие, а потом… Меня же этими горошинами и угостит. Не опасно ли держать её тут, в тереме? Хороша собой, соблазнит стражей…»

Мысли Осмомысла прервал громкий стук копыт за окнами. В палату вбежал запыхавшийся Яволод Кормилитич.

– Княже, тамо из угров гонец скорый, Ласло Бабунич, барон!

– Зови его немедля! Послушаем, что скажет!

Барон Ласло, светловолосый молодой муж лет около тридцати, судя по всему, хорват или босниец, сорвал с головы шапку и поклонился Ярославу в пояс. Выпрямился, промолвил по-русски чисто, без акцента:

– Король Мадьярии Иштван Третий почил в Бозе. В стране нашей смута. Но большинство баронов хочет видеть на престоле брата покойного, королевича Белу. Бела сейчас находится в Болгарии и вместе с войском царя Мануила собирается вступить в Трансильванию. Его готовятся встречать с цветами и хлебом, но не с мечом. Одна королева-мать противится этому. У неё есть ещё младший сын, Геза. Его она мечтает посадить на трон. Эта женщина весьма честолюбива и коварна. Не хочет терять власть и хватается за неё зубами.

Ярослав внутренне содрогнулся. Гречанка говорила правду. Птеригионит, а за его уродливой фигурой – Бела и Мануил. Неслучайно Семьюнко, недавно прибывший из Царьграда, рассказывал ему о торжественном приёме у королевича и о речах протосеваста Иоанна. Ромеи дотянулись до Эстергома. Как же ему теперь быть, как поступить? Чью принять сторону?

Королеву Фружину после случая с Фросей он, Осмомысл, тихо презирал. С ней он больше не хотел иметь дела. Но Бела – ставленник Мануила. Не слишком ли опасным окажется грядущее его соседство? Вспоминалась давняя грамота базилевса покойному отцу с проклятым словом «hypospondos»! Ярослав понимал одно: сейчас ему следует отмолчаться. Вмешиваться в угорские дела, открыто принимая чью-либо сторону, ставя под удар своё княжество, он не хотел.

После недолгого молчания он неожиданно спросил Бабунича:

– Отчего умер король Иштван? Вроде бы он был молод и не страдал тяжкими болезнями.

– По всей вероятности, король был отравлен. Незадолго перед смертью он посетил одну женщину, гречанку. Полагают, там ему и поднесли яд. Тем более что та женщина вскоре бесследно исчезла.

Ярослав тревожно переглянулся с Яволодом.

Спросил снова:

– Чью же сторону держишь ты, барон? Кто послал тебя ко мне? Королевич Бела? Или его сподвижники?

– Да. Один из них – известный тебе Дьёрдь Або, а также люди из знатной фамилии Кёсеги. Ещё барон Шубич, владелец обширных пастбищ за Дунаем.

«Наиболее сильные противники вдовой королевы. Они ищут во мне союзника», – пронеслось в голове у Осмомысла.

– Что же ещё желаешь ты мне сказать? – снова спросил он Бабунича.

– Что твои враги, боярин Зеремей и его сын Глеб, пользовались милостью при дворе короля Иштвана. Не раз предлагали они напасть на твои владения, светлый князь. И покойный король начал было склоняться к их коварным словам. Братья Кёсеги захватили и готовы выдать этих неверных собак тебе… В обмен на помощь королевичу Беле.

– Полагаю, королевич Бела и без меня имеет сильных помощников, – усмехнулся в ответ Ярослав. – А боярин Зеремей мне не нужен. Буду рад, если доблестные братья Кёсеги изыщут способ избавиться от него без моего участия.

Бабунич наскоро раскланялся и вышел из палаты. По выражению досады на его лице было понятно, что ждал он от властелина Галича иного ответа.

Ярослав обратился к Яволоду:

– Пошли к русинским старейшинам, в горные сёла, боярин. Надо, чтоб охраняли перевалы в Горбах. К Синеводскому ущелью и к Лелесову монастырю отправь отряд дружины. На всякий случай. Бог весть, как там сложится у угров.

Тревожно становилось у Осмомысла на душе. В уграх начиналась замятня, подобная той, что бурлила сейчас на Киевщине, на берегах стремительного Днепра, где Ростиславичи и Ольговичи без конца растаскивали и делили между собой города. И где-то там же обретались его бывшая жена и сын Владимир. Сговаривают они князей напасть на Галич, но покуда не находят желающих. Но завтра всё может перевернуться, и Русь Червонная окажется в опасности.

Долгий зимний вечер стоял Ярослав перед иконой Богородицы и страстно молил её защитить его землю от бед и напастей. Улыбалась ему с иконы Матерь Божья, тепло излучали Её глаза, простирала Она над ним одежды свои, укрывала, старалась оберечь. На душе стало легче. Чуял Ярослав Её поддержку, знал, что Она всегда будет с ним рядом, что спасёт и помилует, поможет и оборонит.

Слёзы катились из глаз. Мерцали свечи. Покой и теплота словно бы растекались по телу. В этот миг он знал точно, что опасность минует Червонную Русь и что ни угры, ни крамольные князья не начнут против него войны.

Глава 66

В Угрии события развивались стремительно. Королевич Бела при помощи императора ромеев захватил Пешт и Эстергом, разбив и рассеяв войско матери и брата. Почти вся угорская знать приняла сторону победителя. Фружина металась из стороны в сторону, тщетно призывая мадьярских вельмож к оружию. Поняв, что дело её проиграно, ринулась неугомонная дочь Мстислава Великого через Горбы на Русь. Иного пути для неё не было. Австрийский герцог Язомирготт вежливо отказал в помощи, у чехов после низложения короля Владислава начинались смуты, польские князья также не горели желанием вмешиваться в дела соседнего королевства. Фружина решилась на шаг отчаянный и безрассудный. Окружив обозы плотным кольцом воинов, решила она пробиться через Галичину на Волынь. В молодом внучатом племяннике своём, Романе, думала опытная в делах и убедительная в речах жёнка обрести союзника, а через него найти поддержку и у более сильных и могущественных русских князей. Младший сын Геза всюду сопровождал мать, он после гибели Иштвана оставался её единственной надеждой.

В начале зимы обоз вдовой королевы угров прорвался на Галичину через Верецкий перевал в Горбах.

О движении большого комонного отряда Избигневу, посланному Осмомыслом на угорское пограничье, доложили гуцулы. Все в снегу, поскакали по зимнему шляху вершники на запаленных конях, понесли вести дальше, в стольный град Червонной Руси, Избигнев же во главе молодшей дружины не мешкая помчался наперерез уграм.

Вьюга кружила вихри на льду замёрзшего Стрыя. Шлях круто шёл вниз, к реке, затем поворачивал на полночь, в сторону истоков Днестра. Стороной думали угры обойти главные города и густонаселённые деревни Галичины, чтобы затем скрыться посреди снежной дымки в Южной Волыни. Расчёт был верен, подвела быстрота, с которой Избигневу и Ярославу стало известно об их перемещении.

Окружённый латниками длинный обоз Избигнев заметил ещё издали. Знаком руки остановив готовых броситься вперёд дружинников, он с крутого берега Стрыя пристально наблюдал за тем, как медленно, осторожно, пробуя на прочность речной лёд, двигаются встречь ему угорские вершники.

Сечи Избигнев не хотел. С мирными намерениями, держа на острие копья белый плат, выехал к угорскому обозу бирич[213], зычно возгласивший, что они есть люди галицкого князя и требуют ответа, по каким делам угорский отряд прибыл в его владения. Ответом стала стрела, пронзившая бирича в грудь навылет. Взмахнув руками, всадник с предсмертным криком вывалился из седла. И тотчас, багровея от ярости и ненависти, Ивачич вырвал из ножен саблю, прямой рукой дал знак к битве и хрипло приказал:

– Полон не брать!

Ярая была та сабельная рубка. Только и сверкали в холодном воздухе острые клинки, только и летели с плеч буйные головы. Давно не испытывал Избигнев такого ожесточения, такой затмевающей разум злобы. И он чувствовал, знал, что столь же бешено бьются рядом с ним все галицкие дружинники, и ещё он знал, что угры не уйдут от них, не уйдёт ни единый, что за смерть бирича все они понесут сейчас, сегодня, вот тут, на занесённом снегом берегу Стрыя, жестокое, но заслуженное наказание.

Некий угрин в латах, в шеломе с перьями уже давно рвался ему навстречу. Дланью в кольчужной рукавице он приподнял забрало.

– Вот и сошлись мы опять! – воскликнул угрин по-русски.

– Сошлись! – словно эхо, повторил за ним Избигнев, узнавая старого своего недруга, барона Фаркаша.

«На сей раз никто нас не остановит!» – простучала в голове мысль.

Заскрежетали скрещённые сабли. Они бились насмерть, кружили по снежному полю, не замечая никого вокруг, наносили удары, уворачивались, уходили в стороны, снова мчались друг на друга, снова ударяли по шеломам, прикрывались щитами. Фаркаш вроде был напористей и быстрей, но Избигнев, ещё не отринувший возмущение и ненависть, не отступал, ловко и быстро отражая сыпавшиеся удары и сам атакуя, проламывая латную броню противника. Наконец Ивачичу удался резкий выпад, сабля его скользнула по плечу угра и рубанула его по шее. Дико взвыв, Фаркаш завалился набок, упал с седла. Избигнев прыгнул на него сверху, выхватил засапожный нож и в порыве дикого остервенения полоснул врага по горлу. Фаркаш захрипел, судорожно извиваясь, но вскоре затих. Хлопья снега запорошили ему остекленевшие, безжизненные глаза.

Избигнев, тяжело дыша, медленно отходя от тяжкой ненависти, стоял над телом поверженного угра, смотрел на него, стиснув уста и опустив окровавленное оружие. На душе стало скверно, противно, гадко.

Подбежавший десятник отвлёк его, громко прокричав:

– Всех вроде посекли! Ни единый не ушёл! А в возах добра много, рухлядишки разноличной! Дозволь ратным потешиться!

– Погоди! – Избигнев сразу встрепенулся. – Свезём всё сие добро в Галич, ко князю Ярославу! Тамо и порешим, как быти! Но вы в накладе не останетесь, обещаю! Крепко порубали свору енту!

– Ещё тамо жёнка, видать, из знатных. С сыном-паробком. Баит, чтоб ко князю её свезли!

– Жёнка! А ну, пойдём глянем! Никак, крулева угорская сама!

Избигнев вдруг ощутил, как сильно, толчками забилось у него в груди сердце. Королева Фружина! Гордая, неприступная красавица! Волосы цвета льна! Глаза, голубые, как васильки, как небо в ясный день!

Он узнал её сразу. Она тоже узнала его, слегка улыбнулась, но тотчас отвернулась с презрением. Изрытое морщинами старческое лицо, провалившийся рот, тусклый взгляд исподлобья, седой локон, пробившийся на чело из-под туго завязанного цветастого плата, мелко дрожащие руки – неужели это та самая женщина, перед умом и красотой которой некогда он, Избигнев, преклонялся! Как она тогда остановила их с Фаркашем схватку! Тогда, не теперь… Почему же нынче не приказала, не остановила, не помешала убить бирича?! Была обида, было горькое разочарование, был крах некогда созданного в мыслях идеала мудрой и справедливой женщины-правительницы!

– Ты хочешь видеть князя Ярослава? – глухо спросил Ивачич и, не дождавшись ответа, промолвил: – Мы отвезём тебя в Галич. Если князь пожелает, то удостоит тебя беседой. Но не жди снисхождения… Убить посла с белым платом – тяжкое преступление!

Он резко отвернулся, не желая более говорить и слушать.

– Скачем в Галич! – взобравшись в седло, коротко бросил он через плечо десятнику.

Снова клубилась на льду Стрыя поднятая копытами густая снежная пыль. Злым волком выл ветер. Уходила по шляху молодшая дружина, скользили по снегу полозья возов. Вскоре на берегу остались лишь трупы посеченных угров.

Глава 67

Осмомысл знал, что разговор с королевой Фружиной будет трудным, и готовился к нему не один день. Вспоминал прошлые войны и миры и склонялся к тому, что недруг, враг ему гордая дочь Мстислава Великого.

Когда же увидел её перед собой, пожилую, с морщинистым жёлтым лицом, но надменную, с высоко поднятой головой и всё ещё красивую, несмотря на годы и тяжкие переживания и утраты, захлестнула его внезапно волна ненависти. С трудом князь сдержался, не дал чувствам овладеть разумом, сел напротив неё на лавку, смотрел долго, мрачно, исподлобья. Наверное, грозен был взгляд его глаз цвета ила, ибо он заметил, что на какое-то короткое мгновение лицо Фружины дрогнуло, она побледнела, потупила очи, но тотчас овладела собой и снова стала, как всегда, высокомерной и холодной, истинной королевой!

Ярослав заговорил, медленно, не спеша. Вспомнил, как двадцать лет назад Фружина подговаривала своего супруга, короля Гезу, на войну с его покойным отцом, князем Владимирком.

– Владимирко – клятвопреступник! Обманщик! Как я ненавидела и презирала его! – не выдержав, воскликнула вдовая королева. – Думала, что ты не такой. Оказалось, ошибалась!

– Видит Господь, я желал мира со страной угров. Благо я сам наполовину мадьяр. Даже больше, чем наполовину. Но ты и твой сын нарушили наш союз. Вы опозорили мою дочь и перебили посланный вам в подмогу галицкий отряд. Мой лучший воевода, Тудор Елукович, был предательски убит!

– Моей вины здесь нет!

– Но ты и твой сын не наказали убийц, не выдали их мне! – Ярослав скрипнул зубами. – Выходит, ты была согласна с ними. А нынче ты и вовсе хотела пройти, не испросив разрешения, через мои владения, чтобы подготовить новую смуту в земле мадьяр. Мало того, твои ратники подло убили моего отрока-бирича, посланного к тебе с предложениями мира! Как я должен понимать это?! Как вражду, не иначе! А врагов своих щажу я редко!

Презрительная усмешка пробежала по морщинистому лицу Фружины. Не соизволила она ему ничего ответить.

«Господи, старуха совсем! А ведь младше меня, верно, лет на пять. Серьги экие златые в ушах, с самоцветами. Видно, не бедствует. Моя жена серебряные носит, а эта… вся во злате щеголяет! И что ей сказать, как поступить?! Впрочем, что делать, знаю. А вот как говорить теперь, после всего случившегося?»

Они снова молчали, снова смотрели друг на друга враждебно. Наконец Фружина шевельнулась, зашуршала парчой.

– В поруб меня бросишь? Бросай! Сына не трожь!

– Хорошо. Его не трону. Отпущу. Пускай едет, куда вздумает. Но на Галичине обоим вам места нету!

Сказав это, резко поднялся Ярослав с лавки. Кликнул тысяцкого Филиппа Молибогича, Семьюнку, гридней, велел увести пленницу в уготованный ей утлый покой на задворках терема. На прощание процедил сквозь зубы, бросил гордой женщине в лицо:

– Скорой встречи ожидай. С ещё одним сыном своим, с королём Белой! Ждёт он тебя, не дождётся! Обещает за тебя заплатить!

Фружина шатнулась от неожиданности.

– Ты не посмеешь! – воскликнула она. – Это низко! Это мерзко! Ты – князь, а поступаешь, как еврейский меняла!

– Ты посмела унизить мою дочь! – грозно прорычал в ответ Осмомысл.

Филипп Молибогич и Семьюнко обеспокоенно переглянулись. Таким, исполненным лютой ненависти, своего обычно сдержанного князя они не видели ни разу, даже в часы и дни, когда вынашивал он планы мести боярам, погубившим незабвенную дочь Чагра.

Не ведали приближённые Ярослава, сколь тяжко далось ему это решение, сколько бессонных ночей провёл он, размышляя, как быть. Он не хотел вражды с Белой и его ромейскими покровителями, но и боялся чрезмерного усиления базилевса Мануила. В конце концов победили в душе прежние обиды и именно они охватили его душу в мгновения, когда вынес он надменной дочери Мстислава Великого свой приговор.

…Её увезут, позорно, в цепях, доставят в Эстергом к улыбающемуся Беле и его чахлой, но умной жене Агнессе Антиохийской, которая сразу же подскажет мужу отправить беспокойную мать в дальний монастырь в Браничево, на самую границу с империей ромеев. И ещё она посоветует ответить Ярославу любезностью на любезность – отдать в его руки старого крамольника Зеремея.

– А сына Зеремея отпусти, – шёпотом наставляла Агнесса супруга, лёжа рядом с ним ночью в постели. – Князь Ярослав твоего брата Гезу отпустил, не выдал тебе. Поступай, как он. Он – умный. Правильно всё делает. Учись у него.

– Да меня наш разлюбезный базилевс Мануил всему этому уже выучил, – усмехался в ответ Бела. – Ты права. Так я и поступлю.

– А у нас будет ребёнок, – тихо шепнула Агнесса. – Давно хотела тебе сказать. Ты теперь – король, и если у меня родится сын, то он тоже станет королём, тебе вослед.

Бела равнодушно расцеловал нелюбимую жену в маленькое кукольное личико, сплошь покрытое белилами, и со скрытым отвращением посмотрел, как она некрасиво морщит свой длинный нос и кривит губы. Но она, именно она была ему нужна на брачном ложе. И он снова целовал и обнимал её костлявое тело.

…Агнесса родит сына, которого назовут Имре, или Эммерихом, на немецкий лад. И будет ему суждено править в земле угров, но случится то намного позже времени нашего рассказа.

Глава 68

Свирепый буран засыпал снегом пути, выл, визжал в ушах, свистел яростно, стойно былинный Соловей-разбойник. Конь, усталый, с запавшими боками, с превеликим трудом передвигался по зимней степи. Весь в снегу, одинокий вершник беспрерывно понукал его, ударял боднями, подгонял хлыстом. Не было видно ни зги, один снег клубами подымался над равниной, колол лицо, застил глаза. Всадник отчаянно всматривался вперёд, но ничего не видел. Вроде двигался он правильно, пересёк Стугну, далее держал путь строго на полдень. По его расчётам, вскоре он должен был оказаться возле Торческа, расположенного на узенькой, скованной льдом речушке Гороховице. Но проклятый буран замёл все дороги, и теперь ему, вероятно, предстоит замёрзнуть здесь, посреди по-волчьи воющей вьюги.

И всё-таки надо было ехать. Конь медленно, шатаясь, но шёл вперёд, одолевал снежные сугробы, и вершник, стиснув до крови уста, всё смотрел и смотрел вдаль, питая надежду увидеть там, посреди буйства бешеной стихии, долгожданный вал, соединяющий две крепости.

Ему повезло, он и сам не заметил, как упёрся в неожиданно выросшую перед ним крутую снежную гору. Это был тот самый длинный торческий вал, было спасение. Круто повернув скакуна влево, всадник поехал вдоль вала. Вскоре глазам его открылась дубовая крепость, кажется, восточная, которая с Детинцем, церковью и княжьим двором. Да, вот различает он сквозь белую пелену ворота, обитые листами меди, видит выглядывающую из-за стены церковную главу-луковицу. Вершник слабо улыбается; стянув зубами с руки заснеженную меховую рукавицу, кладёт крест.

«Свечку надобно поставить святому Николаю-Угоднику. Уберёг, вывел на верную дорогу!» – простучала в голове мысль.

Встречь ему спешила городская стража.

– Из Галича аз. Боярин беглый, – с трудом ворочая языком, ответил вершник на вопрос одного из стражей, высокого торчина в колонтаре[214], кто он таков. – Ко княгине Ольге и княжичу Владимиру путь держу.

Он едва не упал от усталости с седла. Один из стражей поддержал его, помог сойти на землю. Тотчас двое других подхватили его под руки и повели в город.

…Ольга недоумевала. Брат, князь Михаил, велел передать, что её хочет видеть некий беглый галичанин.

«Никого в Галич не посылала, ни с кем в последнее время не сносилась. Да и кто, тамо, в Галиче, ныне остался? Одни прихвостни да дружки Ярославкины!» – думала она с раздражением, спеша по теремным переходам в свой покой.

Послала холопа предупредить сына, велела, чтоб такожде явился к ней. Сын раздражал, его поведение вызывало то приливы бешенства, то печальную усталость и чувство тупой безнадёжности. Мало того, что спутался с попадьёй и об этой его связи стало известно всей Руси, так вдобавок попадья сия родила ему осенью сына-байстрюка. Ребёнка окрестили, назвали Васильем – имя этого святого было родовым у галицких князей. Был Василько Ростиславич, Василько Ярополчич, а теперь, выходит, будет Василько Владимирович.

«Вот Ярославка за сына Владимира почитать не хощет. Но ить его, его отпрыск! И повадками своими его повторяет! А может, воистину, от Берладника его зачала? Сама не ведаю. Зато, яко Ярославка, тож до девок охоч Владимир! Тож байстрюка породил!» – Злость захлёстывала бывшую галицкую княгиню.

Жаждала ли она мести? Хотела ли отплатить Осмомыслу за свой позор, за то, что вынуждена была уехать из Галича?! Сперва хотела, конечно, мечтала о том, строила в голове дерзкие планы. После, глядя на сына и его делишки, невольно опускала руки. Понимала также, что не гнал её муж, не требовал поначалу развода, что она сама… Сама настояла, чтоб так было. Ибо где нет любви, где сквозит в отношениях меж людьми одна неприязнь, одна ненависть гложет, то какая это жизнь! Она устала, просто устала… Хотела теперь одного – покоя. Сына презирала, в боярах разочаровалась, в помощи братьев разуверилась. Вздыхала тяжко, уныло бродила по горницам торческого терема братнего, равнодушно выслушивала слова утешения от самого Михалки и его ближних слуг. И столь же равнодушно поднималась теперь в верхние горницы, готовясь слушать очередного «обиженного» Осмомыслом боярчонка, который, верно, острил сабельку в тот роковой ноябрьский день. Острил, да затупилась она, обломилась, разъела её, стойно ржа железо, изощрённая Ярославкина хитрость. Недооценили его бояре, ох, недооценили! Одна она, Ольга, знала, каков её бывший супруг!

Она невольно вздрогнула, вскрикнула от неожиданности, узнав в шатающемся от усталости, одетом в старый грязный овчинный тулуп худощавом человеке Глеба Зеремеевича. Заколотилось в груди сердце, в очередной раз вспыхнули навсегда, казалось, утихшие страсти, как-то враз посветлела лицом княгиня, улыбка поползла по её бледным устам.

Владимир тихо вошёл в палату, сухо кивнул сыну Зеремея, молча опустился на лавку.

– Сядь, Глеб! – приказала Ольга. – И сказывай вборзе, какими судьбами ты здесь, у нас. Что, не сладко, видать, в уграх пожилось?

– Воистину, матушка-княгиня! Лихо в уграх. Колгота[215] тамо, братья друг на дружку ратью пошли, бароны промеж собою, яко собаки, грызутся. Нету нигде покоя! – Глеб наигранно громко вздохнул и возвёл очи горе. – Всюду попирают люди стопами законы Божьи, забыли о страданиях Христовых, яко поганые, ведут ся.

– Ты о себе молви! Неча тут причитать! – внезапно прикрикнула на него княгиня.

Овладел ею тяжкий приступ злости. И вот этого лицемера с бегающими от перепуга глазками поросячьими она любила, она ласкала его долгими ночами, она отдавалась ему и сама брала от него всё, что могла и что хотела! Или… Всё это было с ней от того, что жаждала любви и ласки, а муж стал пренебрегать ею, утонув в чарах Настаски?! Да, так и было. Даже сейчас, когда дочери Чагра не было в живых, продолжала Ольга её тупо и яростно ненавидеть.

Меж тем Глеб, осаженный её криком, кратко оповестил о своих мытарствах:

– Схватил нас с отцом в Ужгороде некий Кёсеги, барон. Заключил в оковы, отвёз в Пешт. Новый круль угорский, Бела, брат почившего Иштвана, повелел отца моего в руки князя Ярослава выдать. В обмен на крулеву Фружину, мать Иштванову, кою Бела ненавидит и коя супротив его кову ковала.

– Вот гады! – не выдержав, воскликнула Ольга. – Оба они, и Бела, и Ярослав, словно купцы на торгу! Ну, сказывай далее! Ты-то как уцелел?

– Мне бежать помогли. Шубич и Бабунич, вельможи хорватские. У круля Белы они оба в чести. Вот я к тебе и приехал, светлая княгиня.

– В этакую стужу. Чегой-то не шибко верую те, боярин! – закачала головой Ольга. – Врёшь что-то! Али не договариваешь!

Зеремеевич опасливо огляделся по сторонам, выразительно приложил к устам перст, затем осторожно вытащил из-за пазухи небольшую харатейную грамотицу, без обычной княжеской или боярской печати. Положил её на стол перед княгиней, пробормотал тихо, вполголоса:

– Читайте.

Ольга досадливо поморщилась. Стыдно было признать, что она, дочь Долгорукого, так и не выучилась толком грамоте. Знаком подозвала к себе сына, коротко повелела:

– Чти вслух! А ты не бойся! – повернулась опять ко Глебу. – Здесь не Галич, подслушивать да наушничать некому!

Грамота была от тестя Владимира, черниговского князя Святослава Всеволодовича. Писал Святослав, что хочет помочь Владимиру и Ольге воротиться в Галич, обещал поднять против Осмомысла Ольгиного брата Андрея Суздальского, а вместе с ним и других князей. Просит Святослав зятя своего вместе с матерью приехать к нему в Чернигов как можно скорее. Довольно пребывать «возлюбленной сестре и благородному Владимиру» в забытом Богом Торческе. Иная ждёт их обоих жизнь в стольном граде Черниговской земли. И недалёк, Господь даст, тот день, когда вернутся они во славе и в почестях в Галич, дабы обрести достойное среди прочих владетелей Запада и Востока место.

За напыщенными словесами Святослава усматривала Ольга козни и обман. Ведала она, сколь коварен и лукав черниговский князь. Умён, изворотлив, непостоянен. С юных лет вращается среди властителей Южной Руси, не один стол сменил, Чернигов, и тот добыл хитростью. Нет, не верила она Святославу. Полагала, хочет заманить он её и Владимира в свои сети. Знает ведь, как поступил Владимир с его дочерью. Вот и мыслит ему отомстить. В Чернигове-то, верно, уже и поруб для них приуготовлен!

Сказала о своих сомнениях Ольга, с неприязнью поморщилась, глядя, как Глеб, пряча испуганные глаза, начинает убеждать её, что всё не так, что черниговский князь будет добр и снисходителен к ним, а о дочери своей он и не упомнит.

– Почто тако думаешь? – спросила княгиня прямо, неотрывно глядя на бледное лицо трусливого сына Зеремея.

Глеб ответил неожиданно убедительно:

– Святослав поможет, потому как твой бывший муж, светлая княгиня, держит сторону его врагов – Ростиславичей. Ростиславичи владеют Киевом, Святослав же такожде о златом киевском столе мечтает. Ночи не спит, думает, как Ростиславичей побить. Князь Ярослав мечте еговой – помеха, с Андреем же, братом твоим, мыслит он союзиться.

Призадумалась Ольга, сдвинула половецкие стрелы-брови, отпустила Глеба, отмолвила, что помыслит добро и порешит, как им быть. После долго сидела в горнице на лавке, вздыхала, сомневалась. Владимир вышагивал вокруг неё, убеждал, размахивал руками:

– Надобно езжать, мать! Кто, как не Святослав Всеволодич, поможет нам? Сошлётся с дядькой Андреем, выступим все вместях, ударим по Галичу, отымем его у отца! Верно Глебка сказывал.

– Ох, сын! Не верую я ему! Сердцем чую: западня енто! – качала в сомнении головой Ольга.

И снова Владимир горячо возражал ей, сыпал словами, приводил один за другим убедительные доводы. Ольга слушала его, грустно улыбаясь. Ей вдруг почему-то стало всё равно, что там будет дальше. Чернигов? Ну, пусть будет Чернигов. С Осмомыслом она развелась по-честному, порвала, рассталась, не уронив своего достоинства княгини, дочери Долгорукого и сестры Андрея Суздальского. Ей не посмеет черниговский князь причинить лиха. А вот Владимир… Всё могло быть. Она промолвила, прервав поток горячих сыновних речей:

– Опасная сия затея, Владимир. Сам разуметь должон, не робёнок, чай. Бог весть, что у тестя твово на уме. Но отговаривать не стану. Сам решай.

…Из Торческа выехали они спустя три дня. К тому времени буран прекратился, ярко светило зимнее солнышко, снег слепил глаза. Было морозно, изо рта исходили клубы пара. Кони мчались весело, только и мелькали по сторонам дороги торчинские и русские селения. По льду возле Витичева они переправились на Левобережье. В скором времени предстояла им ещё одна переправа, через Десну.

В возке было тепло и уютно. Потрескивали дрова. Ольга расположилась на ложе, укрывшись медвежьей полостью. Владимир обретался в другом возке. Он обиделся на мать, когда та решительно воспротивилась тому, чтобы сын вёз с собой в Чернигов попадью с маленьким Васильком.

– Ты дурак совсем, что ли?! – гневалась Ольга. – Да как токмо узрит князь Святослав попадью твою с чадом, тотчас всех нас в поруб швырнёт! Вспомнит про дочь свою, тобою отринутую! И вот что тебе скажу: отныне бросил бы ты полюбовниц своих и жил бы с Болеславою как подобает! Иначе помощи от Святослава, поверь, не дождёшься николи!

Было грустное прощание со слезами, с воплями Алёниными – всё это Владимир вытерпел. Понимал он, что мать права, не следует ему рисковать любимой женщиной и сыном. Они вернутся к нему, непременно вернутся, но пока… пока владело им горькое отчаяние, текли из глаз слёзы. Предстояла ему долгая разлука с возлюбленной, и он тосковал, скучал, от того бесился, как капризный ребёнок, у которого отняли игрушку, не хотел находиться рядом с матерью и ещё сильней проникался ненавистью и презрением к Болеславе. Это из-за неё, из-за этой серой мыши, вынужден он был расстаться с красавицей-попадьёй!

Вечером, когда сгустились сумерки и возки после переправы остановились в одном из сёл на берегу Днепра, Ольга отослала сопровождающих её служанок ночевать в одну из изб и приказала позвать к себе Глеба. Как всегда, робкий, сын Зеремея осторожно присел возле неё на скамью. Отблески огня в походной печи выхватывали его напряжённое, обветренное лицо. Серые глаза всё так же трусливо бегали из стороны в сторону.

– Ночь сия – наша с тобой! – заявила княгиня.

– Может, не стоит? – глухо вопросил Глеб. – У всех на виду, почитай.

– Боисся, стало быть! – презрительно усмехнулась Ольга. – А чё бояться?! Я – разведённая, ты – неженатый. Али есь кто на примете?

– Да есть одна, дщерь боярская. Черниговчанка.

– Вот пото ты и боисся? Княгине, дочери Долгорукого, отказать хочешь?! А я вот тя повесить еже прикажу! Кликну стражей-торчинов – и велю! Скажу, мол, предал меня сей!

– Да ты что, княгинюшка?! Я ить! Я… – Глеб задрожал от ужаса. Слышно стало в тишине, как стучат у него во рту зубы.

– Сымай порты! Живо! И не смей мне более перечить! – крикнула грозно Ольга. – Тож, полюбовничек!

Она повалила его на ложе, притиснула, как не раз бывало раньше, к стене, стала возбуждать, вся исполненная трепетного желания. Словно последней радости предавалась, последнее было это в её жизни яркое проявление чувств, и была Ольга в страсти своей, как всегда, неистова, бешена, порывиста.

Под утро уставший Глеб уполз куда-то в темноту. Чуть слышно скрипнула и закрылась дверь возка. Ольга лежала, накрытая медвежьей полостью, тупо смотрела в чёрный потолок возка, тяжело, с присвистом, дышала. Она знала, что Глеб к ней больше не придёт, и если она его теперь увидит, то только где-нибудь за спинами черниговских бояр, Святославовых ближников. Эта страница её жизни была окончательно перевёрнута. Сильная, решительная женщина, она внезапно расплакалась, завыла громко, навзрыд, в отчаянии закрывая лицо руками, сожалея горько о злой бабьей участи своей.

Глава 69

Князю Святославу Черниговскому стукнуло в то лето пятьдесят пять лет. Был он самым старшим среди князей Южной Руси, уступая годами лишь Андрею Юрьевичу Суздальскому. Уже более восьми лет княжил он в родном Чернигове, считался главой всех владетелей Ольгова корня, но жаждал большего. Отец, Всеволод Ольгович, володел некогда Киевом, и умер он, держа дедов «злат стол». Вот и Святослав мечтал вослед отцу сесть в Киеве, стать первым не токмо по возрасту, но и по силе, по значению своему среди прочих родичей.

Глядел на себя в серебряное зеркало, видел седовласую голову и ещё более белую долгую бороду, скорбел, вздыхал тяжко. Никак не удавалось ему овладеть стольным Киевом. Мешали проклятые Ростиславичи – яко кость в горле, встали они на его пути.

Ростиславичей сперва поддерживал Андрей Суздальский, но в последнее время с ними рассорился. Отказались сыновья покойного Ростислава выдать ему троих киевских бояр, коих обвинил Андрей в отравлении своего брата Глеба. Получив грамоту из Киева, впал князь Суздальский в лютый гнев и велел старшему из Ростиславичей, Роману, тотчас убираться из Киева в свой Смоленск. Незлобивый, добродушный книгочей, Роман поспешил подчиниться грозному окрику из Суздаля. Но не таковы были его молодшие братья – Рюрик, Давид и Мстислав. Выступили они супротив Андреевой воли, наскоком внезапным заняли Киев, захватили в полон самого младшего из братьев суздальского князя, Всеволода, а также его племянника, Ярополка Ростиславича. За спинами же лихих братьев смутно вырисовывалась фигура галицкого князя.

Святослав решил, что настал, пробил его час. Далеко глядел черниговский владетель, жизнь научила его быть осторожным и не спеша плести свою запутанную паутину. Но годы… годы проходили, а киевский стол всё так и оставался мечтой. После долгих размышлений, советов с ближними боярами, с братом Ярославом и подросшими сынами послал Святослав две грамотки: одну – в Суздаль, другую – в пограничный Торческ. Владимиром и его матерью намеревался хитрый Всеволодович прикрыться в сложных своих переговорах с Андреем.

Хотел ли он воевать с Осмомыслом? Святослав и сам не знал, как ответить на этот вопрос. С одной стороны, было бы неплохо в обмен за помощь наделить сынов волостями в богатой Галицкой земле, скажем, посадить одного в Перемышле, а второго – в Свинограде. В Галиче же пусть покуда сидит зять-блудодей. Повяжет он его по рукам и ногам, еже что, так и дочь Болеслава поможет. Но не это было для Святослава главным. Киев – вот что влекло седовласого владетеля Чернигова. Андрея он боялся и ненавидел, его воля, его сила раздражала Святослава. Но без союза с ним покуда обойтись было невозможно… Да и с ним вместе даже покорить Галич – задача не из лёгких. Осмомысл силён, за ним, почитай, всё Правобережье Днепровское.

Терпеливо дожидался Святослав вестей из Суздаля.

Тем часом Ольга и Владимир предстали перед его очами. Святослав церемонно обнял и расцеловал бывшую галицкую княгиню, поддержал её словами утешения. Вторила ему жена, Мария Васильковна, вторили сыновья – Глеб, Мстислав, Всеволод, Олег, Владимир, вторили набольшие бояре. Владимира Святослав вовсе назвал «сынком» и, горячо облобызав его, прослезился.

Мать с сыном, обласканные и успокоенные, остались жить в Чернигове. Владимир снова предался ловам, выезжал на дикого вепря, сам метнул в ярого зверя первую сулицу, чем заслужил одобрение молодых боярских сынов. Среди них находился и Глеб Зеремеевич. Натянуто улыбался молодой галичанин, втайне мечтая о том, чтобы Ольга с Владимиром поскорее убрались куда-нибудь подальше от Чернигова и ему удалось наконец жениться на дочери ближнего Святославова советника, половца Кочкаря. Чернокосая волоокая девка была красива, стройна и мила, она вышивала воздухи[216] для собора Спаса и была наследницей обширных волостей на правом берегу полноводной Десны. В душе Глеб чертыхался и проклинал галицкого княжича и его мать.

Высок и крут речной берег возле Чернигова. Освободившись ото льда, бурно забила волной взъерошенная Десна. Припекало вешнее солнце, дни становились светлее и длиннее, по чисто вымытому ярко-голубому небу плыли стаи перелётных птиц. Возвращались они в родные зелёные рощи и боры после зимовья в южных краях.

В один из таких тёплых мартовских дней по размытой талыми ручьями дороге въехал в Чернигов богато убранный возок. Промчалась удалая тройка лошадей мимо стен Елецкого монастыря, пропетляла по улочкам Третьяка, поднялась по крутому взвозу к строениям Детинца. Остановился возок, резко повернувшись, возле красного двора. Вышла из него некая жёнка в голубой парче, в кокошнике, усеянном розовым жемчугом, в алых сапожках, скрылась в переходах, прямиком направила стопы в княжеский покой.

Святослав застыл от удивления, разведя в стороны руки. Перед ним стояла дочь, Болеслава, мяла в нетерпении в руках рукавички, смотрела строго, говорила, тяжело дыша, запыхавшаяся, не пожелавшая ни сесть, ни выпить кружечку ароматного медового кваску.

– Отец! Слыхала я, обретается у тебя галицкий княжич Владимир со своей матерью! Слыхала такожде, готов ты со братьями княгини Ольги совокупиться и Галич для Владимира добыть! Пустая то затея, отец! – выпалила Болеслава.

– Ишь ты, умная какая! Пустая затея! – передразнил дочь черниговский князь. – Да твоего ли бабьего ума то дело?

– Моего, отец! Помнишь, как ты меня учил! Наперёд опасность чуять! Более сестёр иных меня ты любил! Вот и говорю я тебе: откажись от сей затеи опасной! Всю Русь вы кровью зальёте и ничегошеньки не добьётесь! – В словах, в глазах, в жестах Болеславы проглядывала решимость. – Глупо се! Глупо и преступно!

Не колебалась она, не смущалась, бросая в лицо отцу обвинения.

Святослав было разгневался, рявкнул на неё:

– Замолчь!

Но тотчас в очах его сверкнули хитроватые огоньки, спросил князь спокойно бушевавшую дочь свою:

– И как же ты мыслишь? Что мне делать?

– Что мыслю? Княгиню Ольгу прогони прочь, а на Владимира цепи надень и отдай мне. Я своего муженька в Галич к родителю еговому сопровожу. И станет он со мною жить, как миленький. Чай, в наследство галицкий стол получить захочет. А не Галич, дак иную какую волость на Червонной Руси.

– Тебя Осмомысл подослал?! Сказывай! – взвился вдруг снова Святослав. – Его сии мыслишки?! Спит и видит нелюбимого сына заполучить! Уговорил тебя, дурочку, а сам…

– Он ничего не ведает. Сама я, по воле своей!

– Не верую! Крест поцелуй!

– Обижаешь, отче! Али дочь свою не знаешь вовсе! – теперь вскипела, вскинулась уже Болеслава.

– То верно. – Черниговский князь, устало махнув дланью, тяжело вздохнул.

Он медленно опустился на лавку, вскинул лохматые седые брови, глянул на дочь снизу вверх.

– Подумать надобно, дочка, крепко подумать. Жду вот гонца от князя Андрея. Что он скажет.

– Не вступится князь Андрей за Владимира. Не столь глуп он. Попомни слова мои, отче. А покуда… погощу я у тя малость. Подожду решенья твово. Ты токмо… Гляди, Владимира не упусти.

Круто повернувшись, Болеслава выскочила за дверь, столь же быстро, как и вошла. Порыв ветра ворвался в горницу из тёмного перехода. Святослав озабоченно покачал седой головой. Дела его всё сильней запутывались. Уже начинал жалеть он, что принял у себя в Чернигове Ольгу и её сына.

…Гонец из Суздаля привёз Святославу грамоту с серебряной вислой печатью. Князь Андрей отказывался воевать за Владимира, ведая его нрав и будучи наслышан о его пьянстве и блудодействе, сестру же свою Ольгу готов был с любовью принять у себя в Суздале.

Грамоту сию Святослав первым делом показал дочери. Болеслава невольно рассмеялась. Она угадала ответ князя Андрея.

На следующее же утро на красный двор черниговский прибыл посланник из Галича – им оказался монах Тимофей. До позднего вечера, запершись в своём покое, вёл с ним князь Святослав беседу с глазу на глаз. В конце концов, вдоволь наговорившись и наспорившись, князь и монах ударили по рукам, заключив мир и союз.

…Владимира боярские сынки схватили прямо во время лова. Сын воеводы Кочкаря прыгнул на него сзади, опрокинул, другие принялись вязать за спиной руки. Связанного, недоумевающего, его привезли к тестю. С матерью Владимиру не дали даже проститься. Зато первое, что узрел Владимир в Святославовом тереме, была гордая мышиная мордочка нелюбимой супруги.

– Пора, муженёк дорогой, домой тебе возвращаться, к родителю свому да к ложу брачному, – насмешливо объявила ему Болеслава.

Она потрясла зажатой в руке харатейной грамоткой. В ответ Владимир, понявший, что угодил в западню, лишь уныло кивнул.

Возок Болеславы, окружённый оружными ратниками, умчался в Галич, увозя с собой неудачливого Владимира. И в тот же день в другую сторону, на север, по проторенной через вятичские пущи и крутяки дороге в дальнее Залесье, по весенней грязи, по талой воде и лужам покатились иные возки. В одном из них тихо вздыхала и вытирала слёзы нестарая ещё женщина. Обманутая в последних надеждах, усталая от страстей жизни, мечтала она об одном – о покое. И покой этот собирался дать ей в Суздале родной брат.

Глава 70

Владимира благополучно доставили в Галич и поместили в новых Ольгиных хоромах. К крамольному сыну Ярослав приставил отряд стражей-ляхов. Первое время княжичу было запрещено покидать выделенные для него покои. Сам Осмомысл не захотел с ним даже и разговаривать. Довольно было того, что находится отныне Владимир здесь, в Галиче, у него под надзором, и не сможет покуда плести нити козней, подговаривая князей посадить его на галицкий стол, на отцово место.

Зато явилась в терем к Осмомыслу сноха. Принесла она с собой харатейную грамоту своего родителя. Ярослав уже знал от Тимофея, что черниговский владетель отказался от похода на Галич, и теперь лишь убедился в том, что это правда. Он смотрел на остренькое лицо Болеславы, читал в её тёмных очах ум и энергию, мягко улыбался. Черниговчанка держалась холодно, строго, говорила твёрдым голосом:

– Вот, князь. Утвердила я мир твой с моим отцом. Владимира привезла в Галич. Еже будет со мною жить яко с женой законной и дела державные станет править, а пьянство и блуд свой бросит, тогда что: дашь ли ты ему волость на Червонной Руси?

Она стояла перед Ярославом и не просила, но требовала ответа. Голубой мафорий облегал голову и плечи, такого же цвета платье из парчи отливало серебром, гривна красовалась на шее. Воистину, княгиня! И совсем будто не мышь та серая и невзрачная, когда-то плачущая навзрыд в переходах дворца!

Ярослав ответил осторожно:

– Там поглядим. Рано об этом толковать. А что сделала ты, дочка, за то благодарен тебе. И не только я – вся земля Галицкая. Воротила сына блудного ко мне в дом, предотвратила нахожденье ратное.

Церемонно поклонилась ему Болеслава, промолвила тихо, что рада вельми была послужить благу Руси Червонной, и быстренько юркнула за двери.

«В самом деле, стойно мышка. Махнула хвостиком, показала норов. А ведь умна. Начнёт за Владимира хлопотать, чтоб ему стол галицкий после меня достался, станет с боярами сноситься. Если Владимир не дурак, ценить должен такую жену. Истинная дочь Святослава!» – размышлял Осмомысл.

Он, конечно, хотел бы передать стол свой любимому сыну Олегу, но Олег был ещё слишком мал. Только-только начали попы учить его грамоте, и что-то сразу не задалось у юного княжича, никак не мог он постичь ни чтение, ни счёт. Глядел уныло на буквецы, отвечал глухо, невпопад, и как ни бились над ним учителя, ничего не получалось. Это начинало тревожить Ярослава. Совсем не хотелось, чтобы сын Настасьи вырос этаким неучем и глупцом. Какой ему тогда стол галицкий? Не сумеет удержать ни бояр в узде, ни простолюдинов от бунтов. Хаос, сумятица воцарятся на Червонной Руси от такого княжения!

Успокаивал себя Ярослав тем, что, может, всё у Олега наладится. Пока он проводил время среди семьи, собирал на советы приближённых бояр, выезжал творить суды в городки и сёла. И пристально следил за тем, что происходит в Киевской земле.

Рюрик Ростиславич, занявший Киев, вскоре осадил в Торческе князя Михалку Юрьевича. И хотя Михалко шесть дней кряду отбивал наскоки Рюрикова воинства, в конце концов он вынужден был отказаться от поддержки княжича Владимира и согласиться с тем, что Владимир отныне отправлен к отцу в Галич. Отошёл Михалко и от союза с братом Андреем. Он покинул Торческ и добивался теперь от Рюрика, коего признал старейшим среди князей, Южного Переяславля.

События в Поднепровье складывались вроде бы в пользу Осмомысла. Но жизнь на Руси быстро менялась, легко рушились клятвенные обещания, так же легко находились охотники побряцать оружием, и надо было держать ухо востро. То один, то другой тайный соглядатай галицкий устремлялся по наезженной киевской дороге, торопя резвого скакуна. И текли непрерывным потоком к Осмомыслу свежие вести.

Меж тем наступало лето, ярко припекало солнце, зрела на полях, наливалась колосом тучная пшеница. В Галицком посаде, в хатах и мазанках кипела с раннего утра и до ночи своя, привычная жизнь. Мяли кожи, лепили и обжигали глиняную посуду, ковали железо, резали кость, тачали сапоги, ткали – всякими ремёслами славились в Червонной Руси жители Галича. Иной раз, глядя, сколь велик становился город, лишь качал Ярослав головой. Мало в чём уступал он Киеву с Черниговом, а прочие грады, пожалуй, и превосходил. Куда ни кинешь взор – всюду узришь дома, густо облепившие склоны холмов и приречные низины. Был конец, где селились в основном выходцы из Греции – гречины, у Немецких ворот была слобода купцов из Германии и Чехии, чуть на полдень располагались дома угорских поселенцев. Недавно эту городскую окраину Ярослав велел обнести крепостной стеной с широкими провозными воротами, которые уже нарекли в народе Угорскими. К югу и западу от них тянулись тьмочисленные ремесленные слободы. Кого только ни сыскать было тут – и из Луцка люди селились, и из Торческа, и из Литвы, и даже из Смоленска и Суздаля. Уверенно чувствовали себя добрые ремественники и людины в его, Осмомысла, владениях. Это радовало, хотя и думалось порой с тревогой: «Ведь я не вечен. Что будет потом? Сумеют ли сыны мои или кто там после меня будет, сохранить эту землю, не дать растащить её хищным соседям?»

Впрочем, стукнуло ему всего сорок восемь лет, многое ещё было впереди, благо болести тяжкие покуда обходили его стороной. Вот токмо тяжек стал, на коня взлезть становилось гораздо трудней, чем в молодости, да и одышка порой прихватывала после быстрой ходьбы или скачки. Всё чаще напоминали о себе старые раны, полученные в юности в сече под Ушицей, ныли, чуя скорую перемену погоды. Но всё это были мелочи, недостойные внимания. Главное, по-прежнему был он, Ярослав, здоров и полон сил. И врагов своих, как прежде, одолевал не на полях жарких сражений, а в искусной, хитроумной, невидимой взору игре.

На лугах зеленели травы. Покрылись листвой дерева в рощах и на лесистых склонах Горбов. Буки, грабы, дубы неохватные словно радовались, весело шелестя под порывами ветра, выражали буйный восторг от того, что вновь настала тёплая пора – время очередного возрождения в их долгой многовековой жизни.

В жаркий летний день явилась к Осмомыслу гостьей вдовая чешская королева Адельгейда. Да не одна прибыла, а с сыном-подростком. В земле чехов царили смуты, и новый король, Собеслав Второй, выгнал её из своих владений. Королева обратилась к Ярославу, как к самому сильному и могущественному из соседних властителей, чтоб помог он примирить её с королём.

Сидела королева Адельгейда перед Осмомыслом, гордая, в белом убрусе с вышитой златой короной на голове, в платье тяжёлого лунского сукна. Худощавая, пожилая, с долгим вытянутом лицом, покрытым густым слоем белил, горбоносая, темноглазая, говорила она по-русски чисто, ровным, твёрдым голосом, показывая тем самым, что знает себе цену:

– Дозволь, господине, пожить нам у тебя до той поры, покуда с королём Собеславом уладимся. Сын мой – достойный наследник отцовой короны.

– Живите. Приму с честью тебя, сестра добрая. Никогда врагами мы с твоим супругом покойным не были. – Ярослав держался с гостьей мягко, на устах его играла неизменная улыбка.

Адельгейда осведомилась, почему столь сурово обошёлся он со свойственницей её, Фружиной Угорской, на что Осмомысл, сразу помрачневший, неохотно ответил:

– Были на то у меня причины. Но нас с тобой ныне никак они не касаются.

Чешская королева ответила ему одобрительным наклоном головы в белом убрусе с короной.

Сына её в Галиче обласкали приближённые Ярослава. В честь его учинили в Тисменице ловы, на которых юный принц ловко стрелял косуль и белок.

Адельгейда тем часом пребывала в покоях молодой галицкой княгини. Так как матерью Анастасии Ярославны была чешская княжна, гостья и хозяйка быстро нашли общий язык. Даже при Ярославе они часто говорили по-чешски, и князю оставалось лишь разводить руками: молвь эту он не понимал. Давно минула, ушла в прошлое пора славянского единства. Сто лет назад ещё, при дедах, легко могли понять друг дружку русс, чех и лях, теперь же всё стало по-иному. Постепенно люди, да что там люди – народы целые, забывали то, что было раньше. Бег времени, увы, неотвратим.

– Вы хотя бы при мне по-русски говорите. А то стою болван болваном и не разумею ничегошеньки, – в шутку ругал женщин Ярослав. – Вот вроде угорскую молвь знаю, ляхов кое-как, худо-бедно, но понять смогу, а у вас – ни единого слова!

Анастасия Ярославна в ответ заливалась весёлым смехом, Адельгейда же вежливо отвечала, что постарается впредь говорить в Галиче только по-русски. Ещё она надеется, что не успеет забыть родной язык прежде, чем они с сыном вернутся домой в Прагу.

«Внучка самого Мудрого Ярослава, строителя собора Софии, князя, в чью честь наречён я при рождении», – с уважением думал о чешской королеве Осмомысл.

На Руси любой княжич получал при появлении своём на свет родовое имя в честь кого-нибудь из предков. Второе имя давалось ему при крещении и называлось крестильным. Так и жил он с двумя именами, но родовое, языческое, славянское, было главным, первым. Имя это обязывало быть похожим на пращура, побуждало следовать его примеру, поступать, как поступал он. Пращуром сим был для Осмомысла киевский князь Ярослав Мудрый. Более ста лет минуло, как сёк предок его на Альте буйных печенегов, как строил и укреплял города, селил на берегах Роси пленных торков, раздвигал границы Руси на запад, отбивая у алчных ляхов червенские города – Белз, Перемышль, Свиноград. Городок сторожевой на Сане так и назван был в его честь Ярославом. Доныне стоит сей городок, крепко затворяет он ворота Галичины от жадной шляхты.

Адельгейде вынесли показать крохотную Манефу, также познакомилась она и с шестилетним Олегом. Мальчик смотрел на женщин хмуро, исподлобья и смягчился только, когда гостья подарила ему игрушку – маленькую, обшитую шерстью деревянную собачку с глазами-стёклышками.

Многие придворные боярыни, замечал Осмомысл, стали подражать королеве в одеждах. Адельгейда всегда носила две туники, нижняя, называемая «котт», имела длинные и узкие рукава, украшенные узорами, и доходила до пят. Верхняя туника – сюрко, была покороче, рукава у ней были широкие и короткие, а в летнюю пору надевала чешская королева сюрко и вовсе без рукавов. Сюрко чаще всего были у неё из шерстяных тканей, хотя иногда предпочитала она плотный драгоценный шёлк. Головной платок Адельгейда обматывала вокруг головы вплотную к подбородку, так, что один конец его падал на плечо или на грудь.

– Такие одежды дам приняты сейчас в Германии и в Италии, – говорила королева своим собеседницам.

Вскоре Ярослав заметил, что его княгиня тоже начала носить сюрко без рукавов и завязывать на голове плат, как высокородная гостья, за ней вослед так же одеваться стали некоторые молодые жёнки, приехавшие с Ярославной из Луцка, а кроме них юная Порфинья и даже Ингреда. Двое последних почти всегда сопровождали молодую княгиню. Оксана – та держалась немного в стороне, равно как и супруг её, Семьюнко Изденьевич. Хоть и был Семьюнко приближён к Осмомыслу, но стоял как-то особняком. Прежде чем делиться с ним важными мыслями, всякий раз следовало хорошенько подумать.

В галицком Детинце наконец-то окончили строительство храма в честь святого Пантелеймона – небесного покровителя князя. Красиво белела камнем новенькая церковь на фоне голубого неба, светились, отливая серебром, свинцовые купола. Церковь эту мыслил Ярослав сделать не домовой, каким был Спасский собор, но прежде всего предназначалась она для тех, кто жил на Горе, внутри Детинца. А проживали тут в основном его, Осмомысла, ближники.

Избигнев поставил новый дом тоже в Детинце, полюбилось ему место на пригорке близ южной крепостной стены. Красив был деревянный терем, расписали его киноварью и изузорили затейливыми резьбовыми рисунками нанятые в Суздальской земле добрые мастера. Издали глянешь – картинка какая-то лубочная, а не терем. Зато вблизи видно – и велик, и просторен, и удобен для жилья. Башенки по краям, сени высокие, крыльцо из зелёного камня. Даже Ингреда, и та при виде новых хором как будто похорошела, стала более улыбчивой, не раз слышал Ярослав её смех, когда гуляла она со княгиней и маленькой Манефой в княжеском саду.

Королеву Адельгейду поражал огромный собор Успения.

– Помнишь, была я у тебя в гостях, князь, когда собор сей токмо выстроили вы? И тогда, и топерича хожу, гляжу, наглядеться не могу. Экая громада! Хоры высокие, столпы морморяные, лестницы витые, крестильня! Зиждителя покажи мне, кто всё сие разместил столь искусно.

Ярослав подводил к ней старенького, сухого армянина Ашота. Зиждитель в последнее время жаловался на боли в ногах и ходил, опираясь на толстую сучковатую палку. Седая курчавая борода его непослушно торчала в стороны, развевалась на ветру.

Восхищённая Адельгейда щедро одарила мастера мешочком с золотыми монетами.

Пиры Ярослав учинял теперь редко и только по необходимости для других. Не жаловал он и раньше шумные застолья, ныне же и вовсе хотел бы от них отказаться, но приходилось – того требовал старый языческий ещё обычай. На пирах веселилась молодшая дружина, играли на гуслях сладкогласые песняры, со звоном вздымали чары ближние бояре. Осмомысл сидел во главе стола, натянуто улыбался и ждал, когда же наконец наступит вечер, ночь и все приглашённые бояре и отроки разойдутся по своим покоям. Он любил тишину, любил книжное чтение, любил мир. Свою землю он укрепил, вообще же на Руси мира не было. Недалече был стольный Киев, и возле восточных рубежей цветущей Галичины кипели ратные страсти.

В один из дней в разгар жаркого лета пожаловал к Ярославу неожиданный гость.

Глава 71

Князь Давид Ростиславич, среднего роста молодой ещё человек, только-только достигший возраста Христа, черноволосый, с короткой, ровно подстриженной бородой, большеглазый и большеголовый, широкий в плечах, напоминал Ярославу крепкий могучий дубок. Говорил он громко, зычным басистым голосом, словно не просить вспоможения приехал, а отдавал приказания.

Вначале оповестил о событиях на Киевщине:

– Княже Ярослав! Слово у меня к тебе! Ведаю, сколь силён ты! Немцы, ляхи, чехи ищут с тобою соуза, император ромейский другом тя величает! Затворил ты королю угорскому горы Карпатские! Стреляют ратники твои солтанов[217] половецких на синем море! Помоги же нам, братьям Ростиславичам, не дай погинуть в усобицах лютых! Ибо, яко змей огнедышащий, ведёт на нас рати свои Андрей Дюргевич, князь Суздальский! Разгневался вельми, совокупил силы воинские со всей Руси. Суздальцы, ростовцы, рязанские и муромские князья, полоцкие, туровские, пинские, городенские, даже брат наш родной Роман Смоленский – все движутся ныне на Киев. Ещё Ольговичи такожде! Святослав Черниговский и Олег Северский в сговор с Андреем вступили. И Михалко, брат Андреев, отпал от соуза с нами, презрев целованье крестное. Всего собрал супротив нас Андрей воинства пятьдесят тысяч человек. Принуждены мы были оставить Киев, пожалели града отцова и дедова. Рюрик в Белгороде[218] заперся, молодший же брат мой Мстислав со дружиною и полком моим в Вышгороде остался, обещал али удержать сей город, али, еже отдать его придётся, дак недёшево. На меня же вовсе залютовал Андрей, велел отъезжать в Берлад. Тамо, мол, владения матери твоей, Давиде! Тамо и княжь! Тако передать велел!

Давид охотно вкушал преподнесённые отроками яства, рвал зубами зажаренного сазана, запивал еду из чары просяным олом, смотрел выразительно на Осмомысла большими своими глазами, ожидал ответа.

– Да, заварилась на Русской земле каша, – раздумчиво, оглаживая бороду, промолвил Осмомысл. – Говоришь, даже Романа Андрей заставил супротив вас выступить?

Давид угрюмо кивнул. Добавил, прожевав пищу:

– Всего двадцать князей рати прислали. Некоторые и сами пришли. Во главе суздальского воинства сын Андреев, князь Юрий, и с ним воевода главный, Жидиславич Борис. Самым же старшим среди всех – Святослав Всеволодич, сват твой, княже. Вбил клин меж Мономаховыми внуками, сему вельми рад! Для себя, верно, стол киевский готовит! Лукав, ох, лукав!

– От меня чего ждёшь? – прямо, без обиняков вопросил Ростиславича Осмомысл.

– Ты, княже, самый сильный из князей на юге Руси. Ярослав Луцкий и Роман Волынский в твоей воле ходят. Совокупил бы дружины, помог бы нам.

– Думаешь, устоим мы, пусть даже и все вместе, супротив Андреевых пятидесяти тысяч?! – Ярослав с сомнением качнул головой. – Вот что, княже Давид! Подумать я крепко должен. С боярами своими, со дружиною посовещаться. Обещаю, заутре же дам тебе ответ!

Гость остался отдыхать в палатах галицкого дворца, Ярослав же наскоро разослал отроков в терема ближних бояр. Нелёгкое предстояло ему принимать решение.

…Молодые и горячие Радимиричи и Гарбузовичи, вскакивая с мест, предлагали помочь Ростиславичам. Говорили, что вовсе обнаглел, потерял всякое благоразумие князь Андрей. Мыслит всю Русь под себя подмять! И как жить, как мириться с ним, ежели опять разорит Киев и посадит на стол брата свово али племянника?!

Другие бояре вспоминали княгиню Ольгу, боялись, что вступится Андрей за сестру, накажет Ярослава за развод, за позор, что, победив Ростиславичей, поведёт рати на Галич.

– Этого и я боюсь, – выслушав их, откровенно признался Осмомысл.

– Я предлагаю отказать Ростиславичам, – поднялся Яволод Кормилитич. – Не их нынче сила. Еже выступим, токмо возбудим супротив себя Андрея.

Вторил Яволоду Семьюнко:

– За сестру свою князь Андрей заступаться не станет, ежели мы с волынянами и лучанами снесёмся и заедин будем. Давиду же и братьям его помогать опасно. Воистину, рать неисчислимая сия на нашу землю вослед Киеву нагрянет.

– Князь! – обратился к Ярославу Избигнев Ивачич. – Не торопись решенье принимать. Надобно в Киев человека послать, разузнать, каковы средь бояр тамошних настроенья. Коли отпустишь, я поеду. Перетолкую, разузнаю, что да как.

– Опасно это, Избигнев. И не ко времени, полагаю, – возразил ему, нахмурив чело, Ярослав. – Поступим так. Ввязываться нам в нынешнюю смуту – воистину, на себя лишь опасность навлекать. В том ты, Яволод, и ты, Семьюнко, правы оба. Давиду придётся отказать. И не мешкая гонцов слать в Луцк и во Владимир. И к ляхам, и к королю Беле. Чтобы, если вздумает Андрей на наши земли идти, всем вместе отпор ему дать.

– Что же, ждать нам, в сторонке, в кустах отсиживаться?! – воскликнул в сердцах молодой сын покойного воеводы Тудора.

– А зачем ратникам нашим головы класть за Ростиславичей? Они что, много лучше Андрея со Святославом?! – выкрикнул в ответ Филипп Молибогич.

До поздней ночи спорили бояре, но в конце концов согласились со своим князем. Давида проводили из Галича с почестями, но с вежливым отказом. А вслед за ним полетели по шляхам, вздымая клубы белой пыли, гонцы в Луцк, в Червен, в Пешт. Послал Ярослав отрока и в Белгород, в устье Днестра, к ещё живущему воеводе Нечаю с наказом прислать в Галич полк.

Звенело железо, острились мечи, ковались кольчуги. Неспокойно было на Червонной Руси в то лето.

Глава 72

С чего началось это? Как возникла сама мысль? Или то помысл греховный овладел Ярославом, не пресёк он его вовремя, или некий голос дьявольский проснулся, залез откуда-то к нему в душу, коварно нашёптывая: «Ты, ты самый великий, самый сильный князь во всей Руси! Что там Андрей?! Ростиславичей, и тех победить не может с войском в пятьдесят тысяч!»

Осада Вышгорода, в котором засел младший Давидов брат, Мстислав, началась ещё восьмого октября, но рати союзные, хотя и крепко приступали к городским стенам, терпели большой урон. Упрямо держался воинственный Ростиславич, совершал не раз неожиданные вылазки, приводя противников в смятение и обращая их в бегство. Святослав Всеволодович, сват Осмомыслов, по всему видно, оказался стратилатом неважным, никак не мог наладить он в войсках своих должный порядок. Шли седьмица за седьмицей, а управиться двадцать князей с одним никак не могли.

«Не настала ли пора вмешаться?! Не поискать ли самому великого стола?!» – сидела в голове Ярослава неотвязная мыслишка.

Разжигала её, раздувала, как огонь в костре, ночами молодая жена.

– Твоё ведь место там, на столе киевском! – убеждала Анастасия Ярославна. – Ибо род твой – от самого старшего сына Ярослава Мудрого, от первенца егового – Владимира. Ну и что, коли помер он раньше свово отца, ну и что, еже не достался его потомкам золотой стол дедовский? Дак исправить пора настала несправедливость сию!

Сперва он её не слушал, отмахивался, как от мухи. Всю жизнь свою укреплял Ярослав доставшееся ему в наследство обширное отцовское княжество, судил-рядил, оберегал Русь Червонную от ворогов, лелеял, как пахарь землю. Киев был где-то в стороне, был городом древней славянской славы, городом предков, и не более того. Но вот как-то постепенно, по мере того как из Вышгорода приходили свежие новости, овладевала им, охватывала всё сильней и сильней гордыня. А Анастасия Ярославна умело, тихо, ненавязчиво, но из раза в раз, улучив мгновение, подсказывала:

– Ты бы совокупился с батюшкой моим да с Романом. Вместях выступили б да пошли на Киев. Не управиться ить свату твому без тебя со Мстиславом.

Мало, верно, было молодой красавице галицкого стола, о большем мечтала. Ласкова была с мужем, мила, улыбчива, говорила нежным голоском, ворковала голубицей, так, что и осаживать, и спорить с ней не было никоего желания.

Меж тем наступила зима, декабрь стоял на дворе, уныло чернели стволы деревьев в саду, порошил снег. Под Вышгородом ничего не менялось, и в конце концов, поддавшись уговорам жены и молодых бояр, которые наперебой советовали Ярославу вмешаться в киевские дела, приказал он готовить дружину к выступлению.

Резво бежали статные боевые кони по зимнику. Вместе с галичанами шёл в поход и Ярослав Луцкий со своей и волынской дружинами. Миновали союзники Мунарёв, под которым полтора десятка лет назад бились супротив половцев, обошли полем Белгород, в коем затворились Рюрик с Давидом, подошли с заходней стороны к мощным крепостным валам Вышгорода.

Разбиты были походные вежи, загорелись на холмах приднепровских костры. Без дела стояло воинство, Осмомысл, как всегда, осторожный, пересылался гонцами со Святославом и Андреевыми братьями. Объявил, что пришёл сюда не врагом Андреевым, но супротивником дерзких Ростиславичей. Требовал же прямо и твёрдо – отдать в его руки киевское княжение.

Избигнев, Семьюнко, Яволод скакали без устали туда-сюда на запаленных лошадях. С одними боярами уговаривались, другим угрожали, третьим мягко намекали. И, как вьюга кружила яростно в зимнем воздухе, так и страсти кипели вокруг великого стола.

Первым отозвались на Ярославово предложение Ольговичи. Благодарили они, что привёл Осмомысл им в подмогу рати, но твёрдо желали, чтобы на великий стол сел Святослав Всеволодович. Во-первых, самый старший он среди всех князей летами, а во-вторых, отец его сидел в Киеве ранее обоих сыновей Мстислава Великого. Осмомыслов же родитель вовсе николи Киевом не володел.

Прислали следом своего боярина и Юрьевичи с племянниками. Их требование было иным: посадить на киевское княжение брата Михалку, и никого иного. Такова была воля могущественного Андрея Суздальского.

Снова совещался Осмомысл вечерами с боярами, глядел на усталые лица ближайших своих сподвижников, начинал понимать, что худо может закончиться дело. Объявил, выслушав их:

– Ты, Избигнев, поезжай в Киев. Перетолкуй с братьями Бориславичами, с Петром и Нестором. Сведай, чью сторону держит боярство стольнокиевское. После этого и порешим, как нам быть.

Горел посреди вежи очаг, языки огня выхватывали из темноты напряжённые лица. За пологом выла метель. На душе было тревожно. Боялся Ярослав, не хотел, чтобы и Святослав володел Киевом, и ещё сильнее – Михалко. Как бы не налетели на Червонную Русь алчные вороны, не набросились бы на его владения хищные князья-волки. Прикроются, как щитом, честью сестры или зятя и начнут пустошить города и сёла, вытаптывать копытами коней посевы, угонять в полон смердов и ремественников. Надо было этого избежать во что бы то ни стало. Как, Ярослав раздумывал и пока не знал.

Избигнев воротился на удивление быстро. Нестор Бориславич приехал с ним вместе. Седой как лунь, страдающий одышкой, изрядно располневший, шариком вкатился он в Ярославов шатёр, низко поклонился, удобно разместился на кошмах.

Отроки налили в серебряную чару терпкого хиосского вина. Нестор пил, жадно отхлёбывая, большими глотками. Осушив чару, вытер густые усы, пригладил окладистую бороду, сверкнул тёмными глазами, поведал Осмомыслу о думах киевских бояр.

– Послали мя к тебе, княже, мужи набольшие и нарочитые. И велено сказать: не хощем мы ни Святослава, ни Михалку на столе киевском зреть. Святослава – пото как Ольгович он, дед его не един раз с половцами погаными вместях землю Русскую воевал. Михалку – пото как суздальцев он с собою приведёт, а суздальцы при Долгоруком великие пакости в Киеве нам всем чинили. В обчем, твёрдо стоим мы, бояре, за князей Мономахова корня. И предлагаем тебе, княже Ярослав, яко наиболее средь всех володетелей могучему и многомудрому, самому князя избрать из Мономахова племени.

– Михалко – тоже Мономашич! – возразил боярину Осмомысл.

– Мономашич, да не тот, – усмехнулся Нестор. – Из потомков Мстислава Великого желаем мы князя иметь.

Ярослав ничего не ответил. Понял он, что нелепая мечта его овладеть киевским столом сошла на нет. Прав был отец, когда укреплял свою землю, а Киев уступал другим! Прав был князь Андрей, когда ушёл в Суздаль от своего отца!

Отпустив Нестора, снова созвал Осмомысл совет. Опять сидели они вокруг костра, думали, как быть. Неожиданно правильное решение подсказал младший Кормилитич, Ярополк:

– Надоть к Ростиславичам послать. С ими соузиться. Они тя, княже, яко старшего почитать будут.

– Верно! – едва не хором поддержали его Семьюнко с молодым Тудоровичем.

– Ты что думаешь? – спросил Ярослав Избигнева, хмуро, исподлобья глядя на своего старого товарища.

– Нестор о Ростиславичах ни слова не промолвил. Странно сие, – глухо отозвался Ивачич. – Но, думаю, пошли отрока в Белгород, к Рюрику. Тако для нас лучше.

…Скрипел под ногами снег. Вьюга понемногу стихла. Постояв на коленях перед освещённым лампадой походным образом Богородицы, Ярослав высунулся из вежи. Светило солнце, вышибая из глаза слезу. Внизу, у подножия холма быстрым намётом скакал небольшой отряд ратников. Вот от него отделился один из воинов, стрелой помчался вверх по склону, приближаясь к галицкому стану. Двое гридней подхватили под уздцы лихого аргамака. Вершник, в шеломе, в кольчуге под мятелией, тяжело дыша, звонким голосом крикнул:

– Княже! Чё, не признал?!

Шелом был наскоро снят, развязана и отброшена в руки гридня волчья прилбица[219]. Две тугие чёрные косы упали на спину.

– Господи, Анастасия! Откуда ты?! Что тебе тут?! – Изумлённо развёл руками Осмомысл.

– Жена хочет быть рядом с мужем, – отвечала на его сетования Анастасия, глотая горячий сбитень. – Может, совет тебе мой надобен будет?

– Что ж ты малышку нашу оставила?!

– О Манефе мамка позаботится, холопки, боярыни ближние.

– Но путь ведь неблизкий. А если б налетел какой ворог сдуру?

– Ничего. Узнав, кто я, твоё имя услыхав, тотчас же отвернули б. И потом, охрана у мя добрая была. Все лучане, батюшки моего слуги верные. Одно токмо, замёрзла. Ну, ты сказывай, как тут у вас.

Она присела на обтянутый кожей раскладной стульчик, положила руки на стол перед Осмомыслом, забарабанила пальцами.

Ярослав коротко поведал о встрече с Нестором, о посланце к Рюрику.

Анастасия Ярославна задумалась, подпёрла ладонью румяную с мороза щеку, провела перстом по носу, предложила, как бы невзначай:

– Батюшку моего надобно в Киеве на княжение посадить. Ростиславичам он ить брат двухродный. Мономашич, внук Мстислава Великого. Чем он боярам не подойдёт?!

– Батюшку твоего! – Осмомысл вдруг рассмеялся, вызвав недовольство молодой супруги. – Али не знаю я его. Поди, испугается, руками замашет, предложи я ему такое.

Анастасия Ярославна вздохнула. Муж был прав. Но от желания своего отступать молодица не захотела и в тот же час послала отрока за отцом.

Князь Луцкий, когда услышал о предложении зятя и о словах Нестора, обомлел. Сидел он, как-то сразу сгорбившись, нахохлившись, беспомощно разводил руками. Ярослав с трудом прятал в усах усмешку, Анастасия с раздражением и презрением морщила точёный носик, Семьюнко с Избигневом, бывшие тут же, убеждали луцкого владетеля, что так надо, тем самым князья умирятся, что он – самый старший из рода Мстислава Великого.

– Ну, коли так… – Ярослав Изяславич тягостно вздохнул. – Коли по-иному не мочно никак, что ж. Взвалю на рамена[220] свои тяжкое се бремя.

Потерянный и жалкий, воротился он в свой стан. А тем часом уже скакал очередной гонец в стольный Киев. Другой гонец, тайный, держал путь в стан чёрных клобуков, к торческому хану Кунтувдию. Бояре, хоть и холодно, но приняли предложение Осмомысла. Чёрные же клобуки будто только и ждали Ярославова отрока. Отступили они от Ольговичей и Юрьевичей и поспешили поставить вежи свои возле галицкого стана.

Сам Осмомысл утром отвёл свою дружину к Белгороду, по пути пересылаясь с Рюриком и Давидом. Снова предстояли ему уговоры и жаркие, до хрипоты, споры.

Глава 73

Нежданная ночная вылазка осаждённого в Вышгороде Мстислава привела в панику огромное союзное войско Ольговичей и Юрьевичей. Вообразив, что это напали на них галицкая и волынские дружины, в страхе бросились ратники Святослава и суздальцы за Днепр. Бежали прочь, оставляя обозы с доспехами и добром, раненых, мчались куда глаза глядят, смоляне, пиняне, туровцы, городенцы, полочане. Смятые внезапным наскоком Мстиславовых кольчужных дружинников, скрылись в лесах на Левобережье Ольговичи. С великим стыдом и позором возвращались домой через землю вятичей суздальцы, ростовцы, владимирцы, рязанцы, муромцы. Не удалось им задуманное лихое дело, не довелось гордому и честолюбивому князю Андрею во второй раз взять копьём Киев.

В стольном же, как только пришла весть о поражении суздальской рати, весело зазвонили во все колокола. Люди стекались в храмы на молебствия, со слезами на глазах благодарили Господа, что оберёг их дома и семьи от злой напасти, ставили свечи, попы славили князей – защитников матери русских городов.

…Вечером князья вместе с боярами собрались в соборе Софии. Долго спорили, ругались, даже угрожали друг другу.

– Я допрежь[221] нахожденья Андреева Киев держал! Отец мой ранее такожде тут княжил! – кричал Рюрик.

Борода его была всклокочена и смешно дёргалась в такт движениям головы. Высокий, сухой и плечистый, Рюрик был крупнее своих братьев и говорил первым по праву признанного главы клана смоленских Ростиславичей.

Рюрика неожиданно поддержали бояре Пётр и Нестор Бориславичи, а вслед за ними и многие другие стольнокиевские бояре.

Давид и Мстислав не соглашались с братом. Мстислав Ростиславич, главный герой битвы под Вышгородом, уже заслуживший среди киевлян прозвания «Храбрый», настаивал на ином:

– Пущай Роман в Киеве княжит. Старший он среди нас.

– Роман твой Андрею в подмогу рати слал! – возмущался Рюрик.

– Дак не по своей воле! Вынудили его суздальцы!

Шумели, до хрипоты спорили князья и бояре. Осмомысл поначалу молчал. Исподлобья, мрачно смотрел он в лица братьев, никак не могущих достойно поделить волости, ждал, когда схлынут понемногу страсти и остынут горячие головы. Рядом с ним тихо сидел, низя взор, словно виноват был в чём, Ярослав Луцкий.

Наконец, вдоволь накричавшись, спорщики немного притихли. Улучив мгновение, галицкий князь взял слово.

– Говоришь, по старшинству надо нам киевского князя избрать? – спросил он Мстислава и, получив утвердительный кивок, продолжил: – Старший же среди Мономахова племени – князь Луцкий, Ярослав Изяславич. Али не так?

– Что?! Ярослав Луцкий?! – проревел диким туром Рюрик.

– Да, князь Луцкий! – повысив голос, перебил его Осмомысл. – Отец его, Изяслав Мстиславич, сидел в Киеве ранее твоего, Рюрик, отца. Его право Киевом володеть. Прадед ваш, князь великий Владимир Мономах, когда оставлял Киев старшим сынам своим, так завещал.

– Сам не возмог в Киеве сесть, дак свово приспешника посадить хощешь! – сквозь зубы злобно процедил Давид. – В свою волю хощешь Киев взять!

Он яростно стиснул кулак.

– Ну, раз такая толковня пошла, что ж. – Осмомысл равнодушно передёрнул плечами. – Нынче же ухожу я из Киева и рати свои и волынские увожу. Ждите, когда сызнова Андрей с Ольговичами на вас пойдёт. Нравится коли в городах, заперевшись, сидеть месяцами, сидите. Только досидеться до того можете, что глянете, а в Киеве уже какой Ольгович али Михалка главенствует и вотчины княжеские и боярские своим подручным дарует.

Он резко повернулся, собираясь выйти.

– Постой, брат! – пробасил Мстислав Ростиславич. – Подумать нам надобно.

…Они сидели почти до утра при свете свечей, уставшие, говорили уже тише, уже готовы были идти на взаимные уступки, на примирение. Ростиславичи понимали, что без поддержки Галича и Волыни им не усидеть долго в киевских волостях. Распря же с Андреем зашла далеко, обиды были тяжкие и горькие. В конце концов князья урядились. Ярослав Изяславич Луцкий получал киевский «злат стол», Давид возвращался в Вышгород, Мстиславу же решено было отдать Белгород. Тотчас вместе с боярами составили владетели грамоту к новгородцам. Призывали они их «указать путь» Андрееву сыну Юрию и принять у себя Рюрика Ростиславича.

– Не откажут топерича, опосля пораженья суздальцев, – обещал согласие новгородцев один из Рюриковых бояр.

Дела вроде были улажены, наступил на Киевщине хрупкий мир.

Днём двадцатого декабря они все снова собрались в соборе Софии. Ярослав Изяславич, в кафтане дорогой царьградской парчи, в шапке с драгоценными каменьями, был торжественно посажен на великий стол. Митрополит Михаил по обычаю благословил его. Растерянный, жалкий, беспомощный, князь Луцкий нелепо озирался по сторонам, словно ища поддержки, и только встретившись глазами с Осмомыслом, немного успокоился и принял надменный, гордый вид.

– Хряк надутый! – шепнул кто-то из стоящих на хорах киевских бояр.

– И кого ж вы посадили нам на стол?! – тихо выговаривал на ухо Избигневу Нестор Бориславич. – Поверь мне, и двух лет не просидит сей!

– Тако нать! – хмурясь, одёрнул боярина Ивачич.

«Прав был Пётр, когда баил о Ярославе Галицком! – вспомнил, досадливо прикусив губу, Нестор давнюю толковню с братом. – Свово подручного мыслит в Киеве держать. Вот и посадил. Уж Рюрик-то получше был бы».

Такие же тихие разговоры велись и в кафизме[222], где собрались княгини и боярыни.

Анастасия Ярославна досадовала, слыша, как шепчутся меж собой Рюрикова княгиня Анна Юрьевна и рязанка Федосья Глебовна, супруга Мстислава. Молоденькая Федосья, едва сдерживая смех, прыскала в кулачок, глядя на напыщенного Ярослава Изяславича, а Анна недовольно ворчала:

– Вот, посадили ентого на свою голову. И о чём думали всю нощь! Галицкий князь, конечно! Повсюду ратников своих расставил, прохода несть! В его воле ныне ходим все!

…Но кто бы там что ни говорил, а дело было сделано. Уже следующим утром галицкая рать двинулась в обратный путь. Осмомысл спешил, Рождество и Святки он привык проводить дома, в Галиче. Хоть на несколько дней, но хотелось отвлечься от княжеских забот, побыть в кругу семьи, с малыми детьми, с женой, ощутить себя не князем, а простым христианином, простым смертным, окунуться с головой в светлый праздник с гаданиями, ряжеными, с беззаботным смехом, с огненным колесом-коловоротом.

Усталый после напряжённых трудов, князь удобно устроился на лавке в возке, возле походной печки, накрылся тёплой медвежьей шкурой и провалился в сон.

Глава 74

Старый боярин Лях почил в Бозе как раз перед Рождеством. Схоронили его в ограде одной из деревянных одноглавых православных церквушек, каких в ту пору в польском Люблине было великое множество.

Собрались в отцовом доме все трое братьев – Кормилитичей. Сидели за крытым белой скатертью дубовым столом, поминали покойного родителя, роняли скупые слёзы.

– Прав батюшка был. Всё верно сказывал, – вздыхал Яволод. – Содеяли по совету его, и вот: мы с тобою, Ярополче, топерича в чести у князя Галицкого, ты же, Володислав, волости небедные под Перемышлем получил. Ведал, всё ведал отец наш, знал, как нам поступить. Мыслю, и отныне мы заветам его следовать должны.

Володислав грустно усмехнулся.

– Тебе хорошо, видать, живётся у князя под боком, – промолвил он с издёвкой. – А мне что досталось? Волости, баишь? Да, волости. Да, в лохмотьях не хаживаю. Да токмо невелики те волости. Два села больших, ну, деревенька ещё с мельницей-ветряком, угодье небольшое для ловов – вот тебе и всё богатство. А вы бы поглядели, братья, сколько земли у тех же Гарбузовичей! Али у Избигнева Ивачича! У Молибогичей! Вот они – да, бояре ближние, в мехах все ходят, в парче ромейской. Яко князи, мало чем отличимы. Не мы с тобой! Вспомни, Яволод, как порты у нас с тобою одни на двоих были. Али яко ты, Ярополче, босоногий бегал да силками курей ловил нам на обед. Не, братья, не тако мы живём!

– Не всё сразу даётся, Володислав. Мне вот князь несколько деревенек отдал, Зеремеевых бывших, – хмурясь, возразил ему Яволод. – Да за Порфиньей ещё дворы числились.

– Ох, брате, брате! Да уразумей ты: князь-то ить невечен. Немолод, чай, уже. Помрёт коли, сядет другой кто на стол еговый да обратно те деревеньки Зеремеичу отдаст, что тогда деять будешь?

– Дак я вот и хочу, чтоб не было такого. Служу, стараюсь, чтоб приметили мя, чтоб и при новом князе в думе сиживать!

– В думе?! – передразнил брата Володислав. – Тамо знаешь, сколь охотников посидеть!

– Не пойму никак, чем ты недоволен? – Яволод развёл руками. – Князь тебя простил за дела лихие. Живи себе, не тужи, как говорится. Али, может, тоже думаешь как ни то на княж двор устроиться?

– На княж двор? – Володислав хитровато прищурился. – А что ж? Оно мочно. Давай тако содеем. Я к тебе, Яволод, нынче же в Галич погостить приеду. Ну а тамо поглядим.

Он лукаво подмигнул и улыбнулся братьям.

Яволод перевёл разговор на иное. Стали обсуждать польские дела.

– Прошлым летом померла княгиня Елена Ростиславна, сестра двухродная Ярославова, – напомнил Яволод. – Чад так и не нарожала мужу свому. Вельми скорбел князь наш. Любил её. Следом и супруг её, Болеслав, почил. Нынче брат Болеславов, Мешко, занял стол краковский. Токмо недолюбливает его шляхта – крут! Притесняет можновладцев[223] ляшских. Хотят многие в Польше на столе у ся меньшого его братца видеть, Казимира. Колгота во князьях ляшских.

– К чему то ты нам баишь? – спросил Володислав. – То мы сами ведаем. Колгота – оно лихо, конечно, но нам-то что?

– Как с домом отцовым быти? Может, продать?

– Да кто его топерича купит, в такое-то время?! – Володислав с раздражением махнул рукой. – Да и не к чему. Пущай за нами останется. Домоправителя тож оставим. Мало ли что? Нынче в ляхах свара, а заутре – у нас на Галичине. Ежели вдруг ноги уносить придётся – дак будет хоть, куда.

– А в том ты прав, – протянул, огладив бороду, Яволод.

…Разговор на этом кончился. Воротился Володислав в село своё в десяти верстах от Перемышля. Ходил по терему боярскому, глядел на скованный льдом Сан внизу, под холмом, кутался в польского покроя кунтуш.

Скучно было, делать ничего не хотелось. В сенях крутились холопки – любую бери да тащи в постель! Нет, надоело! На ловы езжать – тож в мороз какому дураку такое в голову взбредёт!

Велел Кормилитич истопить баньку, решил попариться, погреть кости. Покуда топили её, набросил на плечи кожух, выбрался на крыльцо. Походил раздумчиво по двору, заглянул на конюшню, на псарню.

Вроде всё у него, как у многих других бояр: хозяйство справное, лошади добрые, собачки охотничьи – хоть тотчас выпускай на зверя. Но жаждалось большего, мечталось вырваться из сего захолустья сельского, воссесть… Где воссесть?! Испугался даже мысли самой, придержал суетный бег тревожных дум. Не время. Осильнеть сперва надобно.

Глянул вдаль. За рекой в излуке простирались обширные укутанные снегом поля соседки – одинокой немолодой вдовы. Не раз бывала у него в гостях вдовушка, слушал он её прозрачные намёки – соединить бы, мол, владенья наши. Молчал, улыбался глупо в ответ, глядел в изрытое морщинами благообразное лицо сорокалетней жёнки, думал: а ведь верно! Богата вдовица. Вот взять такую в жёны – и удвоишь богатство своё! Даже не удвоишь – утроишь! Самым набольшим станешь в округе боярином. А тамо и дальше шагнёшь. Тем паче что вдовушка сия терем имеет в самом стольном Галиче. А что стара – дак вон, Семьюнко, Лисица Красная! Голытьба безродная, а вылез из грязи, оженился на вдове богатой! Первый топерича у князя Ярослава человек! Правда, боярыня Оксана – та хотя бы собой мила, да и не настолько старше Семьюнки. А эта? Одни кости! Ведьма скаредная! Такая за веверицу[224] удавится. Верно, сама глаз на его, Володислава, сёла положила!

Покуда мыслям о вдове-соседке такожде Володислав ходу не давал. Торопиться с женитьбой он не хотел. Сперва, как уговаривались, собирался он съездить в гости к братьям, осмотреться, прикинуть, как бы поближе подобраться ко княжескому столу, а там… Там, глядишь, и вдовица пригодится, и связи братние, и… Да бог весть, как что сложится. Главное, выбираться настала пора из села ентого!

Спустя пару дней оседлал молодой боярин скакуна и по укутанному снегом шляху неторопливо выехал за ворота. Путь его лежал в стольный Галич. Клубилась вослед вершнику вьюга, снег валил хлопьями, заметая тропы. Переведя коня на рысь, взлетал Володислав с холма на холм. То и дело всматривался он вдаль. Понимал, что вступает он сейчас на зыбкую стезю честолюбивых чаяний и тайных и явных лихих дел и что с пути этого ему отныне будет не сойти.

Глава 75

С рассветом забегала, засуетилась внезапно в княжеских хоромах стража. Спешили по тёмным переходам оружные гридни и отроки, сновали туда-сюда, заглянули в сени, на поварню, проверили все до единого каморы наверху. Даже на чердак двое слазили, воротились все в пыли и в паутине.

На вопросы, что стряслось, отвечали коротко:

– Гречанка пропала. Та, что из угров пришла. Князь велел сыскать её.

Осмомысл ходил встревоженный. Ротозеями оказались ляхи. Да, с боярами крамольными управиться помогли добре, зато после, видно, возомнили себя победителями, токмо и хвастали в кабаках, какие они храбрые и смелые. А может, сребра им кто отсыпал, чтоб глаза закрыли. И такое быть могло. От ляхов надобно было потихоньку избавляться, благо своя галицкая дружина полнилась добрыми воинами. Собирали их по всей Червонной Руси сын покойного воеводы Тудора и сотник Петруня. И верно, свои – они как-то надёжней. И в сече не подведут, и не токмо о добытках прилежать будут.

В поисках Марии-Лицинии обшарили гридни весь двор. И совсем случайно на одном из возов в сене обнаружили труп. Гречанка лежала ничком, лицо её посинело, на шее проступили багровые пятна.

«Придушили, верно». – Осмомысл долго молча взирал на безжизненное тело, обряжённое в светлый саян.

Рядом с трупом валялся измятый головной плат, ноги обуты были в сандалии – явно не собиралась гречанка бежать и даже выходить из дома.

Князь распорядился допросить ляхов-стражей, но те, как один, твердили: виноваты, мол. Проспали, проглядели. Не видали, не слыхали ничего.

В гневе приказал князь отвести их в застенок и допросить с пристрастием.

«Вот, дожил! Киевские дела спроворил, тестя свово на великий стол усадил, а у ся в тереме чёрт знает что творится! – думал он с досадой, кусая уста. – Эдак и самому без головы остаться недолго!»

Внезапно явилась к нему на верхнее жило Болеслава. Стояла в нарядном платьице лунского сукна, перебирала перстами, низила очи.

«А ведь хороша. И умна. Дурак Владимир! Я б такую жену холил и лелеял!» – Ярослав невольно улыбнулся.

– Что хотела, дочка? – вопросил ласково. – Да ты садись.

Шурша платьем, нехотя опустилась черниговчанка на скамью. Собравшись с духом, молвила тихо, хриплым голосом:

– Прости меня, княже. Грех на душу взяла великий.

Она разрыдалась, закрыв дланями лицо.

– Что такое случилось?! – встревожился не на шутку Осмомысл.

– Я… я… повелела… гречанку убить…

– Господи! Что несёшь?! Болеслава, дочка! – Ярослав в ужасе вскочил со стольца.

Сноха с рёвом повалилась ему в ноги.

– Бес попутал мя, княже! Бес! А токмо… токмо как ты на Киев ушёл, стал тайком Владимир мой с гречанкой сей… ну, встречи иметь. Ляхи – они ведали, он им заплатил… Я… я единожды их застала… Вот и… дьявол разум замутил… перекупила одного ляха… Велела, чтоб…

– Утри слёзы, дурочка! – приказал ей Осмомысл. – И сядь.

Он терпеливо дождался, когда Болеслава немного успокоится, вытрет платочком глаза и высморкается, после чего строго спросил:

– Никому об этом деле более не сказывала? Что за лях?

– Никому. А лях – Анджей который. Здоровый такой, сажень косая в плечах.

– Ему тоже молви, чтоб молчал. Возьмёшь ещё сребра, отдашь и велишь убираться из Галича. И ещё скажешь, что князь, мол, всё прознал и потому надобно ему язык за зубами держать. Поняла?

Болеслава согласно закивала головкой в цветастом повое.

– И более делами такими в хоромах моих заниматься не смела чтоб! А о делишках соромных Владимировых мне говори! Уж я с ним разберусь!

– Княже! Не надоть! Сама я… с им! – воскликнула Болеслава. – Ты ся не заботь! А грех сей… Замолю я, замолю, отче! Нынче же в собор к батюшке схожу, исповедуюсь, пущай епитимью наложит!.. Не желала, вовсе не желала смерти сей гречанки, да… Услыхала, как она мужа мово ублажает, как смеются они оба надо мною, дурою!.. – Она снова разревелась. – Не выдержала, измыслила худое! Погубила душу свою!

– Ты, дочка, утри слёзы, удержи рыданья. Что сотворено, не воротишь. Моли Господа – и смилуется он, простит тебя! Господь наш всемилостив еси! И дела добрые совершать старайся. Помни, что только благодеяния спасут нас на суде Страшном!

Кивала Болеслава головой, плакала, Осмомысл стоял над ней, хотел обнять, но удержался. Сноху свою было ему жаль.

Не сговариваясь, они вдвоём прошли в покой к образу Богородицы и предались страстной молитве.

…Тем часом в ворота княжьего двора въезжал на саврасом коне вершник. Спросил он у стражи, где обретается боярин Яволод Кормилитич.

– В гости к ему. Брат я еговый, – объяснил молодец, устало разминая занемевшие ноги.

Гридни указали ему дверь на нижнем жиле в конце долгого перехода, сопроводили, держа в руках факелы.

Как раз в эти мгновения сходила вниз со ступенек винтовой лестницы Болеслава. Глянув на неё, Володислав Кормилитич застыл в изумлении.

– Надо ж! Экие крали тут у вас разгуливают! – присвистнул он, восхищённо качая головой.

– Не по твоим зубам кус! – со смехом осадил его молодой дружинник. – Се сноха княжеская, дщерь Святослава Черниговского!

– Ага, сноха, – раздумчиво промолвил Кормилитич, взглядом провожая торопящуюся к крыльцу княжну. Отчего-то заныло, застучало учащённо в груди молодца сердце.

Отгоняя прочь наваждение, решительно постучал Володислав в дубовую дверь. Брат при виде его с широкой улыбкой распахнул объятия.

Они сидели в просторных покоях Яволода, пили вино, вкушали яства, а пред очами Володислава всё стояла миловидная жёнка в обшитой парчой шубке, маленькая, с острым кукольным личиком и пушком над губами.

«Княжна Болеслава Черниговская! Боже, сколь хороша!» – Володислав сам не понимал, почему никак не выходит у него из головы эта красовитая молодка.

Глава 76

Любимым делом молодой дочери Святослава Черниговского было вышивание. Долгие часы могла она заниматься рукоделием. Выходили из-под дланей её убрусы со сказочными птицами – алконостами и сиринами, холсты с мудрым Индрик-зверем, чёрными фигурами грифонов[225], таких же, как на печных изразцах в галицком тереме, а в последнее время вместе с Порфиньей и Ингредой нитями разноцветными вышила она воздух для собора Успения. На воздухе том сам собор был выткан белым, стежок к стежку, купола же вышиты нитью серебристой, парчовой. Красовался храм на зелёном холме, вокруг куполов его со златыми крестами кружили в полёте голуби, а наверху Богородица в голубой хламиде молитвенно простирала руки к небесам.

Работе Болеславиной дивились, молодую черниговчанку нахваливали, сама же Болеслава будто и не рада была удачной своей работе, ходила, понурившись, в ответ на похвалу отвечала коротко:

– Спаси вас Бог, люди добрые!

Совершила она грех тяжкий, пошла на убийство и теперь места себе не находила. Осмомысл говорил про дела богоугодные – вот и старалась Болеслава смыть тот грех с души, часами отбивала поклоны, носила чёрные одежды, а в работе стала гораздо более прилежной, чем ранее.

– Руци у тя золотые, княжна! – восхищались Ингреда с Порфиньей.

Сами они вместе с холопками помогали Болеславе, но самую сложную часть вышивки княжна всегда брала на себя.

– Я, милые мои, с малых лет с ниткою да иголкою дружу. Матушка наша, Мария Васильковна, добре вышивать умела. Сама она из Полоцка родом, а во граде том многие княгини и княжны сим рукомеслом славны. Вот и нас с сёстрами учила. Старшая сестрица моя, та, что за Ростиславом Дюргевичем Переяславским была, Полоцкий собор святой Софии сама выткала.

Многие работы свои Болеслава оставляла у себя, развешивала на стенах, любовалась невольно, хоть и одёргивала себя порой: «Во грех гордыни впадаю!»

Но шитьё и в самом деле выходило у неё славное. Жаль, что не мог оценить его человек, которого она, что бы там кто ни говорил, по-своему любила и жалела.

Княжич Владимир, как только мало-помалу ослабил отец за ним присмотр, снова предался безудержному пьянству. Баб и девок, правда, в хоромы не водил, а вот с вином сдружился крепко. Каждый день божий напивался так, что и себя не помнил, а как выпьет, нёс громким голосом всякую околесицу. Орал песни срамные, что хоть уши затыкай, али начинал отца своего, Ярослава, костерить словами последними. Её, Болеславу, словно и не замечал сын Ольги. С похмелья, корчась от жжения огненного внутри и боли головной, говорил, что противна она ему, что скучает по оставленной в Торческе попадье, по сыну. На это Болеслава, поджимая обиженно губки, отвечала: жить-де следует княжичу в законном браке, иначе отец точно оставит его без всякого наследства в Галицкой земле, а то и выгонит прочь.

Тяжко вздыхал Владимир, тряс кудрями, а ввечеру опять пил в каморе. Пьяный он часто цеплялся к ней, приставал, лез, она отталкивала его, один раз, не выдержав, палкою отходила, заставила утихомириться.

Хотела она ребёнка, сына, но боялась. От этакого пьянчужки не иначе как уродец какой из чрева её появится. Огорчалась вельми, по ночам горькие слёзы проливала, но терпела, ждала, молила Господа, чтоб послал Владимиру её исправленье и исцеленье от сего страшного недуга.

Бывшие Ольгины хоромы понемногу полнились людьми. Взял на службу и приставил к сыну Осмомысл нескольких молодых отроков, перевёл из сёл холопов с семьями. Шумно становилось в огромном тереме. Внизу, на поварне, в каморах, где селилась челядь, в гридне стало непривычно многолюдно.

С утра до вечера занималась Болеслава хоромами, присматривала за хозяйством, слушала отчёты тиунов и дворского, наставляла, давала строгие указания. Времени на рукоделье становилось заметно меньше. Владимир же всё не унимался, всё пил, к немалому её огорчению.

…В тот вечер привычно следовала Болеслава по переходам дворца. Шла, держа в руке толстую восковую свечу, спустилась по лестнице, миновала гридню. И словно вырос из стены, выбрел встречь ей будто из небытия молодец – красавец. Власы светлые плавной волной вьются, усы подстрижены и вытянуты в стрелки, глаза карие сверкают, в ухе блестит серьга златая, кафтан с воротом украшен узорочьем.

Шатнулась Болеслава от неожиданности, едва свечу не выронила.

– Ты княжна Болеслава, сноха князя нашего, – прошелестел над нею, будто свежего ветерка порыв, качающий листья, ласковый шепоток. – Давно любуюсь тобой, красавица!

Красавицей доселе Болеславу никто не величал. Да и разве она хороша собой? Воистину, мышь и есть. Да ещё этот пушок нелепый над губой! Не любила Болеслава глядеть на себя в зеркало и каждое утро равнодушно отдавалась служанкам, которые умело покрывали ей лицо белилами, наносили румяна на ланиты, сурьмили белесые взлохмаченные брови.

А тут вдруг: «Красавица!»

Обомлела на миг Болеслава, зашлось в волнении сердечко. Взяв себя в руки, княжна спросила строго:

– А ты кто еси? Чегой-то не видала тя тут николи.

– Я… Да я ко брату погостить приехал. Володислав я, Кормилитич.

– Володислав. – Стараясь припомнить, где слышала это имя, Болеслава наморщила чело. – Не ты ли с Зеремеем да с Вышатою в терем наш врывался два лета тому?

– Эко вспомнила! – усмехнулся Кормилитич. – Ну, было. Дак прощён я князем.

– За что ж он тя простил?

«А непроста княжна. Умна, по всему видать. Но не сказывать же ей про Коснятина!» – Володислав немало смутился, но быстро сообразил и ответил так:

– Братья мои, Яволод с Ярополком, заступились за меня. Уговорили князя простить.

– А что ты здесь стоишь? – не унималась княжна. – Выплыл, яко вор, из-за столпа. Сожидал меня, что ли?

В словах её сквозили и насмешка, и любопытство.

– Ну да как те сказать… – на устах Кормилитича заиграла масленая улыбка. – Просто, когда приехал сюда, ко брату, иду по переходам, ищу каморы еговые, а тут… Будто солнце с небес спускается. У князя во дворце было. Гляжу: выступаешь лебёдушкой, вся красотой, яко лучик пресветлый, сияешь… С той поры и жду с тобою встречи…

Володислав говорил искренне, не лукавил, в голосе его звучала нежность.

Не нашлась сразу Болеслава, что ему ответить. Сокрыли белила прильнувшую к щекам кровь, дрогнула рука со свечой, но справилась с собою княжна, утопила вспыхнувшее внезапно яркой звездою чувство за насмешкой:

– Красно баишь, Кормилитич. Да токмо убоги словеса твои. Змием к чужой жене подползаешь, таишься за столпами каменными.

Насмешку тотчас сменил гнев, продолжила она с негодованием, сдвинув сердито брови:

– Ишь, что умыслил! Добрую жену лукавыми словесами с пути истинного сбить! Не выйдет то! А ну, уйди, дай дорогу! И не смей боле мне на глаза попадаться! Худо содею!

Она решительно отодвинула его плечом. Что случилось дальше, княжна сразу и не поняла. Резким движением подхватил её Володислав на руки. Она стала вырываться, беспомощно заболтала ногами, выронила свечу, попыталась закричать, но жаркий страстный поцелуй прервал короткий вскрик.

– Не отступлю от тебя, ладушка! Ни за что на свете! Пусть хоть потом и казнит меня князь, пусть изгонит, пусть повесить велит! Без тебя свет божий мне не мил! – горячо шептал Кормилитич.

Она била его кулачками в грудь, укусила за щёку, острыми ногтями исцарапала лицо.

– Уйди! Уйди! Постылый! Мужняя жена я! Владимир – сын княжеский! Сведают, скажут ему – убьёт тебя! – шептала Болеслава в ответ.

Кричать громко, звать на помощь не стала. Подумала, что позор то будет, к вящему удовольствию всяких недоброжелателей, а таковых среди галицких бояр хватало.

– Княжич, говоришь. А ты на меня погляди: чем я княжича того хуже? Не ведаешь ты ещё многого.

Он опустил её на землю, но продолжал сжимать в крепких объятиях. Княжна примолкла, стояла тихо. Что с ней в эти мгновения творилось, не понимала. Только что хотелось отхлестать сего наглеца по щекам, побежать, кликнуть стражу, а вот стоит она и слушает его, и по нраву, да, по нраву ей его объятия, хочется ещё крепче, ещё сильней прильнуть к нему и слушать, слушать его завораживающий жаркий шёпот!

Меж тем Володислав продолжал:

– Мать моя, знаешь, кто? Млавою её звали. Кормилицей она была мужу твоему. Грудью своей обоих нас выкармливала. И я княжичу Владимиру, почитай, брат молочный. Вместях титьку мамкину сосали. Князь же покойный Владимирко Володаревич, отец нынешнего Ярослава, овдовел он рано и вдругорядь тако и не оженился. И сделал мать мою полюбовницей своей. От связи сей я и родился. Ну, а чтоб позора не допускать, выдали мать мою, тяжёлую уже, за боярина Ляха. После братья мои единоутробные на свет появились.

– Что?! – В голосе Болеславы послышались насмешка и презрение.

Отодвинув от себя только что владевшее ею светлое и ласковое чувство, решительно оттолкнула она от себя руки Кормилитича. В свете факела на стене сверкнули большие вишенки-глаза.

– Выходит, ты байстрюк! И Осмомысл ваш такожде байстрюка породил, и Владимир за им вослед. Ну и семейка у вас, у галицких! Один другого стоите! Не смей, слышь, не смей ко мне подходить! Токмо тронь, попробуй! Такую затрещину получишь – всю жизнь помнить будешь! Поди прочь!

Она метнулась в темноту перехода и сама не помнила, как очутилась в своей каморе.

В эту ночь она так и не смогла уснуть. Читала до утра псалтирь, долго стояла на коленях, молилась, гнала прочь от себя сатанинское наваждение. Но оно не уходило, всё стоял перед глазами молодой красавец, улыбался ласково, говорил о солнечном луче. И сквозь слова молитв, сквозь слёзы и страх проступало из глубин души, выходило наружу горькое чувство досады, и думалось уже: «Ну, зачем оттолкнула его? Зачем отвергла? Или Владимир – тот муж, который мне нужен?! Страшно даже и представить, еже он отцом робёнка моего будет! Дак тогда… Как же быть?! Грех ить! Грех!»

Снова заливалась Болеслава слезами, снова молилась, и снова внутри у неё сидело, не отпускало: «Он, он тебе надобен! Смелый, красивый, гордый!»

Глава 77

Маленькая Вышеслава-Манефа делала первые свои шажки. Осторожно, держась за сильную отцову ладонь, переступала ножками по тропке в княжеском саду.

Ярослав с умилением смотрел на дочь, помогал ей, поддерживал. Цеплялась Манефа ручонками за полы его долгого вотола, глядела тёмными глазками, улыбалась, из-под короткой верхней губы её выставлялись зубки.

Без малого два десятка лет назад вот так же ходил он здесь, по саду с маленькой Фросей и так же осторожно ступала крохотная княжна по занесённым снегом дорожкам. Теперь Фрося – северская княгиня, исправно рожает своему супругу Игорю чад, шлёт отцу грамоты. Фрося у него – молодец! В письмах тех – ни слова о матери и о Владимире, как будто и нету их вовсе. Не случайно называли Фросю всегда, с малых лет – отцова дочь, Ярославна!

Князь не мог ведать, что имя дочери с годами в памяти людей забудется, сотрётся, а вот это звучное «Ярославна!» переживёт века, вспыхнув ярким неповторимым образом любви и верности на скупых страницах труда безвестного автора «Слова о полку Игореве».

…Манефа родилась в иное время и окружена была любовью и заботами всей семьи. Благо и отношения самого Осмомысла с Анастасией Ярославной несравнимы с теми, что сложились с Ольгой. В прошлое ушли взаимное недовольство, бесконечные упрёки и злые насмешки. Новая княгиня нравом обладала куда более спокойным и, кажется, любила тишину. С нею и сам князь мало-помалу обретал душевное равновесие, становился более сдержан, более рассудителен. Не надо стало ему обуздывать порывы буйных страстей, улеглись они словно бы сами собою.

Тихо скрипел под ногами снег. Очередная зима запорошила ветви дерев, намела сугробы, сковала ледяным панцирем бурный Днестр. Из труб посадских хат валил дым. Богатый, зажиточный край – Галичина, редко в каком доме топят по-чёрному. И кони добрые почти во всяком дворе есть, и свинья в хлеву, и овцы, и коровы мычат, и волы работные у многих. На празднествах в каждом дому – утки зажаренные, гуси, куры.

Люд к мирному времени, когда из лета в лето дань князю или боярину идёт одна и та же, когда нет ратных нахождений, разорений и крамол боярских, а жирная чёрная земля дарит щедрые урожаи, привыкал, приспосабливался и жил не столь бедно, как в иных краях. Потому и косились жадно на Галичину и ляхи, и угры, и соседние князья.

…Вместе с дочерью Ярослав поднялся на заборол крепостной стены, откуда весь Галич виден был, как на ладони.

Соборы, терема, дворы, обнесённые плетнями, сады, крутой берег Днестра, узкая змейка Луквы – со всем этим он сроднился, эту землю защищал от хищных князей и иноземцев. Дышалось полной грудью. Едва ли не впервые подумалось: а ведь это его – да, в первую голову его заслуга! Он оберёг Русь Червонную от войн, пресёк на корню смуты и встани, обуздал недругов.

На душе становилось светло и радостно. Огорчало одно: не видел Осмомысл покуда себе достойного наследника. Владимир – беспробудно пьянствовал, Олег – всё никак не мог осилить грамоту. Хотя сын покойной Настасьи ещё слишком мал. Только это и успокаивало немного, думалось: ничего, посидит, научится помаленьку. Зато знать будет, что всё в жизни труда требует.

Манефа попросилась на руки, он усадил её на плечи. С любопытством смотрела малютка на верха соборов и крыши боярских теремов, на стаи птиц, парящих в небесной выси.

После, когда воротились они в терем и маленькую Манефу расторопные челядинки наскоро переодели и переобули, отправил Ярослав дочь в бабинец, в покои супруги. Хотел побыть один, стал разбирать старые свитки, отыскал свой перевод Хроники Амартола, невольно улыбнулся. Кажется, перевод удался, охотно читали и переписывали его в монастырях и боярских домах. И, как оказалось, многие на Руси знали о нём. Это стало для князя приятной неожиданностью. Однажды даже Анастасия Ярославна не преминула отметить:

– Чла давеча твово «Амартола». Добрый перевод. Просто и понятно для разумения. Сей книгой многие у нас в Луцке зачитываются. Сперва не верила, что енто ты, князь, возмог тако.

– Молод был, память хорошую имел, времени на такие дела хватало, – отвечал Осмомысл, невольно вспоминая давние уже лета, когда был он юн и водил дружбу с печерскими монахами.

Теперь ему такое уже, наверное, не по силам. И язык греческий подзабыл, да и острота мысли, замечал он, как-то с годами притупилась. Не столь быстро ухватывал он свежие идеи, закостенел, что ли. Сидел, вздыхал, перелистывая тяжёлые пергаментные страницы.

Отрок доложил о том, что из земли чехов прибыли галицкие послы. Вскоре, отвесив князю земной поклон, неслышно опустился напротив него на лавку монах Тимофей. Он только что воротился из Праги, от короля Собеслава, и привёз с собой королевские грамоты с вислыми серебряными печатями. При виде его Ярослав сразу оживился:

– Здрав будь, брат Тимофей! Жду тебя не дождусь! Ну, сказывай, с чем приехал?

– Да вот грамотки сии шлёт тебе король Собеслав Второй. Велел передать, что на крулеву Адельгейду и сына её зла более не держит, крест на том целовал. Просит, чтоб отпустил ты их домой в Чехию. Лиха никто им не причинит.

– Это весточка добрая. – Ярослав улыбнулся. – Обрадуется вдовая королева. Надежду имею, не обманет нас Собеслав.

– Не думаю. Союз ему с тобой надобен вельми. И супротив угров, еже что, и ляшских неспокойных князей опасается король. Дружбой с тобой он дорожит.

Осмомысл смотрел в обветренное, худое лицо Тимофея с густой, долгой бородой. Вроде обыкновенный монах, каких пруд пруди в любом граде русском, ан нет – стал верным помощником и в мирских делах разбирается ничуть не хуже, чем в богословии.

Вот бы и сыну его, наследнику стола галицкого, таких людей суметь подобрать. Надо присматриваться к молодым боярским сынам, да и мнихов не обходить стороною. Если окружат подрастающего Олега мудрые советники и надёжные люди – это уже половина грядущего доброго княжения. Вот токмо грамоту б, грамоту осилил, неучем не остался!

– Ты, Тимофей, отдохни с дороги. Камора та, под лесенкой, твоя. Никем не занята. Пожил бы пока в ней, как раньше. Дело к тебе одно имею.

– Готов служить тебе, княже. Не знаю токмо, удобно ли мне тут оставаться? – заметил инок.

– О том не заботь себя. Ещё как удобно! Хочу, чтоб с чадом моим, Олегом, ты позанимался. Никак малец грамоту не освоит.

Тимофей поклонился князю в пояс.

– Содею, княже. Дозволь, еже что, с чадом твоим в монастыре побывать. Пущай поглядит, чем мнихи, люди Божьи, живут.

– Добро, – только и ответил князь.

…Прошла седьмица, другая, и, к удовольствию Осмомысла, сын его начал читать, причём довольно бегло. Отлегло у князя от сердца, щедро вознаградил он Тимофея за его труды. Всё княжеское серебро монах отнёс в обитель и передал отцу-эконому. Не был Тимофей алчен до богатства, не за сребро – за совесть служил галицкому владетелю. Сведав о том, Ярослав ещё сильнее зауважал умного инока.

Глава 78

Очередная оловянная чара с олом почти опустела. Исподлобья, недобро глядел Володислав на брата. Яволод, поначалу встречавший его радостной улыбкой, теперь тоже насторожился, помрачнел, старался отвечать на вопросы старшего кратко, одним словом.

Да, собирается он ставить на Подоле терем, выбрал уже место близ южного конца, по соседству с угорской слободой. Почему там? Воздуха свежего поболее, меньше пыли. Да и место само по нраву пришлось. За лето думает Яволод отстроиться, а осенью и переезжать будет.

Косился Володислав на Порфинью. Уже заметен был под атласным платьем чернобровой молодки живот. Скоро подарит Порфинья Яволоду сына или дочь.

Как бы там ни было, а завистью чёрной к брату исходил старший Кормилитич. Вот, поступил по отцову совету ко князю на службу, и всё у Яволода есть. А у него, Володислава, что? Горсть земли, дюжина холопов! Смех, да и токмо! Боярин великий!

Ещё никак не выходила из головы Болеслава. Гордая, неприступная, обожгла его княжна полным презрения словом «байстрюк!» С той поры и глядеть не желает, как встретит невзначай в переходах дворцовых или в соборе, резко воротит лицо. Понимал молодой Володислав: прежде чем соваться ему в терем княжой на службу, надобно накопить богатство. Иначе так и останешься тенью удачливого молодшего брата. Спору нет, Яволод умён и хитёр, но Володислав хотел сам добиться княжеской милости, хотел стать первым, главным среди галицких бояр. А коли будешь первым возле стола княжеского, тогда и княжна прегордая голову склонит, и бояре именитые вспомнят, кем мать его была при князе Владимирке. Вот тогда… Дальше загадывать не хотелось.

– Хорошо здесь у тебя, брат, – признался он Яволоду. – Не отъезжал бы вовсе, да пора. За холопами приглядеть надобно, за скотиною, за домом. Не шибко покуда богат аз, не могу терем себе в Галиче строить.

– Как думаешь дальше жить? – прямо спросил его брат.

– Скажу тебе не таясь, Яволод. – Володислав вздохнул. – Ехал сюда, помышлял как ни то ко князю на службу пристроиться, вослед вам с Ярополком. А нынче поглядел, понял: нет, рано! Сперва надо там, в сёлах, покрепче корни пустить. Вот оженюсь на вдовице-соседке, сказывал тебе о ней, стану первым, почитай, боярином в подгорной стране перемышльской, связи с купцами налажу, а тамо и ворочусь в Галич не с пустой калитой – со сребром! Вот тогда и продолжим толковню нашу.

– Дак ить вдова та в бабки тебе годится! – с усмешкой заметила Порфинья. – Что ж, жениться токмо из-за богатства ейного хошь?!

– В бабки не в бабки, а старовата, конечно, вдовица. Ну дак ить с чего-то начинать надо! К тому ж, коли б не заступничество твоё, Яволод, может, в порубе нынче аз гнил. Бес попутал с Зеремеем да с Вышатою связаться! Ходу мне наверх при нынешнем князе после того нет. Богат буду – другое дело!

– Ты себя, Володислав, не кори! – встрепенулся вдруг Яволод. – Нас с Ярополком спас ты в тот день! Мы тебе, брат, жизнью, почитай, обязаны. Вот и полагали: наша очередь топерича тебе помочь! Замолвили б за тя словечко князю Ярославу!

– Замолвить, оно, конечно, можно, да токмо час тот не наступил ещё! – решительно заявил Володислав. – Нынче ворочаюсь я в волость свою. А после поглядим! Да, вот что, Яволод. – Он улучил мгновение, когда Порфинья вышла из каморы по какому-то делу. – Ты про ход тот потайной никому не баил ничего?

– Нет, брате. Никому ни слова. Да и Ярополк такожде язык за зубами держит. Всё, как ты велел!

– Вот и добре! Ни единой душе, даже Порфинье своей, не сказывай! Чую, пригодится нам ещё ход сей, и не раз.

Володислав заговорщически подмигнул оживившемуся брату.

– В обчем, заутре отъеду я. Но, еже Бог даст, к лету меня в Галиче вновь ждите, – добавил он, допивая ол.

…Не заезжая домой, сразу направил молодой Володислав коня во вдовушкино село. Резво рысил по опушке леса накормленный конь. Вот миновали они по льду узенькую речушку, взобрались на холм, при взгляде с которого всё большое село соседки лежало как на ладони. Шумел внизу горячий ключ, вдали виднелась плотина, стояли мельницы-ветряки, лодчонки застыли на берегу заледеневшей Вагры. Три четверти века назад в этих местах случилась битва князя Володаря с уграми, и в земле часто находили или обронённый шелом, или стрелу, или щит червлёный. Угров тогда перемышляне разгромили, и с той поры редко когда в окрестных полях звенело железо – больше мирно шли по ролье неторопливые волы, рыхля жирную плодородную землю, да смерды и закупы горбушами косили траву, да серпами жали хлебные колосья, да цепами молотили зерно.

Край был благодатный. На соседнем холме темнели деревянные строения монастыря. При виде их Володислав нахмурил чело.

Вот не выйдет за него вдова и, чего доброго, отпишет свои вотчины богатые иноческой братии. Говорят, не раз уже приступал к ней игумен с таковым предложеньем. Тогда поминай, как звали, и богатство, и положение при галицком дворе. Ибо еже вцепятся братья-мнихи в лакомый кус, их не оторвёшь.

Надо было спешить. Стегнул Кормилитич плетью удалого скакуна, ринул сквозь завесу падающего с небес снега вниз с холма.

…Вдова, Звонимира, дочь воеводы Захария, прославившегося ещё во времена Володаря ратным умением, в шубе бобрового меха, в убрусе цветастом, встречала его на крыльце в окружении челяди. Лаяли собаки, ржали лошади, звенела посуда.

Едва успел Володислав скинуть стёганый вотол, как очутился в светлой горнице с иконами в красном углу, с хоросами на потолке. Лавки крыты были ромейским бархатом, сама хозяйка, бросив шубу холопкам, осталась в роскошном платье доброго сукна с широкими рукавами, под которыми виднелись узкие рукава нижней камизы[226], изукрашенные серебряным узорочьем. Словно ждала она Кормилитича.

Пока голодный с дороги Володислав вкушал курник, она сидела напротив, уперев кулачок в щёку, улыбалась лукаво, щеря редкие зубы.

Поев, Кормилитич вскочил с лавки и отвесил ей поясной поклон.

– Спаси Бог тебя, хозяюшка добрая! – молвил, вытирая руки поданным холопкой рушником.

– Чего соскочил, гость дорогой?! – усмехнулась вдовица. – Сей же часец щи горячие велю подать, а потом гусятины отведаешь. И каши пшена сорочинского.

– Да я… Ну, добре, – снова присел Кормилитич за стол.

– Трапезы у меня долгие и сытные. Отец мой на всю Русь хлебосольством славился. Так что уважь вдову, не откажи. Я слыхала, в Галиче ты был? Как тамо ныне? – стала допытываться Звонимира.

– Да вроде всё, как прежде. У брата гостил я. Брат хоромы строить надумал, на Подоле. Служит у князя, порученья разные исполняет.

– Енто который брат? Яволод?

Володислав кивнул.

– А третий ваш братец, как его… Запамятовала. Вовсе плоха на голову стала…

– Ярополк. Он такожде в Галиче, в дружине княжеской.

– Яволод-то, слышно, уж и ожениться успел. Отстал ты чегой-то от молодшего брата. – Вдова лукаво улыбнулась.

Намёк тонкий Володислав понял, но виду не подал. Звонимира стала расспрашивать, какие одежды носят сейчас в Галиче боярыни и их дочери, Володислав силился вспомнить, что успел узреть, но, окромя парчового платья Болеславы, ничего на ум не приходило.

– Чешской королеве Адельгейде стараются ныне галичанки подражать, – объяснила незадачливому собеседнику вдова. – Вот погляди, я в чём пред тобой сижу. Се камиза именуется, се сюрко. Нынче, слыхала такожде, поверх платов шапочки парчовые жёнки носить стали, с опушкою меховой. И сапожки с каблучками, ранее в таких токмо мужи хаживали. Мне б тож одеться тако, покрасоваться хотелось пред людьми, да куда уж, вдова ить есмь…

Опять сквозил в словах её прозрачный намёк. И Володислав наконец решился. Выхлебав щи, разгладил он усы и молвил прямо:

– А что, соседушка? Хозяйство у тя справное, и сама ты сверкаешь, яко самоцвет заморский. И я вот, один тут. Дак, может… Вышла б ты за меня? Вдвоём-то всяко жить веселей!

Он заметил, как вспыхнули радостно синие глаза вдовицы, и понял, что попал, куда надо, что эту трудную схватку он выиграет.

Ответила Звонимира, что подумает и ответ в скором времени непременно даст. А пока просит она гостя продолжить трапезу и после проследовать в отведённый ему покой. С дороги надобно ему как следует отдохнуть и выспаться.

…Она явилась к нему ночью, полная огня, он неумело сорвал с неё ночную сорочку, сделал дело своё торопливо и быстро, потом, чуть отдохнув, снова сотворил грех. Вдова лежала довольная, улыбка сияла на морщинистом лице. Проведя острым ногтем по его щеке, она промолвила:

– Вот тебе и ответ мой. Тянуть не станем. Нынче же за попом пошлю. Обвенчает нас.

Она заснула и громко сопела у Володислава под ухом. А он лежал с широко раскрытыми глазами, смотрел в темноту и видел… Болеславу в парчовом платье, строгую, с личиком, исполненным презрения, и слышал насмешливое, грубое, обидное до боли телесной: «Байстрюк!»

Глава 79

На Галичину пришло лето. Зной кружил голову. Давно не было дождя, и сухие листья на деревах свернулись в трубочки, будто в свитки. Клубилась на шляхах белая пыль, залепляла глаза и рот, неприятно скрипела на зубах. Обычно на Галичине лета бывали влажные, а чтоб дождинки не пролилось чуть ли не за целый месяц – такого даже и старожилы не могли припомнить.

Понятно, что когда наконец обложили небо чёрные тучи, молонья сверкнула, гром загремел и грянул над стольным городом ливень, встретили его галичане с радостью. Зашумела весело квелая Луква, забарабанили тяжёлые капли в наличники и слюдяные стёкла княжеских хором, полилась водица по деревянным водоводам со скатных крыш.

Ярослав только-только вернулся из поездки по полуденной части своих владений. Побывал в Ушице, в Онуте, на быстрых стругах спустился к Днестровскому устью в Белгород, полюбовался синими водами Чермного моря. Избигнев и Семьюнко, старые товарищи, всюду сопровождали князя.

Морем добрались они до Дунайского гирла, охотились, стреляли в заводях диких уток, учинили гон за диким вепрем. Окружили его, дружно ударили копьями, а после славно трапезничали всю ночь напролёт у костра.

Поплыли далее вверх по Дунаю, в такт слаженно работая вёслами. Пот заливал Ярославу лицо, от непривычной работы ломило спину, но, стиснув зубы, он держался, стараясь не отстать от молодых отроков и гридней. Избигнев – тот долго грести не мог, сразу начинали сильно ныть старые раны. Ложился он на дно струга или уходил, корчась от боли, в ладейную избу. Красная Лисица – тот, как и прежде, был ловок и сноровист. С годами он даже и станом не отяжелел, не окрупнел, был, как в молодости, сух и тонок. Бороду он после давешних событий брил, отчего выглядел много моложе своих лет.

Иногда из степи вырывались встречь им конные половецкие разъезды-ертаулы. Степняки останавливались у брега, провожая галицкую дружину долгими и пристальными взглядами.

Однажды, когда учинили галичане привал и разожгли на холме над рекой костры, подлетел к их стану половец на низкорослом мохноногом коньке.

– Каназ Ярицлейв! – выкрикнул он. – Хан Башкорд кличет тебя. Приезжай, гостем будешь.

Пришлось Ярославу, хоть и опасно было, принять приглашение хана. Оказалось, Башкорд в этот год зимовал в Добрудже и теперь возвращался в Кодымскую степь. Всё такой же статный, могучий в плечах, мало изменившийся за последние годы, властный и мужественный, принимал он князя в своём шатре. Они пили кислый кумыс и говорили между собой, как родичи.

– Становлюсь стар, – жаловался Башкорд. – Сабля слабеет в руке. Ныне пришло время молодых. В приднепровских степях собирает кипчаков Кобяк, сын Карлыя. Я знал его отца, он был храбрый воин, но плохой полководец. Тогда, на Угле-реке, вы, урусы, нас победили. Тебя, каназ, тогда не было. Но ты посылал в подмогу киевскому каназу свой полк. С каназом Святоплуком. Святоплук – добрый, хороший воин. Батыр, настоящий батыр. Не одна девка в степи вздыхает по нему. Но он – мой враг! Тщу себя надеждой повстречаться с каназом Святоплуком в бою и победить его!

Хан вспоминал свой плен, стискивал кулаки, клялся отомстить. Но к Ярославу он вражды и ненависти не питал, наоборот, говорил, что благодарен ему, ибо не отдал тогда галицкий князь его на расправу, не послушал коварных советов своей бывшей жены Ольги.

– Нехорошая была у тебя жена, каназ. Злая, как собака! Ты отослал её от себя? Молодец, каназ! Вторая жена лучше? Она молодая и красивая, родила тебе дочь? Пусть родит сына. У тебя уже есть сын? Это хорошо, каназ. У меня тоже есть сын, от моей любимой Верхуславы. Она помнит твою доброту. Давай выпьем ещё, каназ. Я не нападаю на тебя, ты не нападаешь на меня – и тебе хорошо, и мне хорошо. Мои кипчаки пасут лошадей и продают их у тебя в Галиче, твои урусы пашут землю, делают хлеб, продают моим людям сено, чтобы кормить коней. Так и надо жить. Торговать надо – не воевать.

Ярослав соглашался, дружелюбно улыбаясь. Уже на прощание он предостерёг Башкорда:

– Хан, ты говорил о Кобяке. Это плохой человек. Знаю, что он хочет воевать с русскими. Мечтает возродить славу своего деда Шарукана. Не ходи с ним, не держись за него. Помни, Шарукана разгромили, и сын его много лет мыкался на чужбине.

Ничего не ответил князю Башкорд. Глубокая складка тенью пробежала по его гладкому высокому челу.

Ярослав уехал в свой стан, а хан долго ещё сидел у очага и размышлял над сказанным. Шелестя одеждами, устроилась рядом с ним на кошмах старшая жена Башкорда, Верхуслава. Постарела, пополнела дочь Всеволода Мстиславича, только глаза всё так же синели, как васильки на весеннем лугу.

– Слышала ваш разговор, – промолвила она. – Князь Ярослав прав. Не держись за Кобяка. Сердце моё чует – погубит сей гордец и себя, и тебя.

– Молчи, женщина! – недовольно скривил уста Башкорд. – Позволь мне самому решать.

Перед глазами хана стоял верзила Святополк, одолевший его в жарком поединке. Хан жаждал мщения. Голос крови призывал его следовать за Кобяком, но разум противился этому. Верхуслава была права, конечно, права. Но он, Башкорд, был кипчаком, а не урусом.

Потому и сидел он у очага, и сомневался, и вздыхал.

…Ранним утром, едва выглянуло из-за прибрежных рощ ласковое солнышко, галичане тронулись в дальнейший путь. Снова вздымались и опускались вёсла, журчала, расплескиваясь брызгами, речная вода, снова пот заливал лицо. Быстро шли струги по дунайской глади, одолевая течение.

Так плыли они, с короткими передышками, до Малого Галича, раскинувшегося в крутом выгибе Дуная, между устьями Сирета и Прута.

У вымолов[227] качались большие и малые суда. Кипела торговля. Здесь было место складирования товаров. Каждый год прибывали сюда торговые гости из Константинополя, Месемврии и других южных городов. Наоборот, купцы русские, ляшские, немецкие везли через Малый Галич свои товары на полдень, в пределы богатой империи ромеев. Чего только ни сыскать было на городских рынках – и паволоки драгоценные, и парчу, и сукна разноличные, и бархат, и аксамит. В других рядах угры продавали породистых скакунов, чехи – изделия из серебра, русские купцы – мёд, воск, оружие. В скотницу[228] Ярославову щедро текли гривны и куны – весчее, мыто[229] сухое и водяное, взимаемое с товаров и лиц.

Сам князь не поскупился, приобрёл для молодой жены дорогой серебряный браслет и отрез зелёного аксамита с округлыми медальонами, в которых скалились львы и распускали крыла сказочные грифоны. Не забыл и Болеславу – купил ей в подарок перстенёк со смарагдом.

Избигнев с Семьюнкой тоже разжились на базаре добрыми тканями. После состоялся у Ярослава разговор с Нечаем. Десяток лет минул уже, как стал посадничать старый сотник-берладник в Малом Галиче. Дела он вёл строго и ни куны, кажется, себе не присвоил. Ходил всё в таком же простом кафтане, никаких украшений не признавал, кроме серьги в ухе да гривны серебряной на шее, даренной ему князем как знак власти. Всё так же сабля висела у него на поясе в ножнах, и усы вислые были такими же белыми и густыми, как в прежние времена.

– Вот, схоронил прошлым летом супружницу свою, – вздохнул Нечай. – Скоро, верно, и мой срок истечёт. А что: пожил, повоевал! А знаешь, княже, когда я те поверил? Когда понял, кто ты еси? Когда Берлад ты никому из бояр своих не отдал! А ить хотели! И Красная Лисица твой жадно окрест глядел, и Чагровичи.

Они сидели вдвоём на гульбище, разбитная молодка-челядинка разносила кушанья, наливала в чары молодое вино.

Ярослав в основном слушал. При словах Нечая о Чагровичах вспомнил он незабвенную свою Настю и горестно вздохнул, утерев непрошеную слезу.

Меж тем Нечай продолжал:

– Я князю Ивану со младых лет служил, над сотней в берладницком войске началовал. Сперва не разумел, а ныне вот понимаю: Иван – он ратник, удалец, но не князь, не устроитель земель, как ты. Пото и сгинул. Саблею – оно можно стол себе добыть, да не удержать его одною дружиною да доблестью ратной. Иное надобно.

– И я так думаю. Зла на Ивана не держу, – отвечал старику Ярослав, медленно попивая вино и закусывая его солёными оливками. – Давидович – вот ворог был. Не тем помянут будь покойник, но всё ему было мало, жаден был до власти. И Ивана он использовать хотел, добиваясь для него Галича. Не держался б Иван Давидовича – может, и по-иному судьба его сложилась. Так думаю.

Ничего не ответил на это Нечай. Мог, конечно, заспорить, сказать, что как раз Изяслав Давидович и спас Ивана, освободил его из темницы, но какая польза в том споре? В сущности, Осмомысл был прав.

– Может, в последний раз видимся, княже. Стар стал, болести разные мучают, – признался Нечай. – Да и ты, гляжу я, не помолодел. Слыхал и о смуте, боярами поднятой, и о гибели возлюбленной твоей. Жесток мир наш, да, жесток. Но выстояли мы с тобой, не согнулись. Победил ты ворогов своих. Вот и я малую волость, кою ты мне дал в управление, оберёг, не дал разорить её соседям хищным. Вся жизнь наша – борьба с ворогами суть, одоление их. На том и держимся, на том стоим.

…Из Малого Галича князь с дружиной направились вверх по Пруту, но вскоре сменили ладейные скамьи на сёдла, благо кони были резвы и ретивы. Остались в стороне стены Коломыи, и вот уже на исходе июня встречает Ярослава стольный город Червонной Руси. Широко, как сокол, распростёр он крылья свои – пригородные слободы.

Галичем, пока не было князя, управлял тысяцкий Филипп Молибогич. Помогал ему молодой воевода Тудорович, а также Яволод, к которому проникался Ярослав всё большим доверием. Такие, думалось князю, и нужны ему люди – умные, пусть и себя не забывающие, но радеющие об общем деле. На молодых всё более обращал князь внимание – необходимы будут добрые наставники и советники любимому его чаду, Олегу.

…На Киевщине в то лето было весьма неспокойно. Ярослав Изяславич оказался совсем не тем правителем, какой надобен был киевлянам. Устроить как полагается войска он не смог, сторожу не наладил, за тем, что творится в соседних княжествах, не следил. Этим воспользовался хитрый Святослав Всеволодович Черниговский. Соединившись с племянниками, повёл он дружины черниговские на Киев. Понимая, что в стольном ему не удержаться, легкомысленный Изяславич оставил в Киеве жену с маленьким сыном и ушёл в Луцк собирать рати. Святослав Всеволодович без боя овладел Киевом, взяв в плен княгиню и сына Ярослава, а также захватив многие его богатства. Но в стольном удалось пробыть Святославу всего двунадесять дней. Против него выступил двухродный брат, Олег Святославич, жаждущий занять черниговский стол. Святослав вынужден был увести рати за Днепр, и вскоре в Киев воротился незадачливый Ярослав Луцкий. Узнав, что имущество его расхитили черниговцы, что жена и сын его в плену, гневом воспылал Изяславич. И не нашёл ничего лучшего, как в отместку отнять имение[230] у жителей Киева, якобы за то, что те втайне держали сторону Ольговичей. Свирепые луцкие дружинники отбирали серебро у бояр, у купцов, не брезговали и у ремественников на Подоле хватать последнее. В стольном копилось недовольство Ярославом. И уже Роман Смоленский слал грамоты в Суздаль к Андрею, призывая его помочь им, Ростиславичам, вернуть великое княжение. Мутилась вода днепровская, тревожно было на Руси, зрело на Киевщине недовольство Ярославом Луцким.

– Воистину, дурень! – в сердцах зло плюнул Осмомысл, прочитав очередную грамоту от Нестора Бориславича.

«Ничтожный сын великого отца!» – Так именовал боярин князя Луцкого. И был он в том, несомненно, прав. Ещё писал Нестор, что брат его, Пётр, уехал после поборов Ярославовых во Вручий, к Рюрику, и что многие бояре готовы такожде оказать Ростиславичам поддержку. Ольговичей видеть на великом столе не хотели, Ярослав оказался человеком ничтожным и мелким, Андрея и его братьев боялись. Отца же Рюрикова помнили в Киеве как властителя доброго и достойного, вот и хотели посадить теперь на стол кого-нибудь из его сынов. И галицкому владетелю осторожно намекал Нестор в письме: поддержи, мол, нас.

Грамоту Осмомысл отложил в сторону. С неудовольствием подумал о тесте. Жадность, что ли, обуяла?! Ну, выкупит он жену и сына из плена, а дальше, дальше как жить, как княжить намерен?! Разве виноваты кияне, что не наладил он рати сторожевые, что не слал соглядатаев тайных в соседние княжеские города?!

После Ярослав показал письмо боярина жене. Княгиня долго вчитывалась в уставные строки, медленно разворачивая харатейный свиток. Потом отбросила его в сердцах, вспыхнула, вздёрнула надменно голову в цветастом повойнике, промолвила гневно:

– Не князь словно! Тако ся ставить! Мать, брата под удар!

– Ещё тогда, во время похода, сомневался я, что правильно сделали, посадив отца твоего на великий стол. Не его се место, – мрачно заметил Осмомысл.

Анастасия Ярославна с горестным вздохом согласно кивнула.

– Я ему отпишу. Пусть оставит Киев, ворочается в Луцк, – сказала она. – Тако всем покойнее будет. Малым лучше довольствоваться да в мире жить, нежели великим, да ратиться без конца с соседями да со боярами своими же.

Ярослав невольно улыбнулся. Новая княгиня оказалась умна не по летам. И грамоте разумела, и языки знала, не то что Ольга. Даже вспоминать о ней не хотелось. Но вспомнить вскоре, увы, пришлось.

Как бы ни были важны киевские дела, как ни старался Осмомысл ловить вести из стольного, но мелко всё это было в сравнении с новостью из Суздаля, словно гром, ударившей в голову.

Стоял июль, жарко припекало солнышко, прошли по Галичине долгожданные дожди, и на полях наливалась зерном тучная пшеница. Урожай, говорили крестьяне, в этот год будет добрый.

Гонец из Суздаля, молодой боярин Дорожай, один из немногих оставшихся из Ольгиной свиты, недолго дожидался Осмомысла в сенях. По беспокойному его виду сразу понял Ярослав: что-то важное случилось в далёком Залесье, такое, что всю Русь могло поставить на дыбы.

Дорожай, отпив квасу, хрипло заговорил:

– Скорбная у меня для тебя весточка, княже. В нощь на двадцать девятое число, месяца июня, убит в Боголюбове князь Андрей!

Осмомысл от неожиданности вскочил со стольца. Следом за ним повскакивали многие бояре. Вмиг сделалось страшно, жутко даже. Что ж, князей ныне режут, стойно курей, что ли?!

– Как?! Что ж стряслось?! – только и выговорил потрясённый Ярослав.

– Убили князя ближние его, любимчики. Кучковичи братья, ещё Анбал Ясин, ключник, такожде Ефрем Моизич. Всего двадцать человек набралось. И княгиня Улита с ими в заговоре была. Сестра бо[231] она сих злодеев Кучковичей. Все сии убивцы – люди, коих сам Андрей к себе приблизил, многие волости им раздал, богатства великие. Да токмо не имеет предела алчность человеческая. Одного из Кучковичей велел князь Андрей казнить, ну а другие и помыслили: сегодня его, а заутре, мол, нас. Напали скопом, руку левую отсекли, грудь прободили копьём. Мечами изрубили зверски. А после богатство Андреево в Боголюбове похватали да в Москов утекли. И не было им никоего сопротивленья. Крут был князь Андрей, и володимерцы, как услыхали об убиении еговом, тотчас поднялись грабить да разорять домы боярские и купецкие. Встань пошла и в Суздале, и в Ростове. Собрались тогда бояре, послали в Чернигов. Тамо двое братьев молодших Андреевых – Михалко и Всеволод, а такожде двое сыновцев[232] еговых – Мстислав и Ярополк, сыны Ростислава Юрьича, старшего Андреева брата, обретаются. И все они, как весть страшную услыхали, в Залесье ринулись столы делить.

– Вот тако. «Нынче – во славе и в почестях, а заутре – в гробу и без памяти», – процитировал Ярослав слова Владимира Мономаха.

Он отпустил Дорожая и бояр, оставил лишь Избигнева с Семьюнкой, долго сидел молча, поражённый неожиданной вестью. Вспоминал встречу свою с Андреем в Киеве.

«Он прав был, когда отговаривал Долгорукого от войн за Киев, прав, что укреплял княжество своё, что сделал его сильным, самым сильным на Руси. Но зарвался, властолюбие и гнев замутили разум, всех хотел в кулаке держать! И новогородцев, и Ростиславичей, и самым Киевом володеть чрез ставленников своих. Жил, словно натянутая тетива у лука. И вот порвалась она, да вовсе не в том месте, в котором сожидал. И останутся одни скупые строчки летописи: «В лето 1174 от Рождества Христова, в день 29 месяца июня убит был князь Андрей». Только и всего. А вот если подумать, глубже глянуть. Получается, ошибся Андрей в людях, не тех приблизил к себе. И княгиня Улита… Любил её, бают, без памяти, не замечал лютой злобы в очах. Её отца, боярина Кучку, убил Долгорукий, мать её наложницей своей сделал, вот она и отомстила… сыну за грех отцовый!»

– Ты знал сих людей? – спросил Ярослав Избигнева. – Кто они такие, убийцы эти?

– Знал плохо. Слыхал токмо, Кучковичи немалую силу имели при дворе. И ентот, Ефрем Моизич, с их помощью ко князю пролез. Много лихоимствовали они, а князю очи замазывали словесами лукавыми. И княгиня Улита им в том помогала. Полагаю, князю о делишках их ведомо стало, вот и приказал он одного из Кучковичей казнить. Тако думаю. Ну а об остальном… Дорожай всё рассказал. Ещё… Тот боярин, ну, которого я засёк… Он тож дружок ихний, княжеский милостник.

Ярослав поблагодарил Избигнева за его короткий рассказ. Он отпустил старых товарищей, гридням сказал, что хочет побыть один, велел никого в горницу не пускать. Сел за стол, налил сам себе в чару красного вина, с тяжким вздохом медленно осушил её, прошептав:

– Да будет тебе земля пухом, брат Андрей! Не был ты мне ворогом, уважали мы с тобою друг дружку, не ратились николи и разумели оба: у каждого – своя земля, и каждый – о своей земле печётся.

За окнами быстро угасал день. Было не по себе, душу охватывала тревога. Вот и он, Осмомысл, был на волосок от гибели без малого три лета назад. Как врывались в терем его бояре со своими подручными, как кровью заливали горницы, как жгли на площади Настасью – первую и последнюю великую его любовь! Да, была потом Фотинья-утешительница, да, есть у него новая княгиня, мать его молодшей дочери, но в сердце всегда была она одна – колдунья-ведуница, он, словно наяву, видит сейчас её улыбку, ловит её страстный взор, он готов зарыться в каскад льняных волос «белой куманки», он шепчет ей жаркие слова любви!

Ответом было глухое молчание. Ком подступил к горлу, рыдания оборвали воспоминания, он сел обратно за стол, налил себе ещё вина, снова выпил, чувствуя, как по телу растекается тепло. Сдержал слёзы, дал себе в очередной раз слово, что не будет предаваться горестным этим думам. Былого не вернуть, надо жить настоящим!

…Он заказал в соборе Успения поминальную службу о почившем князе Андрее, пролил слезу, как полагалось по княжескому обычаю, затем снова собирал на совещание бояр. От Дорожая узнал, что Ольга поселилась во Владимире, в одном из женских городских монастырей. Говорят, страдает болями в ногах, мыслит принять постриг. О смерти брата не скорбит вовсе, сказала лишь со злорадством: «Тако и нать! О себе токмо помышлял, ничем мне супротив Галицкого не помог!»

Дорожая послали в Галич те немногие отроки, которые остались со княгиней после её отъезда из Чернигова, некоторые хотели бы вернуться в Галич и просили сведать: пустит ли их князь Ярослав. Сам он, Дорожай, возвращаться не хочет, у него в Суздале свой дом, семья, рольи в Залесье.

– Если кто на службу поступить желает – приму! – велел передать Осмомысл. – Но многого пусть не просят. Земли жаловать не стану, своих жаждущих хватает!

Дорожай ускакал обратно в Залесье. С заборолов городской стены Ярослав долго провожал его взглядом. Ещё одна страница его жизни была перевёрнута. Гибель Андрея означала, что, покуда он жив, никто из хищных князей-соседей не сможет покуситься на его цветущее и богатое владение.

Глава 80

Старый Звонимирин терем, раскинувшийся на Горе по соседству с бревенчатой крепостной стеной невдалеке от бывших хором Зеремея, разобранных в прошлое лето по брёвнышку, казалось, врос в землю. Торчал, как заплесневевший гриб, чернел на взлобке, Володиславу чудилось даже, что пахнет в нём плесенью. Во дворе привычно ржали лошади, боярыня распоряжалась в сенях, отдавая громким голосом приказания и раздавая подзатыльники непроворым девкам. Набелённая, нарумяненная, в роскошном верхнем платье-сюрко, вся сверкающая золотом перстней, браслетов, монист, колтов, выглядевшая намного моложе своих лет, торопилась она в собор Успения, велела закладывать возок. Хотелось покрасоваться на людях, покичиться своим богатством, вызвать зависть у знатных боярынь и купецких жён.

«Ну и пускай! Меня б не тормошила излиха», – думал Кормилитич.

Он неторопливо натягивал на ноги востроносые сафьяновые сапоги. Спешил к братьям на княж двор, хотел потолковать по душам с Яволодом. Считал, пришла пора пристраиваться ему на княжескую службу. Сомневался, что примет его Осмомысл, вспоминал страшное утро, когда погибла князева полюбовница, боялся, что этак неприметно, но отомстит ему Ярослав. Пошлёт куда-нибудь в гиблое место, подставит али велит какому гридню просто тихонько прикончить его, так, что никто никогда не прознает, чьих рук то дело. Боязно было, надежда была одна – на брата, на его благоразумие. И ещё, что не станет князь ворошить в памяти прошлое.

…Опять сидел он в той же горнице, опять пил из оловянной кружки ол, говорил ласковые слова Порфинье.

Молодая женщина готовилась рожать, и Звонимира прислала ей двоих жёнок, сведущих в искусстве принимать роды.

«Не ко времени я, видать», – с сожалением подумал Володислав, глядя на вздувшееся округлое Порфиньино чрево.

Всё же он высказал Яволоду свою просьбу. Давно ведая, о чём будет толковня, брат обнадёжил: нынче же, как представится случай, скажет о нём князю, попросит пристроить на службу при дворе.

Честно говоря, Володислав не ожидал, что случится всё это столь скоро. На следующее же утро явился в старые вдовушкины хоромы строгий отрок-бирич с княжеским повелением немедля ступать ему в дворцовые палаты.

С замиранием сердца шёл Володислав по переходам дворца. Вот здесь, кажется, срубил он в то утро княжеского гридня, здесь скрестил сабли с одним из Чагровичей. А вон тот самый поворот с глубокой нишей, за коей начинается тайный ход. В темноте чудились молодому боярину зловещие тени, слышал он приглушённый шепоток и бряцанье оружие. Становилось страшно. И вдруг в тишину и безмолвие это ворвался откуда-то сверху, растекаясь по мрачным переходам с чадящими факелами вдоль стен, тонкий, заливистый смех. Смеялись жёнки, спускающиеся по морморяным ступеням с верхнего жила. Внезапно возникло перед Володиславом улыбающееся лицо Болеславы, он вздрогнул, шатнулся, прислонился спиной к стене. Остановился, пропуская женщин, и сопровождающий его отрок. Болеслава, видно, узнала боярина. Вмиг исчезла улыбка с розовых уст, увидел перед глазами Володислав тёмный пушок над губой, заметил, как сморщила молодица остренький носик.

– Здрава будь, княгиня! – поклонился он ей в пояс.

– Здравствуй и ты! – прошелестел тонкий голосок, в котором чувствовалась злая насмешка. – Слыхала, оженился ты. Звонимира Захарьевна твоя на хорах в соборе золотом блещет.

Нечего было ответить Володиславу на эти слова. Вздохнув тяжко, только и промолвил невпопад:

– Рад тя зреть в добром здравии.

Болеслава, не обращая более на него внимания, скрылась за углом перехода. Следом за нею поспешили две подружки-черниговчанки. Колыхнулся на стене факел. Грустно глянув ей вослед, ощутив аромат дорогих аравитских благовоний, двинулся Володислав, ведомый отроком, дальше в сторону княжеских горниц.

Свет солнечного дня, льющийся из забранных слюдой окон, ударил в лицо. Кормилитич зажмурился, из глаза покатилась непрошеная слеза. Он рухнул на колени перед княжеским стольцем, исподлобья наблюдая за холодным непроницаемым лицом Осмомысла. Страх неприятной змейкой заструился по спине.

«Вот сейчас прикажет в поруб отвести. Молвит: подумаешь, брат твой верно служит! Брат за брата не в ответе!»

Но Ярослав милостиво позволил ему прикоснуться устами к своей руке, после чего приказал подняться с колен и сесть на лавку. Заговорил строгим голосом:

– Приходил давеча твой братец молодший, Яволод. Просил за тебя. Хочешь, мол, службу нести при дворе галицком. Правда это?

– Правда, княже.

– Если за милостями ко мне явился, то милостей не жди. Помню, боярчонок, как в дом ко мне ты врывался с саблею наголо, как верных моих слуг рубил. Знаешь, чем Вышата и Василий Волк кончили? Конечно, знаешь, как без этого. Но помню я и то, что услугу мне одну оказали вы с братьями. Не стал я тебя преследовать. Но знай, если что лихое о тебе проведаю, пощады не жди. Понял ли?

– Понял, княже, – угрюмо косясь по сторонам, вымолвил Володислав.

– Вот и хорошо. Супруга твоя, боярыня Звонимира, женщина в Галиче весьма уважаемая и почтенная. Тоже о тебе хлопотала. Внял я и её просьбам, и мольбам брата твоего. Решаю так: будешь ты отныне службу нести в покоях княжича Владимира. Присматривай за ним, чтоб не пил беспробудно, чтоб вёл себя, как княжескому сыну подобает. Холопок по постелям не таскал, супругу свою уважал и слушался её.

От Осмомысла не укрылось, что карие глаза Володислава радостно блеснули. Счёл он, что доволен сын Млавы тем, что не прогнал он его вовсе, не отказал, не велел убираться назад в своё село.

Князь продолжил:

– Думаю, возможно, и большего ты стоишь, боярин Володислав. Я умных людей привечаю, знай это. Нынче посольство готовлю я к чехам. Инок Тимофей во главе его. Вот с ним вместе и поезжай. Посмотришь, что в соседних землях делается. И если поручения Тимофея толково исполнять будешь, может, и более важные дела тебе в грядущем поручать стану. Пока же ступай к сыну моему.

Володислав не помнил, как оказался снова в переходе. В голове стучала, билась радостно мысль: «Она будет рядом! Я смогу её видеть каждый день! Смогу объясниться, скажу всё, что на сердце! Она поймёт. Не каменная же! Вон какая умница, какая красавица!»

…Княжич Владимир, как обычно утром, маялся с похмелья. Лежал с головной болью, глухо стонал. Старый преданный челядинец, горестно вздыхая, поил его рассолом. В вине Владимира не ограничивали, а вот выходить из дому мог он только в сопровождении отряда Ярославовых гридней. Начало над ними и было поручено взять старшему Кормилитичу.

Водянистый, мутный глаз княжича тупо уставился на молодого сына Млавы.

– Баишь, мать твоя грудью мя выкармливала? – спросил, криво усмехаясь. – И тебя заодно? Обоих нас вскормила! И ты топерича, стало быть, ко мне приставлен? Издевается отец надо мною, что ли?!

Владимир в ярости отшвырнул одеяло, приподнялся, сел на постели.

– Тя и кличут тако: Кормилитич! Всех вас троих. Обложили мя, вороги, стойно волка в логове! Отец Олегу Галич завещать хочет! А я?! – Он громко икнул. – Мне убираться скажет! Али малый городок какой отпишет, с двумя улицами!

Княжич глотнул рассола, затем снова воззрился на стоящего возле дверей Володислава.

– Чё стоишь, братец молочный?! Гость дорогой! Милости ищешь княжой?! Дак вот те милость: вместях пивать мёд будем! Эй, Ефимыч! – окликнул он челядина. – Налей боярину чарку!

Словно на грех, едва устроился Кормилитич за столом в горнице, как появилась в дверях Болеслава. Заметив его, она недовольно фыркнула.

– Опять пьёшь? – строго вопросила она Владимира.

– Отстань, ведьма злая! Да, пью! Мышь серая! Не люба ты мне! Слышь, не люба! Воротите мне Алёнку! Чадо у мя есь, Василько, сынок! А вы, а ты… Змея! Всего мя лишили! – Княжич сокрушённо затряс кудлатой головой.

Володислав решил вмешаться и осторожно заметил:

– Не следует, княжич, столь грубо баить со своей супругой. Она – женщина достойная.

– Во! И ты, яко отец! Все меня поучаете! Ничего, ничего! Пьянь я? Да, пьянь! Но придёт, придёт время моё! Вы у мя попляшете ещё! А топерича уходите все! Вон! Прочь ступайте! И ты, дрянь! – крикнул Владимир на несчастного Ефимыча, швырнув в него сафьяновый сапог. – Все меня оставьте!

Володислав и остальные послушно вышли.

– Тако кажен день божий! – прошептал, качая головой, старый челядин. Подобрав сапог, он не знал, куда его теперь девать, и унёс в свою камору.

Кормилитич и Болеслава остались в переходе одни.

– Я… Меня князь сюда отправил… приставил ко Владимиру… Я не просил… он сам порешил, – начал словно бы оправдываться боярин.

Болеслава презрительно расхохоталась.

– Ведаю! – бросила коротко.

– А помнишь, как мы тогда… во дворце, возле лестницы, повстречались? – неожиданно даже для самого себя спросил Кормилитич.

– Что вспоминать глупость всякую?! – Княжна недовольно передёрнула плечами.

– Ты обиделась… Но зачем, зачем байстрюком назвала?! – с отчаянием вырвалось у Володислава.

Княжна пристально глянула на него, нахмурила светлое чело, презрительная усмешка исчезла с её уст.

Но спустя мгновение справилась она с собой, ответила ему твёрдо:

– Вижу, хотел ты чрез меня поближе ко князю пролезть! Не вышло! Дак тогда по-иному ты замыслил. Оженился на вдовице богатой, чрез её порешил пробиться! Лукав, князев «братец молочный»! Да токмо насквозь я таких, как ты, вижу! Стяжатели волостей, охотники до добра чужого, милостники княжьи!

– А еже не таков аз?! Коли так, как ты баишь, не стоял бы тут сейчас, пред тобою, забыл бы и о встрече той мимолётной, и о словах твоих! – воскликнул Володислав. – Я ить с обиды тяжкой тогда ко вдове и заявился… А люба… люба мне одна ты, красавица! Жалимая!

– Что ж то за любовь такая, коли при первой же обиде ко другой ты в объятья бросился?! Не любовь то вовсе! – решительно оттолкнула Болеслава его длани. – Поди прочь! Постылый! Байстрюк несчастный!

Опять звучало в словах её глубокое презрение.

– Княжна! Святославна! – не выдержав, воскликнул Кормилитич. – Ужель… вот он, – указал Володислав в сторону Владимирова покоя. – Ужель достоин он тебя, любви твоей?! Да какой из его муж, какой супруг?! Пьянь подзаборная!

– Ты князя осуждать осмеливаешься! – Болеслава топнула ножкой в алом выступке[233]. – Да кто ты таков?! Отец твой, боярин Лях, коромольник был, поруб по ему плачет! Таков и ты! Ещё и сказки сказываешь о князе Владимирке да о матушке своей! Стыд, позор! Господи!

– Не обо мне – о тебе печалуюсь!

– Неча мя жалеть! Крест мой таков! Таким, яко ты, не понять того! – заявила Болеслава и, отвернувшись, зашагала по переходу вдаль.

Кусая в отчаянии уста, Володислав с болью в глазах долго смотрел ей вослед.

Старик Ефимыч, невесть откуда взявшийся, тронул его за рукав кафтана.

– Извини, боярин. Услыхал толковню вашу. Ты не кручинься шибко-то! – подмигнул он лукаво. – Княжна – девка отходчивая! Любит она тебя, по очам вижу, любит! Мы енто дело сладим!

Глядя на его смешное хитроватое лицо, Володислав невольно улыбнулся.

Глава 81

Важно вышагивали по двору запряжённые в возок долгогривые красавцы-кони. Уже готово всё к отъезду послов в Чехию. Начищены кольчуги гридней, нарядные кафтаны пестрят на площади перед церковью Пантелеймона, множество крытых возов и телег с разноличным добром ждут часа, когда тронутся наконец они в путь. На крыльце князь Ярослав отдавал последние распоряжения. Он тепло простился с королевой Адельгейдой и её сыном и напутствовал инока Тимофея, который в ларце орехового дерева вёз в Прагу княжеские мирные грамоты. Скользом глянул князь и в сторону старшего Кормилитича. Держа под уздцы холёного вороного аргамака, Володислав в терпеливом ожидании стоял посреди двора.

Накануне он имел долгую беседу с Тимофеем. Инок подробно рассказывал ему о чехах, о том, как и чем живёт Прага и что им там предстоит делать. Вроде ничего особенного: передать грамоты, подтвердить прежнюю дружбу, сопроводить вдовую королеву и её сына, взять с короля Собеслава обещание, что отныне не будет чинить им никаких бед.

– Приглядеться надобно, боярин. Каковы настроенья в Праге, кто чью сторону держит, – говорил Тимофей, и Володислав начинал понимать, что дело ждёт его совсем нелёгкое.

Проводы затянулись, но вот наконец Тимофей вместе с другим монахом забрался в возок. Посольский поезд неторопливо стронулся с места. Володислав влез в седло, направил поводьями скакуна. Медленно, шагом выехал статный конь за ворота княжеского двора, прошествовал вдоль улицы к воротам с каменной надвратной церковью, окунулся в глубокую арку. На забороле собрались многие бояре и их семьи. Володислав махнул рукой братьям, заметил рядом с ними свою жену, как обычно, ярко одетую. Вот Семьюнко Красная Лисица тут же, вот Избигнев Ивачич с сыном, а чуть повыше возле башенки – княгиня, окружённая сонмом боярынь. Где-то там, среди прочих – Порфинья. Кажется, вот-вот будет рожать. К тому времени, как воротятся они из Чехии, брат Яволод уже станет отцом.

Будто вспышка молнии ударила в глаза. В платье до пят, в убрусе цветастом стояла на ступеньках крутой лесенки, чуть пониже прочих, Болеслава. Скрестив на поясе руки, смотрела она на Кормилитича неотрывно, строго, надменно вздёргивала гордую голову. Вот вроде и не особо красна собою, а… было в ней что-то, чего Володислав объяснить не мог. Для него она была красивей всех, лучше всех, милей всех. Почему так, словами не передать. Он застыл, поворотив коня в сторону, и несколько мгновений тоже смотрел на неё, потом поднял вдруг ставшую такой тяжёлой руку и помахал ей, через силу улыбнувшись. Она не ответила, всё такая же неподвижная, строгая, надменная.

С трудом оторвав от неё взор, Кормилитич ещё раз махнул на прощание жене и братьям и устремился вниз по дороге, быстро нагнав обозы. Впереди был долгий путь, и он старался отвлечься, отодвинуть хотя бы на время мысли о Болеславе и обо всём, что осталось сейчас у него за спиной.

…Переговоры с чехами шли быстро, король Собеслав подтвердил условия былого союза. Договаривались о торговых делах, о взимаемых пошлинах, о беспрепятственном проезде купцов через земли обеих держав.

Всё время, пока шли переговоры, Володислав, сменив нарядный кафтан на простую холщовую рубаху и порты, днями пропадал на городских площадях, на торжищах в Градчанах и на Малой Стране. Беседовал с купцами, благо молвь чешскую знал неплохо, выдавал себя за подмастерье по суконному делу из Кракова. Любопытствовал о ценах на сукна, на лошадей, на изделия из серебра. И постепенно от торговцев и ремественников узнавал многое о жизни Праги.

– Немцев тут засилье, – рассказывал Кормилитич после Тимофею. – Торг в своих руках держат. Паны у чехов – тоже сплошь немцы. В свите королевской пажи – тоже немцы по большей части. Во дворце, бают, славянской молви и вовсе не услышишь. Нынешнему крулю то не по нраву. Вот и хотят немцы на его место прынца Берджиха посадить. Ходят такие толки по торгу. Шибко самостоятелен стал Собеслав. Прежний король – Владислав, тот во всём германского императора Фридриха слушался. За то и корону получил в наследственное владение. Ранее-то чехи токмо князей имели.

– То ведомо, – поглаживая окладистую бороду, отвечал Тимофей. – А о происках немецких стоит кой-кому тихонько шепнуть. Молодец, боярин Володислав! Хвалю. Толково дело спроворил.

С кем уж там беседовал умница-инок, Кормилитич не узнал, но только в скором времени засобирался он в обратный путь.

– Пора. Нечего нам тут больше делать, – коротко отвечал он на вопросы молодого боярина. – Чехия – она от Галича далече. В смуты ихние не след нам мешаться. Гораздо ближе к нам – угры, ляхи да свои, киевские, дела коромольные разгребать, чую, придётся.

…Седьмицы две спустя посольство воротилось в Галич. Стоял ранний утренний час, когда Володислав, ведя в поводу коня, устало ввалился во двор Звонимириной усадьбы.

Жена, как оказалось, уже прознала о его скором приезде. Сидела на лавке за столом, вся набелённая и напомаженная, рассказывала последние новости, стрекотала не умолкая.

– У Гарбузовичей пожар случился, два дома погорело. У Филиппа Молибогича бельмо на глазу, лекарь сарацинский осматривал, смазал чем-то, а потом се бельмо и срезал. Да, Порфинья Яволодова разродилась – сын, племяш у тя. Не окрестили ещё, тя сожидали. Хощут, чтоб ты крёстным ему был. А матерью крёстною Болеслава ему станет.

– Её-то зачем тут приплетать?! – воскликнул Володислав, чувствуя, как забилось яростно в груди сердце. – Что, боярыню какую не сыщем? Ну её, Болеславу сию!

– Гляжу, не люба она тебе! – удивилась Звонимира.

– Да, не люба! Не по нраву мне сия княжна прегордая! Строит из ся чёрт знает кого, а сама… княжич Владимир её и знать не хощет! По милости да по доброте князя Ярослава токмо и живёт тут! Другой бы давно её в монастырь спровадил! – неожиданно резко, со злостью отрезал Володислав.

– Не забывай, кто её отец! – Боярыня Звонимира была не из простых и в делах на Руси разбиралась хорошо. – Пригодится нам, может, когда кумовство ваше. Как знать.

– Как бы хуже не содеять. Погоди. Вот отдохну с дороги, высплюсь, к Яволоду схожу. Перетолкуем, порешим, – отмахнулся от навязчивой жены Кормилитич.

Он устало растянулся на постели и мгновенно погрузился в тяжёлый, наполненный странными видениями сон.

…К Яволоду он явился уже под вечер, хмурый, с головной болью. Подержал на руках крохотного младенца-племянника, расцеловал в обе щеки зардевшуюся Порфинью, Яволоду бросил через плечо, как бы между делом:

– Не надобно княжну Болеславу в крёстные звать. Рука у её несчастливая. Да и сама она хмурая да неприветная. Давай попросим княгиню Анастасию Ярославну. Не откажет. С Порфиньей дружна.

Яволод, мысли которого заняты были женой и сыном, почти сразу же согласился. Потом, правда, нахмурил чело, промолвил:

– Дак мы вроде уговорились уже. Мыслили ко княжне Болеславе послать.

– Но не послали же! Вот и не надо. У княгини Анастасии длань лёгкая и щедрая. Да и крёстную такую иметь – любому в радость будет.

…Мальчика нарекли при крещении Георгием, а по-простому, по-домашнему стали звать «Дюргий». По случаю крестин первенца Яволод учинил на дворе перед своим новым, уже почти выстроенным теремом шумный весёлый пир, пригласив на него и князя, и княгиню, и всех ближних бояр.

Отроки щедро наливали в чары вино, мёд, ол. Володислава посадили на почётное место рядом с самим князем. Осмомысл ел немного, пил и того меньше. На старшего Кормилитича смотрел внимательно, словно стараясь угадать, что он за человек, чем живёт, чем дышит. Володислав робел, прятал очи долу, сидел, ёрзал, словно на раскалённую сковороду попал. Дрожь охватывала его тело; испытывая прилив небывалого волнения, он нервно сжимал кулаки, тщетно силясь успокоиться.

В разгар веселья князь внезапно поднялся и знаком позвал его за собой. Вдвоём они вышли в одну из горниц, пахнущую свежей древесиной. Горницы пока ещё были пусты, ещё не переехал окончательно Яволод в этот терем.

Осмомысл раскрыл ставни окна. Промолвил тихим голосом:

– Тимофей тебя хвалит. Смыслён ты в деле, боярин. Мне люди хитрые и с головой нужны. Даю тебе седьмицу на отдых в лоне семьи. После новое дам порученье. Поедешь в угры, к королю Беле. Младшего брата, Ярополка, с собой возьми. Грамоту вам дам. Ну, а сейчас пойдём обратно, к столу. После тебя наставлю, как и что. Ныне не время. За вином и олом умные разговоры не ведутся.

Князь улыбнулся, кажется, в первый раз при Володиславе.

Это был хороший знак. Выходит, идёт он, сын Млавы, по верной дороге.

Пир закончился поздним вечером, при свете факелов. Гости расходились, ускакал Филипп Молибогич, уехала, распростившись горячо с Порфиньей, Ингреда с супругом, отправился восвояси Семьюнко со своим семейством. Князь такожде повелел закладывать возок.

Тишина воцарилась в тереме. Ещё не до конца отстроенный, высился он мрачной громадой на фоне быстро темнеющего южного неба, не обжитый покуда, одинокий посреди невысоких строений Угорской слободы.

Володислав поднялся на верхнее жило, прошёл на гульбище, глянул в синюю вечернюю даль. Дышалось полной грудью, легко и свободно. Думалось: ну вот! Первые шаги на княжеской службе ему удались. Он и дальше будет служить так же толково! Он сядет на первых местах в думе княжой, а дальше… Голова кружилась! Что первый ряд?! Вот кресло, столец княжеский! Туда бы воссесть!

Володислав не сразу почувствовал чужое присутствие рядом. Здесь, на гульбище, в полумраке, был ещё кто-то. Он увидел тонкую фигуру рядом со столпом и невольно вздрогнул. Он понял: это была она! Во время пира сидела где-то между боярынями, смеялась, как все, кажется, пригубила заморского вина. А потом, верно, пошла с Порфиньей смотреть терем и задержалась здесь, нарочно или нечаянно. А может, следила за ним?

Он подошёл к ней вплотную, обхватил дланями тонкий стан, притянул её к себе. Женщина стала вырываться.

– Пусти! Я сейчас закричу, переполошу весь дом! Отпусти немедля, постылый!

Кормилитич прянул в сторону. Болеслава схватила со стены факел.

– Вот суну те в рожу! – угрожающе промолвила она.

Яркий свет озарил их лица, напряжённые, полные страсти. Взгляды, перекрещиваясь, метали искры.

– Болеслава, княжна! Ты не уходи! Постой, побудь тут со мной! – вырвалось у Володислава.

– Хватятся, сыщут, что подумают? – прозвенел в ответ её строгий голос.

– Да мы недолго. Хоть мгновение! Дай на тебя полюбоваться!

– Я те не кукла! Что сказать хошь, говори! Вборзе токмо!

– А что я скажу? Что люба ты мне, дак не поверишь! Что, у чехов будучи, кажен день, кажен час о тебе одной думал, дак, опять-таки, на смех токмо подымешь! Но всё одно: знай! Всё знай! Где б я ни был, что б ни делал – ты одна в мыслях и мечтах моих!

Княжна не ответила. Стояла, отведя в сторону взгляд, какая-то беспомощная, жалкая даже. Хотелось снова обнять её, расцеловать, защитить от напастей бушующего вокруг мира, упасть на колени, покаяться во всех грехах.

Но снизу в этот миг Болеславу окликнула Порфинья. Встрепенувшись, княжна побежала вниз, махнув ему рукой и коротко промолвив:

– Идти мне надоть. Свидимся.

Нежный голосок её ещё долго стоял у Кормилитича в ушах. Невесть сколько простоял он на гульбище, вдыхая аромат зелени и цветов и слушая незнакомую заунывную венгерскую мелодию, льющуюся снизу, из одного из ближних домов.

«Она будет моею! Должна стать!» – стучало в голове.

Глава 82

В доме вдовицы-сестры, Гликерии Глебовны, тихо и неприметно угас старый боярин Зеремей. Выданный Осмомыслу королём Белой, старый крамольник был вторично прощён князем.

– Жаль мне седых твоих волос, – сказал Ярослав, когда старика-крамольника притащили к нему в цепях. – Сотворил ты мне великое зло, но простил я тебя. Но, видно, зря, раз ты снова за старое взялся и короля сговаривал пойти ратью на Червонную Русь.

– Прости, княже! – Зеремей рухнул на колени, звеня железом.

Долго думал Ярослав, как поступить со старым врагом. Крови, казни не хотелось. В конце концов велел князь выпустить Зеремея из поруба, расковать его и поместить в доме у сестры, под надзором отряда оружных гридней.

Слёзно благодарил боярин Ярослава за доброту, снова валялся в ногах, седая голова его тряслась мелкой дрожью.

– А сыну твоему, Глебу, на Галичине места нет! – объявил Осмомысл. – Преследовать его не стану, пускай живёт, где хочет, и служит, кому вздумает. Но если на Червонную Русь заявится, пусть на меня не пеняет!

…Чуть более полугода протянул Зеремей, скрутила его тяжкая болесть. Зимою привезли его в Галич в цепях, а на исходе лета отдал он Богу душу.

На похороны его пришли многие бояре. Явились скопом Гарбузовичи, притащился старый Щепан с сыном, неожиданно пришли все трое Кормилитичей. Стояли в покое с непокрытыми головами, крестились, скорбно тупили очи.

Звонимира оказалась старой подругой Гликерии Глебовны и теперь решительно распоряжалась у неё в покоях. Сама вдовая боярыня передвигалась по горницам с превеликим трудом, с палкой в руке и при помощи челядинки. Сильно сдала Гликерия после гибели своего мужа, почти ничего не слышала, видела также весьма плохо, многих из собравшихся вовсе не узнавала. Её дочь, больная на голову Пелагея, то смиренно стояла в углу с деревянной куклой в руках, то вдруг начинала беспричинно хохотать. Холопки подхватили её под руки и поспешили увести в верхние горницы – простилась с дядькой, и ладно.

«Красивая девка, да умом тронутая», – подумал с грустью, посмотрев ей вослед, Володислав.

Вот помрёт её мать, и отведут её, сироту, в монастырь, поселят в келье убогой. А всё богатство Серославича, все его деревеньки, сёла, дом богатый на берегу Днестра, земли пахотные с холопами, которые князь не отобрал из жалости, приберут к рукам жадные игумены и епископы.

«Кабы нам такое богатство, первыми бы стали мы меж бояр галицких. Тогда ни князь, ни волк, ни чёрт не страшны будут! Что, ежели…» – Он испугался сперва самой мысли, но тут же вослед подумалось:

«Ну и что?! Я один, что ли, должен за всех отдуваться, жить с нелюбимой вдовой?! Ничего, и Ярополк пущай…»

Володислав приободрился. С показным уважением глядел он на старушку Гликерию, подошёл к ней, промолвил с сочувствием, что скорбит, что плачут с нею вместе они с братией, что брат её, боярин Зеремей, был муж достойный.

Гроб с телом покойного вынесли через крышу и повезли на запряжённой волами телеге отпевать в Успенский собор. Уже перед самым выездом опять появилась в покое Пелагея с куклой в руках. Она что-то чуть слышно бормотала себе под нос, а потом вдруг, оказавшись рядом с Кормилитичами, обвела их безумным взором и закричала:

– Убивцы! Батюшку мово убили!

Володислав шарахнулся от неё, как от чумы. Двое холопок подхватили бесноватую девку под руки, отвели в сторону. Пелагея вырывалась, брызгала слюной, указывала перстом почему-то теперь только на одного Володислава, кричала:

– Убивец! Вот он! Хватайте его!

…Вечером все трое братьев сидели при свете свечи в палате у Яволода. Володислав говорил с жаром:

– Ить мы же, братья, всех тогда опередим ближников княжьих! Земли у нас будет – чуть ли не четверть всей Галичины! Да мы всех переплюнем! И князь будет у нас, стойно пёс ручной!

– Плохо знаешь ты Ярослава, – мрачно заметил Яволод. – Не даст он собою управлять. Живо окоротит!

– Да не вечен Ярослав твой! Помрёт, и сядет на его место Владимир. Али Олег – какая разница! Вот тут-то нам бы и развернуться!

– Ну дак ты видал же ить её сегодня! Блаженная сия Пелагея! – не соглашался Яволод. – Что бояре, люди что подумают?!

– Бояре локти кусать будут, что обхитрили, опередили мы прочих. А люди – посудачат на торгу да забудут вборзе!

– Ох, брат, брат! На что ты нас толкаешь? А еже князь неладное почует? – продолжал сомневаться Яволод.

– Сделаем так, чтоб ты в стороне от сих дел остался. Тебя он не заподозрит. Ну а мы с Ярополком рискнём. Тако, брате? – Володислав лукаво подмигнул молчаливому Ярополку.

– Я, как вы порешите, – чуть слышно промолвил молодший Кормилитич.

– Вот и славно. В угры съездим, а тамо к делу сему и приступим, – заключил, потирая руки, Володислав.

Яволод продолжал сомневаться и сокрушённо тряс головой. Не нравилась ему эта братняя задумка.

Глава 83

По шахматной доске, подчиняясь властным движениям рук, перемещались белые и чёрные фигуры. Боевые кони, слоны, ладьи, пешцы ходили каждый строго определённым образом.

В высокое окно, забранное зелёным богемским[234] стеклом, падал солнечный свет. В покое было светло, королевские слуги потушили свечи в огромных канделябрах и хоросах.

Король Бела был сегодня в хорошем настроении – две партии подряд легко выиграл он у высокого гостя – чешского короля Собеслава, а вот третью решил нарочно проиграть, чтобы не огорчать правителя-соседа. Бела видел, что перед ним игрок довольно слабый, поэтому делал он неправильные ходы, подставляя под удар свои фигуры, и в конце концов сдался, к вящему удовольствию Собеслава.

Накануне короли и придворные баловались охотой на дунайском правобережье. Чешский гость заколол копьём вепря и радовался похвалам угорских банов, словно ребёнок. Бела лишь усмехался в усы – вепря этого полгода откармливали в Пеште в хлеву, а затем нарочно выпустили навстречу Собеславу.

Мясо зажарили на костре и учинили пир с весёлыми шутками и смехом. Пили ароматное виноградное вино, скрепляя дружбу и мир. Бела надеялся, что Собеслав примет его сторону в противоборстве с Австрией, чешский князь искал у Белы поддержку в грядущих схватках с германскими графами и герцогами. Все были довольны собой и друг другом.

Гостю показали маленького Имре, будущего короля мадьяр. Чешские рыцари из свиты Собеслава преподносили королеве Агнессе цветы и соревновались между собой в галантности по отношению к венгерским дамам, многие из которых отличались красотой и изысканностью манер. На пирах пели миннизингеры, прославляющие подвиги рыцарей времён Карла Великого и Роланда, поднимались чары в честь прекрасных дам и обоих государей.

Европейские нравы и порядки постепенно сменяли в стране мадьяр былую ромейскую церемонность. Одно огорчало короля Белу: Хорватия и Далмация по-прежнему оставались в руках могущественного базилевса Мануила. Воевать со своим бывшим благодетелем было неблагоразумно и опасно, поэтому Бела предпочитал сидеть у себя в Пеште и ждать перемен. Доверенные люди его рыскали по Балканам, собирая известия о том, что творится на западных окраинах империи ромеев. А там зрело недовольство базилевсом.

…Изрядно вкусивший вина Собеслав отправился на покой. Бела долго сидел в палате один, передвигал шахматные фигурки, пробовал играть сам с собой, но мысли его были совсем о другом.

Русь. Червонная Русь. Князь Ярослав Осмомысл. Самый сильный из ближайших соседей. Если бы он помог, Бела не раздумывая порвал бы с империей и вторгся в Хорватию. Но, как опытный игрок, князь Ярослав не пойдёт на разрыв с ромеями. Вот если бы… Если бы Мануила не стало, тогда… Да даже и тогда. Этот дурак Иштван многое напортил в отношениях с Галичем. Надо завтра же звать к себе галицкого посла, устроить ему пышный приём и намекнуть между делом, как бы походя, о возможности союза, направленного против Константинополя. А там посмотрим, чем ответит Осмомысл.

…Володислав, в дорогом кафтане с узорочьем и с изображениями крылатых архангелов в медальонах, с шёлковым поясом, с гривной на шее, с поклоном передал королю грамоты своего князя. Тотчас провели его в другую палату, в которой накрыты были столы. В честь посольства учинён был во дворце очередной роскошный пир. Голова кружилась от разноцветья одежд, от выставленных и приносимых яств, от разнообразия вин.

Король Бела блистал остроумием, произносил высокопарные речи, подымал чару «за здравие брата моего Ярослава», его приближённые баны много говорили лестных слов о Руси. Володислав и Ярополк сидели оглушённые, немного растерявшиеся от всей этой пышности, но старались держаться спокойно, отвечая на лесть лишь лёгкими улыбками и коротко благодаря за угощение.

После Бела пожелал сыграть с Володиславом в шахматы. Король был неприятно изумлён, когда понял, что молодой галицкий боярин играет намного лучше его самого. Первую партию король безнадёжно проиграл, вторую также, хотя и руководил в ней белыми фигурами. Глядя на помрачневшее лицо монарха, Володислав в следующей игре начал хитрить, точно так же, как накануне хитрил сам Бела.

Поняв, что его обманывают, король разгневался и рукавом кафтана смёл фигуры с доски.

– Ты меня обыграл! – отрезал он недовольно. – Ты хороший игрок, боярин Володислав! Очень хороший! Не лукавь никогда больше! Не играй в поддавки! Смотри, как бы твоя хитрость не обернулась против тебя самого!

Вскоре хозяин и гость вернулись к столу и продолжили трапезу. О своём проигрыше Бела, казалось, забыл. Был он по-прежнему учтив и красноречив. Вторила ему королева Агнесса Антиохийская. Чем-то напоминала она Кормилитичу Болеславу, только была пониже ростом и тоньше в кости. Носила королева платье из дорогого шёлка с широкими и долгими рукавами. Ей подражали в одеждах придворные дамы. В воздухе царил аромат аравитских благовоний, немного дурманивший голову.

…Наутро после пира Бела снова позвал послов к себе во дворец. Взяв Володислава за руку, он отошёл с ним к окну и долго с сожалением говорил о том, что Славония, Хорватия и Далмация – земли, которыми по праву владели его предки, ныне превращены в ромейские пограничные фемы[235]. Он хотел бы их вернуть, но неспособен достойно воевать без сильного союзника. А тут ещё эти австрийцы со своим герцогом Язомирготтом!

Намёк короля Володислав прекрасно понял. Он обещал, что передаст слова короля своему господарю.

Оба, и Бела, и Кормилитич, кажется, остались довольны разговором. Получив спустя несколько дней грамоты галицкому князю, братья засобирались в обратный путь. Наступала осень, и Володислав спешил. Ему хотелось как можно скорее вернуться в Галич и постараться решить дело со сватовством Ярополка к Пелагее.

Глава 84

Родичей близких у Пелагеи не было, разве Глеб Зеремеевич, но тот обретался далеко, на Черниговщине, считался изгоем и в расчёт лукавым Кормилитичем не принимался. Гликерия Глебовна, как полагалось по Правде, имела часть от имения покойного супруга, остальное же наследство, доставшееся Пелагее, находилось под опекой игумена одного из галицких монастырей.

Володислав понимал, что обвенчать больную на голову девушку с Ярополком следовало тихо, без лишнего шума и суеты. Он встретился в Перемышле с одним знакомым протоиереем и выложил перед ним увесистый мешочек с гривнами, при виде которого глаза святого отца расширились от вожделения. Виду протоиерей не подал. Цокая языком, он тяжело вздохнул и пробормотал:

– Трудное енто дельце. Непростое.

Пришлось Володиславу добавить серебра. Ударили по рукам, уговорившись доставить жениха и невесту в Перемышль к началу месяца октября. Как раз в это время года на Руси обычно играли свадьбы.

…Старая Гликерия Глебовна, кажется, была довольна тем, что дочь её берут замуж и будут за нею присматривать и ухаживать после её смерти. Старушка радовалась, как ребёнок, подаркам Володислава и его братьев.

«Тоже, видать, с ума сходит», – думал Кормилитич, протягивая вдове очередной серебряный перстенёк с тонкой насечкой-рифлением.

И всё бы было неплохо, но Пелагея, как только увидела его с братом, опять подняла крик.

– Убивцы! Убили батюшку мово! Топерича и мя убивать пришли! – визжала девушка, отталкивая их руками.

Володиславу она исцарапала острыми ногтями щёку. Пришлось Гликерии Глебовне успокаивать, отпаивая водой, несчастную свою дочь.

…Братья возвращались домой поздно вечером. Медленно семенили по мощённой буковыми досками улице кони.

– Она ить верно баит! Убивцы мы, – мрачно заметил Ярополк. – Откель токмо сведала? Верно, сердцем чует. И как я с ею жить стану?

– О том ся не заботь! А что убили мы боярина – дак за дело! Он матушку нашу порешил! – отрезал Володислав.

– Ежели бы так, – раздался голос ехавшего чуть сзади братьев Яволода. – Знаете, что мне пред смертью Коснятин шепнул?

– И что? – усмехнулся Володислав.

– Что княгиня Ольга нашу мать угробила!

– Может, врал, как всегда, твой боярин?

– Да пред лицом смерти не врут обычно. Хотя кто его ведает…

– Что ж ты нам ничё не сказывал доселе?! Брат?! – Володислав резко вздыбил громко заржавшего коня.

– А что б вы содеяли? Что, ножом дочь Долгорукого уклюнули? Себе бы навредили токмо. Сам я порешил… Вижу, плохо живёт князь Ярослав с ею, вот и… Сам в Киев ездил, добился для князя развода. Уж сколь сребра отдал – и княжого, и своего, и не вспомнить. Не убить – дак унизить её, убивцу матушкину, хотелось. Вроде добился своего. Доживает ныне век свой в изгнании. Вас же впутывать в то дело не стал.

– Ты говори тише, брате, – опасливо огляделся по сторонам Володислав. – Не дай бог, услышит кто нашу толковню.

Братья продолжили путь в молчании. На площади перед княжьим двором они расстались, разойдясь по своим хоромам.

Как ни старались Кормилитичи скрыть свои намерения, но вскоре о сватовстве Ярополка прознали в княжеском дворце. Холопка Гликерии полоскала бельё в Лукве и обмолвилась о скором радостном событии челядинке Болеславы – молоденькой смекалистой черниговчанке. Прополоскав бельё, поспешила черниговчанка передать сей слух своей госпоже. Болеслава, как услыхала такую новость, ахнула. Сперва порешила она проверить, верно ли сие известие. Она послала холопку в дом ко Гликерии за каким-то малозначительным поручением. Когда же сметливая черниговчанка разузнала всё достаточно подробно, возмущённая Болеслава, недолго думая, решила действовать. В тот же день состоялся у ней обстоятельный разговор с Осмомыслом.

Князь выслушал сноху свою вежливо и спокойно. В последние время отношения их, всегда ровные, утратили былую теплоту. Во-первых, Ярослав поддерживал в борьбе за Киев братьев Ростиславичей – главных соперников отца молодой княжны, во-вторых, готовил он себе в наследники любимого сына Олега, нелюбимого же Владимира вовсе думал оставить без удела на Галичине.

Но о Кормилитичах оба, и князь, и княжна, придерживались единого мнения. Свадьбу сию следовало расстроить.

– Ишь что надумали, стервецы! Облукавить весь Галич измыслили! – качнул головой Осмомысл, выслушав взволнованный рассказ Болеславы.

– Надобно сему помешать! К епископу пойти! Лечцов призвать! Пущай глянут на сию Пелагею! Запретили чтоб женитьбу сию!

– Так и сделаю я, дочка, – кивнул Осмомысл.

Почему-то он стал немного опасаться этой твёрдой молодицы с остреньким лицом и пушком над губой. В нежном голоске её улавливал он порой властные нотки и понимал: вот умри он, и она будет драться, зубами вгрызётся в златокованый галицкий стол. Не пьяница Владимир, а она – главная соперница его возлюбленного Олега. Отослать её к отцу? Вызвать войну в ответ? Ведь Святослав Всеволодович – не далёкий Андрей и не миролюбивый покойный Глеб, всех Ольговичей поднимет он на Галич. И как поведут себя тогда Ростиславичи – бог весть. А там и угры, и ляхи, и ещё бог весть кто.

Княжна отвлекла его от размышлений. Сказала всё тем же твёрдым голосом:

– Ярополк сей, жених – что дитя, ходит в воле старших братьев. Закопёрщик же делу сему – Володислав, старший Кормилитич. Он и с боярыней Гликерией уговаривался, и боярышне Пелагее подарки даривал. Гнал бы ты, княже, его со службы!

«Ещё не хватало! Вот и не прогоню! Пускай твоего Владимира сторожит! Глядишь, проведает, кто свадебку братца расстроил, ещё ретивее, ещё злее станет! Не столь прост я, Болеславушка!» – подумал князь. По лицу его скользнула презрительная усмешка.

Болеслава, решив, что князь согласился с нею, гордо вскинула голову и вышла из палаты.

…Володислав понял, что его раскусили, в день, когда его с братьями вызвали на подворье к епископу. Старый Стефан объявил:

– Не может свершиться брак сей, невеста сия бо повреждена разумом и передаётся опосля смерти материной в дом церковный.

Оставалось Кормилитичам лишь поклониться епископу и принять от него благословение. С трудом скрывал Володислав досаду. Сказавшись больным, седьмицу он просидел дома. Скрипел зубами от злости, уныло глядел в забранное слюдой окно на то, как буйный ветер носит по двору палый лист. На душе было скверно и тоскливо.

Неожиданно князь Ярослав прислал за ним гонца – молодого Стефана, сына Избигнева Ивачича.

– Повелел тебе князь, как прежде, службу править в покоях Владимировых, – передал молодой боярчонок. – И ещё. Обо всём, что княжич Владимир делать будет, о чём говорить, ему чтоб передавал. И за княжной Болеславой последить надоть. Не сносится ли она с отцом своим, князем Святославом. Ценит тебя князь. Хвалит: добре дело справил у угров.

«Что ж он так? Почто? – соображал Кормилитич. – Выходит, обиды не держит, в опалу я не попал. Почто тако?»

Он силился понять княжеский замысел, но не мог. От этого становилось страшно.

– Чё не рад?! – удивлялась, пожимая плечами, жена. – Князь ценит, чего ещё? Собирался бы вборзе да ступал в терем княжой!

– Да уразуметь не могу, отчего такая милость, – хмуро ответил ей Володислав.

– Как «отчего»? С чехами да с уграми дело справил, вот и почёт тебе. А что с Пелагеей не выгорело – что ж. Мог ты и не ведать о поврежденьи ума ейного.

– Да как же! Не ведать! Обо всём князь догадался. Иное тут… И замыслы у его иные. Не могу покуда разгадать.

…В хоромах княжича всё было по-прежнему. Пил беспробудно молодой Владимир, ухаживал за ним старик Ефимыч, гридни оружные сторожили покои. В переходах, на гульбищах царило безмолвие, словно попряталась куда-то вся челядь и дворовые люди.

Бояре галицкие при встрече одаривали Кормилитича усмешками, брат Яволод едва скрывал раздражение, немое осуждение читал он в глазах Порфиньи и многих других жёнок из окружения княгини. Понимал, кусая от досады губу, что не сесть ему теперь даже не то чтобы на первый – ни на какой ряд в думе боярской. Так и будет он торчать здесь и сторожить непутёвого княжеского отпрыска, да пивать с ним вечерами крепкий мёд. А там или сам сопьётся, или не выдержит – уедет в своё село и никогда уже не вернётся сюда, в эти мрачные просторные переходы.

Вот так ходил по покоям и гульбищам, назирал за гриднями, вздыхал тяжко, когда вдруг поманил его единожды к себе старик Ефимыч.

– Ты, боярин, не кручинься излиха. Разумею, отставили тебя, отодвинули посторонь, яко пса приблудного. А ведаешь, кто свадьбу братца твово расстроил?

– Неча баить о том! – отмахнулся Володислав.

– А вот и не ведаешь. Она, княжна Болеслава, первая о том прознала. Она и князя, и бискупа об том известила.

Кровь прихлынула Кормилитичу к голове.

– Что?! Ты не врёшь?! – вскричал он. – Откуда ведаешь?!

– А чё мне врать? Челядинка ейная на весь терем раструбила, языкастая такая черниговчанка! От её и сведал! – Ефимыч опасливо замахал руками. – Ты, боярин, потише. Не шуми на меня! Вдруг кто чего невзначай услышит!

– Что тебе за выгода мне о том сказывать? – осведомился, хмурясь, Кормилитич.

– Мне-то? Да мне-то что? Княжичу Владимиру аз издавна служу. Сроднился с им. А баба сия ему не люба. Вот и строит козни, и держит его тут, чтоб потом самой на стол воссесть и Галичем править. Хитрая баба и властная. И ты ей не верь.

– Говорил же в тот раз, что отходчива княжна, что обиды не держит и что люб я ей! – подозрительно сощурился Владислав. – Али не так?

– Так, да не так. Ты ей, может, и вправду люб. Токмо власть она более любит. Далее сам смекай.

Сказал это старый челядин и скрылся тотчас, на прощание приложив перст к устам – молчи, мол, меж нами сия толковня. В душе же Володислава с того часа воцарилась не смываемая ничем обида. Об одном мечтал, об одном думал – как отомстить коварной княжне.

Как видел её, туманился разум, вроде и люба она ему была, но перебивала, поглощала это светлое и доброе чувство тяжкая, как мрачная грозовая туча, ненависть. Кусал Володислав в отчаянии уста, невольно стискивал длани в кулаки. В голову ничего путного не приходило. Оставалось ждать и питать призрачную надежду.

Глава 85

Свадебные кони лихо промчались вниз с горы, обогнули Угорскую слободу, стрелой вынеслись за ворота. Петляя, кружа меж холмами, вылетели возки к берегу Луквы, только-только одевшейся в ледяной панцирь, круто свернули, по подвесному подъёмному мосту въехали в галицкий посад. Вот широко раскинулся перед глазами огромный собор Успения с луковичками-куполами, с чередой обрамлённых колоннами открытых галерей, с крестильней и морморяной папертью.

Без малого седьмицу гуляет стольный град Червонной Руси. Набольший боярин Избигнев Ивачич оженил сына своего Стефана на дщери боярина Семьюнки Изденьевича, Елене. Давние приятели ещё летом, заметив взаимную приязнь своих чад, решили ударить по рукам. И Стефан в недалёком будущем, объединив отцовские и тестевы владения, станет самым могущественным боярином на всей Галичине. Это понимали ближние князевы мужи, качали головами. Одни завидовали богатому жениху, другие злились, третьи, как Филипп Молибогич, осмелились прямо заявить князю Ярославу:

– Как бы свадебка сия, княже, лихом не обернулась. Станет бо Стефан Избигневич выше всех прочих мужей, примется волю свою боярству и князю навязывать.

На это Осмомысл отмахивался, говоря:

– Семьюнко с Избигневом верно мне служат. Не попустят такого.

Сам он думал иначе. Стефана в последнее время приставил он к своему молодшему сыну, Олегу. Сопровождал Избигневич юного князя и на ловы, и в тереме за ним приглядывал, словно дядька какой. Умел Стефан увлечь мальчика и занимательной беседой, и на конюшне учил холить коней, и на псарню водил, показывал, как надо ухаживать за охотничьими собаками.

Надеялся Ярослав, что, став великим боярином вослед отцу, будет сообразительный, умный Стефан опорой галицкого стола – стола, занять который должен Олег, «Настасьич», любимый князев сын.

Пока же иное занимало Осмомысла. На свадьбу к отпрыску давнего приятеля пожаловали киевские бояре Пётр и Нестор Бориславичи.

Пётр поначалу Галича не узнал – без малого двадцать лет минуло с того времени, как приезжал он сюда с грамотами Изяслава Мстиславича к покойному Владимирке. Город разросся, перехлестнул Лукву, пригородные слободы растянулись далеко на полдень, вдоль дороги меж холмами. Так же густо застроено было домами и Днестровское Левобережье.

Свадьба была лишь предлогом – бояре вели с князем Ярославом долгие серьёзные переговоры.

К тому времени Роман Ростиславич Смоленский окончательно выбил из Киева Ярослава Луцкого. Старый князь навсегда уехал в родной Луцк, заявив напоследок, что не хочет более держать великое, но столь хлопотное княжение. В этих словах его угадывалось влияние умной дочери – жены Осмомысла.

Однако Роман тоже не смог удержаться в Киеве надолго. На него выступил ратью, призвав в союзники половцев, Святослав Всеволодович Черниговский. Потерпев поражение, Роман бежал обратно в свой Смоленск. Святослав вроде бы прочно завладел великим столом, но недовольны были властью Ольговича и его извечной дружбой с «погаными», без конца разоряющими киевские волости по Роси, Тясмину и Стугне, многие столичные бояре. Они сносились с братом Романа – Рюриком, княжившим во Вручии неподалёку от стольного, и звали его в Киев. Рюрик же с братьями покуда не спешил, копил силы, искал союзников. Вот и привезли Нестор с Петром грамоту, в котором просили Ростиславич и его брат Давид помочь им супротив Святослава.

– Что, не хотят кияне Ольговича? – спрашивал Ярослав братьев-бояр. – Из-за того, что поганых он наводит на вотчины ваши?

– Тако, княже, – басил Нестор. – Испустошена земля, дак и того мало. Кажное лето – то Кобяк, то Турундай, то Гза налетают. Уже окрест самого Киева сёла жгут.

– Имеем вести: в силу вошли поганые. Князь же Святослав наши волости не блюдёт. Ему что: чуть прижмут, тотчас обратно в свой Чернигов ускачет, – жаловался Пётр. – Вот и просит тебя Рюрик помочь ему Ольговичей из Киева выбить. Князья туровские, пинские, Роман Волынский такожде сторону Рюрика держат. В Суздальской же земле смута – не до Киева стало им.

…Целый день без малого совещались у князя в горнице набольшие галицкие бояре, едва вытершие уста после свадебного пира. И порешили в конце концов послать в помощь Рюрику отряд дружины во главе с молодым воеводой Тудоровичем. Совсем не всё равно было Осмомыслу, кто владеет Киевом. Хотел он видеть на великом столе своего ставленника, такого, каким был Рюриков отец. Надеялся галицкий владетель, что сын будет следовать отцовыми тропами.

…В морозный зимний день дружина выступила из Галича. С заборола крепостной стены Ярослав смотрел, как вершники в кожухах и вотолах вереницей проезжают по мосту и скрываются меж холмами на том берегу Днестра, за поворотом извилистой дороги. Хотелось верить, что на сей раз он не ошибся.

Глава 86

На крытой рядном лавке в светлой горнице большого выстроенного вновь терема тихо умирал боярин Избигнев Ивачич. Долгая борода его спуталась и свисала клочьями, исхудавшее морщинистое, как у старца глубокого, лицо было мертвенно-бледным. Одолевали Избигнева хворости, тяжкие старые раны медленно, но сводили его в могилу. Внутри всё горело, словно огнь адский растекался по жилам. Давно не вставал боярин с лавки, днями лежал, мучился, метался, впадая в забытьё. Порою боль отпускала, взор яснел, он звал к себе жену, сына, юную невестку, рассказывал кратко что-нибудь из прежней своей жизни, вспоминал поездки по городам и землям, а иной раз просил почитать из Евангелия или пророков. Потом боль снова стискивала его, приступала, овладевала истерзанной плотью, и тогда снова начинались мучения.

Ингреда выплакала себе глаза. Тихая, поникшая, часами просиживала она у мужнего ложа. Она уже твёрдо решила: как только овдовеет, пострижётся в монахини, уйдёт из мира. Без него, возлюбленного своего, жизнь ей не мила. Она посвятит себя молитвам, беседам с Господом, а имение своё раздаст нищим.

…В то утро Избигнев почуял, что всё, настаёт его смертный час. Велел слабым голосом послать за попом – собороваться, а также просил немедля известить князя Ярослава – хотел проститься с тем, кому служил и кому был многие годы верным сподвижником и другом.

…Осмомысл присел на край лавки перед изголовьем умирающего. Сброшена с головы шапка, скинут кожух – в одном кафтане простеньком сидел князь, скорбно тупя очи. Он смахнул со щеки непрошеную слезу и слушал жаркий шёпот иссушённых уст друга.

– Ты, княже… Прости, коли не прав в чём был… Служил тебе… верой и правдой… Вот… помирать пришла пора… Ни о чём не жалею… Всё сотворил, как хотел… Жену мою не обидь… И другим в обиду не давай… Прошу тя.

– Не обижу, друже. А тебе… Спаси душу твою Бог там, на небеси. На этом же свете прожил ты жизнь свою честно и по-доброму. Никаких обид на тебя ни у меня, ни у иных людей нет.

– То добре, княже. – По устам умирающего скользнула слабая улыбка. – Прощай же!

– Прощай и ты, Избигнев!

Как только вышел Ярослав в сени, ком подкатил к его горлу. Не выдержав, князь разрыдался, словно ребёнок, закрыв рукавом лицо.

Едва успел сойти он с крыльца, как выбежал вослед ему молодой челядинец.

– Скончался боярин Избигнев! – возгласил он громко, со скорбью в голосе.

Поднялась в тереме боярском суматоха, раздался громкий плач.

Осмомысл долго стоял посреди двора, не в силах двинуться с места, затем наконец шевельнулся, одолел оцепенение и боль и медленно, взяв коня за повод, пешим побрёл через ворота на улицу. Ветер трепал разгорячённое лицо, разметал плащ-мятелию, шевелил седеющую узкую бороду.

Друга не было, а дела – тяжкие, большие и малые – оставались, где-то кипели страсти, сам терем княжой наполнен был лукавым злым шепотком.

Всё было, как прежде – ели кривые шумели на гребнях Горбов, купцы спешили по Угорскому и Киевскому шляхам, служба шла в соборе и церквах, бухали молоты в кузнях. А его не было. Горька и невосполнима была утрата. Вспоминал Ярослав, как впервые встретился он с Избигневом, как плавали они на лодке через Днестр и жгли костёр на Золотой Липе. И как потом ездили во Владимир, как в Зимине встретил Избигнев свою Ингреду. И как провалился он в Брынские леса, отыскивая жену и сына, как воротился потом, как без памяти, в ранах тяжких привезли его от Башкорда.

В одно мгновение пронеслась в памяти вся жизнь. Долгая, но короткая, то текущая медленной рекой, то вдруг беснующаяся в бурунах, наполненная яркими страстями.

Прошла – и нет её. Только память единая осталась о былых деяниях, мирных и ратных.

…С трудом отвлёкся Осмомысл от тоски и горя. Жизнь земная его продолжалась. В хоромах глянул на себя в медное зеркало – вроде ещё ничего, не так стар. Пятьдесят пять лет нынче стукнуло – срок для князя немалый. Из них двадцать семь княжит он на Галичине. Довольно прилично, никто из нынешних владетелей столько лет в одной волости не сиживал. Слов нет, укрепил он свою землю и от недругов её оберёг. Одного лишь не хватало ему – сильной руки, в которую можно бы было на исходе земных лет вложить поводья бешеного необъезженного коня, имя коему – власть.

…В Галич на похороны Избигнева приехали снова киевские бояре Пётр и Нестор. И, как и следовало, снова состоялась у Осмомысла с ними важная беседа. Нестор, с красными от слёз глазами, говорил мало, чувствовалось, что он сильно скорбит. Разговор брата с князем поддерживал он изредка и неохотно. Пётр, напротив, говорил много и по делу. Махнув рукой, промолвил решительно, словно сплеча рубя:

– Порешили мы в Киеве: довольно терпеть крамолы княжеские! Житья не стало. Все приходят, грабят токмо. А тут ещё и поганые осильнели, обнаглели вовсе. Иными словами, собрались в Киеве мужи набольшие и нарочитые, пригласили обоих князей, Рюрика и Святослава, и постановили волею своею: Киев – держать Святославу Всеволодовичу, а все прочие города Киевской земли – Рюрику! И крест на том князи целовали. После сидели в палатах, и порешили такожде: супротив половцев в степь надоть нам выступить. Как деды наши хаживали в Мономаховы времена. Думаем, и ты, княже Ярослав, в стороне не останешься. Слыхал, суда твои торговые в Дунайском гирле Кобяк пограбил.

– Было дело, – кивнул со вздохом Осмомысл.

Помолчав немного, он добавил:

– По первому зову Рюрика али Святослава пришлю в помощь дружину и пеший полк. Поганые – общие наши вороги.

…Бояре уехали обратно в Киев, а князь немедля разослал по городам Червонной Руси скорых биричей – скликать желающих вступить в ополчение. В галицких кузнях чаще застучали молоты – ковались там оружие и боевые доспехи.

По шляхам и холмам Подольским шла весна, журчали ручьи, радовались солнцу птицы и звери. Жизнь продолжалась, несмотря на тяжкие потери и утраты. Плёл паук свою липкую паутину. Писались грамоты, скакали гонцы. В Киев в начале мая отбыл с посланием княжеским молодой Стефан Избигневич.

Глава 87

Годы для молодого Володислава Кормилитича текли однообразно, но с пугающей его самого быстротой. Вот вроде совсем недавно сватался он к Звонимире, скакал в далёкую Прагу, соревновался в шахматы с королём Белой – а глянешь – и одно лето минуло, и второе, и третье.

Ничего не менялось в его жизни, по-прежнему сторожил он покои горького пьяницы Владимира, завидовал удачливому Яволоду, который переселился наконец в новый свой дом и был у князя в чести – в Киев ездил, на Волынь, во Вручий. О нём, Володиславе, князь как будто забыл. Только резала, как и прежде, глаз гордая княжна Болеслава. Пробовал было с ней заговорить – проходила мимо него, словно мимо столба, не поворачивая головы. И с новой силой закипала в душе Кормилитича злость, душила его ненависть, не знал он, что делать, чем отплатить высокородной гордячке за свой позор.

Случай представился неожиданно. Однажды вечером пригласил его в свою утлую камору Ефимыч.

– Толковня есь, боярин, – обратился к нему старый челядин. – Княжича Владимира оно касаемо.

– Ну, говори. – Володислав сразу догадался, что хочет ему сообщить Ефимыч нечто важное.

Старик, впрочем, начал издалека:

– Зришь, боярин, страдает вельми княжич. Печалуется. От того и пьёт. Верно, слыхал ты про попадью Алёнку. Когды в Торческе были, робёнка она княжичу родила, сынка. Дак вот. В Галиче сия Алёнка объявилася!

– Да ну! – недоверчиво протянул Кормилитич. – Не может того быти.

– Сведал я тайком. Тако и есть. Живёт в доме отчем, на Подоле, у перевоза чрез Днестр. Отец ейный дьяконом служит в Ивановой церкви. Меня как увидала, в слёзы. Признала. И сын с ею. Большой уже хлопец, шесть годков от роду. Васильком кличут.

– К чему ты мне сие сказываешь? – Володислав нарочито равнодушно пожал плечами. – Мне-то что с того? Ну, воротилась и воротилась. Живёт – и пущай живёт.

– Помоги, боярин! Христом Богом молю тя! Жалко мне княжича нашего!

– Чем же я ему помогу?

– Надобно, чтоб свиделись княжич с Алёною. Тогда уж, верно, схлынет тоска-кручинушка еговая. Позволь им повстречаться.

В голосе Ефимыча звучала страстная мольба, глаза его увлажнились, уста задёргались. Казалось, вот-вот расплачется старик горько.

– Да что я сделать смогу? Сижу тут, сторожу княжича. Еже что, князь Ярослав с меня голову снимет! – недовольно проворчал Володислав.

Он смотрел на исполненного горького сожаления верного Владимирова челядина и думал, что, верно, рискнуть стоит. Вспомнил внезапно сын Млавы про потайной ход из княжеского терема и загорелся мыслью о том, что наконец представился ему случай отомстить гордячке Болеславе. Пусть ходит обманутой, брошенной женой, презираемой мужем своим!

– Ладно. Устроим им свиданье. Токмо ты молчи. Никому ни слова, – промолвил, перейдя на шёпот, Кормилитич. – Ты княжича потихоньку подготовь. А я попадьёй займусь.

…Для начала Володислав проверил потайной ход. Вечером в темноте неприметно зашёл в нишу, нащупал пружинку с замком, тихонько открыл, с факелом в деснице скрылся в темноте перехода. Шёл по каким-то камням, осторожно переступал через разбросанные в беспорядке небольшие валуны. С потолка сочилась с журчанием вода. Потревоженная летучая мышь взмахнула крылом и пискнула. Кормилитич вздрогнул и положил крест. Одолевая страх и отвращение, он двинулся дальше, часто останавливаясь и осматриваясь по сторонам.

Похоже, давно никто не пользовался сим ходом. Знает ли о нём кто-нибудь кроме него и братьев? Хотелось надеяться, что нет.

Под ногами хрустел песок. По обе стороны от хода показались глубокие ниши-каморы. Володислав проверил каждую из них. Каморы были пусты, тяжёлые дубовые двери, ведущие в них, местами обросли мхом. На дверях висели массивные замки, но сами двери были открыты. По всему видно, в каморы много лет не ступала человечья нога.

Оглядев мрачные каменные стены, Кормилитич поспешил дальше. Сколько времени находился он в этом подземелье, сказать было трудно. Наконец ход упёрся в дверь с засовом-щеколдой. Володислав осторожно отодвинул холодный булат. Дверь натужно заскрипела и открылась. Ночной ветер ворвался в сырое душное царство теней, разметав лежалую вековую пыль. Кормилитич медленно поднялся на пригорок. Отец сказывал верно – ход выводил далеко за город, в Дибровый лес. Над головой шумели деревья, качались стволы осин, шелестели листвой дубы и буки. Впереди в лунном свете мелькнула узенькая гладь Ломницы.

Усмехнувшись, Кормилитич затушил факел и по лесной тропе стал пробираться к мелькающим вдали огонькам посадских изб.

…Утром он подступил вместе с Ефимычем к мающемуся с похмелья княжичу.

– Ныне не пей более! – строго изрёк Володислав.

– Что, отец воспретил? Последней радости лишает?! Вовсе извести измыслил законного сына свово! – возмутился Владимир. Как обычно, помятый, растрёпанный, с тяжёлым запахом перегара, являл он собой зрелище гадкое и жалкое. Кормилитич даже засомневался, верно ли он делает. Но отступать было уже поздно.

– Объявилась ныне в Галиче подружка твоя, попадья. И с ею вместях сын твой, Василько, – известил опешившего княжича Володислав. – Могу встречу тебе с ими устроить, еже… еже роту дашь, что ни одна душа о том не проведает. А если кто дознается, то моё имя чтоб не упоминалось. Иначе… гроша медного за тя не дам! Не видать те тогда ни стола галицкого, ни какой иной волости на Червонной Руси! Знаешь сам отца свово – гневен бывает излиха.

Владимир, как и ожидал Кормилитич, клятву дал с готовностью.

– Приведи ся в порядок, – продолжил Володислав. – Ты помоги, проследи, – обратился он к улыбающемуся Ефимычу. – Ввечеру сожидайте. Приведу попадью.

– Как? Сюда прямь?! – удивился Владимир.

– Да, сюда. Иного места не вижу. Выпускать тя не велено.

– Дак ить опасно. И как же ты её проведёшь, боярин?

– То моё дело. Не боись, княжич. Содеем, как нать. Господь нам в помощь.

… Кормилитич долго кружил вокруг избы дьякона Ивановой церкви, отца Владимировой полюбовницы, косил по сторонам, опасался, что кто-нибудь его здесь заметит.

Красивая статная молодая жёнка, словно сердцем почуяв, сама вышла через калитку на улицу.

– Ты еси Алёна, попадья? – вопросил, грозно сведя в линию брови, Володислав.

– Ну я.

– Ввечеру за околицу приходи. Встречу тебя и ко княжичу Владимиру сопровожу. Вельми хотел тя зреть!

Кормилитич заметил, как вмиг вспыхнули багрянцем щёки молодицы, как радостно засветились её голубые васильковые глаза.

Круто поворотив скакуна, боярин понёсся через мост в сторону Детинца.

«Красна собою. Ради такой можно и голову потерять», – думал он дорогой.

Ну, красна, и что?! Мало красивых жёнок на Руси, что ли? Владимир – дурак, что пренебрегает такой женой, как Болеслава! Болеслава… При одной лишь мысли о ней застучало учащённо в груди сердце.

Как бы хотел он обладать ею – и телом, и душой, без остатка! Тогда – к чёрту Владимира с его попадьёй, к чёрту ненависть эту, что гложет его каждый божий день! Она, она одна может исцелить израненную душу! Но она, наоборот, всё новые и новые удары наносит, оскорбляет его своей холодностью и своим презрением! Ну, что ж, получай, княжна пресветлая, подарочек! Обманутая жена! Жалкая гордячка!

…С наступлением сумерек они встретились в условленном месте. Через потайной ход привёл Володислав попадью в княжеский терем. Потушив факел, взял её за горячую руку и потащил через крытый переход в Ольгины хоромы, втолкнул в покой ко Владимиру. Кажется, никто ничего не заметил, не сведал.

Устало вытерев с чела пот, Володислав поставил у дверей стража – туповатого увальня – гридня, заговорщически подмигнул высунувшемуся в дверь Ефимычу и пошёл спать в свою камору на сенях.

Так в седьмицу раз, а то и чаще устраивал он встречи влюблённых сердец. Владимир приободрился, стал заметно меньше пить и только при Болеславе держался нарочно развязно и грубо, изображая пьяного.

Однажды ночью попадья призналась ему, что ждёт второго ребёнка.

Глава 88

Тучные пажити[236] и возделанные поля, засеянные рожью, просом и гречихой, простирались в окрестностях Онута на Днестровском правобережье, уходили за окоём, где темнели стены Кучельмина, и достигали самого Прута. Чёрная жирная земля давала добрые урожаи. На пажитях паслись стада коров и коз, по соседству лихие наездники-торчины выгуливали княжеские табуны.

Далее на восток, за бродом через Днестр, близ устья среброструйного Жванчика, пестрели хаты из крепкого бука. Жарко палило полуденное солнце. Приложив ладонь к челу, Ярослав долго всматривался вдаль.

– Добрые хаты. Житьи живут, не простолюдины.

– Тут хозяйства крепкие, сёла богатые, – отозвался бывший с князем Семьюнко. – Вот те, что ты мне дал, под Кучельмином, тамо хуже: и земля – камень один, и не хаты, но мазанки токмо глинобитные. Бедный народ. Топят по-чёрному.

– Хватит тебе прибедняться, – с добродушной улыбкой, но твёрдо осадил его князь. – Поскачем-ка лучше чрез брод, поглядим да молока парного испросим. Пить хочется. Жара.

Небольшой конный отряд, вспенив воду, миновал брод и быстро вынесся на угор перед селом.

– Всё хутора, усадьбы. Прав ты, княже. Житьи тут обретаются, – промолвил молодой сын Филиппа Молибогича.

– У многих и свои холопы есь, – добавил другой отрок.

Они слезли с коней и подошли к ближайшей хате. Из-за плетня отчаянно залаяла собака. Во двор выбежали гурьбой дети мал мала меньше, за ними вослед показалась хозяйка в белом плате на голове и полотняном саяне. Рядом с дверью Ярослав заметил приготовленные горбуши – видно, собирались хозяева косить траву на прилегающем к Жванчику широком лугу, на котором белели рубахи крестьян.

Увидев дорогие одежды отроков, женщина обомлела, но справилась с собой и заулыбалась. У Ярослава дрогнуло сердце. Улыбку сию узнал бы он из тысячи.

Она вынесла и подала ему крынку с парным молоком. Сделав несколько глотков, князь передал молоко Семьюнке, а сам прошёл во двор, будто бы с любопытством рассматривая хозяйственные постройки.

– Фотинья! – шепнули чуть слышно, словно бы сами собой, уста. – Не ведал, что тя встречу! Как ты тут?

– И я не ждала тя узреть, княже! – ответила женщина.

Он смотрел на неё неотрывно, с нежностью. Тот же рот, тот же смешной носик-шарик, те же глаза серые, исполненные лёгкого лукавства. Только станом стала пошире да шрамик маленький у виска.

– Как же ты тут? Как живёшь?

– Да хорошо живу. Муж есь, мужик добрый, работящий, чада вон. Пятеро уж. Две дочки, три сына. Крепкое у нас хозяйство. Холопы свои есь. На Рождество в Галич приезжала, дак все за боярыню принимали. А что? И плат зендяни бухарской имею, и сукна разноличные. Говорю же, добре живём. Ну, да и ты, слыхала, не скучаешь. Княгиня, дочка.

Фотинья звонко рассмеялась, по привычке уткнув в ладонь носик.

– Не жалеешь, что ушла от меня тогда? – спросил, хмурясь, Ярослав.

Вмиг отринув свою весёлость, затрясла Фотинья головой в повойнике.

– Сказывала ж тогда, княже! Разные мы! Ты – князь, тебе княгиня нужна, не я – девка простая, разбитная! Утешила я тя, пожалела, а как утолил ты скорбь, управился с горем своим – дак на что я те более!

– А если… люба ты мне?

– Нет, княже! – Уста женщины тронула улыбка. – Ты одну её любил, Чагровну. Более никого. Тако ить?

– Да, – хрипло выдавил из себя Ярослав.

– И не любовь те надобна была, но княгиня. Такая, чтоб ровнею те была. Вот и сыскал ты её, молодку красную, в теремах высоких вскормленную, и успокоился.

– Права ты… прости, что начал толковню енту. Может, тебе надо что? Ну, зерна там, муки, сена? Может, конь нужен добрый?

– Ничего не надобно, княже. Всего хватает. Говорю ж: справно мы живём. Драную ту шубейку выбросила давно, и рукавички рваные тож. Помнишь, как хаживала?

Она снова рассмеялась, звонко и легко. Сам не зная зачем, Ярослав обхватил её и горячо, страстно расцеловал в румяные щёки.

– Спаси тебя Бог, Фотиньюшка! – сказал ей, снова глядя в серые с лукавинкой глаза.

– Ступай, княже! Вон отроки твои тя ждут! – промолвила Фотинья.

Она тихонько пихнула его в бок кулачком, отодвигая от себя…

– Добрая тут хозяйка. Щедрая, не скупая. Всех молоком угостила, – сказал, когда они отошли от дома к полю, сын Филиппа Молибогича.

– И собою красна. Яко цветок, – добавил другой отрок.

– Красотою, яко солнце, брызжет, – добавил третий. – Такую б на постель!

– Довольно вам! – строгим голосом оборвал пустые разговоры Семьюнко (он-то прекрасно знал, кто такая Фотинья). – Хоть бы при князе языки попридержали за зубами!

Сев на коней, поскакали князь и отроки, огибая луга и пажити, в сторону видных за рекой стен Хотина.

Глава 89

В год 1180 от Рождества Христова немало событий произошло на Руси и в сопредельных с нею землях. На князей напал словно мор некий – умирали старые и молодые, без причины вроде или после тяжкой болезни. Из четверых Ростиславичей в живых осталось лишь двое. Летом, в июне, неожиданно разболелся и почил на княжении в Новгороде Великом Мстислав, тот самый, который держал героическую оборону в Вышгороде шесть лет назад. Вслед за ним окончил земные дни свои старший из братьев, Роман, будучи князем в Смоленске. Стол его наследовал Давид, в то время как Рюрик, урядившись с киевскими боярами, занял областные города вокруг стольного – Вручий, Белгород, тот же Вышгород. Сам Киев достался Святославу Всеволодовичу, молодший брат его, Ярослав, перешёл на княжение в Чернигов, тогда как двоюродник их, зять Осмомысла, Игорь Святославич, обосновался после внезапной кончины старшего своего брата, Олега, в Новгороде-Северском.

Также умер в Луцке давно болевший Ярослав Изяславич. Четверо его сынов: Всеволод, Ингварь, Мстислав Немой и Изяслав – поделили меж собой не особо великую Восточную Волынь. Все почившие князья были или ровесниками Осмомысла, как Роман Смоленский, или младше его летами. Грустно становилось на душе всякий раз, когда получал он известие о чьей-либо смерти. Плакала по отцу молодая Анастасия Ярославна, ходила в чёрных одеждах, носила траур. Сокрушались о Ростиславичах их братья, бояре, жёны и дети. Вздыхали по брату Игорь и его жена Евфросинья, дочь Ярослава. Она по-прежнему слала отцу подробные длинные письма. В семье у Фроси всё шло ладом: следом за первенцем Владимиром появились на белый свет Олег, Святослав, Роман. Укреплялся корень Ярославов на далёкой от Галича Северской Земле, на лихом, беспокойном степном пограничье, где чаще свистели стрелы, чем слышен был скрип рала.

Ярослав подолгу проводил время в книжарне вместе с Тимофеем, ставшим теперь, после кончины Избигнева, самым близким и доверенным князю человеком, читали они приходящие из разных мест послания, обдумывали, обмысливали, как им теперь поступить, что ответить.

В Киеве после более чем десятка лет усобиц, кажется, устанавливался порядок. Спешили во все города Южной Руси скорые гонцы, скликали люд в ополчение. Готовили Рюрик и Святослав, направляемые столичными боярами, большой поход в степи, на половцев Кобяка.

Смуты терзали Польшу. Мешко не сумел надолго удержаться в Кракове. Жестокостью своей и жадностью вызвал он отвращение у многих можновладцев, и те, учинив встань, выкликнули на княжение его младшего сводного брата Казимира. Унёс Мешко ноги в Познань, зализывая, как волк, раны, и теперь точил на младшего брата меч. У угров и у чехов вроде пока было спокойней, чешскую корону воздел на чело, и на этот раз, кажется, прочно, сын покойного короля Владислава, Берджих. С ним, как и с Белой Угорским, Осмомысл пребывал в дружбе, в польские же которы он покуда не мешался, не помогая ни той, ни другой стороне.

К делам державным мало-помалу начал князь подпускать юного Олега. Тринадцатилетний паробок нередко присутствовал на заседаниях думы, слушал речи бояр, супился, с трудом постигая смысл речей и решений. Часто сиживал он и в книжарне с отцом и Тимофеем. Князь и инок давали паробку прочесть ту или иную грамоту, а после говорили, что за писанными в ней хитроумными и красивыми словами кроется, каков их потаённый смысл.

Олег разбирался в сих делах с трудом, порою никак не мог он сообразить, почему так, а не по-иному решает дело отец. Видно было, что предстояло юнцу ещё учиться и учиться.

Дочь, Манефа-Вышеслава, уже занималась с женщинами из окружения молодой княгини, училась грамоте и шитью. Маленькая девочка, в отличие от вечно сумрачного Олега, оказалась живым и бойким ребёнком. Порою Ярослав думал с неким сожалением: «Жаль, что не сын. Верно, быстрее схватит и мысль глубокую, и дела важные творить стала бы. А тако… замуж пойдёт за кого из соседних государей – и станет чужой и далёкой, как Фрося».

Минуло очередное жаркое лето, осень позолотила листья в Дибровом лесу, раскинувшемся между Луквой и Ломницей. В такое время, ещё тёплое, князь любил выезжать в лес. Он спускался с коня и часами медленно ходил узкими тропами, вдыхая в грудь аромат прелых трав и листьев. Ветерок обдувал лицо, на душе становилось немного грустно. Осенняя пора – одетые в жёлтое дубы, буки, грабы навевали воспоминания о прожитых летах, князь видел перед собой лица людей, давно ушедших из его жизни, и порой охватывала его щемящая сердце тоска. Вот вырастают дети, рождаются внуки, а он за заботами великими и малыми не замечает словно всего этого, жизнь будто бы проносится мимо, стороной, не оставляя ничего, одни шрамы, полученные в юности, которые нет-нет да и начинают ныть, особенно в дождь и слякоть.

Собирались в Галицком Детинце полки, людинам посадским и смердам, записавшимся в ополчение, выдавались копья, червленые щиты, добрые доспехи, шеломы, топоры. Шумно становилось на княжьем дворе, каждый день тянулись к нему вереницы удатных молодцев, жаждущих проявить себя в схватке с врагом. Не за гривны шли воевать, а как встарь – за честь и славу отнюю и дедову, за землю Русскую, за родную Галичину.

Ополченцев вывели на соборную площадь, воевода Тудорович и тысяцкий Филипп Молибогич долго придирчиво осматривали ратников, иным делали замечания, иных хвалили. После торжественного молебна полк выступил по дороге на Киев. Ехавший в челе на статном белом коне Тудорович вёз с собой в перемётной суме послание Ярослава Рюрику, в котором владетель Галича подтверждал прежние договорённости.

Ушла пешая рать, и снова чередой привычной потянулись для Ярослава дни. Читал в книжарне грамоты вечно хмурый Олег, бегала по терему бойкая Манефа-Вышеслава, красовалась в дорогих нарядах Анастасия Ярославна, собирались в горнице бояре. Жизнь текла размеренно, без взлётов, падений, яростного буйства страстей. И такая она Ярослава более всего и устраивала.

Глава 90

Старый Мина вздыхал, кряхтел, с трудом поднимаясь с кресла. Давно мучили его боли в спине, а ныне и вовсе расхворался, ходил, только опираясь на палку или на плечо челядина. Брат, Семьюнко, сидел рядом, раздумчиво кусал уста, мыслил о чём-то своём, молчал.

Намедни приехал в Галич из Царьграда один из Мининых сыновей. Явился внезапно к отцу, весь растревоженный, сказывал о творящихся в Ромее худых делишках. Выслушав его, приказал Мина кликнуть брата.

Говорил, слово в слово передавал сыновний рассказ:

– Помер в Царьграде базилевс Мануил. Шестьдесят два года было ему. Возвели на престол царский вельможи ромейские сына егового – а сыну тому всего лишь одиннадцать лет. Правит за его мать, царица Мария, с полюбовником своим, Алексеем. Дщерь же Мануилова с супругом сокрылась во святой Софии. Многие в Царьграде её сторону держат. Иными словами, смута в греках. Торговлю всю фряги к рукам прибрали – венецейцы, пизанцы. Житья от их нам не стало. И куда ни плюнь, всюду – одни латины в городе. Стражу царскую, и то токмо иноземцы несут. Минула, угасла слава ромейская. И товара доброго купцы не везут, и охраны надёжной во граде несть – грабежи, разбой в гаванях да на дорогах.

– Князю о том повестую, – обещал Семьюнко.

Думы братьев, впрочем, были совсем об ином. Понимали оба, что царьградскую торговлю, приносящую всё меньшие барыши, надо было сворачивать. Другие, новые пути предстояло осваивать русским купеческим людям.

Помолчав довольно долго, прикинув про себя, верно ли соображает, Семьюнко промолвил:

– Ты, брате, пошли-ка лучше людей в Гданьск, на море Варяжское[237]. Тамо янтарь драгоценный, ворвань[238] такожде. Сим товаром разживёмся покуда. Да и в Прагу, в Регенсбург[239] немецкий за сукнами посылай. Вон в уграх, в ляхах – все, даже знатные люди, в лунском да ипрском сукне хаживают. Не зазорно. А с ромеями – прав ты. Лихая там ныне година. Обождать надобно, остережёмся суда наряжать по весне. На одном Мануиле, видно, и держалось у них всё.

Семьюнко вспоминал, как бывал он в Царьграде, как ходил по залитым солнцем улицам. Какие там богатые ергастерии, храмы и дворцы во мраморе, статуи старинные, какие форумы просторные, вымощенные камнем! А стены крепостные каковы – в пять локтей толщиной. Виноцветное море, сады, виноградники, кипарисы! Чего только нет! И вот всё это – в упадке, в разореньи!

Вздыхал боярин, тряс кудлатой рыжей головой, понимал, что меняются времена, прошлое уходит, а что будет впереди – бог весть.

…Князю он рассказал о последних ромейских делах. Ярослав, выслушав его, горестно кивнул.

– Ну вот. И базилевс Мануил в Бозе почил. Умирают властители, великие и малые. Ровесники наши с тобою, Семьюнко. Что ж. Быстр бег времени, – только и промолвил он.

За окнами снова царствовала зима, снова вьюга кружила вихри. Во дворе дети играли в снежки, лепили снеговика, скатывая в твёрдые шары комья.

Осмомысл был прав. Бежало, неслось время, как кобылица резвая в чистом поле. Впереди, за окоёмом ждала их загадочная неизвестность.

Глава 91

Умерла Ольга. Скончалась внезапно: шла по горнице, пушила, как обычно, слуг, внезапно схватилась за сердце, покачнулась, упала ниц. Когда подбежали к ней холопки, лежала уже бездыханная на полу.

О смерти её сообщил в послании младший брат, Всеволод, ныне князь Владимиро-Суздальский. Случилось се горестное событие июня четвёртого дня. Незадолго перед кончиной приняла бывшая галицкая княгиня постриг под именем Евфросинии, тело её положено было во Владимире-на-Клязьме, в церкви Пресвятой Богородицы златоверхой.

Ярослав, хоть и не было у него любви к Ольге, хоть и считал он её повинной во многих бедах своих, но скорбел. Как бы там ни было, а многие страницы жизни его были связаны с этой женщиной – вздорной, но умной, крикливой, нравной, властной, но ставшей матерью его старших детей.

Вспомнилось вдруг то утро летнее, когда, разодетая в самые лучшие дорогие одежды, встречала она его из похода на половцев, прижималась к плечу, ворковала ласково. Они стояли на забороле крепостной стены, в башенке-стрельнице, смотрели на город, утопающий в зелени деревьев, и говорили о вещах малозначительных. Почему-то он часто вспоминал теперь те давние мгновения, как наяву, слышал её смех, видел её улыбку. Если бы Ольга всегда была такой, как тогда, не было, наверное, в жизни его ни Настасьи, ни костра того на площади перед теремом, ни многих других бед и напастей. И Владимир, может статься, не превратился бы в беспутного пьяницу и гуляку.

Сожаление – вот что испытывал Осмомысл, думая об Ольге. Жаль было и её, и себя. И ещё он понимал, что эта часть жизни осталась у него в прошлом и никогда более не воротится. Годы, годы бежали бешено, и не было сил удержать их порыв, не находилось узды, чтоб натянуть, вздыбить, укротить, ибо не в человеческих то силах, не в человечьей воле.

…Владимир, как сведал о смерти матери, запил. Никого видеть не хотел, даже попадью свою любимую прогнал, велел ей убираться из покоя. Женщина разревелась, пришлось Володиславу её успокаивать и вести тем же потайным ходом в отцовский дом. К тому времени Алёнка сия родила княжичу второго сына, названного Иваном. После появления его на свет поползли по Галичу слухи, немало напугавшие Кормилитича. Решил он, что надобно со всеми этими ночными похождениями завязывать. Но, видно, где-то что-то опять не додумал, чего-то не успел.

Князь Ярослав, пылая гневом, явился ко Владимиру со стражей. Вопросил грозно:

– Что, снова за старое взялся?! Блуд творишь с попадьёю! По-прежнему супругой своей пренебрегаешь!

Владимир, весь сжавшийся, перепуганный, отчаянно размахивая руками, пробормотал:

– Да ты чё, отец?! Какая попадья?! Ничё не ведаю!

– Не ври давай! Видоки есть у меня! Объявляю тебе, Владимир, волю свою! – властно изрёк Осмомысл. – Отныне нет тебе места в земле Галицкой! Езжай, куда хочешь! Вон ступай из дома моего! Довольно на главу мою седую позора! Не нужен мне сын такой!

– Отче, прости! – взмолился Владимир. – Бес меня попутал! Связался с сей попадьёй! Боярин Володислав её отыскал в Галиче, приводил ко мне вечерами!

– Что?! Володислав?! – Лицо Ярослава посерело от злости, он обернулся к стражам: – Немедля отыскать боярина Володислава! В цепи его и в поруб!

Вот так, не сдержал княжич слова своего, при первом же случае выдал Кормилитича на расправу. Сам опалы не избежал, и другим зло великое сделал.

Схватили плечистые стражи Володислава во дворе терема его, надели на руки и ноги тяжкие цепи, швырнули на крытую рядном телегу, отвезли и поместили в сырой вонючий поруб. Когда проезжали мимо княжеского дворца, то ли показалось, то ли взаправду узрел он на гульбище полное презрения остренькое лицо княжны Болеславы. Отчаянно кусал Кормилитич уста. Не знал он, как выпутываться ему теперь из сей тяжкой беды.

Княжичу Владимиру указан был из Галича путь. Убрался он в сопровождении одного лишь верного Ефимыча прочь из Галичины, слухи ходили, направил стопы к Роману Волынскому. Попадью с двумя чадами оставили в доме её отца-дьякона. Только ради малых сих чад не постригли её, греховодницу, князь с епископом Стефаном в монахини.

Болеслава осталась пока жить в Ольгиных хоромах, хотя и порывалась она, обманутая и опозоренная, уехать к отцу в Киев. Но, видно, удерживало её что-то у тестя, таила она в душе надежду изменить безрадостную свою стезю.

…В порубе царил смрад. Солнечный свет падал сверху через узенькое оконце, выхватывая из темноты кусок сырой земляной стены. С потолка капала вода. Раз в день открывалась наверху ляда, узнику спускали вниз деревянную миску с пустыми щами, чёрствый кус хлеба да кружку тёплой, неприятно пахнущей воды. Кормилитич уныло гремел цепями, сидел, съёжившись от холода, в углу. Нарядная, расшитая узорами рубаха его порвалась, а другой одежды не было. Особенно холодно становилось ночами, он коченел, стучал зубами, тщетно стараясь уснуть. Счёт времени Володислав потерял. Мысли в тяжёлой голове путались, хотя и сидела неотвязно одна-единственная, которая могла принести ему спасение. Но кому здесь что можно было сказать? Не стражу же сему злобному! Он-то точно никому ничего не передаст, отмолвит в ответ одно и то же:

– Не велено!

Надежда появилась, когда пришёл к нему брат Яволод. Сел возле ляды, просунул вниз голову, сказал коротко:

– Князь разрешил побаить с тобою. Вот, – сунул он в руки брату холщовый мешок. – Еда здесь кое-какая. Порфинья со Звонимирой пирогов с рыбою сготовили. Плачет супружница твоя, ночи не спит. Уж и не ведает, как тя выручить.

– Брате! – взмолился Володислав. – Молю тебя, пади пред князем на колени! Скажи: брат мой вину свою тяжкую искупить желает! Отпустил бы меня в Киев, с погаными биться! Кровью позор свой смыть дозволил бы!

– А что, молвишь верно, – согласился с ним Яволод. – Пожалуй, по-твоему и содею. Токмо, извини, не ведаю, что князь ответит.

Яволод скрылся, привычно ухнула наверху ляда, осыпавшаяся земля больно ударила Володислава по лицу. Заскрипел тяжёлый засов. Настала для старшего Кормилитича пора беспокойного ожидания.

Ко князю его, грязного, в цепях, привели на третий день. От непривычного яркого света из глаза покатилась слеза. Оборванный, жалкий, боярин пал перед княжеским стольцем ниц, гремя цепями. Перед тем он успел заметить стоящую справа от князя Болеславу.

«Надо ж, явилась сюда. Не к добру сие», – подумал Володислав.

Не успел он открыть рот, как Осмомысл промолвил:

– Стало быть, кровью позор смыть жаждешь?! С погаными биться возжелал?! Так ли это, боярин?!

– Так, княже.

– А вот на сноху мою погляди. Ей каково! Опозорили её вы со Владимиром. Так ей что, тоже с погаными в бой идти?!

Молчал Володислав, только желваки ходили по скулам. Не мог же он признаться князю, что из-за неё, и только из-за неё всё сие и створилось.

– Нечего, выходит, сказать тебе! Что ж! Езжай в Киев, так и быть. С одним условием: все добытки свои в бою ей, снохе моей, отдашь. А ежели никакой добычи из похода не привезёшь, сёла твои под Перемышлем Болеславе отойдут. Понял ли?

– Понял, княже! – пробормотал, не поднимаясь с колен, Кормилитич. – Спаси тебя Господь! Не дал сгинуть в порубе!

– Её благодари, – качнул Осмомысл головой в сторону Болеславы. – Она за тебя заступилась. Доброе сердце у снохи моей.

…В гриднице с Володислава сбили оковы. Старый боярин Щепан объявил от имени князя:

– С родными простись, боярин, да езжай тотчас. Три коня добрых на дворе твоём тя ждут. На одного сам сядешь, второй – на смену, а на третьем – доспехи да оружье повезёшь.

Медленно, шатаясь из стороны в сторону, приплёлся Володислав в свой дом. Звонимира, плача, повисла у него на плечах. Узнав о княжеском решении, она завыла, запричитала:

– А коли убьют тебя, неумелого, тамо?! Какой половчин худой стрелу пустит али сулицу метнёт! И опять вдовствовать мне, в платьях чёрных хаживать!

– Молчи, глупая! Жив аз покуда! И помирать не собираюсь! В пекло не полезу, не боись! Остерегусь, не дурак, чай! – стал успокаивать её Володислав.

Думал он, правда, вовсе не о жене, скорее сам себя старался приободрить.

Братья, особенно Яволод, встретили его холодно, хотя и рады были, что выпустил его князь из поруба. Звонимира же не унималась, размазывала по щекам слёзы, причитала горько. Потом промолвила внезапно, со злостью в голосе:

– Знаю, всё ето она подстроила! Ведьмица черниговская! На волости наши глаз свой положила, длани загребущие тянет! Ты оберегись, Володислав! Паче прочих её бойся! Сия ни пред чем не остановится!

– Замолчь! – отмахнулся от неё, хмурясь, Кормилитич.

В тот же день пополудни он оседлал коня, наскоро простился с родными и выехал за ворота.

Уже за городом, в роще нагнал Володислава некий вершник в серебристой кольчуге, в шеломе с личиной.

Резко остановил он перед Кормилитичем запаленного, в хлопьях пены, скакуна. Вершник снял шелом с прилбицей, развязал на затылке ремни личины. Перед оторопевшим Володиславом возникло лицо Болеславы. Княжна не гневалась, не одаривала его презрительным взглядом, светел был взор глаз-вишенок, гладко чело.

– Вот, возьми. Дай-ка, надену тебе на шею. – В руках её, обтянутых боевыми рукавицами, сверкнул змеевичок-оберег на простом верёвочном гайтане.

Кормилитич спустился с коня, княжна сделала то же. Она осторожно надела змеевик ему на шею, проговорив тихо, вполголоса:

– Оберег сей охранит тебя, боярин, от стрелы калёной, от сабли поганой, от копья вражьего. Защитит пуще щита червлёного, пуще шелома, крепче кольчуги булатной.

– Княжна! Зачем ты?.. Что я тебе? – сорвалось с уст обомлевшего Володислава.

– После объясняться будем. Ты токмо живу воротись… молиться за тя стану кажен день божий!.. Ты… оберегись… На змеевик полагайся, но сам не плошай! Потом, после… Всё я скажу! – говорила Болеслава.

Маленькая, с остреньким носиком, она напоминала ему шебечущую птичку. Не выдержав, молодой боярин заключил её в объятия и горячо расцеловал. Княжна строго отодвинула его, уперевшись дланями в железных рукавицах в грудь. Кольчатым перстом порвала она Кормилитичу в одном месте кафтан.

– Остальное – потом! – повторила она строго. – И кафтан те зашью! – рассмеялась внезапно.

Снова завязала она на затылке ремни личины, надела на голову прилбицу и шелом, застегнув на шее грубый ремешок.

– Прощай же! Удачи тебе! – прозвучал из-под личины глухой, словно бы и незнакомый вовсе, голос.

Нехотя влез Кормилитич обратно в седло, тронул боднями коня. А вершник в личине уже нёсся вдалеке, спешил в Галич, только пыль стояла столбом над шляхом.

Проводив княжну пристальным взглядом, со вздохом тяжким продолжил Володислав нелёгкий свой путь.

Глава 92

В жаркий июньский день, когда Солнце-Хорс[240] нещадно испускало на землю свои палящие копья-лучи, а над степью в чисто вымытом небе не было видно ни единого облачка, в час, когда, казалось, всё живое вокруг замерло, попряталось от духоты, мчал по шляху, взбираясь с холма на холм и неотрывно всматриваясь вдаль, одинокий вершник. Он дорожил конями, часто пересаживался с одного на другого, несколько раз сворачивал на водопой. Позади осталась узкая изрядно обмелевшая Стугна, он переправился по броду возле Триполья, проскакал мимо Заруба, а ушедших вперёд ратей всё не было видно.

Миновал полдень, жара начала спадать, со стороны Днепра повеял прохладный ветерок. Стало немного легче, хотя спина вся взмокла от пота. Капли катились из-под войлочной шапки, попадали на ресницы. Володислав с раздражением смахивал их, платом отирал чело.

Догнал огромное медленно двигавшееся на юг войско он только поздним вечером. Ратники готовились к переправе на левый берег Днепра у Княжьего брода. Вдали видны были высокие смотровые башни Канева. На несколько вёрст раскинулся боевой русский лагерь. Кормилитич сразу стал разыскивать своих галичан, вопрошая сторожей у костров и веж. Ему указали на прибрежную отмель, на которой густо пестрели воинские палатки. Спешившись, Володислав поспешил вниз с крутого холма.

Воевода Тудорович встретил боярина хмуро, стоял, размышляя, уперев руки в бока, думал, видно, куда его определить. Наконец промолвил:

– Ладно. Ступай в сотню Петруни.

Он окликнул молодого усатого сотника, указал в сторону Володислава:

– Петруня! Вот те помочник! Князь Ярослав шлёт. Возьми сего к себе. И приглядывай за им. Впервой человек в походе.

– Что ж, пойдём, боярин, – усмехнулся сотник.

Умаявшийся за день Кормилитич, как только лёг на кошмы в веже, так сразу и уснул мертвецким сном. Рано утром, на рассвете Петруня растолкал его.

– Вставай, кость боярска! Много дела у нас. Переправляться будем на Левобережье. Пойдём вниз, к порогам, за Ворсклу, за Орель. Тамо мыслим ворога встретить, – говорил он с презрительной усмешкой.

Кормилитич сразу вскочил, сунулся к реке, попил воды, ополоснул лицо и руки. Утро было свежее, на траве блестели капли росы, переливающиеся всеми цветами радуги.

Натянув на ноги сафьяновые сапоги, надев кафтан и шапку, стал Володислав готовиться в путь. Вместе с простыми воинами сворачивал он и складывал в обоз палатки-вежи, гасил костры, кормил и поил коней.

Через брод шли, соблюдая строгую очерёдность. Первыми переправились берендеи, за ними следом – переяславская дружина князя Владимира Глебовича, затем туровцы и пиняне, после – галицкий полк, а также городенцы и дорогобужцы. Замыкали строй киевские дружины Рюрика и Святослава. Когда последние воины перешли на левый берег Днепра, первые были уже далеко в степи. Следом за дружинами шли пешцы, оборуженные кто чем – копьями, топорами, бердышами, цепами. Что бросилось Володиславу в глаза – все ратники были хорошо вооружены, имели доспехи и шеломы. Видно было, что князья и воеводы основательно подготовились к предстоящей сече.

Растянулась рать по степи. Плещут на ветру знамёна и бунчуки, лязгает железо, ржут боевые кони. Рассыпались во все стороны сакмагоны, скрылись в высокой траве. Зорко следят они за степью, не появятся ли где половецкие ертаулы, не обнаружатся ли внезапно остатки недавних костров, не взрыхлит ли землю ископыть.

День за днём шло на полдень воинство, останавливаясь на короткие привалы. За спиной осталось устье полноводной Сулы[241] с обнесённым мощными стенами городом Воинем, миновали они Ворсклу с её пограничными крепостями, двигались, не удаляясь от берега Днепра, слыша, как шумит могутный Словутич на крутых перекатах, как бьётся яростно вода о пороги. Вдали, за Днепром, на правом берегу чернела густая стена Оковского леса. И туда были посланы лазутчики. Но всюду царило безмолвие. Не спешили половцы выступить навстречу дружинам и полкам.

Пять дней прошло после переправы у Княжьего брода. Впереди заблестела, заголубела между сакмами извилистая Орель. Дальше на полдень – уже необозримая дикая степь простирается, нету возделанных пашен, нету садов, кое-где лишь отдельными островками зеленеют небольшие лесочки. Один ковыль растёт в степи, да ещё перекати-поле носит взад-вперёд лихой буйный ветер, да табуны диких необъезженных коней-тарпанов[242] мчатся по бескрайней равнине, вздымая пыль на шляхах. Да ещё где-то там, впереди – враг, жестокий и коварный, метающий стрелы и арканы, налетающий внезапно, как бешеный вихрь.

За Орелью русские разбили стан. Связанные меж собой ряды телег, по примеру степняков, накрыли сырыми бычьими шкурами и окружили ими шатры и вежи. Тотчас снаряжена была сторожа. В шатре Святослава Киевского собрались князья, воеводы и бояре на совет. Святослав с основными силами остался в лагере поджидать отставшие пешие полки, часть же войска, начало над которой взял на себя двадцатишестилетний Владимир Глебович Переяславский, решено было отправить вперёд, навстречу половцам. Рассчитывали князья с воеводами, что должны поганые в скором времени объявиться – как-никак вступили русские дружины в их земли, перешли все заслоны.

Вместе с Владимиром выступили также два сына Святослава – Мстислав и Глеб – со своими дружинниками, Глеб и Святополк Юрьевичи с туровцами, Мстислав Романович, племянник Рюрика, со смолянами, и Мстислав Владимирович Городенский. Вперёд вынеслись привычные к лихим конным сечам берендеи – всего их насчитывалось полторы тысячи вершников. Ко Владимиру Переяславскому присоединил свою рать и галицкий воевода.

Лагерь киевлян они покинули на рассвете следующего дня. Шли степью, удаляясь от Днепра, на свой страх и риск. Владимир приказал всем ратникам облачиться в боевые доспехи. Тело изнывало от жары под тяжестью кольчуги, шелом был, словно накалённая сковорода, от одного прикосновения к нему руку жгло огнём. Пот градом катился по лицу. После Володислав, вспоминая этот поход, сам себе удивлялся: как выдержал, как не упал там, посреди поля, как не затуманила ему сия нестерпимая жара разум?

Думалось уже: появились бы поскорей, что ли, проклятые эти половцы! Сшиблись бы они, искровавили сабли да порешили б, кто кого!

Но молчала, затаившись грозно, необозримая степь, лишь трава высокая шуршала и колыхалась под ветром да седой ковыль тянул ввысь тугие стебли. Так ехали они, в полном облачении, целый жаркий день. Вечером прямо посреди равнины учинили привал. Кормилитичу Тудорович с Петруней велели встать в сторожу. Взволнованный, он всё одно не смог бы уснуть.

Черна и зловеща степная ночь. Где-то вдали, кажется, завыл волк. Тускло мерцали в выси огоньки звёзд. Отблески костров выхватывают из темноты копьё и кольчатую бронь. Шуршит под ногой трава. Вдали, на кургане, едва различимом во мгле, высится каменная половецкая баба. Снова завыл протяжно волк, затем всё стихло – ни шороха травы, ни голоса, ни стука копыт. Глухая, напряжённая тишина царит в степи, лишь ветер свистит в ушах диким половчином. Злой, враждебный ветер – ветер войны, несущий за собой тучи стрел и тысячи яростных всадников. Как наяву, слышит Кормилитич гортанный вой степной орды, видит искажённые в бешенстве лица. Звон сабель, крики умирающих, ржание боевых коней – всё в этом злобном свисте вражеского ветра.

«Заутре будет сеча! – звучат в ушах слова. – Будет пир воронам и волкам!»

Володислава сменил в стороже у костра Петруня. Подошёл, хлопнул по плечу, спросил шёпотом:

– Ну чё? Тихо покудова? Нощью, верно, не налетят. Не видать ни зги. Луны, и той нету. Ты ступай поспи малость. Скоро уж рассвет. Я тут посторожу.

В словах Петруни презрения и насмешки не угадывалось. Остались они там, на том берегу Днепра, на русской стороне. Здесь все одинаковы – боярин и смерд, дружинник и пешец. Цель у них одна, и враг – один.

Володислав забрался в вежу, накрылся сверху мятелией, лежал, прислушивался к странным ночным звукам. Сна не было, никак не мог он успокоиться и отвлечься. Но вот вдруг возникло перед глазами строгое лицо Болеславы, как наяву, прозвенели над ним её слова: «Остальное – потом! И кафтан тебе зашью!»

Странно, но почему-то волнение его сразу ушло, он мгновенно провалился в сон, чуткий и беспокойный, и снились ему её губы, её глаза, а ещё – тучи стрел, со свистом проносящиеся по степи.

На рассвете Петруня разбудил его, толкнув в плечо:

– Вставай, друже! Сторожа воротилась! Половцы близко!

Рати строились в боевой порядок. Молодой Владимир Глебович спешно расставлял дружинников, отдавая короткие приказы:

– Туровская дружина – на правое крыло. Глеб Юрьич, ставь своих! И ты, Глеб Святославич, такожде направо ступай! Князь Мстислав Романович! Смолян – на левую сторону веди! И ты, Мстислав Владимирыч, туда же. Воевода Тудорович! В чело галичан своих ставь! Изготовиться всем! Берендеев наперёд!

Сам князь Переяславский занял со своей дружиной место рядом с галичанами.

– Всем держаться вместе! Не рассыпаться розно! В едином кулаке стойте! Копья приуготовьте! – приказывал он громким голосом бывалого полководца-стратилата.

У Кормилитича в руках тоже оказалось копьё. Он стискивал десницей тяжёлое древко и неотрывно смотрел вперёд. На локте левой руки висел обтянутый кожей прямоугольный щит волынской работы с умбоном посередине, за спиной на портупее висел меч в сафьяновых ножнах.

Было раннее утро, и жары ещё не чувствовалось. Медленно рассеивалась сумеречная мгла. Яркий диск солнца брызнул лучами из-за кургана. И почти в тот же миг раздался вдали стук копыт и дикий, леденящий душу рёв. На вершины соседних холмов вылетели тучи бешеных всадников в коярах[243], баданах, некоторые – в добрых кольчугах русской или азиатской работы, в аварских лубяных шеломах[244], скреплённых наверху булатными пластинами. Запели в воздухе оперённые стрелы. Ответным залпом передний ряд плотно сбившихся в кучу степняков был рассеян, но, повинуясь окрикам солтанов и беков[245], бешеные всадники рассыпались по полю и лавой, вздымая сабли, понеслись на ощетинившийся копьями строй руссов. Сшиблись, вмиг всё перемешалось впереди, линия русских прогнулась, но выпрямилась. Дружно ударили они копьями. Рядом с Володиславом дико заржал, забил копытами раненый вражий конь. Мелькнул в воздухе аркан, больно ударил по спине. Володислав пригнулся к шее коня, увернулся и тотчас, выпрямившись, упреждая повторный бросок смертоносной петли, оттолкнул половца копьём. Враг качнулся, упал, на его месте оказался другой, Кормилитич увидел злобно оскаленную рожу, выкрикивавшую какие-то, видно, злые, обидные слова, неразличимые посреди всеобщего шума. Сверкнула над головой сабля. Кто-то из ратников рядом подставил под удар щит, и это позволило Кормилитичу стукнуть половца копьём. Покатился поганый с коня, исчезла под копытами злобная рожа.

– Вперёд, други! Бей их! – вырвался откуда-то громовой голос Владимира Глебовича.

Они ударили, дружно, враз, и в середине, и на крыльях. Натиск степняков захлебнулся, лава растеклась в стороны, а руссы ударяли снова и снова, а затем так же дружно ринулись в яростную ответную атаку, понеслись бесшабашно, с остервенением и кликом. Тут уже не копья были нужны. Вырвал Кормилитич из ножен меч, ударил боднями скакуна, бросился за уходящим, убегающим врагом, охваченный общим восторгом, общей страстью и чувством, что вот, мы выдержали, выстояли, наша перемога!

Вот уже одолён курган, осталась позади зловещая каменная баба, вот несутся они по ковыльной равнине, гонят половцев супротив солнца, рубят, колют, кто-то там, внизу, вздымает руки, сдаётся в полон. А солнце поднимается всё выше и выше, палит, пот заливает глаза, жара стоит над степью. Летят стрелы. Рядом с Володиславом падает, поражённый стрелой, молодой переяславский ратник, валится с седла наземь, широко расставив руки, вот другой с размаху вонзает в спину уходящего степняка сулицу. Половец, взвизгнув от боли, летит вбок, в сухую, громко шуршащую траву, и скачут они дальше, гонят орду по степи.

Время бежит, казалось, с такой же бешеной скоростью, как и они сами. Вроде вот только что начали они преследовать убегающего врага, а уже князь Владимир громким окликом велит всем остановиться.

– Прекратить погоню! – взывает он, размахивая мечом.

Рослый, в золочёном шеломе с наносником, в красном корзне поверх дощатой брони, на вороном могучем коне, грозно высится Владимир посреди поля.

– Всем собраться на холме! – указывает он прямой рукой с мечом на очередной долгий увал, лениво раскинувшийся посреди ковыльных зарослей.

Словно сжимающаяся пружина, русские рати останавливают свой бег и спешат ввысь по склону.

– Вертаемся назад, к полкам, к Орели! – велит Владимир. – Порядок сохраняйте, держитесь вместе, как определили! Мало у нас сил, а к поганым ещё подмога идёт! Станем за рекою, будем ждать князя Святослава с киянами!

Дружины отступили назад, уходили столь же быстро; тем же намётом мчались, развевая на ветру гривы, боевые скакуны.

Уже минул полдень, когда достигли они Орели. После недолгого совещания решено было перейти реку и остановиться на левом, высоком, берегу. Оттуда удобней было и наблюдать за перемещениями половцев, и стрелы пускать, и натиск вражеский отразить будет гораздо легче.

Наступил вечер, воины разводили костры, перетащили в новое место лагеря обозы, жарили на огне полти[246] мяса. Быстро сгустились сумерки, настала звёздная степная ночь, задул с реки ветер, холодный, злой, словно половец. Вокруг стана рассыпались сторожи, в ночь за реку по приказу князей ушли, прячась в траве, берендеи, хорошо знающие в степи каждый бугорок и чуявшие любой шорох.

Князья собрались на совет в шатре у Владимира Глебовича. Кормилитич как знатный галицкий боярин был среди прочих приглашён на совещание. Сидели на кошмах, скрестив под себя ноги, говорили, спорили, порой жарко, думали, как им теперь быть.

Оба Мстислава, Романович и Владимирович, предлагали немедля идти на соединение с киевской ратью.

– Не устоять нам! Много сил у поганых! – заявляли они веско.

С ними согласен был и воевода Тудорович.

Владимир Глебович согласился лишь с тем, что Святославу и Рюрику надо послать гонца.

– Пусть шлют подкрепление! А уходить отсель, тыл, спину ворогу казать – не годится сие! – шумел переяславский князь.

– Се верно! – Его поддержали Глеб и Святополк Юрьевичи.

Особенно решителен был Святополк – могутный, широкий в плечах богатырь.

«Бают, много лет он Ярославу в Галиче служил. Не столь давно Туров получил от братьев. Верно, ратник бывалый, удатный», – с уважением думал о нём Володислав.

В конце концов сторонники Владимира перемогли. Решено было стоять на холме в боевом порядке, как накануне, а Рюрику со Святославом послать весть.

Далеко за полночь окончился совет. Князья и воеводы разошлись по своим вежам. Володислав долго сидел у костра, глядя в чёрное небо. На полуденной стороне прочертили тьму несколько вспышек зарниц. Где-то далеко, за окоёмом гремела гроза, но звуков грома слышно не было, лишь зарницы одна за другой короткими сполохами освещали степные курганы со зловещими каменными бабами. Внизу журчала Орель, Кормилитич слышал, как тихо плескала волна о песчаный берег. На душе становилось тревожно, не ведал он, что ожидает его самого и всех их завтра. В волнении стучало в груди сердце.

На заре русские рати выстроились в боевой порядок. Половцы не заставили себя долго ждать. Вскоре появились за рекой толпы дико орущих всадников. Тучи стрел взмыли в воздух. Две стрелы врезались в щит, которым прикрывался Володислав. В ответ стрельцы выпустили во врага несколько коротких залпов.

Половцев было заметно больше, чем накануне. Вроде и неслись они быстрее, и ударили как-то смелее и злее. Правда, основной удар опытный хан Кобяк наметил на сей раз на правое крыло руссов – там атаковать было удобнее – холм был положе, не приходилось карабкаться круто ввысь.

Налетели яростно степные всадники-батыры на русский строй, попытались прорваться, смести туровцев и дружину молодого Глеба Святославича. Среди нападавших выделялся необыкновенно рослый половец с правильными чертами гордого лица.

«Хан Башкорд!» – пронеслось по русским рядам.

Легко и ловко орудовал умелый, привычный к бою хан саблей, только и летели с плеч русские головушки. Попятились дружинники, стали отступать, да благо поддержал их князь Владимир с переяславцами. Видя, что худо дело, стремглав рванул он со своими ратниками через реку да ударил в самую средину половецкой рати, рассёк войско степняков наполы. Башкорд, видя, что сзади творится неладное, поворотил вспять, на помощь основным силам.

Переяславцы, совершив свою дерзкую вылазку, отступили за реку. Кусал князь Владимир в досаде уста: мало, мало было под рукой сил! Где же Рюрик со Святославом?! Прислали бы хоть пару сотен, что ли!

Опять осыпали они друг друга стрелами, опять свирепый Башкорд вёл вперёд свою побужскую орду, рвался наверх, реяли в воздухе бунчуки[247] и хоругви[248].

Башкорд, заметив впереди туровские стяги Святополка, прорывался к нему. Горячая степная кровь требовала отплаты за прежнюю неудачу, за позор галицкого плена! И когда показалась вдали знакомая до боли статная фигура Святополка, издав радостный клич, метнулся Башкорд на своего врага хищным степным волком. По пути хан в ярости саблей развалил наполы двоих туровских гридней.

Святополк отразил удар, но щит его раскололся надвое, он покачнулся в седле. Башкорд с криком торжества занёс над его головой кровавый клинок, рубанул что было сил. Святополк полетел с седла, конь его, захрипев, упал на князя сверху. Башкорд продолжал с остервенением рубить его по шелому, по доспехам, не замечая ничего вокруг, пребывая в состоянии дикого возбуждения и ярости. Не увидел он, что орда его отброшена, что нукеры его посечены и что находится он один в середине узкого коридора, по обе стороны которого оказались русские воины-туровцы. Не успел хан добить поверженного врага, тугой аркан берендейский стянул ему горло. Выпала из руки смертоносная сабля, и увидел он, с ужасом осознавая, что повторяется прошлое, лицо молодого Глеба Святославича, который, спокойно глядя ему в глаза, громко произнёс:

– Полонён ты, хан Башкорд!

Отбит был натиск справа. Остатки побужской орды отхлынули за Орель, бросились вспять, сминая своих же. Турундай, в очередной раз уговоривший Башкорда прийти на помощь лукоморским ордам хана Кобяка Карлыевича, снова проявил в бою трусость и даже не попытался остановить бегущих. В рядах половцев воцарилась сумятица, к тому же с заходней стороны из-за холмов показались вдруг шеломы русских. Это Святослав Киевский послал-таки на помощь Владимиру часть своей дружины.

Обрадованный князь Переяславский тотчас разослал вершников на крылья и велел наступать. Вновь, как и вчера, с дружным кличем бросились конные дружины вниз с холма, снова окунулись в ковыльную степь, плотным булатным кулаком помчались вперёд, сминая растянутые лавой ряды степняков. Скрежетали сабли, ломались копья, свистели стрелы. Сеча настала злая и ожесточённая. Никто никого не щадил. Только неслись вперёд руссы, и не было у половцев сил остановить их порыв.

Мчали далеко и долго, рубили наотмашь, не жалея никого из отступавших. Среди прочих нашёл свою смерть в высокой траве хан Турундай. Ударила ему русская сулица меж лопаток, пробив кожаный доспех и дойдя до сердца. В том же сражении во время отступления полегли многие другие ханы: Тарсук, Изуглеб Тереевич, Алак, Атурий с сыном, Тетий.

Доскакала кованая русская конница до станов Кобяка. Тут уже спешивались воины, хватали в плен жён и детей половцев, освобождали русских полоняников.

Володислав Кормилитич мчался в атаку вместе со всеми, рубил наотмашь мечом, сам уворачивался от ударов. В битве было что-то лихое, разудалое, бесшабашное, он был охвачен общим порывом и остановился тогда лишь, когда увидел перед собой юрты, ряды повозок и огромных двугорбых верблюдов. Низкорослый скуластый половец, подняв вверх руки, сказал ему по-русски:

– Не убивай меня. Возьми в полон! Жена моя возьми! Дочь возьми! Я пошлю потом к своим! Выкуп дадут за нас! Большой выкуп!

Вместе с Петруней Володислав связал половцу руки, затем велел идти за собой его жене и взрослой дочери. Всех их охраняли галицкие дружинники. У других юрт тоже хозяйничали русские воины, многие выносили серский шёлк, дорогие паволоки, выводили породистых лошадей. Володислав же рад был хотя бы тому, что остался жив. А прибыток – прибыток свой главный думал он получить не здесь, не на поле бранном. Стояла перед очами его Болеслава, смотрела своими вишенками-глазками, строгая, неулыбчивая, красивая, с пушком над верхней губой.

Брёл устало, сминая шуршащую траву, молодой боярин по степи, вёл в поводу верно послужившего ему боевого товарища – коня, и улыбался, то ли тому, что сохранил его Господь, не позволил сгинуть в час смертоносной сечи, то ли в предвкушении скорой встречи с возлюбленной своей.

…Победа сия случилась в понедельник, 1 июля, на память святого Иоанна воина.

Глава 93

В избах и теремах киевских оживление – с победой, каких давно не бывало, пришли русские рати из дальнего похода. Словно само время поворотило вспять, вернулись давние времена, памятные победами грозного Владимира Мономаха. Гремели на сенях шумные пиры. Отроки, гридни, простые пешцы славили доблесть и отвагу, вздымали чары с пенистым олом, с вином заморским, с крепким мёдом.

Дорогие шелка и паволоки доставались верным жёнам и дочерям, доброе оружье и кольчуги – ратникам, на торгу продавали взятых в плен вражьих воинов, коней, верблюдов. Гремела слава Киева, достигнет она вскоре и солнечного Царьграда, и Рима, и моравов, и немцев. Девяносто семь знатных половцев взяли на бою в станах дружины. Особо хвалили Владимира Глебовича Переяславского – за то, что принял с малыми силами бой, не дрогнул, в верном порядке расставил войска. На радости Святослав передал в его руки почти всех взятых в плен ханов – двух сыновей Кобяка Карлыевича, Билюлковича и зятя его Тавлыя с сыном, брата его Такмыша Осолукова, Барака, Тогра, Содвика Колобицкого и прочих. Башкорда же увели с собой туровцы. Князь Святополк был на бою тяжко изранен, чуть живого доставили его в Киев, поместив в прадедовском тереме возле Златоверхого Михайловского собора. Переломанная во многих местах нога его воспалилась, стала багровой, горела огнём. Лекарь-бесермен[249], осмотрев ногу, сказал, что придётся её отрезать. Иначе не выживет князь – пойдёт дурная кровь по всему телу.

Башкорда продержали две седьмицы в порубе. Кормили скудно, на короткие вопросы хана ответствовали невнятно. Башкорд велел передать, что готов выплатить за себя выкуп, послать в степь. В ответ суровые туровские ратники-сторожа лишь презрительно усмехались и хранили упорное молчание. Понял Башкорд, что дело его худо. В мыслях клял он себя, что послушал Кобяка и Турундая, поддался на их льстивые уговоры, привёл свои кодымские орды в Лукоморье. Права была его старшая ханша, мудрая Верхуслава, – зря пошёл он воевать с Русью! Но разве мог он поступить иначе?! Тогда на курултае солтаны и беки выбрали бы главным ханом их племени этого труса Турундая! И каково стало бы жить его сыновьям и внукам?! Лишились бы они власти в Побужье, превратились бы в мелких беев или беков. Разве о таком будущем своих сыновей мечтал хан Башкорд?

…Спустя две седьмицы его вывели из поруба, провели мимо ограды Златоверхого собора в высокий терем, ввели в гридницу.

Старый враг Святополк поднялся ему навстречу, изогнулся неуклюже большим могучим своим телом. Не сразу заметил Башкорд, что у князя нет правой ноги. Вместо неё торчал из шёлкового шаровара деревянный костыль. Ходил Святополк, опираясь на палку, левая рука его была на перевязи, глубокий багровый шрам пересекал лицо.

– Вот! – указал Святополк на рубец. – Твоя сабля прошлась! Спасибо, шелом добрый, спас от гибели, не проломился! Зато ногу вон оттяпали! – Туровский владетель злобно скривился. – Боль невыносимая была, когда резали! И какой из меня топерича ратник?! Какой воевода?! Столько лет в седле, впереди рати хаживал, столько вас, поганых, порубал! И ты выкуп мне дать хочешь?! Чтобы я тебя, гада, отпустил на твою Кодыму, чтоб и далее ты зло творил, жёг, убивал, грабил?! Тако, что ль?! Нет, враже! Не бысть тому! Прадед мой на Молочной реце приказал злыдня вашего Бельдюза прикончить, позвал гридней, они и иссекли его в куски!

– Хочешь и меня иссечь? – спросил с презрением Башкорд. – Но я русских детей малых в полымя не бросал!

– А Турундай твой целыми сёлами ратаев русских сёк! Чад, стариков, жёнок! И Кобяк, свет Карлыевич, дружок твой, от его не отстал! Ведаешь, чем хан Кобяк кончил?! Пал в гриднице Святославовой, вместе с обоими сынами! Нет более Кобяка! И тебя сегодня такожде не станет!

Башкорд молчал. Стоял с высоко поднятой головой, без страха смотрел на изуродованного врага своего, которого так и не смог добить там, в запале сечи, и понимал, что не будет ему теперь пощады, что не увидит он более никогда родную Кодымскую степь, не обнимет любимую Верхуславу, не прижмёт к груди сына.

Святополк в злобе метал молнии. Он никак не мог сесть, всё ходил по гриднице, стуча костылём и палкой, кричал отчаянно, грозил.

Башкорд неожиданно разверз уста. Промолвил спокойно, сохраняя достоинство:

– У меня с тобой был бой честный. Ты же – не ратник, не воин, ты – убийца! Убивать пленного – последнее дело! И Святослава твоего не красит убийство Кобяка. Когда твой прадед убил хана Бельдюза, он тем лишь вызвал новую войну!

– Что?! Убивцем мя назвал! Ну да, убивец я! Таких, яко ты, убивал и убивать буду! Да, забыл тебе сказать! Дочь твоя у меня! В полон взяли, в становище вашем! Ну дак я её в холопки взял! Ныне нощью растлил её на постели! Молодая, крепкая девка – дочь твоя! Не давалась сперва, ножом меня уклюнуть хотела, дрянь! Да токмо мне ить не руку – ногу отрезали! Перехватил я длань ейную, вырвал кинжал вострый! Отныне служит мне, пол в горницах подметает! – Святополк зло расхохотался.

– Убей меня, враг! Убей, змей! – не сдержавшись, выкрикнул Башкорд. – И пусть проклятие тяготеет над тобой и родом твоим! Какой ты христианин, если полонянку силой на бою берёшь?! Какой ты князь? Какой воин? Разбойник – вот ты кто!

– Хватит! Довольно те вякать! – Святополк сделал знак рукой туровским гридням. – Ссеките ему башку!

Просвистели в воздухе острые сабли. Весь в крови, Башкорд тяжело рухнул к ногам своего врага. Уже мёртвому ему отрубили голову, воздели на копьё и вынесли во двор.

После Святополк велел привести в гридницу дочь убитого и приказал несчастной девушке вытереть кровь на полу. Хищно смотрел он, как заплаканная половчанка возится с тряпкой и смотрит на него со жгучей ненавистью в синих, как степное небо, глазах.

…Проклятие хана Башкорда сбылось. Спустя семь лет князь Святополк, страдая от полученных ран, умрёт в Киеве и будет похоронен в Златоверхом соборе Архангела Михаила. Он не оставит после себя ни сына, ни дочери. Лишь молодая синеглазая женщина прольёт по нему скупую слезинку, скорее, по привычке, в душе радуясь, что убийца её отца окончил жизнь свою в таких муках.

…А в далёкой Кодымской степи в дни, когда одержали русские рати победу над половцами, в войлочной юрте тихо умирала красивая пожилая женщина с такими же синими, как у пленной дочери Башкорда, глазами. Она тяжело, с присвистом, дышала, резкая боль иглой стискивала сердце. Знала уже точно Верхуслава, что не вернётся домой её храбрый муж, что не увидит она более улыбки дочери, так и оставшейся невестой одного из лукоморских князьков. Среди ночи, чуя приближение смерти, велела она позвать к себе сына. Когда черноволосый юноша опустился на кошмы у её ложа, она прерывисто зашептала:

– Сын мой… Я дала тебе христианское имя… Нестор… Носи его с честью… Твой отец… он не послушал меня… и он погиб… Турундай и Кобяк – дурные люди… Они пошли в набег… На Русь, на Киев… В том их ошибка… Ты, сынок… не повторяй её… Я умираю и перед смертью… Дам тебе добрый совет… Ты – кипчак… Настоящий кипчак… Таким был и твой отец, хан Башкорд… Но в твоих жилах течёт и русская кровь… Не воюй с Русью… Ты станешь теперь ханом, главным в нашем племени… Послушай же последний совет своей матери… Уведи орды кипчаков отсюда, с Кодымы… уведи далеко, за реку Итиль, в сочные и влажные степи… В благодатный и мирный край… Кипчаки раньше жили там… И ты будешь счастлив…

Сын, едва сдерживая слёзы, прикоснулся устами к горячей материнской руке. Верхуслава троекратно перекрестила Нестора. По лицу её скользнула вымученная слабая улыбка.

Она скончалась на рассвете, исповедовавшись во грехах православному священнику. Похоронили ханшу по половецкому обычаю в кургане.

Сын последовал совету матери и увёл большую часть подвластных себе орд в дальнее Заволжье.

Имя же Башкорда сохранилось в веках, ибо оказалось созвучным с именем живущего на берегах среброструйной Агидели большого народа, такого же гордого и свободолюбивого, каким был этот хан.

Глава 94

Медленно трусили по шляху усталые кони. Следом за отрядом вершников двигался большой обоз, нагруженный разноличным добром. Далеко вперёд ускакали скорые биричи с вестью о большой победе и богатых трофеях.

Лето стояло в разгаре, Солнце – Хорс, как и прежде, нещадно жалило своими лучами, над шляхом пыль стояла столбом. Миновали ратные Мунарёв, Межибожье, Изяславль, проехали наполненную радостным звоном церковных колоколов Теребовлю. В сёлах и городах на обочину дороги высыпали простые люди, радостно махали шапками, платками, славили воинство на все лады. Такая же встреча ожидала их и в Галиче, только толпа здесь была гораздо больше, значительней, и огромный медный колокол Успенского собора гудел не столько радостно, сколько торжественно и важно.

Кормилитича, ехавшего на коне рядом с возом, на котором уныло сидел пленный половецкий бей с женой и дочерью, тоже обступили со всех сторон. С трудом удалось ему выбраться к ведущему в Детинец взвозу и подобраться к главным Успенским воротам, возле которых также было непривычно многолюдно.

Его встретили и обняли по очереди братья, одобрительно похлопал по плечу тысяцкий Филипп Молибогич, наконец чуть в отдалении обнаружил Володислав свою улыбающуюся жену. Звонимира уткнула лицо ему в грудь и разрыдалась от радости.

– Слава Христу! Живой! – только и вымолвила она прерывающимся голосом.

Дома ждал Кормилитича сытный обед с белорыбицей, грибами в сметане и кашею сарацинского пшена[250]. Выпив напоследок кружку медового кваса, усталый с дороги молодой боярин расположился на лавке, вытянув гудящие от напряжения многочасовой скачки ноги. Забросив за голову руку, смотрел он в сводчатый оштукатуренный потолок. Мысли летели какой-то бешеной чередой, не успев отложиться, словно бы наскакивали одна на другую. Каша царила в голове.

Он слушал надоедливый прерывающийся слезами голос Звонимиры.

– Ночи не спала, молилась о тебе! Всё ждала весточки! Слёзы все выплакала! – причитала жена.

«Что-то непохоже, чтоб выплакала! – со злостью подумал Кормилитич. – Уж замолкла бы, что ли?!»

Звонимира, будто чуя его недовольство, заговорила об ином:

– Князь, верно, простил уж тебя. Яволод сказывал, вопрошал о тебе не един раз. Да, ещё новость. Намедни княжна Болеслава с подружкою своей приходила, Радмилою. Намекнула невзначай: Ярополку-то вашему пора, мол, и семьёй обзаводиться. Поглядела я на Радмилу – справная девка. Бают, шустрая, проворая! И не бедна. Отец ейный в Чернигове в думе княжой восседает. Оженить бы нашего Ярополка.

– То пусть сам Ярополк решает, – отмахнулся от жены Володислав.

– Ну дак ты ить брат старшой. Мог бы и совет дать. Али, как в прошлый раз, хощешь? Чуть всю жизнь парню не поломали, на Пелагее сей полоротой оженить его вздумали?! Олухи вы с Яволодом, одно слово! – не унималась Звонимира.

– Ладно, поговорю с ним, – согласился нехотя Кормилитич.

Он смотрел на обрамлённое цветастым платом вытянутое лицо жены с небольшим прямым носом и узенькой полоской тонких уст. Уже примерила Звонимира привезённые им из стольного серьги. Она ахала от восхищения, получая в дар купленную там же на торгу паволоку, обрадовалась, что привёл Володислав из похода знатного пленника. С утра ещё снаряжён был в степь человек за выкупом. Значит, будет что отдать сей ненасытной Болеславе. Не наложит она хищную лапу на Володиславово сельцо. Думала Звонимира, может, еже оженить Ярополка на подружке её, Радмиле, так смягчится княжна, отступится от них? И надо ж было мужу её так нелепо попасться! На что сдался ему сей непутёвый Владимир?

…Выкуп прислать не замедлили. Щедро расплатились с Володиславом родичи пленника-бея. Были в обозе и мониста дорогие, и гривны, и ткани парчовые, и сукна, и несколько платов драгоценной бухарской зендяни. Всё это добро прямо на телеге повёз Володислав на княж двор.

…Давно он тут не был, не хаживал по прохладным переходам, не сиживал на гульбищах, не посещал просторные горницы со столпами. Ничего здесь, кажется, не изменилось, по-прежнему размеренно текла жизнь. Где-то вдалеке шумели сечи, пожары, летели всадники на бешеных конях, а здесь всё – чинно, спокойно. Дума боярская, послы, грамоты, книги.

Оставив подводу посреди двора, поднялся Кормилитич на крутое крыльцо, велел передать княжне Болеславе, кто он и с чем прибыл. Вскоре явилась челядинка и сказала, что госпожа ждёт его у себя в покое.

Труден был для Володислава путь по винтовым лестницам и тёмным переходам. Чувствовал он, как бешено колотится в груди его сердце. А ну как прогонит его княжна? Примет положенное по уговору и скажет ступать прочь! Что тогда? Пожалел Кормилитич, что так и не нашёл время побеседовать с Ярополком о боярышне Радмиле. Так бы хоть повод был для толковни.

Всё такая же строгая, с остреньким лицом и пушком над губою, Болеслава встретила его посреди широкой палаты с забранными слюдой высокими окнами. Доселе здесь Володислав ни разу не был и стал беспокойно озираться. За высоким голубым пологом виднелась широкая постель, возле окна стоял кивот с иконами и лампадою, на полу в чаше курился фимиам. Рядом со столом, за которым расположилась княжна, на стене красовался вышитый на холсте собор Успения.

«Сказывали ить, мастерица она, рукодельница», – успел подумать немного смущённый Кормилитич.

Сама княжна была не в дорогой закрытой одежде, а в лёгком халатике алого серского шёлка, ноги её обуты были в матерчатые домашние тапочки на босу ногу, распущенные густые волосы перехватывал золотой обруч.

– Что, трофеи воинские привёз, боярин? Выкуп дали тебе за пленных? – спросила она. – То добре.

Повелительным жестом она велела челядинке выйти.

– Ты садись, – указала Болеслава на лавку. – Расскажешь мне всё по порядку. Вот с той поры, как мы с тобою расстались тогда, на дороге. Про сечу, про то, как одолели вы ворогов, как полон ты взял.

Володислав, сперва волнуясь, но затем заставив себя успокоиться, подробно изложил все события похода. Княжна слушала со вниманием, не перебив его ни разу. Тонкими пальчиками перебирала она монисто, которое Кормилитич захватил с собой из обоза.

Когда наконец закончил он свой рассказ, подняла она голову, вздохнула, слабая улыбка скользнула по её алым устам.

– Вот лежит к тебе душа, добр молодец, – неожиданно откровенно призналась она. – Ведаю про все плутни твои, слыхала о матери и отца твоего кознодействах, но… поделать не могу ничего. Пото и на дорогу тогда поехала, не спросясь никого, пото и ныне тя тут принимаю.

– А я тебя, как впервой углядел, так с той поры позабыть не могу, – сорвалось с уст Кормилитича. – Еже что и творил, то токмо из-за тебя, голубица.

– Вот видишь. – Болеслава встала, отдёрнула занавесь перед постелью. – Наше то ложе будет… Да, наше, – повторила она решительно. – И ничьё более. Владимира николи до себя тут не допускала. На что он мне, пьянь подзаборная? Ты мне нужен, ты, Кормилитич! Робёнка хочу я, сыночка. Чтоб наследовал он стол галицкий. Но не могу я в открытую тут с тобою! Надобно, чтоб Владимир… здесь, в Галиче был… отдамся ему пару раз по пьяни, чтоб думал – от его дети… А рожать я от тебя токмо буду… Грех? Да, грех! Но не больший ли грех от таких, как Владимир, уродцев на свет божий рожать?! Куда их потом?!

Она внезапно расплакалась, закрыв руками лицо. Володислав подскочил к ней, обнял, прижал к груди, стал страстно целовать – в щёки, в уста, в нос, зарылся лицом в каскад шелковистых волос.

Болеслава быстро пришла в себя, кулачками упёрлась ему в грудь, отодвинула от себя. Промолвила с мягкой улыбкой:

– Не сейчас, боярин. Сперва надо Владимира в Галич воротить. Чтоб простил его князь Ярослав. А се содеять непросто. Дай срок обдумать, что да как. Ведаешь, где ныне Владимир обретается?

– Нет, светлая княжна.

– Ну дак послушай топерича, что я тебе расскажу. Сперва сунулся князёк наш… – Болеслава презрительно наморщила остренький носик и фыркнула от неудовольствия. – Во Владимир-на-Волыни, к Роману Мстиславичу. А Роман и матушка еговая, княгиня Агнесса – давние друзья Осмомысла нашего. Не дал Роман Владимиру долго у ся быть, вышвырнул за врата градские, стойно пса приблудного. Поехал оттуда Владимир в Киев, к батюшке моему, да токмо не принял его у себя вовсе отец мой. Пришёл тогда Владимир к Ингварю Ярославичу Дорогобужскому, а тот князь ещё более трусливый, чем Роман. Тож выпроводил гостя незваного ни с чем. Далее в Турове побывал муженёк мой разлюбезный, у Святополка. Князь Святополк в бою ногу потерял, не до княжича ему было, не стал его у себя держать такожде, велел гнать прочь. И в Смоленске Давид князь то ж самое сотворил, разве что посоветовал Владимиру путь держать в Суздаль, к дяде Всеволоду Юрьевичу. Но и в Суздале места себе не обрёл несчастный Владимир. После приехал он в Путивль к сестрице своей – Евфросинье Ярославне. Ну, сестрица сердобольная оказалась, приняла у ся забулдыгу-братца, уговорила супруга свово, Игоря, ему не отказывать. Тако и живёт поныне княжич сей. Бают, пьёт по-прежнему. И, окромя Ефимыча верного, никто ему и служить не хощет.

Со вниманием выслушал Кормилитич рассказ Болеславы.

Княжна вздохнула:

– Вот думаю, что делать, как бысть. Ко князю ходила уже, и не раз. Да не слушает меня князь. Не иначе как в Путивль ехать надобно будет. Помог бы нам воротить Владимира князь Игорь.

Володислав, хмурясь, опустил голову. Потом поднял он на умолкшую княжну взор, промолвил внезапно:

– Ярослав ить мыслит Олегу стол галицкий завещать.

– Да мало ли что он там мыслит! – вспыхнула вдруг Болеслава. – Бояре галицкие не примут сына колдуньи! А власть князя Ярослава лишь летами жизни его ограничена.

– Но он ить, кажется, помирать покуда не намерен.

– Истинно глаголешь: покуда! Да токмо не вечен он. Я же хочу… Сперва именем Владимира править, а опосля сына моего… нашего сына на стол готовить… Пьяницу же сего али в поруб, али… Да бог весть… Может, отец, братья мне помогут!

– А Олега куда? – продолжал осторожничать Кормилитич.

– Сказала уже: не примут его бояре! – отрезала недовольно Болеслава. – И ты мне в том поможешь!

Володислав покорно склонил голову. Княжна тотчас сменила тон и вдруг мягко улыбнулась.

– Ты не кручинься, – прошелестел над ухом Кормилитича нежный голосок. – Всё у нас с тобою получится. Вот токмо мужа моего приблудного воротим, а тамо…

Глазами она указала на широкую постель.

– Выходит, мне топерича к Игорю путь держать надо, – заявил, поднимаясь со скамьи, Володислав. – Побаить с им о княжиче Владимире.

– Я с тобой грамотку Игорю отошлю. Чтоб ведал: я прошу! Князь Ярослав, чай, супротив грамотки не будет. Могу ж я мужу своему отписать! Почему нет? – Болеслава передёрнула плечами. – Ты же покуда ступай, – сказала она строго, но, не выдержав, вымолвила с жарким придыханием: – Любый мой! Жалимый! Всё у нас сладится впереди! Самую малость потерпеть нам осталось!

Она обняла его руками за шею, притянула к себе, смотрела долго, неотрывно, в глаза, улыбалась. Наконец оторвалась от него, повторила:

– Ступай! – И добавила вдогонку: – Жди, грамотку напишу. После пришлю за тобою! И поезжай тогда!

Скрипнула и закрылась за Кормилитичем дверь. Княжна, вздохнув, опустилась обратно на крытую парчой лавку, поставила локти на стол, подпёрла кулачками подбородок, улыбнулась мечтательно.

Всё складывалось, как она хотела. Настала пора исправлять прежние ошибки.

Глава 95

Жара повисла над широкою лентою убегающего за окоём шляха. Двое всадников, изнемогая от духоты и палящего солнца, покачиваясь в сёдлах, медленно ехали по дороге на Галич. Сзади катил крытый возок и несколько телег, окружённые охраной с копьями. Один из вершников, молодой человек лет семнадцати, с пыльным загорелым лицом, обернулся и пронзительно свистнул, призывая отставший обоз поторопиться.

– Как думаешь, Ласконогий, примет нас дядька твой богатый? Не прогонит взашей? – вопросил первого второй всадник, гораздо более старший, на вид лет около тридцати пяти – тридцати семи, с тонкими извивами вислых усов под породистым горбатым носом.

– Чего ему нас гнать, Одон? Как-никак соседи, родичи. Поживём у него, посмотрим на княжну юную. А там и по рукам ударим, как отец нам велел.

– Да поможет нам Пресвятая Дева Мария! – молитвенно воздев длани к небесам, промолвил старший вершник.

Около полудня они достигли Перемышля и остановились за городом в обведённом стеной замке. Скорый гонец ускакал ко князю Ярославу с вестью, что в гости к нему жалуют двое сыновей Мешка Познаньского.

В Перемышле братья отдохнули, их сытно накормили из княжеских погребов и уложили спать. Утром уже ждали путников свежие осёдланные кони.

Продолжили братья-княжичи своё путешествие. Снова зной царил вокруг, пот заливал лица, медленно трусили скакуны по пыльному шляху.

– А земелька в здешних местах добрая. Край богатый, обильный пажитями и пашнями, не то что наши болота. Из гор источники целебные бьют! А торжища какие?! Даже в Кракове такого многолюдства нету! В лесах же зверья немерено, только и баловаться охотою, – говорил, восторженно качая головой, младший брат, Владислав Ласконогий. – Вот вокняжиться б тут! Камня много – и белого, и зелёного. Строил бы дворцы, замки, костёлы!

– Эко размечтался! – рассмеялся Одон. – Да рази же русские нам с тобой уступят богатства свои?

– То как знать! – лукаво подмигнул старшему Ласконогий. – Я-то, получается, вроде как тоже из их рода княжьего по материнской линии. Матушка моя покойная, Евдоксия, родной сестрой князю Ярославу была. А тебя еже оженим на юнице, так и ты ближним родичем станешь. Ещё вспомни, что бабка наша с тобой – королева Сбыслава, дочерью самому киевскому князю Святополку Второму приходилась. Всё здесь перемешано – руссы, поляки, чехи. Тут главное – за кем сила, за кем бояре набольшие, можновладцы, пойдут.

– Вера у нас с русскими разная, – снова возразил Одон. – Вряд ли приемлют те же русские крест от римского святого отца.

– Руки до них просто не доходят у папы. Ни у прежнего Александра, ни у нынешнего Луция. А вот если пообещать русскому князю золотую корону да титул короля, думаешь, откажется он?

Одон лишь пожал в ответ плечами.

– А может, и откажется, – продолжил Ласконогий. – И не в вере тут дело будет, а в тех самых боярах, мужах набольших. Как они решат.

Князья умолкли. Вертя головами по сторонам, любовались они широкими просторами полей, засеянных пшеницей, рожью, ячменём, гречихой, обозревали зелёные рощи, раскинувшиеся на склонах ленивых увалов, среброструйные речки, журчащие в яругах[251]. Ласконогий завистливо вздыхал и тряс головой.

…При виде Галича братья поторопили коней. Ласконогий ещё раз проверил на ощупь в дорожной суме – калите, на месте ли отцовская грамота.

Встречали их радушно и торжественно, хлебом-солью, всюду лицезрели братья добрые улыбки. Они с некоторым даже недоумением беспокойно озирались друг на друга: никак не ждали сыновья Мешка такого приёма.

После был пир, поляки сидели на почётных местах, князь Ярослав – полный и высокий, с долгой бородой, поднимал в их честь чары с искристым вином. Кружились у сыновей Мешка Познаньского буйные головы.

Серьёзный разговор ждал их наутро следующего дня. Пригласил князь Ярослав дорогих гостей в горницу, в присутствии бояр принял из рук Ласконогого грамоту с вислой печатью их родителя. Долго читал, затем передал послание биричу, и тот огласил его содержание громким голосом.

По рядам бояр прошёл оживлённый ропот. У Ласконогого замерло сердце: а что, если прогонят их сейчас отсюда, как дерзких голодранцев? С надеждой и жалостью уставился он на гордо восседающего на стольце дядю.

– Мала дщерь моя, – сурово промолвил Ярослав. – Десяти лет нету.

– Дак и что? – возразил сидящий в первом ряду худой старый боярин. – Рази впервой дело такое творим?

– Воистину, – поддержал его другой набольший муж, молодой чернявый красавец.

– Творили, и не раз. Прав ты, Щепан. И ты, Яволод. Токмо вот вспоминаю, как порушил уговор наш угорский король Иштван. Эко опозорил он дочь мою!

– То другое дело было, – поднялся с лавки Яволод. – Князь Одон – не круль Угорский. Сам на погляд к невесте приехал. Знаем мы его топерича, не чужой нам, чай, человек.

Щёки Одона пылали от смущения. Он приложил руку к сердцу и отвесил Ярославу поклон.

– А будешь дочь мою, Манефу, беречь, будешь в чести её держать, как мужу подобает? – строго спросил поляка Осмомысл.

– Буду, княже, – хрипло выдавил из себя Одон.

– Ну что ж, – промолвил Ярослав. – Подумать я должен. Гостите пока, племянники дорогие. Ни в чём отказа вам не будет. А ответ свой я вам после дам.

Снова кланялись ему Ласконогий с братом, пятились к дверям горницы. Когда закрылась за ними дверь, зашумели бояре. Одни советовали князю согласиться на брак дочери с Одоном, другие опасались, не вызовет ли замужество Вышеславы-Манефы сложностей в отношениях с краковским князем Казимиром – соперником Мешка в борьбе за первенство в Польше.

Спокойно выслушал Осмомысл все мнения, ответил уклончиво, что должен ещё обо всём как следует помыслить. Предложение поляков ему нравилось, нравился и сам Одон – статный, красовитый муж, с виду скромный и вежливый. Но правы были и те бояре, которые не хотели, чтобы Галич оказался втянутым в польские усобицы.

…Вечером Осмомысл имел долгую беседу с женой. Княгиня Анастасия Ярославна поначалу переполошилась, перепугалась, стала заламывать в отчаянии руки.

– Да куда ж, дитя столь малое отсылать от дома родного! Девять лет всего-то от роду Манефушке нашей! – восклицала она, готовая вот-вот расплакаться.

– Не она первая, не она последняя. Обычное се дело. Вон Игорь Святославич – уже внука моего с дочерью Рюриковой обручил. Что жених, что невеста – семи годов нету.

– Они хотя б свои, русичи оба. А ентот… Кланялся тут, в кафтане иноземном, весь, стойно игрушечный. И немолод, вдовец.

– У него волость немалая. Город Калиш, – гнул своё Ярослав. – И главное, сам приехал, не чинится.

– Ещё бы. Что ему чиниться? Тебя все соседи уважают.

– Все, да не все. Иштвана Угорского вспомни.

– Дак где он, Иштван сей? Сгинул, не удержал стола.

– Всё-то тебе ведомо. – Ярослав улыбнулся.

– Как иначе? Княгиня есмь.

– А вот мы сейчас саму Манефу испросим, – неожиданно решил Ярослав. – Покличь-ка её сюда. Вот как скажет, так и сделаем.

– Глупо то. Что она, малая, разумеет? – передёрнула плечами Анастасия Ярославна. Манефу она, впрочем, велела привести.

Маленькая девочка в голубом платьице тонкого сукна шустро запрыгнула отцу на колени. Ярослав ласково огладил её русую косичку, в которую была заплетена цветная шёлковая лента.

– Вот, дочка, зрела ты нынче княжичей, сыновей князя Мешка Польского. Помнишь, на стене стояли мы? Как они тебе, по нраву ли?

– Который из них Одон – тот хороший. А второй – жадный он, яко волк!

– О господи! С чего взяла?

– А он когда на собор глядел, жадно так облизывался.

Анастасия Ярославна, не выдержав, фыркнула от смеха, прикрыв ладонью рот.

– Облизывался, говоришь? А что, может, и так. Многие на нашу Галичину зарятся. Тем паче племянник он мне родной. Верно, не прочь бы на месте моём посидеть.

– Скажешь тож! – насмешливо заметила княгиня. – Да кто за его станет, кто его посадит на стол, мальчишку такого?

– Найдутся охотники, не думай. Ну да не о нём речь, – перевёл разговор на другое Ярослав, обратившись снова к Верхуславе-Манефе. – Вот князь Одон сватается к тебе. Хочет, чтобы ты женой его стала. Поехала чтобы с ним вместе в Польшу, в город Калиш. Как ты на его предложенье глядишь? Отвечай, дочка, не скрывай от нас с матерью ничего.

Посерьёзнела девочка, нахмурила лобик, посмотрела на Ярослава глазами цвета ила, такими же, как у отца, отмолвила строго, без тени сомнения:

– Отче! Пойду за Одона!

– Ну, вот и славно! – Ярослав снова улыбнулся. – Ступай, дочка. Заутре с женихом твоим тебя и познакомим.

Верхуслава-Манефа ушла, а княгиня Анастасия Ярославна, пожав в недоумении плечами, стала допытываться у мужа:

– Сговорились вы оба, что ли? Признайся. Слукавил ты, да? Заранее с дочкой обговорил? Дурочку из меня делаете?!

– Да нет, не сговаривались, – усмехнулся князь. – Просто… моя она дочь… Быстро соображает, что к чему… Кабы Олег так мог… – Князь тягостно вздохнул. – На кого Русь Червонную оставлю – бог весть!

Княгиня задумчиво опустилась рядом с ним на лавку, обняла, уткнулась лицом в плечо.

– Уж ты не помирай. Поживи ещё. А на Галич желающие завсегда сыщутся, – промолвила она тихо.

– Тебя б никто не обидел. Смею думать, Одон, еже что, не бросит, не оставит.

– У мя ить братья ещё есь. Тож, чай, не дадут пропасть.

Анастасия Ярославна вдруг расплакалась, разрыдалась, отодвинулась от него, Ярослав поспешил к ней, обнял, расцеловал в мокрое от слёз лицо.

– Ты не плачь. Не во гроб дщерь кладём и не в землю незнаемую отправляем. Недалече она жить будет, не за морем синим, – стал он успокаивать жену. – Часто видеться будем. То она к нам приедет, то ты к ней.

– Одна она у меня, кровиночка! – шептала плачущая княгиня. – Жалко от ся отрывать!

– Таков удел наш княжеский, – твёрдо изрёк, хмурясь, Осмомысл. – О земле думать приходится, не о себе.

Мерцали свечи. Оба они сидели притихшие, задумчивые, понимающие, что так надо, что иного выхода нет.

…Утром Осмомысл вызвал к себе Одона с братом и объявил им, что на просьбу их отца решил ответить согласием. Ласконогий и Одон, едва скрывая радость, многозначительно переглянулись.

После будет обряд обручения в Успенском соборе, будут торжественные проводы невесты, будет прощальный пир, будут бесчисленные возы с дарами, будут великаны-верблюды, навьюченные добром, ряды телег, толпы галичан на площади у собора. И полетят по городам и весям скорые гонцы, рассказывающие всем соседям о мудрости и богатстве галицкого князя, о его златокованом столе, о том, что подпёр он полками своими горы Угорские, что дружбу и родство с ним следует принимать как великую честь.

…Осмомысл долго смотрел вдаль. Уже разошлась давно толпа на соборной площади, скрылся из виду последний возок, а он всё стоял на забороле галицкого Детинца, всё смотрел на зелёные холмы и возделанные поля, на синюю жилку Луквы, выглядывающую из яруга. На душе царила тихая печаль. Ещё одна часть его жизни безвозвратно ушла в прошлое.

Глава 96

Снова осень царила над крутыми днестровскими берегами, снова жёлтый лист кружил в садах и рощах, ложился у ног, шуршал, снова гнул голые стволы дерев порывистый ветер. И тучи ползли с Горбов, проходили чередой, поливая землю дождями, делая непроезжими дороги.

В Угорской слободе, в доме Яволода Кормилитича, весело играли свадьбу. Богатые возки один за другим останавливались на широком дворе. Рекой текли заморские вина. Молодший брат хозяина, Ярополк, взял себе в жёны юную черниговчанку Радмилу, близкую подругу княжны Болеславы. С утра раннего дом полнился гостями. Бояре, богатые купцы, княжеские отроки и милостники не жалели подарков. Знали хорошо, что боярин Яволод у князя Ярослава в большой чести.

Шум стоял в тереме, в просторных горницах гремел пир, под крики «Горько!» впивался Ярополк, отбрасывая робость и смущение, в жаркие уста невесты, обряжённой по обычаю в багряное платье из дорогой греческой паволоки.

«Красивая пара!» – шептались в дальних углах челядинки.

«Красивы оба!» – словно в подтверждение, судачили в тереме знатные боярыни.

«Стойно агнцы!» – толковали бабы в церкви и на торгу.

«Про нас тако, чай, не баили, – грустно усмехался Володислав, вспоминая свою женитьбу на Звонимире. – Сколь уж лет минуло!»

Ему как старшему из братьев, главе семьи, первому дали слово на пиру. Он рассыпался в похвалах невесте, долго говорил о том, что должны они оба обрести друг в друге счастье и покой семейный, что они – будущее Руси Червонной.

Чокаться полез к Володиславу первым один из молодых Гарбузовичей. Следом слово доброе промолвил Филипп Молибогич, говорили иные. В глазах рябило от разноцветья красочных одежд.

Князь сам на пир не пожаловал, сослался на жженье огненное в боку. Зато прислал он в дар молодым ворсистый персидский ковёр с вышитыми сказочными грифонами и Симургами.

Поздним вечером, когда многие гости разъехались по домам, а другие, упившись, так и заснули на лавках или под ними, Володислав поднялся на гульбище, в то самое место, где в прошлый раз говорил с Болеславой. Щемило от тоски сердце. Пора было решать, как быть далее. Княжна что-то не торопилась с грамотой. Вот так, подарила ему надежду, а теперь… будто и не было той толковни, не было просторного покоя с голубой занавесью перед ложем.

…Тихие шаги раздались за спиной, руки чьи-то обхватили его стан, он почувствовал осторожное прикосновение женского тела. Понял: она пришла к нему, она хочет быть с ним. Во время пира сидела по правую руку от Радмилы, на почётном месте, вкушала яства, но в его сторону ни разу даже не глянула.

Болеслава встала рядом, прижалась к нему, зашептала едва слышно:

– Прости, не могла ранее весточку тебе передать. Всё мыслила князя умилостивить, вернул бы мне мужа. – Она тихонько хихикнула. – Да не умягчается никак князь, твёрд, яко булат. Не желаю, баит, Владимира в Галиче зреть. Пусть, где хощет, живёт. Меня к отцу давно бы, верно, спровадил, да боится ссоры лишней. В общем, тако… – Княжна перешла к делу: – Грамотицу Игорю составила я. Поезжай с ею в Новгород-Северский. Со князем Игорем поговори, постарайся убедить, чтоб помог он нам. Заутре приходи на двор Ольгин. Уговоримся.

Сказав это, исчезла вмиг Болеслава, упорхнула, будто птичка, с гульбища. Вскоре поднялась к Володиславу жена.

– Вот ты где! Ищу тя по всему терему! – усмехнулась Звонимира. – Пора, любый мой, домой отъезжать. Уж на сенях постелили молодым снопы. Пущай ночка первая справною у их будет.

В свете факела сверкало жемчужное очелье боярыни, горели в ушах самоцветы, платье тоже было сажено каменьями.

Богата была Звонимира, почитай, почти всех в Галиче превосходила волостями своими. Вот и ходила, красовалась повсюду, словно жар-птица, чёрную зависть вызывая у боярских и купеческих жён и дочерей. Набелённая, нарумяненная, гладкая какая-то, радовала взор Звонимира, нечего сказать, порой засматривался на неё и Кормилитич, но разве можно было сравнить её с Болеславой?

– Да, пора, – отозвался он, оторвав взор от созерцания вечерних далей. – Мне ить, голубушка, отлучиться сызнова придётся. Княжна Болеслава ко князю Игорю в Северу посылает. Грамоту велено передать. Не ведаю, может, по супругу свому истосковалась, воротить его желает.

– Отъезжать?! Опять! О господи! И когда служба твоя закончится! – запричитала огорчённая Звонимира. – То в чехи, то в угры, то на поганых, а то и вовсе в поруб кинут в награду за дела добрые! Никакого покоя!

– Ладно тебе! Быстро я возвернусь! Не на рать, чай, посылают! – поспешил успокоить её Кормилитич. – С Яволодом пойду, перетолкую, да поедем до дому. Собираться надобно с утра будет.

…На следующий день, облачённый уже по-походному, в дорожный вотол, Володислав явился в терем к Болеславе. На сей раз принимала его княжна внизу, на сенях. Тонкими перстами перебирала она цветные бусы. Сказала твёрдо, строгим голосом, протягивая грамоту:

– Передашь князю Игорю в руки. И побеседуй с им с глазу на глаз. О чём и как, ведаешь. Ступай. И помни разговор наш прошлый.

Она позволила ему лишь поцеловать руку и перекрестила на прощанье.

– Да, забыла вовсе, – вдруг всполошно взмахнула она руками. – С тобою вместях Петруня поедет, сотник. Отпросился он у князя Ярослава. Хощу, мол, с половцами биться. Тамо место моё. Мать свою, повариху, схоронил прошлым летом, сам семьи не завёл, вот и порешил отъехать. Я мыслю, вдвоём-то всяко веселей ехать будет. Да и оборонитесь как ни то вместях от татей каких, еже, не дай бог, по пути попадутся. Ты бы, боярин, зашёл в гридницу княжескую, кликнул Петруню.

– Это хорошо, – согласился Кормилитич. – Петруню я знаю. Ратник добрый.

– Ну, ступай. Возвращайся скорее, – прошелестел тонкий голосок.

– Возвернусь. – Поклонившись княжне, Володислав, не глядя на неё более, не искушая себя, вышел в дверь и поспешил в гридницу разыскивать Петруню.

Погрузив на возы нехитрый скарб, оружие и доспехи, в тот же день направились Кормилитич и Петруня, сопровождаемые несколькими слугами, в далёкий Новгород-Северский, на берега многоводной Десны. Заодно с Болеславиной вёз также Володислав грамоту самого князя, писанную на дорогом пергаменте. Грамотка та предназначалась княгине Евфросинье Ярославне. Просил галицкий владетель дочь прислать к нему «на погляд» хотя бы одного из внуков.

Глава 97

Давно не было в Южной Руси столь холодной и снежной зимы. Морозы стояли все Святки, деревья трещали в лесу, воздух был такой, что, казалось, дунешь, и расколется, разобьётся, как стекло, на тысячи маленьких осколков.

Хоть и топилась в возке печь, выбрасывая через трубу на крыше густые клубы дыма, а всё одно было зябко. Володислав кутался в медвежью полость, вздыхал, стучал зубами от холода.

Возок быстро нёсся по зимнику, мимо лесов и рощ. Скоро наконец вернётся Кормилитич в Галич. Князю Ярославу вёз он послание дочери. В нём слёзно молила княгиня Евфросинья простить её несчастного брата. Покаялся Владимир, пьёт, конечно, но мало, а девки ни единой в Путивле не попортил. Вроде как за ум взялся. А следующим летом обещала Ярославна отпустить к отцу одного из сынов своих.

О том, что писать и как, Кормилитич долго обсуждал с князем Игорем. Кажется, тридцатипятилетний северский князь, черноволосый удалец, схожий скорее с храбром из былины, чем с правителем обширной волости, проникся сочувствием к бедам Владимира. Обещал Игорь похлопотать за него, если послание княгини не возымеет действия. С тем и отбыл Кормилитич из гостеприимного Новгорода-Северского.

Снегом заметало пути, вьюга свирепая свистела в оконце возка, скрипели полозья. Но кони бежали резво, словно чуяли, что скоро доберутся они до Галича, а там вдоволь отдохнут и сытно наедятся.

Вот уже и мост через Днестр проскакали, вот ринули на гору, гулко простучали копытами в арке Успенских ворот, въехали в Детинец. Голова кружилась от усталости. Выполз с кряхтением, разминая ноги, Володислав из возка, шатаясь, побрёл по двору к крыльцу Звонимириного терема. Снова, в который раз, пахнуло на него из сеней плесенью.

Жена вышла встречать, спустилась с высоких ступенек. Скрипели новенькие сапоги с высокими каблуками, струилась соболья шуба, на парчовой шапочке переливчато горели лалы. Улыбалась Звонимира, не скрывала удовольствия своего. Кормилитичу становилось неприятно.

«Разоделась, яко кукла! Думает, ради неё всё сие я творю», – думал он, устало поднимаясь на всход.

В горнице ждал его сытный обед. На настойчивые расспросы жены отвечал Кормилитич, что сильно устал, что немного отдохнёт и пойдёт на княж двор, передаст грамоту от княгини Евфросиньи, в которой просит сия княгиня Ярослава простить сына и дать ему удел на Галичине.

Говорил он одно, а думал совсем о другом. Хотелось, чтобы скорее разрешилось всё с Владимиром, опостылело боярину ждать, когда же наконец окажется он в палате с жалимой своей княжной, когда же вкусит с нею полной мерой счастья любви. Увы, приходилось ему пока лишь мечтать и надеяться.

…Князь Ярослав в тот день до поздней ночи совещался с ближними своими людьми. Понимал он, что с Владимиром надо что-то решать. Оно понятно, стол галицкий передаст он любимому сыну Олегу, но чтоб княжил Олег спокойно, чтоб не имел во Владимире соперника… Да даже не во Владимире тут было дело. За спиной непутёвого отпрыска могли оказаться более сильные и опасные противники – такие, как Святослав Всеволодович или Роман Волынский. Сегодня гнали они Владимира из волостей своих, потому как боялись гнева его, Осмомысла, а заутре, стоит ему умереть, как тотчас подымут Владимира на щит, приведут рати, посадят его в Галиче на стол, сами же за него начнут править.

Все эти мысли свои высказал князь Ярослав ближним боярам. Думали они вместе думу, сомневались, спорили.

В который раз с горечью сожалел Ярослав о том, что нет у него достойного наследника. Олег, хоть вроде и старался постигать смысл державных дел, но не давалась ему сия наука. Окружил его Ярослав сверстниками и сынами боярскими постарше, такими, чтоб могли в случае чего совет дать, но понимал ведь и то, что у князя и у боярина заботы и цели разные. Обуревали Осмомысла печали и сомнения.

Владимира решено было в Галич вернуть. Ярослав давал ему в кормление Свиноград с округой, но жить велел в Галиче, под надзором, как ранее. За Владимира просила и Болеслава, в последнее время не раз говорившая о том, что скучает по мужу, просили многие бояре, такие как Кормилитичи и Гарбузовичи.

Непросто было Осмомыслу пойти на этот шаг, но иного он не видел. В мороз, в лютую пургу поскакал в Северу скорый бирич.

Чувствовал Ярослав, что стареет. Перевалило ему за шестьдесят лет, вроде и не хворал так, чтоб с постели не вставать, а силы уходили. На коня садился только при помощи слуги, задышливость некая появилась, после быстрой ходьбы чуял усталость в ногах, а если отправлялся куда-то верхом, вскоре начинал корчиться от невыносимых болей в спине. И то сказать, кроме свата его, Святослава Всеволодовича, никто из нынешних князей до лет таких не доживал. Да, Мономах семьдесят два года прожил, Долгорукий – шестьдесят один год, Андрея убили, когда ему ещё и шестидесяти не стукнуло. Иные же, почитай, и до пяти десятков не дожили. Вот и тревожили Осмомысла невесёлые мысли о будущем Червонной Руси, исподволь осознавал он грозящую ей опасность грядущих нестроений.

…Владимир вскоре объявился в Галиче. Два года без малого прошло, как жалким изгнанником отъезжал он отсюда на Волынь, всеми оставленный, с одним лишь верным слугой Ефимычем. Воротился он тоже один, всё с тем же Ефимычем. Ехал по улицам галицким, глядел опасливо по сторонам, сам не знал, к добру ли, к худу ли он здесь.

Было княжичу Владимиру тридцать три года, ранняя седина посеребрила ему волосы, от пьянства под глазами висели тёмные мешки, лицо избороздили морщины. Много путей довелось одолеть сыну Ольги, скитания ожесточили и изострили лицо, никак не походил теперешний Владимир на беспечного пьяницу и гуляку – нечто затравленное, звериное проглядывало в его облике, сквозило в осторожных движениях, в извечной угрюмой молчаливости. Если бы бояре галицкие ведали, кого втайне мыслили посадить на княжеский стол!

Первым делом направился Владимир в горницу к отцу.

Осмомысл не обнял, не расцеловал блудного сына, строгим и бесстрастным было его постаревшее лицо, холоден взгляд. Вокруг на скамьях полукругом сидели бояре.

– Немало часов думали мы с мужами набольшими и нарочитыми, как быть с тобою, Владимир, – нарушил Ярослав воцарившееся в горнице напряжённое молчание. – И порешили так. Отныне даю тебе в держание Свиноград. Все доходы с города, пошлины с торга, дани с области свиноградской – твои. Хватит тебе по чужим волостям рыскать. Одно моё требование – жить останешься в Галиче. Присмотр за тобою нужен. Рад ли?

– Рад, отче, – с трудом выдавил из себя Владимир подобие улыбки.

– Ну, так ступай в старый терем материн. Супруга твоя по тебе скучала, просила за тебя.

Поклонившись отцу, Владимир поспешил скрыться от грозного отцова взгляда. Бояре, один за другим, стали хвалить своего князя. Правильно-де поступил. Не дело княжичу мыкаться по родичам, яко псу приблудному. Вот получит удел – успокоится, остепенится.

Ярослав, слушая их речи, продолжал тревожиться и сомневаться.

Глава 98

– Ну вот, наконец-то! Твоя я, – прошептала Болеслава, когда старший Кормилитич, затворив за собой дверь, оказался в просторном покое с голубым пологом перед ложем и вышитым на стене собором Успения.

– Владимир спит пьяный, холопка-черниговчанка упреждена, сторожа спят такожде, – говорила княжна, сбрасывая с плеч плат.

Она быстро сняла через голову цветастую понёву, в одной нижней белой сорочке нырнула в постель. Володислав, всё ещё не веря до конца в случившееся, стал ошалело расстёгивать кафтан. Руки дрожали от волнения. Княжна поторопила его:

– Вборзе давай. Горю вся!

Не выдержав, сорвала она с себя сорочку, отбросила в сторону одеяло. Два спелых яблока грудей предстали перед восхищённым взором Кормилитича. Сейчас княжна, совершенно нагая, была прекрасна. Не помня себя, Володислав бросился в её объятия.

Чего только ни пережили они в эту чудесную ночь! Словно по волнам носило Володислава – то взлетал он вверх в диком состоянии восторга, то падал, срывался вниз, в пропасть, чувствуя, что не хватает сил удержаться на волне, затем опять с упоением карабкался ввысь, продлевая, сколько можно, радость и восхищение. Он овладевал ею, и она овладевала им, оба они находились в схожем состоянии неописуемого неземного блаженства, столь давно и терпеливо ожидаемого. В эти часы не существовало для них ничего – ни опасности быть разоблачёнными, ни каких-то хитроумных помыслов, ни дум о будущем – всё это было не здесь и не сейчас. Это вернётся потом, когда-нибудь, но снова повторятся такие незабвенные ночи, ради которых стоит жить, стоит терпеть, стоит одолевать любые невзгоды.

Утром она проводит его до крыльца, в одной долгой сорочке, босая, растрёпанная, усталая, но довольная.

– Ты приходи. Я позову. Как токмо смогу, – говорила княжна ласково.

Они долго стояли обнявшись на крыльце, он целовал ей глаза, ланиты, уши, уста с колючим пушком над ними, она ответила милой улыбкой и напоённым страстью поцелуем.

Потом он, вздохнув, оторвал её наконец от себя, сбежал с высокого крыльца, поспешил за ворота. Она ещё долго стояла на крыльце, глядя на темнеющие в предутренней мгле на снегу следы его ног.

…Впрочем, встречаться тут, в хоромах княжьих, было им опасно. Володислав хорошо это понимал. Вспомнил он опять про потайной ход из Ярославова терема. Следовало показать его княжне, провести её к берегу Ломницы. Следующим вечером Кормилитич проверил запоры, прошёл по ходу из конца в конец, убедившись, что без него никто здесь не побывал. Всё так же валуны лежали на пути, мрачно темнели каморы с поросшими мхом каменными дверями, и та же задвижка закрывала изнутри выход в Дибров лес.

Побывал затем Володислав на посаде, прознал, что возле самой околицы проживает один старый бобыль-кожемяка. За звонкое серебро клялся старик хранить молчание и по первому его знаку в любую ночь перебираться из хаты на ночлег в баню на заднем дворе.

Потирал Кормилитич руки. Никто теперь, кажется, не помешает ему встречаться с любимой. Надоедливой жене скажет он, что отъезжает по княжеским делам или что несёт стражу в тереме. Да мало ли что можно придумать, в конце концов! Поверит, как иначе? Ежели что, братья помогут, подтвердят. Догадываются ведь, если не обо всём, то о многом. Болеслава же Владимиру своему вовсе не нужна. Ему лишь бы вино было да холопка очередная. Закрыв глаза, смотрела теперь Болеслава на мужнины похождения.

Улучив удобный час, Володислав под незначительным предлогом постучался в терем к любимой и рассказал ей о потайном ходе.

– Я уж и хату сыскал для встреч наших. Давай, нынче же нощью проведу тебя тем ходом. Никто о нём, окромя меня и братьев моих, не ведает.

– Ход, баишь? – Болеслава рассмеялась. – И что ж, ты знал, и никому доселе не сказывал? Поди, попадью ко Владимиру им водил?! А?

– Ну, было. Дак она вход в его не сыщет. В лесу Дибровом, на Ломнице. А ходили мы туда токмо нощью. И потом, вход изнутри заперт.

– Ну, что ж. – С уст княжны не сходила насмешливая улыбка. – Воспользуюсь я ходом сим. Проведёшь нынче.

…Они шли, держа в руках факелы, по долгому каменному коридору. Сверху свисали сосульки, камень во многих местах покрылся инеем, под ногами было скользко. Болеслава то и дело, боясь упасть, хватала Кормилитича за руку или рукав вотола.

Наконец они выбрались наверх. Ночной лес окружил влюблённых, Болеслава прикрывала сафьяновой рукавичкой от мороза носик, дышала осторожно, опасливо оглядывалась.

– Ни зги не видать. Страшно! – призналась она.

– Не бойся. Пути ведомы. Держись за меня. Выведу, – усмехнулся в ответ Кормилитич.

Вскоре очутились они в хате старого кожемяки.

– Фу, как тут пахнет! – поморщилась Болеслава. – Тож, сыскал куда дочь великого князя привести!

Она с наигранным недовольством стукнула его кулачком в бок, топнула ножкой, скривила миниатюрное личико. Володислав в ответ молча стиснул её в объятиях, навалился медведем, посадил на лавку. Тут же, сорвав с себя одежды, сотворили они грех. Затем, забравшись на полати, в тепле, одолевая противный кислый запах кож, повторили нехитрое своё дело. После долго лежали в темноте, говорили о любви, болтали обо всём, что приходило в голову.

– Я родить хочу от тебя, – призналась Болеслава. – Сына хочу. Свечку в соборе поставлю, дал бы мне радость сию. Уже знаю, как назову его. Святославом, в отцову честь… нет, лучше – Всеволод, как деда. Всем володеть, значит. Чтоб володел землёю Галицкою.

Кормилитич ничего не отвечал. Злая мыслишка неведомо откуда проникла, влезла ему в ум.

«Ишь ты! Захотела! Вот родишь робёнка, и кончится любовь, кончатся встречи наши! Скажешь: всё, жалимый! Содеял дело своё! Топерича я – княгиня, мать, а ты – слуга, боярин тамо какой-то, Ляха-коромольника сын! Нет, любовь моя! Так не будет! Вместе с тобой сядем на стол галицкий! Господи, о чём думаю?! Свершить немыслимое?! Что ж, и свершу!»

Куда-то ушло владевшее им только что ощущение счастья и радости. Сотворил он ещё раз грех, испытывая лишь ожесточение и презрение к себе, к своей слабости, а потом, уже на рассвете, разбудил спящую княжну, крепко и доверчиво прижавшуюся к его плечу, и сухо промолвил:

– Пора нам. Хватятся, лихо будет.

Они вернулись в княжеские хоромы тем же путём, никем не замеченные. Володислав отправился домой с тяжёлой головой, кляня себя за то, что указал княжне потайной ход из терема.

«Как бы супротив меня чего не сотворила. Хитрая ить баба!» – стучала в голове Кормилитича беспокойная мысль.

Глава 99

Слетались в Галич, словно вороны чернокрылые, злые вести, мчались они с берегов Десны, через могучий Днепр Словутич, через степи Кодымские, стрелами калёными ранили сердца.

С волнением и тревогой вчитывался Ярослав в грамоту дочери. Евфросинья писала о страшном разгроме, учинённом половцами дружине её мужа, Игоря.

Северский князь, жаждущий славы удалец, завидовал прочим владетелям. Не принял он участия в разгроме Кобяка и Башкорда, а на следующее лето не поспел вовремя из-за гололедицы к общему сбору ратей южнорусских князей. Вот и порешил сам поискать счастья в далёкой степи. На исходе апреля, снесясь с братом своим, князем Всеволодом Трубчевским, с племянником, Святославом Рыльским, и взяв с собою старшего сына Владимира, выступил он к Донцу и далее в Половецкую степь. Объявил воинам, что хочет «поискать града Тмутаракани», вспомнив не к месту о давно, ещё при дедах, потерянной русской колонии на Чермном море.

Ярослав грустно усмехнулся. Когда-то, более ста лет назад, в приморскую Тмутаракань устремился его прадед, молодой Ростислав, обрёл он там воинскую славу и… смерть от ромейского яда. Дед, Володарь, тоже одно время держал Тмутараканский стол, да не усидел на нём, согнали его князья более сильные. Вовремя понял дед, что своя земля, свой удел, пусть малый – но он ближе, надёжней. Лучше синицу в руке держать, нежели за журавлём в небеси гоняться. Дед уразумел, а Игорь, выходит, не возмог. Вот и погнался за ветреной удачей в степь. Напрасно Господь упреждал лихого вояку, в день 1 мая солнце закрыла чёрная тень. Не внял Игорь предостережению, не поворотил со скользкого пути. Вначале удача сопутствовала руссам – налетели они на половецкое становище на речке Суюрлий, посекли сторожей, разбили и отогнали большой отряд половецкий, захватили множество добра, взяли полон. Тут бы и остановиться, так нет, куда уж! Вскружила удача головы, кинулись далее на полдень и попали, яко зверь в капкан. На некоей реце Каяле обступили Игореву рать половцы Кончака и Гзы. Ярая была сеча. Трое суток рубились дружины и пешцы северские с погаными, почти все и полегли на поле бранном. Сам Игорь, раненный в левую руку, угодил в плен. Такожде пленены были и брат его, и племянник, и сын Владимир. После сей победы ринулся Кончак на Переяславль, Гза же метнулся на Северянщину. Огнём и мечом прошлась степная конница по сёлам и деревням. Совокупив дружины, Святослав и Рюрик с трудом отразили вражий натиск. Сама Ярославна отсиделась с молодшими детьми в хорошо укреплённом Путивле. После, когда уже схлынула опасность, отписала она отцу об Игоревой беде. Посылала княгиня людей в станы половецкие с выкупом, да не хочет Кончак, раздосадованный неудачей под Переяславлем, отпускать князя. И бог весть, что теперь будет с нею и с чадами.

Ярослав написал дочери письмо в ответ, призывал её с сынами приехать к нему в Галич, переждать лихолетье. Евфросинья послала новую грамотку, в коей твёрдо начертала: никуда она из Путивля не уедет. Будет, как и иные жёны русские, сожидать возвращения мужа.

Прочитав послание дочери, Осмомысл лишь горестно вздохнул и развёл руками. Упряма дочь его, вся в покойную мать пошла. Но, может, и права она. От Путивля степь недалече, оттуда скорее сумеет помочь она Игорю и прочим полоняникам. Вон великий князь Святослав вместе с Ольгой Глебовной, супругой Всеволода Трубчевского, писала Евфросинья, немало уже русских ратников выкупил из плена или обменял на прежде взятых в боях половцев. Может, и Игоря, и Владимира удастся в скором времени воротить на Русь.

В Галиче покуда было спокойно. По-прежнему гнули на полях спины крестьяне – людины, смерды, закупы, трудились в мастерских городских ремественники, купцы снаряжали торговые караваны. Он, князь, ездил по волостям, разбирал судебные тяжбы. Сечи, смерть были где-то далеко, за многоводными реками, за густыми лесами, за горами Киевскими. Но они были, и это тревожило, не давало успокоиться. Волновала Ярослава будущая судьба старшей дочери. Игорь был удатный воин, ратник, но не государь.

…В разгар лета на двор княжеский въехала скромная телега. Накрытый сверху рядном, лежал на ней некий человек. Возница-холоп, как увидел на всходе людей в богатых одеждах, пал ниц.

– Господина свово везу! – объяснил он со слезами на глазах. – Сотником он служил, сперва в Галиче, а опосля в Северу, ко князю Игорю напросился. Петром его кличут, а по-простецки, по-домашнему – Петруней. Вот, изранен излиха в сече с погаными, под Путивлем. Помирать в родные места отпросился!

– Петруня! – Ярослав первым подошёл к телеге. – Знал его, как же. Добрый ратник был. И не токмо. Здорово мне помог единожды с ворогами управиться!

Он убрал в сторону рядно. В белой рубахе с кровавыми пятнами на телеге лежал Петруня. Мертвенно-бледным было его лицо, на месте правой руки болтался пустой рукав. Увидев Ярослава, Петруня слабо улыбнулся, попросил пить. Долго и жадно пил он воду из поданного холопом жбана, затем упал обратно на телегу, заговорил тихо:

– Рад, княже, узреть тя пред кончиной. Хотел вот, доехать до тя. Службу правил верно. Извини, что ушёл тогда из Галича. Неправ был. Налетели на нас поганые, хан Гза, осадили самый Путивль. Отбивались как могли. Поранили тяжко в рубке сабельной. Десницу оттяпали, грудь копьём прободили. Не жилец я боле на белом свете. Прошу, отнесите мя в покой возле поварни. Мать моя тамо жила. И я тамо вырос.

Вокруг телеги собрались бояре, отроки, гридни. Смотрели на покалеченного, умирающего ратника, кто со скорбью и участием, кто просто с любопытством.

Ярослав велел отнести Петруню, куда он просил, приставил к нему монаха – лечца, велел по возможности лечить травами. Боярин Володислав Кормилитич, с которым вместе рубился Петруня на берегах Орели, едва сдерживая слёзы, передал монаху мешочек со сребром.

– Не скупись, брат. Что можешь, для него содей. А не получится, на помин души сребро сие потрать, – попросил Кормилитич.

…Петруня умер в ту же ночь. Тело его поместили во гроб и похоронили в ограде церкви Святого Пантелеймона. Родичей у молодца не осталось, холопу же его верному князь дал вольную.

На берегах Днестра царило лето, солнце светило, а на душе у Ярослава было печально. Вот и Петруни нет среди живых. Уходят люди, с которыми в разное время сталкивала его судьба. Но такова жизнь, каждый несёт свой крест. Петруня свой пронёс с честью, с достоинством, а как иные, как он сам, князь Ярослав Осмомысл, сын Владимирки? О том мог судить только Всевышний.

Пока же продолжал князь свой путь. Свежий ветерок ласково обдувал лицо, солнце грело его своими лучами. Медленно трусил по шляху соловый угорский иноходец. Ехал Ярослав в очередное село судить и рядить. Слёзы слезами, потери потерями, а жизнь шла дальше, неостановим был бег безжалостного времени, и впереди ждали его новые и новые дела.

Глава 100

И снова воцарилась на Червонной Руси золотая осень, снова роняли жёлтую листву могучие дубы, буки, грабы. Казалось, вот только-только ещё, совсем недавно кипел крошевом белой пены вешний Днестр, напоённый талой водой, и снаряжались в дальний путь к ромейским берегам торговые ладьи, а вот плывут они уже обратно. Работают вёслами в такт гребцы, и скользят суда по речной глади, осторожно, по командам опытных кормчих, обходят опасные порожистые места. Выплывают ладьи на спокойную воду, чуть замедляют свой быстрый бег, но затем снова учащаются могучие гребки, суда поворачивают, подходят к галицким вымолам, выстраиваются цепочками вдоль берега. Много везут купцы товара, и также много у них свежих новостей.

Маленький незаметный человечек ловко спрыгнул с одной из ладей, опасливо огляделся по сторонам и заторопился, сильно прихрамывая на левую ногу, вверх по склону городской Горы. Впереди виднелись обитые медью ворота, и были эти ворота открыты, подъёмный мост был переброшен через ров.

Человек очень спешил, почти бежал, по худому, изрезанному морщинами лицу его крупными градинами катился пот. Дышал он тяжело, с присвистом, одолевал боль в покалеченной ноге, стискивал огромные выставляющиеся из уродливого рта зубы.

Давно не был в Галиче евнух Птеригионит, почитай, с той поры, как уехал отсюда вместе с Андроником Комнином. Надеялся он, что, кроме князя Ярослава да ещё двух-трёх его приближённых, никто о нём теперь здесь и не вспомнит.

Он остановился перед воротами княжеского дворца, трижды истово перекрестился и громко постучал.

– Мне надо увидеть архонта Ярослава! Имею важную весть! Очень важную! – с мольбой в голосе пропищал он при виде воротного стража.

…Осмомысл сразу узнал Птеригионита. Постарел злодей. Остатки волос на голове сплошь седые, морщины избороздили чело и щёки, под глазами висят тяжёлые мешки – несладко, видно, пришлось.

О последних событиях в империи ромеев галицкий князь знал почти всё. Вести передавали в основном купцы – и свои, и иноземные. После смерти без малого пять лет назад базилевса Мануила на престол был посажен его малолетний сын Алексей. Правила же за юнца страной его мать, Мария Антиохийская, вместе со своим полюбовником-протосевастом. Дочь Мануила от первого брака, именем тоже Мария, незадолго до смерти отца выданная замуж за юного монферратского маркграфа Райнера, вынуждена была долгое время скрываться в ограде собора Софии. Меж тем Андроник, когда-то прятавшийся в Галиче от гнева базилевса, начал осторожно плести свою паутину. Из Пафлагонии, куда он был сослан, опытный вельможа пристально следил за всем, что происходит в Константинополе, и медленно раздувал пожар народного недовольства вдовой базилиссой и её латинским окружением. Кончилось всё тем, что озверелая толпа учинила в столице страшное избиение латинян, вслед за которым Андроник переправился со своими сторонниками из Халкидона через Босфорский пролив. Вскоре погибла от яда царевна Мария, следом за нею отравлен был и её супруг Райнер, ослеплён протосеваст, а чуть позже была зверски задушена в одном из монастырей и красавица базилисса. Увы, Мария Антиохийская умела нравиться и соблазнять мужчин, умела пользоваться своей красотой и водить за нос всех окружающих, но со злобным коварством состарившегося на чужбине Андроника справиться она не смогла. Покончив с базилиссой, Андроник затем приказал удушить и её четырнадцатилетнего сына, юного императора Алексея. Обручённая с ним одиннадцатилетняя дочь французского короля Людовика Седьмого, Агнесса, стала очередной жертвой похоти жестокого старика-тирана. Придя к власти, надев себе на голову императорскую корону, Андроник продолжал злодействовать. В Ромее начались массовые казни, ослепления, заточения, отбор имущества. Порой Ярославу даже не верилось, что тот самый улыбчивый, жизнелюбивый человек, гостивший без малого два десятка лет назад у него на Галичине, любитель охоты, приключений и смазливых жёнок, мог превратиться в столь страшного злодея. И всё же Осмомысл понимал, чего хотел добиться Андроник – он губил столичную знать, уничтожал своих возможных соперников, крестьян же и ремественников он, напротив, привечал. Это всё равно как начал бы он, Ярослав, у себя в Галиче рубить головы боярам. Слава Христу, он удержался тогда, после гибели Настасьи, от такого лиходейства! Иначе и душу бы свою погубил, и только бы злобу одну посеял в ответ. И, главное, ничего бы не достиг, ибо на место одних бояр тотчас же приходили бы иные, сыновья мстили бы за отцов, братья – за братьев, отцы – за сыновей. И пошла бы свара, пролилась бы потоками кровь!

Многое ведал Ярослав о том, что творилось в Ромее. Не знал он одного – отравил порфирородную Марию и её мужа по приказу Андроника не кто иной, как этот маленький, щуплый человечек, ползающий сейчас у его ног. И красавицу-базилиссу душил своими цепкими костлявыми пальцами тоже он, вместе с вельможей Константином Трипсихом.

Евнух трясся от страха, целовал князю сапоги, молил слёзно:

– Дай мне приют, светлый архонт! Я, несчастный, гонимый, жалкий, умоляю тебя о милости! Я потерял всё, что имел! Страшные события произошли в Константинополе… Твой двоюродный брат, базилевс Андроник… Его растерзала толпа!

Как ни старался Ярослав сохранять хладнокровие, при последних словах евнуха он вздрогнул. Вот к чему привели Андрониковы зверства! Сам он стал жертвой насилия! Воистину, одна кровь пролитая порождает другую! Низость, мерзость какая! С ума они все там сошли, что ли, эти ромеи!

– Как это случилось? – спросил Осмомысл.

Птеригионит, размазывая по лицу слёзы, стал сбивчиво рассказывать.

– Исаак Ангел… Дальний родственник… Племянник базилевса по матери… Он поднял мятеж… Базилевс собрался бежать… к тебе, архонт… он помнил, как ты принимал его… Он не успел… Люди Ангела схватили его… Заковали в цепи… Исаак велел открыть двери темниц… И выдал базилевса Андроника озверевшей толпе… Ему вырвали глаза, отсекли руку… Потом бросили в темницу… После на ипподроме снова подвергли издевательствам… Андроник, твой брат, погиб…

Пальцы Ярослава вцепились в подлокотники стольца. В волнении застучало в груди сердце. Вести были страшные, и страшен был человек, их принесший. Одолевая себя, свою слабость, князь тем же невозмутимым голосом снова спросил:

– Как же спасся ты, скопец?

– Я потерял всё своё имущество. Мой дом разграбили разъярённые мятежники. Я спрятался в погребе, в пустой бочке. Её прокололи копьём, но я успел пригнуться. Помог мой малый рост. Потом я пробрался в порт и попросил одного русского купца взять меня с собой. Сказал, что знаю тебя, архонт.

Хоть и велел Осмомысл Птеригиониту встать с колен, евнух не выдержал и с плачем повалился обратно на пол. Пыльная хламида его разметалась по полу. От скопца исходил нестерпимый смрад, но Осмомысл даже виду не подал, сколь ему противно сидеть здесь и слушать излияния старого злодея.

– Что ты хочешь от меня? – В чуть прищуренных глазах цвета ила читалось лёгкое презрение.

Евнух заметно оживился, сразу прекратил рыдать, вытер засаленным рукавом хламиды покрасневшие глаза.

– Умоляю: дай мне немного серебра. Я расплатился бы с купцом. И потом… Я был всегда верен тебе, архонт. Помнишь, я однажды оказал тебе услугу. И впредь готов служить тебе… Только намекни… Любого твоего врага…

– У меня нет врагов, которых надо бы было травить! – перебил его Ярослав. – Пока нет.

– Ты сказал: пока! О, как ты прав, сиятельный! Пока! – Уродливое лицо Птеригионита просияло. Как будто и не рыдал он только что, не валялся на полу. – Смею утверждать, такие враги могут появиться! Не бывает, чтобы у такого великого человека, как ты, не было врагов. Ведь ты воистину – великий правитель!

Осмомысл лишь усмехнулся в ответ на грубую лесть евнуха. Он решительно перевёл разговор на другое:

– Мне стало известно, что это ты отравил в Фессалониках моего двухродного братца, князя Ивана! Дело давнее… – Ярослав задумчиво постучал пальцами по подлокотнику стольца. – Ответь мне, по чьей указке сотворил ты это тёмное дело?

Евнух, испуганно сжавшись, жалобно пропищал:

– Не губи меня, архонт. Мне приказала… архонтисса Ольга.

– Вот как. – Осмомысл грустно вздохнул. – Я должен был догадаться… Довольно пресмыкаться! Встань немедля, в конце концов! – прикрикнул он, грозно сведя брови. – Вот что, – добавил он уже спокойно. – Я дам тебе серебра, скопец. Купи себе хату где-нибудь на Подоле… Или… Да где хочешь! Чтоб только я об этом знал. И затаись, сиди тихо. Никаких ядов, никаких козней, Птеригионит! Если проведаю о чьей-то неожиданной смерти с твоей помощью – берегись! Ну а станешь нужен – призову! Ступай теперь! Да, и в баню бы сходил! Вонь от тебя!

…Получив из княжеской скотницы серебро, Птеригионит поспешил улизнуть из терема. В княжеской горнице же ещё долго стоял тяжёлый запах немытого тела. Пришедшие к Осмомыслу Болеслава и юная жена Ярополка Кормилитича, Радмила, сидели на скамьях, морщась и зажимая носы.

– Дозволь, княже, пригласить тебя на пир к нам, – прощебетала Радмила.

Она родила Ярополку первенца, и крёстным отцом новорожденного Василия стал княжич Владимир.

Ярослав охотно принял приглашение. Он пристально поглядывал на дышащую в пропитанный ароматами благовоний платочек сноху. Болеслава предпринимала усилия для сближения его с Владимиром, рада была, что своего старшего сына князь принял и дал ему в держание Свиноград. Неужели она думает, что он, Ярослав, изменит своё решение передать галицкий стол после себя Олегу? Или у неё на уме что иное? Тревожила в последнее время Осмомысла Болеслава. Чуял он, что непростая жёнка – дочь Святослава Киевского. Но до откровенных разговоров с ней дело покуда не доходило. А потолковать им было о чём…

…Птеригионит купил крошечную избёнку на косогоре в одной из пригородных слобод, невдалеке от берега стремительной Ломницы. Место было тихое и спокойное. Надеялся евнух хоть какое-то время переждать, передохнуть от прежних забот и хлопот. Но жизнь словно насмехалась над ним, втягивая раз за разом в замкнутый круг одних и тех же тайных дел. Всё повторялось с порой пугающей его последовательностью. В один из вечеров в избу его постучалась незнакомая женщина в чёрных одеждах. При виде блеснувшего серебра позабыл Птеригионит о своих страхах и угрозах Осмомысла.

Глава 101

На сенях и в верхних палатах огромного обросшего в последний год многочисленными пристроями терема Яволода пировали шумно и долго. Ярополк после женитьбы поселился в одном доме с братом, потому и позвали сюда высоких гостей. Сияющая от удовольствия юная Радмила вынесла на показ высоким гостям завёрнутого в пелёнки младенчика.

– Вот, княже, княгиня, княжич, бояре, глядите! Се наш с Ярополком сын! – возгласила она.

Бывший тут же епископ Стефан благословил ребёнка и его родителей, после чего началось пиршество. Бояре расселись за столы посреди просторной залы, отдельный стол был накрыт для боярских жён и дочерей. Вначале гости вели себя важно, степенно, но вскоре доброе вино развязало им языки. Епископ со своими спутниками поспешил удалиться – негоже было ему внимать пустой боярской похвальбе и слушать срамные песенки скоморохов.

Уход святого отца, а следом за ним и князя, который сослался на неотложные дела, позволил многим из гостей облегчённо вздохнуть. Теперь веселились без всякого стеснения, орали наперебой песни, ударяли в пляс, словно не степенные мужи и жёнки, а девки и парни молодые, и не в боярском терему гуляют, а в корчме.

Звенели, вздымаясь, чары с напитками, гусляры ударяли по струнам, играли бубны, сопели, вертлявые скоморохи вытворяли бог весть что – прыгали через голову, смешно кривлялись, изображали некоторых знатных лиц. Досталось от них и Ярославу, и епископу.

Володислав угрюмо кусал уста. Уже целый месяц Болеслава не зовёт его к себе и не откликается на его просьбы. Как увидит его в переходе, тут же воротит лицо, хмурится, проходит мимо. Не мог понять никак Кормилитич, что случилось. Вроде в последний раз расстались хорошо, не ссорились. Правда, когда лежали на полатях в кожемякиной избе, уже утомлённые ласками, укрывшиеся широкой медвежьей полостью, бросила Болеслава, как бы невзначай:

– А ты ить мя не любишь. Тебе до власти добраться охота. А что будто князя Владимирки ты сын – то враки!

Он горячо возразил ей:

– Нет, неправда! Как увидал тя впервой, так сердце захолонуло!

Обнял её, стиснул в объятиях, расцеловал страстно, но она отодвинула его кулачками, насупилась, затем вдруг улыбнулась ласково:

– А мне вот ты полюбился. Хоть и лукав вельми.

Потом княжна стала перечислять его прежние прегрешения. Володислав не дал договорить, прервав её слова новым поцелуем.

И больше не было ничего. Он проводил её потайным ходом, пришёл домой, ответив на назойливые вопросы Звонимиры, что задержался во дворце на службе. Кажется, Звонимира начала что-то подозревать. Может, это вспугнуло Болеславу?

Кормилитич мучился в догадках. Нынешнее громкое веселье раздражало его. Незаметно он встал из-за стола и, оттолкнув одного из не в меру разошедшихся боярчат, укрылся за массивным столпом. Прислонившись к нему спиной, Володислав мог видеть издали стол, за которым сидела рядом с Радмилой, Порфиньей и Звонимирой Болеслава. Женщины вели оживлённую беседу, улыбки не сходили с их уст. Вот после очередной скоморошьей шутки Болеслава, запрокинув лебяжью шею, от души расхохоталась, захлопала в ладоши.

«Ей всё одно! Просто хочет меня использовать! Прав был Ефимыч! Хитрая баба! Хитрая и умная!» – думал Володислав.

Что испытывал он сейчас? Злость, разочарование, смятение? Все эти чувства, перемешавшись, царили в его израненной душе. Да, он хотел возвыситься, стать богатым, знаменитым, иметь власть, но она – она должна была быть с ним рядом! Ради неё от многого мог он отказаться. Неужели она не уразумела этого?! Не поняла, что не только честолюбие движет им, его порывами, и что плутни свои творил он, чтобы, в конце концов, с нею рядом и быть?

Снова сыпались шутки, снова хохотала до слёз княжна, вторила ей смуглянка Порфинья, смеялась осторожно, прикрывая рот, Звонимира. Подымали чары с мёдом Яволод и Ярополк. Не выдержав в конце концов, Володислав выскочил из залы, ринул вниз во двор. Долго стоял возле угла терема, хмуро взирая на вечернее небо. Медленно двигались по нему вечные странницы – тучи, дул слабый ветерок. Отчаяние схлынуло, уступив место тихому презрению и печали. Кажется, эту страницу жизни ему придётся перевернуть. Хотя как знать…

…Многие гости разошлись, в окна заглянула ночь. Стала собираться и Болеслава. Звонимира внезапно, хлопнув себя ладонью по челу, воскликнула:

– Господи! Памяти-то не стало вовсе! У нас же в погребе вино есть красное, из земли франков токмо нынче привезено! Ох, доброе вино! Княжна, гостья дорогая! Сей же часец принести велю, испробуешь! И как же позабыла я!

– Да что ты, боярыня! Извини, пора мне! Вот и супруг мой перебрал опять излиха, еле на ногах стоит! Ни к чему хлопоты твои! Вдругорядь! – стала отказываться Болеслава.

– Полно тебе! Испробуешь, потом пойдёшь. Ну, одну чарку! – принялась уговаривать её Звонимира.

Вторила жене Володислава Порфинья.

– Воистину, такого не пивала ты доселе, верно. Вельми вкусное вино.

– Ну, еже токмо чарку одну, – согласилась наконец княжна.

Покрытое густым слоем белил лицо Звонимиры просияло. Она вышла отдать распоряжения и вскоре воротилась, решительно взяв из рук челядинца небольшой бочонок, уже заранее откупоренный.

– Раззявы! Бестолочи! – напустилась она на слуг. – Еле шевелитесь! Верно, напилися тамо, на поварне да в людской!

Боярыня сама разлила хмельной напиток по чарам. Рубином отливало прекрасное франкское вино, притягивало взоры, так и хотелось его пригубить.

Женщины сомкнули чары, дружно опорожнили их, запивая водой.

– Экое славное вино! Вкус такой мягкий, приятный, – сказала Порфинья.

– Воистину, – подтвердила Звонимира.

– А мне показалось – горькое оно. – Болеслава удивлённо передёрнула плечами. – Ну, спасибо, хозяева дорогие! Как говорится, пора честь знать.

Она решительно поднялась из-за стола.

Гридни уже увели под руки пьяного, громко горланящего срамные песни княжича Владимира. Болеслава забралась вослед ему в возок. Она не заметила стоящего под деревом Володислава, провожающего её долгим, полным тоски взглядом.

…Володислав воротился в женин терем, на ласки необычно весёлой Звонимиры не ответил, сказал, что сильно устал. Ночь он провёл почти без сна, беспокойно ворочаясь. Когда же наконец заснул, разбудил его какой-то непонятный шум под окнами. Оказалось, уже наступил день, по-осеннему тусклый, хотя и вырывалось из-за туч и светило неяркое печальное солнышко.

– Что там? – Володислав со странным чувством тревоги выбежал в сени.

Знакомый молодой княжеский гридень спешил ему навстречу.

– Беда, боярин! Княжна Болеслава сей нощью померла!

Словно стрелой пронзила Кормилитича злая весть. Пошатнувшись, он едва не упал.

– Что молвил ты?.. Повтори, – потребовал он тихим, срывающимся голосом.

…Возле покоев княжны собралась толпа притихших, ошарашенных бояр, большинство из которых вчера веселились на пиру. В палате мерцали лампады, монахини в чёрных одеждах читали молитву. Князь Ярослав, скорбно потупившись, стоял тут же. Рядом с ним в беззвучном плаче, уронив голову на мужнино плечо, содрогалась княгиня. Владимир сидел на лавке, весь опухший от пьянства и, кажется, просто мирно подрёмывал.

«Вот свинья!» – Володислав в эти мгновения готов был его убить.

Самого Кормилитича то грызло отчаяние, то вдруг становилось на душе у него уныло и пусто, то хотелось бежать отсюда, броситься куда-нибудь в тёмное место, на сеновал, зарыться лицом в колючее сено и разрыдаться от горя.

Болеслава лежала в гробу с бледным, восковым лицом. Вроде она, а как будто и не она вовсе. Не верилось Кормилитичу, не укладывалось у него в голове никак – вот накануне ещё так весело смеялась, хохотала от души, а теперь…

Нет, более быть здесь и смотреть на это мёртвое лицо он не мог. Тихо вышел Володислав из покоя, спустился со ступеней винтовой лестницы, шатаясь, побрёл мимо двора, вдоль ограды и через улицу к себе домой.

Звонимира встретила его исполненной презрения усмешкой.

– Ну что, проводил любезную свою? – спросила она.

– Что молвишь? – не понял сразу Кормилитич.

Только глянув на хищную улыбку жены, заподозрил он неладное.

– Подойди-ка, поглянь сюда, – подозвала его Звонимира к столу.

Она протянула мужу пергаментный свиток.

– Противень[252] грамоты, – объяснила с той же полной презрения усмешкой боярыня. – Завещаю я сёла и деревни свои монастырю Святого Иоанна Крестителя. Вот подпись моя, вот печати.

– Ты чего? Зачем?

– А затем, чтоб берёг ты меня, дорогой муженёк, и хранил, яко зеницу ока. Я ведь добрая. Могу грамотку-то сию и переписать на тебя. Еже пойму, что ты мя любишь, жалеешь, спишь со мною, заботу обо мне, сирой, имеешь.

– А я разве повод какой дал? Не любил тебя?

– Нет, Володислав! – закачались, заблестели в ушах рубиновые серьги. – Ты её любил!

– Полно тебе! Загадками говоришь!

– Не морочь голову! Будто не догадался! Так вот знай: я её на тот свет спровадила! Яд в вино франкское положила давеча на пиру!

– Чего?! Ах ты, дрянь! – Володислав замахнулся на неё было, но опустил руку, обмяк, обхватил руками голову. Он бессильно повалился на мягкую скамью и застонал от отчаяния.

Звонимира, глядя на его мучения, неожиданно истерично расхохоталась, и смех её был какой-то каркающий, старушечий.

– Ты что наделала, ведьма?! – воскликнул Кормилитич. – Вовсе разума лишилась, что ли?!

– Я-то как раз и не лишилась. А ты вот, видно, в объятьях княжны голову-то и потерял! – Звонимира села напротив него.

В платье голубой парчи, доходившем до пят, как всегда, нарумяненная и набелённая, с тонкими устами и небольшим прямым носиком, стройная, она была сейчас довольно хороша, несмотря на свои лета.

– Дура ты! – продолжал сокрушаться Володислав. – Я ить чрез Болеславу сию возлететь мог, яко сокол в небеси, первым человеком в Галиче стать! А может, и на стол княжеский воссесть. Говорил же: сын я Владимирки Володаревича! От греха его с матерью моей, Млавой, родился!

– Ха-ха-ха! Князь сыскался, тож мне! – с издёвкой промолвила Звонимира. – Скажи кому, дак али засмеют, али прибьют за слова такие, по Ярославову повеленью! Сидел бы уж лучше да помалкивал! Князь!

Она снова хохотала, высмеивала его. Володислав скрипел в бессильной злобе зубами, кусал тонкие вислые усы, плевался с досады.

Что с ним сейчас творится, сам до конца не понимал. Отчаяние и горечь утраты куда-то схлынули, ушли, вспоминалось лишь, как презрительно называла его покойная Болеслава байстрюком, как расстроила она дело с дочерью Коснятина, как из-за неё, по сути, попал он в поруб.

«А ведь она права, моя жена», – простучала в голове скользкая, гадкая мыслишка. И тотчас сменил её змейкой пробежавший по спине страх.

Володислав, к изумлению Звонимиры, резко вскочил на ноги.

– Ежели ты её отравила, сие откроется. У умерших от яда тело чернеет. Сразу подумают на нас, на меня с братьями! На меня в первую голову! Ну-ка, сказывай, сказывай вборзе, дурочка моя, кто тебе яд дал?! Еже жить хочешь, заклинаю, говори! Иначе всех нас князь под замок посадит, в порубе сыром окажемся! Я тамо посидел, я ведаю, каково оно, в яме вонючей от хлада дрожать!

Он говорил негромко, почти шёпотом, и опасливо озирался по сторонам. Не думал он более об умершей Болеславе, одна мысль владела им – спасти, оберечь себя!

Звонимира задумчиво потёрла чело.

– Ну, грек один. Из Царьграда. Птери… Имя такое заковыристое, не выговоришь… Пте-ри-ги-о-нит, – с трудом выговорила она по слогам. – Посоветовал он положить зёрнышко под ноготь и неприметно в чару опустить. Тако и содеяла на пиру вчера.

– Что?! Птеригионит! – Кормилитич, словно ужаленный, бросился обратно на скамью.

Он тотчас вспомнил, как давеча один знакомый купец рассказывал об этом греке. Когда-то ранее он бывал в Галиче, и говорили, будто его рук дело – гибель князя Ивана Берладника. Теперь же ходили слухи, что он здорово нагадил в Царьграде и опять бежал в Червонную Русь.

– Да на сего Птеригионита сразу князь и подумает! Сволочь известная! А он тебя тотчас выдаст! Следом же за тобою и меня схватят! Да и братьям не поздоровится тогда!

Звонимира, видно, не на шутку встревожилась.

– Ну, дак его надо… – начала она.

– Без тебя знаю, что надо. Где дом его?! Говори!

– Возле Ломницы, на крутояре. Изба маленькая такая, неприметная.

Володислав снова вскочил на ноги, стал быстро собираться.

– Я ко братьям. Торопиться надобно. Опередить сыск княжий! Ты сиди здесь, не высовывайся.

Запахнув кафтан, он стремглав вылетел за дверь.

…Ближе к вечеру, когда суетливая городская жизнь понемногу замирала, трое братьев, облачённые в простые вотолы грубого сукна, на крытой рядном телеге направились в загородную слободу. Без труда отыскали они на косогоре мрачную, вросшую в землю избёнку.

Ответом на короткий стук была гробовая тишина. Братья заколотили сильнее, затем ударами ног им удалось сорвать дверь с петель. Володислав, со звоном обнажив кривую саблю, первым ворвался в горницу. Темнота и пустота встретили братьев. Ничего не видя перед собой, они нелепо натыкались друг на друга.

Изуродованная дверь тихонько скрипнула. Во дворе промелькнула маленькая тень.

– Тамо он! За ним! – крикнул Володислав.

Братья с саблями в руках гурьбой вывалились из избы. Евнух, волоча больную ногу, бежал вдоль кривой, петляющей промеж домов улочки. Он то и дело оглядывался назад, злобно щерясь.

«Уйдёт, гад!» – успел подумать Володислав.

Откуда-то сзади них пропела стрела. Птеригионит вдруг резко остановился, застыл на мгновение, словно удивлённый, что же произошло, и рухнул ничком в дорожную пыль. Стрела ударила ему меж лопаток и торчала в спине.

Братья недоумённо переглянулись.

– Тоже мне, мужи! – Звонимира бросила на телегу лук и колчан со стрелами. – Олухи Царя Небесного! Даже тут, и то жёнка всё деять должна!

Глядя на хмурого Яволода, изумлённого Ярополка и опасливо озирающегося по сторонам Володислава, она внезапно истерично расхохоталась.

Яволод укоризненно покосился на старшего брата и подошёл к лежащему евнуху.

– Мёртв! – сухо обронил он.

Птеригиониту всегда не везло с женщинами, которых, особенно красивых, ненавидел он всеми фибрами своей тёмной души. И погубила его тоже женщина!

– Погрузим его на телегу, швырнём в реку, – предложил, глядя на убитого, Ярополк. – Теченье сильное, унесёт.

– Да, верно. Поспешим, братья! – Тёмные глаза Володислава лихорадочно заблестели.

– С вами поеду. Иначе опять безлепо створите, – заявила Звонимира.

…Тело евнуха, вмёрзшее в днестровский лёд, отыскали студёным январским днём рыбаки. Выслушав рассказ о нежданной находке, князь Ярослав набожно перекрестился.

«Туда и дорога ему», – только и подумал он.

О том, что Болеславу отравили, князь узнал от лечца, осматривавшего тело покойницы. Он снарядил сыск, стал сам бояться отравы, поручая работу на поварне только преданным людям, но почему-то после смерти снохи почувствовал в душе облегчение. Словно дышать даже стало ему свободнее.

Глава 102

Стоял ранний зимний вечер, мороз рисовал сказочные узоры на оголённых ветвях дерев. Спряталось по домам всё живое – люди, скотина, кошки. Злой ветер свистел в щелях домов, гулял по улицам, вздымая снежные клубы. На небе горела полная луна, и по ней, словно серо-мутные всадники, мчались мелкие лохмотья туч.

В ворота терема боярина Семьюнки кто-то громко и настойчиво постучал. До ушей сына Изденя донеслись голоса привратника и слуг. Следом за тем в дверь протиснулся челядин.

– Боярин. Гость к тебе.

– Покличь. – Зелёные глаза Красной Лисицы встревоженно забегали.

Давно не созывал к себе Семьюнко гостей, жил в последнее время довольно тихо, благо царили на Червонной Руси мир и покой. Вперёд не лез, а новых волостей от князя ждать не приходилось. Правда, Ярослав его не забывал, часто звал в терем на совещания, но прежняя близкая дружба словно бы куда-то улетучилась, исчезла. Вот и сиживал Семьюнко часами у себя в терему, глядел на сильно постаревшую, сдавшую в последние лета Оксану, вспоминал былые дела да качал с досадой головой. Где-то чего-то он упустил, другие, более удачливые, обошли его.

Незнакомый молодой человек в богатом кафтане лёгким пружинистым шагом вошёл в горницу и приветствовал хозяина наклоном головы. Вообще, гость с самого начала держался с Семьюнкой на равных, и это сильно озадачило опытного сына Изденя.

– Кто еси, мил человек? – спросил он. – Не знались вроде мы доселе.

– Имя моё Мирослав. Боярин я волынский. Послан в Галич князем Романом, – звонким, почти юношеским голосом ответил ему незнакомец.

– Ах, так, – протянул задумчиво Красная Лисица. – Да ты садись, боярин Мирослав. В ногах правды нет.

Мирослав упрашивать себя не заставил и удобно расположился напротив хозяина.

– Приказать стол накрыть, яства подать? Не желаешь харчей галицких отведать?

– Премного благодарен, но давай опосля… Сперва о деле побаим.

– О каком таком деле? – Семьюнко наигранно нахмурился. – Что у нас с тобой за дело?

– Ведомо, что есть у княжича Владимира вне брака законного от некой попадьи дети. Двое сынов. Василько да Иван. Тако ить?

– Ну, есть.

– У нашего же князя Романа дочка, Феодора.

– Дак она, кажется, от брака законного. От Рюриковны. – Семьюнко лукаво прищурился.

– Что с того, боярин? Какая разница? Законный там, незаконный! В обчем, предлагает князь Роман обручить дщерь свою с вашим Васильком. Послал меня в Галич. Ехал когда, смекнул: ко князю Ярославу сразу соваться не след. Не люб ему Владимир, не любы и чада еговые. Княжичу Олегу хочет стол галицкий завещать. Вот и порешил я к тебе сперва заявиться, перетолковать, совета твоего испросить.

Семьюнко раздумчиво кивал головой, густо поросшей всё ещё огненно-рыжими, как в молодости, кудрями. Только на висках тронула волосы седина.

Жаль было, что давно не поддерживал он связи с соседним княжеством, не знал, что творится, чем живут люди во Владимире, в Червене, в Бродах. Князь Роман, сын достопамятного Мстислава Изяславича, много лет находился в тени опытного и умного Осмомысла.

Оборвав затянувшееся неуместное молчание, Семьюнко глухо промолвил:

– Обещать ничего тебе не могу. Но со князем побаю тихонько. Без его, боярин, никак в твоём деле не обойтись.

…После смерти Болеславы для княжича Владимира жизнь настала более вольная, никто теперь не сторожил его, хотя приглядывали за ним, конечно, отцовы люди. Снова стал встречаться он с красавицей-попадьёй. Всякий день, когда приходил он в дом возлюбленной, был для него праздником. К сынам своим Владимир крепко привязался, и они почтительно именовали его: «Батюшка!» Слово это резало слух, но всё-таки было приятно Владимиру, что вот у него есть дети, сыны. Почасту Василько с Иваном бывали теперь и в княжеских хоромах. Стареющий Осмомысл, души не чаявший в своём любимчике Олеге, тем не менее привечал такожде и внуков, был с ними всегда ласков и делал подарки.

Семьюнко направил стопы на княж двор наутро после разговора с волынянином.

Ярослав находился в палате на верхнем жиле вместе с Тимофеем. Князь и инок просматривали старинные пергаменты и буковые дощечки с резами. На дубовом столе покоилась объёмистая рукопись, ещё не заключённая в обитый медью оклад.

«Хроника Червонной Руси» – так назвал Осмомысл свой труд, которым занимался в короткие, свободные от княжеских хлопот и забот часы последние без малого два десятка лет.

Много чего было в сей книге, рассказывалось в ней и о древних временах, о кровавой эпохе готского короля Эрманариха, и о нашествии обров, о гордых дулебах и князе Мезамире, предательски умерщвлённом обрами на переговорах.

Были разделы, посвящённые тиверцам, уличам, белым хорватам. Написал также Ярослав о прадеде своём, бесшабашном удальце Ростиславе, погибшем от яда в приморской Тмутаракани, а закончил труд свой повествованием о делах своего отца, князя Владимирки. О себе не помянул Осмомысл ни словом. Думалось: «Пускай другие судят обо мне, о делах моих, о том, что сотворил я для Руси Червонной. Может, скажут: мудрый был правитель, берёг волость свою. А может, иное молвят: кознодей сей Ярослав, бояр промеж собой ссорил, мстил, ковы заспинные плёл! И греховодник, жену законную на полюбовницу променял и жил с оною, яко с супругою. А потом и того пуще – девку из житьих в постель к себе затащил… Что ж, и то бывало. Чего таить».

Вспоминал Ярослав, как относилась когда-то к этим его занятиям Ольга. Встанет, упрёт кулаки в бока, расхохочется презрительно, молвит обидное:

– Тако скажу: я б сию твою писанину в огонь метнула! Глупость есть, блажь!

И ещё порой добавит:

– Ну что вот ты?! Ты! Мудрого написать можешь?!

Совсем по-иному вела себя Анастасия Ярославна. Любила она подолгу честь рукопись, хвалила его порой, отмечала:

– Добре написано. Слог у тя хороший. Немногим Нестору али Клименту Смолятичу уступит.

Да, со второй супругой Ярославу повезло…

Приход Семьюнки отвлёк Осмомысла от любимых занятий. Он отпустил Тимофея и вместе со старинным товарищем спустился в главную горницу хором.

– Княже! – начал Красная Лисица. – О чадах Владимировых побаить хощу.

– Что о них говорить? – Князь усмехнулся.

– Надобно, мыслю, о будущем сих мальцов позаботиться. Как-никак княжата, не простолюдины.

– Что-то странно поёшь ты сегодня, Семьюнко, – отметил Ярослав. – С чужого голоса, полагаю. Ну, сказывай, что на уме у тебя.

Немного покоробленный догадкой Осмомысла, Красная Лисица тем не менее продолжил:

– Что, ежели оженить старшого, Василька? Невеста добрая на примете есть.

– Какая невеста? Паробку-то тринадцать лет всего.

– У князя Волынского Романа дщерь, Феодора. Вот и мыслю… – Семьюнко не договорил, выразительно уставившись на князя, с уст которого не сходила усмешка.

– Стало быть, Роман… Непрост, выходит, старший Мстиславич. Вроде, окромя ратного удальства, ничем покуда не прославился. Понятно, чего добивается. Вот помру я, а кончина моя не за горами, и вмешается тогда Роман в галицкие дела. Владимира, пьяницу сего, на стол посадит и будет за него править. Или что иное измыслит, покруче. Дочь же свою за Василька отдать хочет, чтоб поближе к вам, боярам, быть. Чрез дочь, может статься, и сам в княжеское кресло вскарабкаться порешит. Неужели не понял ты этого, Семьюнко? Ты мне ответь: кто тебя на эту мысль натолкнул? Не сам же ведь ты придумал.

Ярослав смотрел на друга своих детских лет вопросительно, в последних словах его сквозила лёгкая укоризна.

Красная Лисица не стал ничего скрывать и поведал о приезде Мирослава.

– Боярин волынский, от Романа, вчера ко мне заявился.

– Вот как. Что ж… – Осмомысл забарабанил пальцами по ручке стольца. – Скажи гостю своему, что заутре приму его. Ни да, ни нет, ничего не обещай. С Волынью ссориться нам ни к чему. А потом пошлю я во Владимир, к Роману, посла. Велю отмолвить: малы, мол, оба ещё – и Василько, и Феодора. Подождём.

– Может, не стоит зверя дразнить? – осторожно спросил Семьюнко. – Роман-то, бают, во гневе невоздержан. Бог весть что натворит.

– Мы же его гневать не будем. Не откажем ведь. А дальше – поживём, увидим.

Нечего было ответить, возразить на эти слова Красной Лисице. Понимал он, что готовит Ярослав в наследники себе Олега и не хочет, чтобы у Владимира появился сильный союзник.

– Ну что ж. – Сын Изденя поднялся с лавки и отвесил Осмомыслу поклон. – Пойду я, княже.

– Погоди. Ещё одно. Послом к Роману пусть зять твой, Стефан, едет. Грамоту ему выдам. Смекалистый парень, весь в отца. Надеюсь, дело сладит.

В зелёных глазах Семьюнки блеснула радость.

Глава 103

О том, что он умирает, Ярослав понял ещё летом. Внутри у него беспрестанно жгло, горело, сильные нестерпимые боли охватывали тело, да так, что непонятно даже было, в чём причина его недуга, что именно поражено болезнью.

За какой-нибудь месяц князь исхудал; ещё недавно довольно полный, превратился он в высохшего жалкого старика с густо изборождённым глубокими морщинами лицом.

Лечцы скрывали от него всю тяжесть хворобы[253], ободряли как могли, но слышал, прекрасно слышал Ярослав их тихий скорбный шепоток под дверью, замечал горестные вздохи Анастасии Ярославны, видел насупленные лица Олега, инока Тимофея, ближних бояр.

Да, жизнь заканчивалась. Что поделать, седьмой десяток идёт. Неплохо пожил он на белом свете. Чего только не было – и взлёты, и падения, и радостей испытал он немало, и тяжкие невзгоды претерпевал не один раз, и потери горькие случались.

Одну мечту, одно желание пронёс князь через годы – сделать родную Червонную Русь процветающей, сильной державой. Сокрушался же, тревожился сейчас, лёжа на смертном одре, о том, что хрупок мир, бренно величие земное, что всё созданное им может теперь пойти прахом. Олега учил, наставлял, но понимал: нет, не выйдет из сына Настасьи умный правитель.

Однажды скрутило его так, что подумал – всё, конец! Слабым голосом велел кликнуть Олега. Когда тонкостанный юноша, которому стукнуло уже двадцать лет, светловолосый, красивый, очень похожий на мать свою, явился перед отцовыми очами, стал Ярослав наставлять его, делая, наверное, последнюю отчаянную попытку вразумить, донести до сына то главное, что необходимо всякому владетелю.

– Вот, сынок… Помираю… – шептал он хриплым, прерывающимся голосом. – Ты… ты, главное, людей верных держись, слушайся их… Инок Тимофей… потом дядька твой… Ещё Стефан Избигневич… Отец его покойный… самым верным мне был… Воевода Тудорович… Ну, иные кто… Всех не исчислить… А с остальными… Отец мой так говорил: расколоть их надо… Чтоб друг на дружку… Понял?

Олег хмуро кивнул. Внезапно резко поднял он голову. Рот скривился от злости, серые Настасьины глаза полыхнули огнём.

– Они мать мою на костре сожгли! – твёрдо вымолвил он. – Да я их вмиг… перевешаю всех! Дабы неповадно которовать было!

– Что за глупость болтаешь?! – Осмомысл приподнялся на постели, но, ощутив резкий прилив боли в животе, тотчас бессильно рухнул обратно. – Тех, которые… Я с ними сам расправился… Одного повесил, а на другого врагов натравил… Тебе не надо грех на душу брать… И так нельзя вовсе – перевешать! Что, целыми родами?.. Иначе ведь найдутся родичи, мстить начнут… Кровью земля напитается… И во всём ты виноват будешь… Ты… Ибо начал сам первый… старые счёты вспомнил… Ибо ты – князь, глава… Вникни, сын, вникни…

Олег упрямо твердил своё:

– Ты токмо двоих сгубил. Ну, Зеремей сам помер. Сын же еговый в Чернигове живёт себе и в ус не дует… Володислав Кормилитич – он такожде жив, да ещё у тя в чести…

– Кормилитичам… не доверяй… Скользкие они, и Володислав, и Яволод, – посоветовал Ярослав.

– Дак я вот с их и начну!

– Не смей! – вырвалось из уст Осмомысла. – Что, хочешь всей жизни моей труды изгубить!.. Мальчишка!.. Щенок!.. Али завещание исправлю… Отдам Галич Владимиру!

Он снова приподнялся на ложе и снова упал назад на мягкие пуховики.

– Да полно тебе! – Олег махнул рукой. – Не стану ничего супротив их творить.

– Ступай, – морщась от боли, выдавил из себя Ярослав. – И подумай, о чём я тебе говорил.

…Что он умрёт осенью, в том не было сомнений. Осенняя пора всегда наводила на него грусть, а порой даже какую-то тоску тяжкую, непостижимую разумом. Нет, он по-своему любил эту расцвеченную яркими красками пору, любил выезжать в Дибров лес или в Тисменицу, вкушать запахи прелой листвы, бродить по шуршащему жухлому ковру, следить за перелётными птицами в высоком небе, подставлять лицо живительным струям прохладного ветра. Но не объяснимая ничем тоска всякий раз охватывала душу, это была тоска по прошедшим прожитым летам, по молодости, по всему тому, что уже никогда к нему не возвратится.

Перед глазами возникала то яркая в своей сказочной красоте Настасья, улыбалась ему обворожительной колдовской улыбкой, то Фотинья лукаво строила глазки и, боясь рассмеяться, прикрывала ладошкой носик-шарик. Две женщины, которых он любил, но которые не стали ему жёнами. Так распорядился Всевышний, такова Его воля. И Ольгины насмешки и укоры должен был он, Ярослав, преодолеть, и гибель любимой, и расставанье с Фотиньей. В награду Господь послал ему на склоне жизни тихое счастье с луцкой княжной. Шестнадцать лет покоя в семье – чего лучшего мог он здесь желать? Вот если б ещё Олег оказался князем достойным!

Ярослав велел отнести себя в покой с иконой Богородицы. Долго смотрел он в лик Божьей Матери, пролил слезу, шепнул:

– Вот, матушка… Скоро с тобою свидимся.

…Заканчивался сентябрь. Ярославу становилось всё хуже. Понимая, что близит его смертный час, разослал он биричей по всем своим обширным владениям. Скликал бояр, посадников, священников соборных, настоятелей монастырей.

Вскоре наполнился княжеский дворец людьми, но вместо привычного многоголосого шума царила в нём напряжённая тишина. Осмомысл приказал облачить себя в парадные одежды и, опираясь на плечи двоих челядинцев, явился в горницу.

Стискивая уста от нестерпимой боли, рухнул он на обитый мягким бархатом столец. Старался держаться, несмотря на усиливающиеся приступы хворобы, не стонал, не вздыхал. Когда собрались в горнице приглашённые, произнёс он длинную витиеватую речь с заранее продуманным каждым словом, временами роняя горькую слезу:

– Вот, други, отхожу уже я от суетного этого света. Бог нас, князей, поставил владеть людьми и управлять, но не столько ради нашей власти, сколько для тягчайшего служения людям. Не вы мне, но я служил вам, служил Руси Червонной… Каждодневно упражнялся я в суде и в управлении… Должен был нуждающимся помогать, обидимых оборонять, виновных смирять и наказывать, чтобы большее зло от бесстрашия не возросло… И от клеветников вернейших мне старался я охранять, чтоб никого невинно не оболгали и недостойного не выхваляли. Ибо от всего этого немалый государству вред случается… Войско устраивал я так, чтобы земля и подданные все в безопасности от неприятелей были… Но ратных так содержать старался, чтобы, в мире будучи, должностей своих не забывали и обид никому не чинили… Старался я также, чтобы всякий человек мог хлеб иметь. Или службою, или торговлей, или ремеслом и работой. Подати распределял, чтобы дающие без плача и стенания их приносили и чтобы не оскудевали дома их… Смутителей и наветников не слушал я, клеветников же тайно, наедине обличал, запрещал впредь наушничать и многим многое прощал…

Трудно давались слова, едва сдерживал Ярослав готовые вырваться из груди стоны, одолевал разливающуюся по телу жгучую боль.

Продолжил, чуть передохнув:

– Но я как человек многие пороки имел и часто не мог с желаниями своими справиться. Бог же, как сердцевидец, ведает, чего я желал, но из-за слабости своей не исполнил. У вас же всех прошу я прощения, если кого обидел… Ибо нет мне времени каждого из вас удоволить… Однако, если кто на меня жалобу имеет, объявите. Может, смогу что сделать…

Молча выслушали князя собравшиеся в горнице. Тесно, жарко было в ней от множества людей. Кланяясь, выходили один за другим бояре, посадники, священники. Понимали они, что видят князя своего в последний раз…

Три дня вслед за тем, созывая народ на сени, Ярослав судил и рядил, хотя перед глазами всё плыло, видел он, как в тумане, а боль не отпускала, стискивала, мучила слабую плоть.

Наступил последний день сентября. Встать с постели Ярослав более не смог. Лежал, глядел с тоской в белый потолок, чуял: всё! Окончена земная жизнь.

Позвал княгиню, обоих сыновей, ближних бояр, епископа Стефана.

Объявил, не в силах поднять голову с подушек:

– Оставляю княжение галицкое молодшему сыну своему – Олегу, как наиболее достойному. Владимиру завещаю Перемышль. И в том, чтобы Галича Владимиру под Олегом не искать, целуйте крест святой. И ты, Владимир, целуй, и вы, бояре.

К золотому кресту в руках Стефана покорно приложились устами Владимир и все бояре: и Семьюнко, и Филипп Молибогич, и Щепановичи, и Гарбузовичи, и Кормилитичи, и многие иные. Не было среди них боярина Володислава, сослался он на то, что нездоров. Отговорка казалась подозрительной, но не до него было в эти часы.

Бояре ушли, покинули покой сыновья. Одна Анастасия Ярославна осталась сидеть у ложа умирающего супруга. Ей Осмомысл сказал так:

– Не неволю тебя. Хочешь – иди в монастырь. Хочешь – в миру оставайся. И лучше, чтоб осталась ты в миру. Вон какая – молодая, красивая. Вдругорядь замуж пойдёшь. Совет дам тебе на прощанье. Как похороните меня, отъезжай в Польшу, в Калиш, к зятю и дочери нашей. Так спокойнее будет. Чует сердце моё – лихая ждёт Галицкую землю година. Не исполнят бояре клятвы… А сейчас попа мне позови… Собороваться буду…

Княгиня, глотая слёзы и едва удерживая рыдания, поспешила исполнить мужнюю просьбу.

Уже после, в переходе, она закрыла руками лицо и разрыдалась от лютого горя.

…Князь Галицкий Ярослав Осмомысл скончался в день 1 октября. В большинстве летописей смерть его отнесена к 1187 году от Рождества Христова, у В. Н. Татищева же в «Российской истории» стоит иная дата – 1188 год.

Словами из этого великого труда и закончим мы повествование о князе Ярославе Осмомысле.

«Сей князь был честен и славен во всех землях. Сам на войну не ходил, но войска свои посылал в помощь другим, как, например, венграм, полякам и русским князям с воеводами. Со всеми князями жил в любви и совете, более прилежал об устроении земли, и потому всем соседям был страшен. Никто не смел на него нападать, так как воеводы, непрестанно грекам, венграм и чехам помогая, искусны в воинстве и храбры в битве были. Земля же его во всём изобиловала, процветала и множилась в людях, так как учёные хитрецы и ремесленники от всех стран к нему приходили и грады населяли… По Дунаю грады укрепил, купцами населил, торгующими через море к грекам и ремёсла устрояющим от своего имения помогал. Он щедр был, милостив и правосуден, того ради множество иноземцев служило ему. Научен был языкам, многие книги читал, в церковном обряде многое исправлял… зловерия искоренял, а мудрости и правой вере наставлял и учить понуждал».

Каменный саркофаг с телом Ярослава поместили в галицком соборе Успения Богородицы, который он, как писали в летописях, «сам созда».

Саркофаг сей с останками покойного сохранился до наших дней.

Глава 104

Бояре собрались на совет в доме Филиппа Молибогича. Говорили наперебой, долго и до хрипоты спорили.

Олега побаивались, у многих было рыльце в пушку во время кровавых событий семнадцатилетней давности.

– Мстить измыслит за мать, за родичей своих, – хрипел Иван Щепанович.

Вторили ему громко братья Гарбузовичи, соглашался с прочими и внезапно «выздоровевший» Володислав Кормилитич. Его брат Яволод угрюмо отмалчивался. Не сказали ни слова на совете и Семьюнко с зятем Стефаном.

Промеж бояр расположился седобородый епископ Стефан. Святого отца волновало иное – доходы Церкви. Процветали вверенные ему приходы во многом благодаря подношениям богатых бояр-землевладельцев. То сельцо какое отдадут «на помин души», то рощу липовую с добрыми бортями, то угодья пахотные. Не хотел епископ ссоры с боярами.

– Освободи нас, отче, от роты, – попросил Филипп Молибогич. – Из жалости единой к умирающему князю дали мы её. Чтоб спокойно помер он.

Стефан укоризненно качнул головой в митре.

– Лишь Господь единый может от клятвы освободить. Но молвишь ты верно, боярин. Буду за вас молиться. Господь наш всемилостив есть, за прегрешения прощает.

На том и порешили. На стол отцовый посадили бояре галицкие ошарашенного от нежданно-негаданно свалившегося счастья Владимира. В скором времени они поймут, что совершили горькую ошибку.

Но были среди бояр такие, которые думали иначе.

…В хоромах Семьюнки Изденьевича вечером собралась вся небольшая семья. Боярыня Оксана, седая, с худым, морщинистым лицом, заметно постаревшая за последнее лето, начала первой:

– Лихое измыслили Филипп и иже с ним. Владимир сей – пьяница и ничтожество! Не зря князь Ярослав его не любил!

– Оно так. Да не совсем, – раздумчиво почесав кудлатую голову, возразил ей Семьюнко. – Поглядела б ты на Олега Настасьича. Какой из его князь?! Смех один! Ярослава я разумею. Любовь отцовская – вот что им двигало. Но он помер, нам же жить. Не за Олегом и не за Владимиром будущее Руси Червонной. Поверьте мне. Много лет я на княжеской службе провёл, много чего повидал. Стефан! – обратился он к молчаливому зятю. – Собирайся-ка ты, дружок, на Волынь, к Роману. Вот то – князь, дак князь! Такому и служить – честь немалая. Приедешь, освоишься, супругу заберёшь. – Красная Лисица улыбнулся сидящей рядом с мужем своей дочери, такой же рыжеволосой, как и он сам. – А нам с боярыней Оксаной куда уж ехать, на старости-то лет. В Галиче останемся. Как бросить место насиженное, богатство, трудами тяжкими и по́том добытое и скопленное?! Токмо при нужде крайней к вам переберёмся.

…Предрассветную тишину оборвал дробный стук копыт. Молодой Стефан Избигневич, ударяя боднями, погнал резвого скакуна на север, по волынской дороге.

Пару часов спустя в другие, Киевские, ворота Галича ворвался на взмыленном запаленном коне одинокий вершник. Круто остановился он у княжеского дворца, окликнул стражей, поспешил, окружённый княжескими гриднями, во двор, ринул вверх по ступеням всхода.

Владимир в это время, страдающий с глубокого похмелья, разговаривал с братьями Кормилитичами об угодьях за Гнилой Липой.

Как только сунулся приезжий в дверь, оборвал Владимир беседу.

– Глеб! Глебка! Зеремеич! Друже! – воскликнул он радостно, заключая в объятия старинного своего товарища. – Наконец! Всё, минуло время изгнанья твоего! Первым боярином у меня будешь!

О Кормилитичах князь тотчас забыл. Яволод и Володислав многозначительно переглянулись.

…За слюдяными окнами властвовала сумеречная мгла. Моросил мелкий, противный дождь. Трое братьев сидели в главной горнице хором Яволода.

Володислав, отхлебнув ола, заговорил первым. Вёл речь медленно, с опаской всматриваясь в лица Яволода и Ярополка.

– Сами видали, каков князёк наш! Зеремеич – вот кто у его первым советчиком станет. Нас же – в сторону, прочь! А ить покойный Ярослав тебе, Яволод, Зеремеевы волости отдал. Ну, не все – часть. Как бы обратно их Глебка не заграбастал.

– Что предлагаешь? – хмуро вопросил Яволод. – Олегом, что ли, Владимира заменить?

– Я что, дурак! – воскликнул в сердцах Володислав. – Да Олег сей меня первого на ближайшем суку повесит! Вспомнит, как мать его погибла.

– Тогда что? – в недоумении развёл руками Ярополк. Глаза его испуганно перебегали с одного брата на другого.

– Романа Волынского нам держаться? Али, может, в Киев, ко Святославу, гонца тайного нарядить? – размышлял вслух Яволод.

– А придут Роман али Святослав, али иной кто – и наши же места их бояре займут. Нет, их на Галичину пускать – что козла в огород. – Володислав решительно отверг предложение брата.

– И что тогда? – снова спросил Ярополк. – Кого на стол галицкий звать?

Володислав ещё раз пристально оглядел обоих братьев, помолчал немного, потом выговорил тихо:

– Короля Белу.

Ярополк вздрогнул от неожиданности и резко вскочил, Яволод же лишь горько усмехнулся.

– А Бела своих баронов нам на шею посадит, – предположил он. – Чем лучше они бояр волынских али киевских?

– Зато нас он вознаградит, еже поможем. Волостей побольше даст. И никакой Зеремеич нам тогда страшен не будет. И потом – не сам же Бела в Галиче сядет. Наместника какого пошлёт. Мы же при нём первыми людьми станем, в думе боярской в переднем ряду сиживать будем, всё на Галичине в нашей воле, в наших руках окажется.

– Опасное затеваешь дело, брат, – продолжал сомневаться Яволод.

Ярополк, потупившись, молчал.

– А что, ждать, когда сей недоумок Владимир волости у нас отнимать почнёт?! – возмутился Володислав.

Братья молчали, Яволод вроде согласно закивал головой.

– Тогда так содеем. Я в угры отъеду. Потолкую, с кем надо. Сподобит Господь, и самому Беле мыслишку нашу подброшу. Не откажется, чай.

– У угров ить вера папежская, – вступил в разговор долго молчавший Ярополк.

– Бела воспитан в Царьграде, в православии. Помни о том. Такожде не забывай, что мать его – Мономахова внучка. Не чужой на Руси человек. Не станет, думаю, притеснять попов наших. Не дурак ить. Ну, братья, решайте! – Володислав в нетерпении кусал усы.

– Ну, съездишь ты, а далее? – пожал плечами Яволод.

– А далее, коли уговоримся, пойдёт король Бела на Галич, ударит внезапно, и мы его ратям врата отопрём.

Яволод тяжело вздохнул.

– Ладно, будь по-твоему, – согласился он наконец с доводами старшего брата. – Токмо ты поосторожней тамо.

Получив одобрение братьев, Володислав сразу заторопился.

– Пора мне. Час поздний. Нынче же собираться стану. Ну, бывайте, братья. – Сверкнув на прощание белозубой улыбкой, старший Кормилитич поспешно скрылся за дверями.

…Тихо скрипнула половица. В горницу не вошли – вбежали Радмила с Порфиньей. Обе женщины были в тёмных платьях в знак скорби по почившему князю.

– Слыхали мы, о чём тут у вас толковня шла, – заявила Радмила. – Да вы!.. – У молодицы не хватало слов для возмущения. – Как вы можете?! – вскричала она. – Да ить се перевет неслыханный! Николи такого не бывало у нас! Землю нашу, Русь предаёте вы!

Порфинья, как обычно, тихая и скромная, вторила ей, сокрушённо качая головой в чёрном убрусе:

– Воистину, не мочно тако деять.

– Вот ты, ты! – набросилась Радмила на Ярополка. – Сидел, слушал гадость Володиславову! И молчал! Хитрость змеиная в словесах его мерзких! Надо ж, чего удумал! Русь Червонную угру продать! Хуже Иуды он, гаже половчина поганого! Енто кем же быть надобно, до чего докатиться, чтоб такое баить!

Возмущению молодой женщины не было предела.

Яволод хмуро молчал, исподлобья взирая на раскрасневшиеся щёки Радмилы, на её слегка вздёрнутый твёрдый носик, на полыхающие огнём серые глаза. Не ждал он от неё таких слов.

Ярополк с глупым видом провинившегося школяра попытался возразить:

– Володислав – он умный. Ведает, чё деять.

Радмила топнула в негодовании ножкой.

– В обчем, тако, – заключила она. – Мы молчать не станем! Еже не отговорите Володислава, заутре же ко князю, к боярам пойдём и всё о ваших кознях расскажем! И никто нас не остановит! Пущай о мерзости сей, о предательстве вашем вся Червонная Русь прознает!

Братья молчали, лихорадочно соображая, как им теперь поступить.

– Ну! Чё, в рот воды набрал?! – пихнула Яволода в бок Порфинья. – Отвечай же! Чё деять намерены?!

Яволод, не удостоив её ответом, зло скрипнул зубами и повернулся к Ярополку:

– Скачи в Звонимирины хоромы. Передай Володиславу, чтоб к уграм в гости не торопился.

…В пасмурное осеннее утро покинули Галич два всадника. Один из них был закутан в дорогой плащ, стан другого облегала грубая чёрная ряса, перетянутая простой верёвкой.

Они миновали мост через Днестр и по размытой дождями дороге быстро поскакали в сторону Теребовли.

Всадниками теми были Олег Настасьич и инок Тимофей, единственный, кто остался верен клятве у смертного одра Осмомысла. Путь они держали во Вручий, к Рюрику Ростиславичу.

…Червонная Русь вступала в полувековой период смут, мятежей и княжеских междоусобиц.

Конец

Примечания

1

Червонная Русь – то же, что Галиция. Историческая область на западе совр. Украины и на юго-востоке и востоке Польши.

2

Людины – основная часть населения Киевской Руси в IX–XII веках, свободные общинники. Их зависимость от феодалов заключалась в уплате дани.

3

Стол – здесь: то же, что престол.

4

Западный Буг – река в Восточной Европе. Южный Буг – река на юго-западе современной Украины.

5

Эвксинский Понт – греческое название Чёрного моря, дословно означает «гостеприимное море».

6

Десница – правая рука.

7

Заборол – площадка наверху крепостной стены, где во время осады находились защитники крепости.

8

Лов – охота.

9

Смерды – категория феодально зависимого населения в Древней Руси. О смердах мало что известно. Видимо, это узкая социальная группа, тесно связанная непосредственно с князем.

10

Закупы – феодально зависимые крестьяне, попавшие в кабалу за долги, но могущие получить свободу после выплаты долга.

11

Половцы (куманы) – союз тюркоязычных племён, занявших в середине XI века причерноморские степи. Совершали набеги на русские земли, участвовали в междоусобных войнах русских князей.

12

Бей – у половцев это глава семьи, наименьшей единины деления племени. Племя делилось на орды, каждая орда делилась на роды, а роды в свою очередь – на семьи.

13

Соловый – желтоватый, со светлым хвостом и гривой.

14

Намедни – накануне.

15

Дружина – воины, находящиеся на содержании у князя и кормящиеся за счёт его походов. Дружина делилась на старшую и младшую.

16

Корзно – княжеский плащ, богато украшенный, был распространён на Руси до монголо-татарского нашествия, во второй половине XIII века вышел из употребления. Существовали лёгкие и тёплые корзна, подбитые мехом.

17

Фибула – застёжка.

18

Лунский – английский.

19

Выя – шея.

20

Гривна – здесь: драгоценный обруч, который носили на шее. Этот обруч дал название денежной и весовой единицам Киевской Руси.

21

Окрест – вокруг.

22

Угры – венгры.

23

Эстергом – столица королевства венгров в X–XIII веках, город на правом берегу Дуная к северу от Будапешта, близ венгеро-словацкой границы.

24

Базилевс – титул византийского императора. Ромея – то же, что Византия. Ромеи – самоназвание жителей Византийской империи, означающее «граждане Рима».

25

Челядь – то же, что обельные холопы. Обельные (полные) холопы – рабы, основным источником их происхождения был плен.

26

Вершник – всадник, верховой.

27

Токмо – только.

28

Всход – крыльцо.

29

Ол – пиво.

30

Тим – сафьян.

31

Тать (др.-рус.) – вор.

32

Еже (др.-рус.) – если.

33

Бабинец (др.-рус.) – женская часть дома.

34

Сени – отдельная постройка на столбах или на подклете, связанная с теремом висячими переходами.

35

Тя (др.-рус.) – тебя.

36

Жило – этаж, ярус.

37

Днесь (др.-рус.) – сегодня, ныне. Доднесь – доныне.

38

Убрус – женский головной платок.

39

Холоп – категория населения на Руси. Обельные (полные) холопы – рабы, основным источником их происхождения был плен. Необельные холопы, или закупы, – феодально зависимые крестьяне, попавшие в кабалу за долги и юридически могущие освободиться от зависимости, выплатив купу, то есть долг.

40

Удатный – удалой.

41

Гридни – категория младших дружинников в Древней Руси. Часто выполняли функции телохранителей при князе.

42

Кожух – здесь: опашень на меху, шуба, тулуп.

43

Седьмица – неделя.

44

Топерича – теперь.

45

Половцы (куманы) в зависимости от территории проживания делились на «белых» и «чёрных». Отсюда топонимы: Белая Кумания и Чёрная Кумания (примеч. ред.).

46

Посад – торгово-ремесленный район в древнерусских городах, как правило, слабо укреплённый или совсем незащищённый.

47

Майолика – изделия из обожжённой глины, покрытые глазурью и красками.

48

Толковня – разговор.

49

Николи (др.-рус.) – никогда.

50

Тиун – сборщик дани. По социальному положению относился к холопам.

51

Конец – район в древнерусских городах.

52

Встань (др.-рус.) – бунт, восстание.

53

Огнищанин – землевладелец, представитель высшего служилого класса, «княжеский муж».

54

Вышгород – город на Днепре, к северу от Киева. В середине Х века – резиденция княгини Ольги.

55

Тысяцкий – в Древней Руси должностное лицо в городской администрации. В обязанности тысяцкого входило формирование городского ополчения во время войны.

56

Киноварь – краска из одноимённого минерала, красного цвета.

57

Зиждитель (др.-рус.) – зодчий.

58

Киянин – киевлялин.

59

Стойно (др.-рус.) – словно, будто.

60

Отрок – категория младших дружинников. Отроки выполняли различные поручения, использовались в качестве гонцов, посыльных. Считались выше гридней.

61

Вдругорядь (др.-рус.) – в другой раз.

62

Волохи (валахи, влахи) – славянское название румын.

63

Постолы (поршни, калиги) – обувь, гнутая из сырой кожи либо из шкуры с шерстью.

64

Баить, баять – говорить.

65

Олешье – древнерусский город в устье Днепра.

66

Надоть, нать (др.-рус.) – надо.

67

Харалужный – булатный, стальной. Харалуг – булат.

68

Бодни – шпоры.

69

Такожде (др.-рус.) – также.

70

Бадана (байдана) (вост.) – кольчуга, состоящая из плоских колец.

71

Бехтерец – древнерусская кольчуга из металлич. пластинок, соединённых кольцами; монгольского происхождения.

72

Шелом – воинский шлем, обычно конической формы и остроконечный.

73

Мисюрка – воинская шапка с железной маковкой или теменем и сеткой.

74

Далмация – приморская область в Хорватии.

75

Шишак – остроконечный шлем с гребнем или хвостом.

76

Бармица – кольчужная сетка, защищающая затылок и шею воина. Бармицей также называлась дорогая накидка у знатных женщин, закрывающая плечи.

77

Оружный – вооружённый.

78

Перемог – победил.

79

Сулица – короткое метательное копьё.

80

Вместях (др.-рус.) – вместе.

81

Отметчик, отметник (др.-рус.) – предатель.

82

Гульбище – открытая галерея со столпами и колоннами в княжеских или боярских хоромах; балкон, терраса для прогулок и пиров.

83

Поруб – место заключения провинившихся: яма, чьи стенки укреплены срубом, либо изба.

84

Сторожко – осторожно.

85

Серский – китайский.

86

Ставник – столик или шкафчик для помещения образов.

87

Муравленая печь – покрытая изразцами с узорами в виде трав.

88

Понёва – юбка.

89

Давеча – недавно.

90

Епитимья – наказание, налагаемое представителем Церкви на согрешившего (посты, длительные молитвы и т. п.).

91

Сарацин – араб.

92

Фарь – верховой конь.

93

Морморяный – мраморный.

94

Столец – княжеское кресло.

95

Мадьяры – самоназвание венгров.

96

Бан – наместник венгерского короля, в частности в Хорватии.

97

Вежа – здесь: кибитка, шатёр кочевника.

98

Ить (др.-рус.) – ведь.

99

Полюдье – выезд князя для сбора дани в подвластные ему области.

100

Окоём – горизонт.

101

Житьи люди – мелкие землевладельцы или люди, живущие доходами от состояния в деньгах, не столь именитые и богатые, как бояре.

102

Посконный – домотканый.

103

Свита – длинная верхняя одежда на Руси.

104

Ролья – пашня.

105

Бретьяница – кладовая.

106

Палатин – глава совета при короле в Венгрии и Польше.

107

Дощатая бронь (панцирь) – вид защитного вооружения, панцирь из гладких металлических пластин.

108

Вишеградские горы – возвышенность в Венгрии, на правом берегу Дуная.

109

Царьград – русское название г. Константинополя, столицы Византийской империи. Ныне – город Стамбул в Турции.

110

Детинец – укреплённая часть древнерусского города, то же, что Кремль или Кром.

111

Туника – белая шерстяная или льняная рубаха с короткими рукавами.

112

Себастократор (или севастократор) (греч.) – высший придворный титул в поздней Византийской империи и ряде соседних государств. Дословно переводится как «благородный владетель».

113

Архонт (греч.) – князь, правитель области, наместник.

114

Хрисовул – в Византии грамота с золотой вислой императорской печатью.

115

Хламида – длинный плащ.

116

Хорос – люстра.

117

Автократор (греч.) – самодержец; так называли византийского императора.

118

Скипетр – жезл, один из символов высшей власти. Во время торжественных церемоний его держали в правой руке.

119

Антиохия – город в Малой Азии, на реке Оронт, ныне – Антакья в Турции.

120

Юстиниан I (483–565) – византийский император, правил в 527–565 гг. При нём Византийская империя достигла наибольшего могущества.

121

Василий II Болгаробойца (958–1025) – византийский император, правил в 976–1025 гг. Прозвище получил за успешные войны с болгарами.

122

Норманны (нурманны) – так на Руси называли жителей Скандинавии.

123

Стола – верхнее женское платье с широкими рукавами.

124

Мафорий (греч.) – короткий плащ, закрывающий голову и плечи.

125

Гинекей (греч.) – женская часть дома.

126

Лоратная патрицианка – в Византии знатная женщина, имеющая право на торжественных приёмах носить лор, одежду знатных лиц в виде длинной и узкой пелены.

127

Аргамак – старинное название породистых верховых лошадей.

128

Гетера – здесь: проститутка.

129

Кинтарь – овчинная безрукавка с металлическими бляшками.

130

Ендова – широкая посуда с «рыльцем», т. е. с носиком. Применялась на дружинных пирах.

131

Аксамит (или гексамит) – дорогая византийская узорная ткань сложного плетения с золотой нитью, род бархата, обычно синего или фиолетового цвета, с круглыми медальонами, изображающими львов и грифонов.

132

Ритон – сосуд для питья из глины, рога или металла, в виде рога животного. Часто украшался рельефами и завершался скульптурой.

133

Константин I Великий – римский император в 306–337 гг. Основатель Константинополя.

134

Бискуп (др.-рус.) – епископ.

135

Вборзе (др.-рус.) – скоро, быстро.

136

Безлепица – нелепица, глупость.

137

Переяславль (Южный) – город на реке Трубеж, ныне в Киевской области, в XI–XIII веках – столица одноимённого княжества.

138

Рытый бархат – бархат с тиснёным узором.

139

Перемога – победа.

140

Клирики – здесь: совокупность священников и церковнослужителей.

141

Кика – головной убор замужней женщины, кокошник с «рогами» или высоким передом.

142

Саян – разновидность сарафана.

143

Ветрило – парус.

144

Орель – река, левый приток Днепра.

145

Рота – клятва.

146

Стрый – дядя со стороны отца.

147

Севера – Новгород-Северский, город на Десне, в Черниговской области.

148

Жуковина – здесь: украшение на перстень, отличающее его от простого кольца.

149

Отсель – отсюда.

150

Иерей – священник.

151

Кат – палач.

152

Зендянь – пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.

153

Конник – здесь: лавка.

154

Пото (др.-рус.) – потому.

155

Иже (др.-рус.) – который.

156

По́рок – стенобитное орудие, окованное железом бревно.

157

Червлёный – багряный или ярко-малиновый цвет. Название происходит от слова «червец» (насекомое, дающее черевцовую краску, которой покрывали щиты).

158

Потир – святая Чаша для причастия в церкви.

159

Хан – глава одного из половецких племён.

160

Сторожа – отряд воинов, выделяемый для охраны или посылаемый в разведку.

161

Горлатная шапка – шапка из дущатого меха. Дущатые меха подбираются из части меха на шее пушного зверя.

162

Вече – народное собрание в Древней Руси.

163

Верста – русская мера длины, равная 500 саженям (1,0668 км).

164

Торки – кочевые тюркоязычные племена, впервые упоминаются в русских летописях в 985 году как союзники киевского князя Владимира Святославича. С XI века жили в причерноморских степях, совершали опустошительные набеги на русские земли. Родственны огузам в Приаралье. В 1060 году торки были разгромлены войсками русских князей. Впоследствии часть торков перешла, наряду с берендеями и остатками печенегов, на службу к киевским князьям и была поселена в Поросье. В XII веке эти племена известны в летописях под названием ковуев, или «чёрных клобуков».

165

Харатья – пергамент.

166

Вуй – здесь: воспитатель, пестун.

167

Сакмагон – пеший лазутчик.

168

Берестье – ныне г. Брест в Белоруссии.

169

Окромя – кроме.

170

Горынь – река на Украине, правый приток Припяти.

171

Ряд (др.-рус.) – договор.

172

Обрудь – сбруя.

173

Поленица – женщина-воин, богатырка русских былин.

174

Живот – здесь: жизнь.

175

Полоцк (Полотеск) – город в Северной Белоруссии, на Западной Двине. Впервые упомянут в летописи под 862 годом. До XIV века – столица Полоцкого княжества.

176

Пресвитер – священник.

177

Брусвянеть (устар.) – краснеть.

178

Котора – междоусобица, распря.

179

Дворский – управитель, вёл хозяйство князя или боярина.

180

Рухлядь – вещи, не обязательно старые.

181

Вотол – верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна. Встречались и дорогие, княжеские, вотолы, саженые жемчугами.

182

Колты – женские височные украшения в виде полумесяца со сложным узором, иногда служили как сосуд с благовониями, прикреплялись к головному убору.

183

Вятичи – восточнославянское племя, жило по верхнему и среднему течению Оки. Дольше остальных племён сохраняло независимость и языческие традиции и обряды.

184

Стряпать – здесь: мешкать, задерживаться.

185

Подол – то же, что посад, торгово-ремесленный район в древнерусских городах, как правило, слабо укреплённый или совсем незащищённый.

186

Бердыш – широкий длинный топор с лезвием в виде полумесяца на длинном древке.

187

Тмутаракань – город, находился на Таманском полуострове. До 60-х гг. Х века принадлежал хазарам, в конце Х – начале XII в. являлся столицей русского Тмутараканского княжества, включавшего в себя также восточный берег Крыма с городом Корчевом (совр. Керчь).

188

Нешто (др.-рус.) – неужели.

189

Гридница – помещение в княжеском дворце, где жили гридни (младшая дружина). В гриднице часто устраивались пиры, проходили торжественные приёмы.

190

Повойник – платок замужней женщины или вдовы.

191

Мочно (др.-рус.) – можно.

192

Комонный (др.-рус.) – конный.

193

Вира – штраф по приговору суда. Размеры вир за различные проступки и преступления оговорены в Русской Правде – первом дошедшем до нас своде древнерусских законов.

194

Зернь – игра в кости.

195

Храбр – богатырь, храбрый и сильный воин.

196

Кунтуш – польский верхний кафтан, со шнурами, с откидными рукавами.

197

Подклет – нижнее жильё избы; подызбица.

198

Поршни (постолы, калиги) – обувь, гнутая из сырой кожи либо из шкуры с шерстью.

199

Катепан – в Византии, императорский наместник в крупной пограничной области.

200

Смарагд – изумруд.

201

Вено – плата от жениха за невесту.

202

Перун – бог грома и молнии у древних славян. Очевидно, культ Перуна пришёл на Русь из Прибалтики. Аналог – Перкунас у древних литовцев.

203

Стрибог – в восточнославянской мифологии бог ветра, бурь и непогоды.

204

Мытник – сборщик пошлины.

205

Ничтоже (др.-рус.) – ничего.

206

Эргастерии (визант.) – ремесленные мастерские.

207

Калиги (поршни, постолы) – обувь, гнутая из сырой кожи, либо из шкуры с шерстью.

208

Мусийный – мозаичный.

209

Фряги (др.-рус.) – итальянцы. Фрязин – итальянец.

210

Порфирородная (порфирогенита) – то есть рождённая в багряной палате Большого Константинопольского дворца.

211

Патриций – в Византии высший придворный чин.

212

Било – доска из «звонких» пород древесины с теми же функциями, что и колокол. По ней били молоточком (иногда двумя молоточками) или палкой. Также бывает из меди.

213

Бирич – глашатай.

214

Колонтарь (калантарь, калантырь) – защитный панцирь без рукавов, состоит из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением. Состоял из двух половин и застёгивался с боков и на плечах.

215

Колгота – распря, междоусобица.

216

Воздухи (в церкви) – покровы на сосуды со Святыми Дарами.

217

Солтан – у половцев это глава орды. Каждая орда делилась на роды, возглавляемые беками.

218

Белгород – древнерусский город на реке Ирпень, к юго-западу от Киева.

219

Прилбица – вид воинского шлема, то же, что мисюрка. Также прилбицей назывался меховой или кожаный подшлемник.

220

Рамена – плечи.

221

Допрежь (др.-рус.) – прежде.

222

Кафизма – в Византии императорская ложа. На Руси кафизмой называлось помещение, в котором слушали службу князья.

223

Можновладцы – в Польше крупные землевладельцы.

224

Ве́верица – самая мелкая денежная единица в Древней Руси, составляла 1/150 часть гривны.

225

Грифон – сказочное животное с головой орла или льва, крыльями орла и туловищем льва.

226

Камиза – в Средние века на Западе: нижняя рубаха с длинными рукавами.

227

Вымол – здесь: пристань, причал.

228

Скотница – казна.

229

Мыто – торговая пошлина. Сухое и водяное мыто – сбор с товаров, провозимых посуху и по воде соответственно.

230

Имение – здесь: имущество.

231

Бо (др-рус.) – ибо, так как.

232

Сыновец – племянник со стороны брата.

233

Выступки – женская обувь, без каблука.

234

Богемское – чешское.

235

Фема – в Византии мелкая административно-военная единица.

236

Пажить – пастбище.

237

Варяжское море – Балтийское море.

238

Ворвань – китовый или рыбий жир.

239

Регенсбург – в то время являлся самым богатым городом германских земель.

240

Хорс – бог солнца у древних славян. Название, видимо, происходит от древнеиранского слова «хоршид» – солнце.

241

Сула – река, левый приток Днепра, протекает по территории совр. Полтавской области. В устье Сулы находился древнерусский город Воинь.

242

Тарпан – дикий степной конь.

243

Кояр – защитный панцирь, состоял из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.

244

Аварский шелом – тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую металлическими пластинами.

245

Бек – у половцев это глава рода. Роды объединялись в орды, возглавляемые солтанами.

246

Полть – половина туши мяса.

247

Бунчук – древко с конским хвостом на верхушке. Служило в том числе как знамя.

248

Хоругвь – воинское знамя, стяг.

249

Бесермен (ст. – русск.) – мусульманин.

250

Сарацинское пшено – зёрна риса.

251

Яруг – овраг.

252

Противень – копия.

253

Хвороба – болезнь.

Content

Олег Яковлев
Ярослав и Анастасия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Примечания