Военный инженер Ермака. Книга 2

Глава 1

Будто сразу подул холодный ветер, небо помрачнело, покрылось тучами. Город сначала замер, услышав то, что все ожидали услышать, но во что в глубине души все-таки не верилось. Наступила тишина. Перестали звенеть пилы, кузнечные молоты. Люди начали собираться у острога.

— Значит, придется повоевать, — развел руками незнакомый мне казак. — Ну что ж, дело привычное.

Я тоже пошел к острогу. Наверное, сейчас будет какое-то совещание, на котором я должен присутствовать.

Так и случилось.

В большой избе начали собираться все начальники — Ермак, сотники, староста и остальные. Скромничать и ждать приглашения я не стал, зашел вместе со всеми.

Когда все зашли, дверь закрылась, Ермак оглядел нас мрачным взглядом.

— Ну что, — сказал он. — Начинается потеха. Прохор, расскажи, что знаешь.

Командир разведки Лиходеев поднял голову.

— К полудню здесь будет передовой отряд Кучума. Всадники. Не очень большой… хотя их уже больше нас, полтыщи точно есть. На город они, конечно, лезть не будут. Но убить кого-нибудь им очень хочется.

— Убирай своих за стены, — произнес Ермак. — В округе им будет не спрятаться, когда полчище татар сновать здесь будет.

— Уже дал команду, — кивнул Лиходеев. — Людей надо беречь. Хотя некоторые говорят, что их в лесу не найдут.

— Не надо нам такого, — отрезал Ермак. — Да и какая от них польза будет там?

— А за ними идут основные силы, — продолжил Лиходеев. — Тысяч десять их, не меньше. Собрал Кучум всех, кого мог. Идут с обозом, но быстро. Только пыль стоит над степью, к облакам поднимается. Через несколько дней будут здесь. Первый отряд ненамного их опередил. Не стал Кучум его сильно отпускать, побоялся, а может, задумал чего.

— Быстро собираем все с огородов за стеной, — сказал Ермак, повернувшись к старосте. — Врагов кормить нельзя.

— И не будем. Отправил всех, кого можно, — ответил Тихон, — а Матвей послал с ними казаков для охраны. Быстро соберем, до полудня точно успеем. Когда боязно, у людей сил прибавляется. Никто не хочет стрелу в спину из леса получить.

— С рудника людей забрать. Стреляные деревянные пушки тоже занести. Незачем врагу рассказывать об оружии, которым его однажды победили.

— Конечно. Эх, жаль, того, что мы там построили, но делать нечего. Хорошо хоть железа и руды запас сделали большой. А пушки здесь приспособим куда-нибудь в виде бревен, только чтоб все не знали, что это такое.

— С едой у нас как?

— Хватит. И еды, и даже воды, если вдруг нас удастся от реки оттеснить. Измором нас не возьмут! Да они и не будут стоять здесь долго. Они так не делают. Тут не Европа. Пойдут валом, ждать не будут.

— Объяснить еще раз людям, что если упадет огненная стрела, тушить ее только песком. Водой только, если изба загорелась. И вообще по двору не шастать, особенно детворе. Стрелы будут лететь навесом над стенами, как тучи.

— Уже объяснял, но еще повторю. И людей пошлю, кто у меня в помощниках, пусть лишний раз глянут, все ли готово. А то кто-нибудь махнул рукой на все, а от его избы остальные могут заполыхать.

— Хорошо, — согласился Ермак. — Главное, как начнется, пусть твои люди, кто не на стенах, следят, чтоб пожары не пошли. Это главное сейчас. Если будет совсем плохо, пусть и бабы, какие побоевее, помогают. Деваться некуда.

— За наших баб я ручаюсь! — заверил Тихон. — До них некоторым казакам далеко. Ухватом машут лучше, чем те саблей. Многие и черта лысого не побоятся, а перед своей бабой, особенно когда и впрямь виноваты, робеют.

Собравшиеся дружно загыгыкали. Шутка немного разрядила обстановку. Один из сотников негромко сказал другому «это он про тебя говорит», тот в ответ со смехом несильно двинул его кулаком в плечо. Даже Ермак улыбнулся.

Правда, ненадолго.

— У всех все готово? — сдвинув брови, сурово спросил он, повернувшись к командирам боевых подразделений.

Те дружно закивали. Как я понял, действия на случай нападения на город были распределены уже давно. Правда, с тех пор появились еще и огнеметы.

Ермак будто прочитал мои мысли.

— Максим, напомни всем еще раз про огнеметы. Как действовать, чтоб все работало, и чтоб врага пожечь, а не своих.

Об этом я уже говорил, когда испытывали огнеметы, и потом. Но Ермак прав, лучше повторить. В бою можно забыть многое. Эмоции и рефлексы вытесняют разум… а чтоб этого не случилось, надо повторить еще раз.

Я даже встал, чтоб меня было лучше видно.

— Огнемет хорошо действует на пять сажень. Этого хватит, чтоб достать врага даже за рвом. А если качать очень сильно, то и дальше огонь пойдет. Но делать этого не надо! Когда пламя далеко бьет, горючая жидкость расходуется быстрее. Ее и так хватит только на полминуты, а вдали так еще меньше. Да еще и сами свои рогатины перед рвом пожжем, татары спасибо скажут. Огнеметы запускать только если большая толпа ров преодолеет и на стену полезет. И только по команде, чтоб все сразу! Попробуем татар напугать. Так-то они не боятся, что на них со стен летит все, что можно, но такого огня еще не видели. Надо зацепить как можно больше врагов, прежде чем они начнут бояться огнеметов.

— И чтоб стены не пожгли, — исподлобья произнес Ермак. — Хоть мы их глиной и промазали. Одно дело — огненная стрела, а другое — это. Неправильно кто что-то сделает, и заполыхают стены.

— Все будет, как надо, — заверил артиллерист Семен. Огнеметы были отданы в его ведение.

— Говорил своим. Все понимают. Дам команду вовремя. Я в таких делах соображаю. Из пушек они привыкли стрелять с пониманием — чтоб враг был не далеко и не слишком близко, чтоб успеть перезарядиться… тут надо головой думать!

— Хорошо, — сказал Ермак. — Главная наша надежда — как раз на огнеметы. Если кто выстрелит раньше, чем нужно, подведет всех. Поэтому пусть потом не обижается, если выживет. Порох экономить. В начале Кучум пустит бросовых воинов, «ялангучи», как они у татар называются. Брони у них почти нет, их задача — заставить потратить порох, порубить рогатины, да заполнить хворостом ров. Их стрелы легко возьмут, поэтому в начале бить больше из луков и арбалетов. А как основные пойдут, тогда налегаем на пищали да пушки.

— Все, расходимся. Посчитать своих, чтоб все вернулись. Как придут, закрываем ворота. Если у кого хватило ума далеко уйти — назад через стену по веревке полезет, как татарин.

На этом разговор закончился, и мы вышли из избы.

Около острога стояли жители города. Казаки, стрельцы, работники, женщины, дети. Лица у всех были серьезные. Страха в глазах нет, тоски — тоже, а серьезная суровость — здесь, вот она. Понимают, с чем скоро столкнутся. До того, как мы вышли, разговаривали между собой, потом замолчали и повернулись к нам.

Местных я не увидел никого. Все — вогулы, остяки, сибирские татары, купцы, рабочие, рыбаки, то есть те, кто только что жил в городе, ушли. Это не наша война, молчаливо сказали они. Русские, разбирайтесь сами. Шансов у вас немного, но если вдруг победите, мы вернемся и жизнь начнется по-прежнему. А если не победите, и город отойдет к Кучуму — мы тоже вернемся.

Ермак остановился, посмотрел на людей и поднял руку, чтоб привлечь внимание, хотя особого смысла в этом не было.

— Идут татары к нам, — негромко сказал Ермак, но в тишине голос его дотянулся до самых дальних уголков города. — Их много. Очень много. Но мы готовились, и мы победим. Отступать нам некуда. Стоять будем до конца. Если не справимся, пощады не будет. Помощи нам ждать не от кого. Надеяться можно только на свои руки. Мы сражаемся за Русь, но она — далеко.

Люди молчали. Я смотрел на лица и пытался понять — все ли готовы сражаться? Неужели никто сейчас не жалеет, что пошел в сибирский поход, или что не вернулись, когда стало понятно, что бросили людей те, кто организовывал экспедицию?

Но не нашел ни одного боязливого или сомневающегося лица. Даже дети, вмиг повзрослевшие, глядели сурово и жестко.

— Говорить много не буду, — произнес Ермак. — Все знают, что делать. Кто что забыл за воротами — быстро заканчивайте и возвращайтесь. Ворота скоро закроются. Запасайтесь водой. Она у нас есть, но пусть будет еще. В каждой избе на неделю. Для питья и на случай пожара. Ну, с богом!

Все разошлись.

Я нашел Дашу, подошел к ней. Пусть все думают, что хотят. Да и не время для сплетен,

Она стояла грустная, но спокойная.

— Пожалуйста, не выходи, когда будут стрелять или если кто-то все-таки прорвется, — попросил я ее.

Она улыбнулась.

— Это уже как получится. Если кого ранят, то придется. Но ты тоже… поосторожней…

Я взял ее за руку, затем отпустил. Даша снова слегка улыбнулась и ушла к лекарне. Около нее Аграфена что-то говорила своим громким голосом. Давала указания, судя по всему. Мда, скоро у наших лекарей появится много работы.

…Они показались к полудню, как и было обещано. Но первым свидетельством их приближения стал дым на другой стороне реки. Это полыхал наш рудник.

Затем показались и те, кто его поджег. Уже на нашей стороне Иртыша.

Все наши, кроме мирных жителей, взобрались на стены и смотрели. Командиры хмурились — толпа здесь не нужна точно. Чем больше людей стоит на настиле, тем больше шансов получить стрелу. Но все хотели взглянуть на врага, и отказать в этом командиры не решились.

Татары двигались медленно и уверенно. Отчасти это была показная уверенность. Но только отчасти.

Они действительно были уверены в своей победе.

Их было не менее полутысячи, и от блеска оружия и пестроты знамён казалось, что на нас движется целая армия.

Было ясно, что это лишь передовой отряд, и сейчас большой опасности он не представляет. Ворота Кашлыка заперты, люди на своих местах свои места на стенах, пушки заряжены. Крепость ждала нападения. Впрочем, прибывшие к городу штурмовать и не собирались. Их слишком уж мало для атаки. Они прибыли впереди основного войска, чтобы подготовить приход главных сил, а до этого посеять страх, показать, что ничего хорошего защитников Сибира не ждет.

Несколько всадников в яркой одежде, вооруженные луками и копьями, вырвались вперёд и остановились напротив крепости. Один из них, судя по всему, командир, поднял вверх саблю и громко крикнул что-то на своём языке. Татары ответили ему диким хором, словно многоголосая стая хищных птиц. Следом начали бить в бубны, звуки которых тяжело и гулко разносились над равниной.

Затем татары начали вести себя совсем нагло.

Несколько всадников подъехали ближе и пустили стрелы. Стрелы, пущенные навесом, воткнулись на излете в наши деревянные стены.

Да уж. Из лука стрелять татары умеют. Это, наверное, лучшие стрелки, и стрелы, похоже, необычные — легкие, с другими наконечниками. Очень уж издалека выстрелили, больше, чем за полкилометра до города, но стрелы долетели. Хорошо рассмотреть их, впившихся в дерево в середине стен, возможности не было.

— Стрелять могут, — усмехнулся Матвей, положив руку на рукоять сабли. — Но пока лишь пугают.

Я не ответил. Стоял молча и смотрел. Матвей прав — нас пугаются запугать. А себя — наоборот, подбодрить.

Татары продолжали действовать. Они начали развешивать флаги и тамги (флаги с родовыми знаками — геометрическими фигурами и прочим), показывая нам — «мы пришли», «это теперь наше». Ткань развевались на ветру, словно яркие пятна под солнцем.

Затем татары, почувствовав, что сделали нужный эффект, начали подъезжать ещё ближе, по прежнему эпизодически выпуская стрелы.

Теперь выстрелы становились гораздо прицельней. Одна стрела вонзилась совсем близко от меня.

Ермак громким голосом отдал команду всем, кто сейчас на стене не нужен, спуститься вниз. На настиле остался стоять лишь удвоенный отряд охраны да пушкари — они следили за тем, чтоб если татары начнут стрелять огненными стрелами, те не подожгли бочки с огнеметной смесью.

Скоро татары осмелели совсем. Приближались метров на двести пятьдесят, крича, смеясь и стреляя.

А среди них особенно выделялся один.

Насколько я мог его рассмотреть, он был очень молод. А еще сухощав и жилист, одет в ярко-красный кафтан с чёрными вышивками. Голову покрывала высокая чёрная шапка с медной бляхой на лбу, в руке он держал изогнутый лук. Конь под ним был великолепен — черный, как ночь, с широким крупом и мощной шеей. Всадник явно гордился собой. Он вырывался вперёд чаще других, смеялся, издевательски кричал и подъезжал метров на сто пятьдесят, рискуя получить пулю или стрелу.

С разрешения Ермака в него выпустили несколько стрел. Все они прошли мимо. Не то, что бы наши совсем не умели стрелять, но всадник, несмотря на свою якобы бездумную браваду, постоянно двигался, и это очень мешало. Его конь мгновенно подчинялся приказам — сворачивал в сторону, останавливался и снова начинал бег.

Стрела из лука летит на такое расстояние секунды три, а за это время татарин успевал проехать достаточно. Несколько стрел попали совсем далеко от него — наши лучники попытались предугадать, где он будет через несколько мгновений, но ничего не вышло.

— Вот ублюдок! — с ненавистью произнёс стоящий рядом казак, увидев, как очередная стрела вонзилась в землю в нескольких метрах от всадника.

Из пищали стрелять тоже далековато. После ста метров пуля летит уже абы как. Да и прицелов на наших ружьях никаких. Тут есть о чем подумать, но, разумеется, не сейчас.

— Порох на него не тратить! — приказал Ермак. — Он этого и хочет — показать, что наши ружья бессильны.

Нет, выход из ситуации должен быть. Наказать этого наглеца надо. Он враг, причем враг хитрый, смелый и умный. От таких надо избавляться в первую очередь. Нельзя позволить противнику почувствовать себя победителем еще перед боем. Для этого в старину до начала схватки и проводились поединки. Сейчас времена изменились, но суть осталась той же — дать уверенность своим, унизить и запугать врагов.

Оставив все посторонние мысли, я стал смотреть, как он двигается. На первый взгляд, абсолютно хаотично. Но я все-таки много лет провел в науке, и знаю, что это не так. Рано или поздно мозг человека начинает вырабатывать определенный алгоритм.

Ага…

Я взвел свой арбалет. Сейчас посмотрим, кто кого. Средневековая хитрость против точных алгоритмов.

Расстояние все то же, метров сто пятьдесят — двести. Доспехов на нем нет. Странно, судя по одежде и великолепному коню, он мог их себе позволить точно. Наверное, не носит все из-за той же бравады.

Прицелился. Прикинул место, где он должен быть через несколько секунд. Болт из моего арбалета должен полететь немного быстрее, чем стрела лучника.

Выдох…

Выстрел!

Болт почти невидимой молнией полетел ко всаднику и ударил его точно в грудь. Татарин покачнулся в седле и упал вниз, повиснув в стременах. Очевидно, уже мертвый. Умный конь, почувствовав, что с хозяином что-то случилось, бросился вдаль от города, к своим.

Казаки закричали от радости.

Татары ответили воплем ярости. Два десятка всадников ринулись к нам и выпустили стрелы, но ни одна не попала, хотя несколько пролетели очень близко.

Продолжая дико орать от злости, кучумовцы вернулись обратно на безопасное расстояние.

— Как ты в него попал? — удивился стоящий рядом Лиходеев. — Он же прыгал из стороны в сторону, как ужаленный.

— Рассчитал, — скромно пожал плечами я. — Только с виду казалось, что он скачет просто так.

Прохор в ответ только покрутил головой.

…Как говорил классик, два дня мы были в перестрелке. Не знаю, кем был убитый мной татарин, но больше враги не пытались играть с нами в эти игры, хотя иногда и пускали стрелы навесом во двор, надеясь, что она там убьет кого-то.

Но ничего из этого у них не вышло. Часовые на стенах мигом предупреждали людей о выстрелах, а за несколько секунд можно было легко укрыться у стены ближайшей избы. Постоянно стрелять татары не стали, хотя стрел у них, похоже, запас был огромный.

Глядя на это, мы даже открыли ворота — сейчас это относительно безопасно, а доступ к воде нужен. Да и людей это немного успокоило. Не так страшен черт, как его малюют.

А затем, уже ближе к вечеру, земля будто застонала. Послышался непонятный приближающийся гул.

Признаюсь, я не сразу догадался, что это. Вбежав на стену, я увидел, что над степью, располагавшейся за Кашлыком между лесами слева и справа, на расстоянии в несколько верст висит бледный дым. Минут через десять гул превратился в топот лошадиных копыт, а еще через несколько минут показались первые всадники.

— Господи Иисусе! — пробормотал стоявший рядом со мной пожилой казак и перекрестился. — Такого я еще не видел…

Глава 2

Толпа врагов была чудовищной. Казалось, что фигуры татар никогда не перестанут выплывать из облака пыли вслед за первыми всадниками — отрядом, опережавшим основные силы.

Боже мой, сколько же их⁈

Татары шли двумя бесконечными колоннами. С флангов ехали обозы с телегами, сложенными юртами и всевозможным снаряжением. Над всадниками плыли стяги — длинные, разноцветные, с тамгами и символами родов. Их развевало ветром, и иногда солнечный луч высвечивал сверкающие золотые нити на тканях.

Не меньше десяти тысяч. Скорее всего, больше. А в городе четыреста бойцов. Есть у нас хоть какие-то шансы?

Они начали останавливаться в нескольких километрах от города. Близко подходить не стали, но и слишком далеко смысла не было. Кучум чувствовал себя в безопасности. До города оставалось километра три.

Мы видели их, а они — нас.

На стене Сибира был весь город. Все были словно заворожённые этой медленной, уверенной работой огромной военной машины, разворачивающейся прямо у нас на глазах.

Я нашел взглядом Ермака. Он стоял молча, хмурился и сжимал кулаки. Рядом с ним был Мещеряк, такой же мрачный и напряжённый.

Через несколько минут начали раздаваться первые звуки строительства лагеря. Раздался металлический лязг топоров, кто-то громко кричал команды. Татарские солдаты начали сооружать укрепления — не оттого, что опасались нашего внезапного нападения, а потому что привыкли это делать, и Кучум не стал менять привычный распорядок.

Татары выставляли телеги по кругу, образуя живую стену, быстро и сноровисто сбивали палатки и шатры.

Через час работы место уже стало узнаваемым военным лагерем. В самом его центре вырос огромный ханский шатёр, яркий и заметный даже на таком расстоянии. Его полотнище было явно шёлковым — оно вспыхивало на солнце яркими красными и золотыми цветами. Шатёр казался каким-то фантастическим сооружением, не вписывающимся в суровый пейзаж сибирской степи. Рядом с ним немедленно выстроились охранники, их блестящие доспехи отражали последние лучи заката.

Когда солнце окончательно исчезло за горизонтом, в лагере татар загорелись костры. Сначала один, затем ещё и ещё — вскоре весь лагерь засверкал огнями. Костры были расставлены непонятным узором и казались огромной горящей сетью, охватывающей землю вокруг шатра хана. Время от времени ветер приносил звуки из лагеря — стук молотков, ржание лошадей, иногда раздавались резкие команды на татарском языке.

Вражеский лагерь становился все более шумным. Особенно хорошо слышались звуки труб и барабанов. Видимо, происходило что-то вроде построения или переклички. Лагерь казался огромным злым муравейником, готовящимся к нападению.

Затем барабаны застучали особенно громко, и я подумал, что татары решили устроить демонстрацию силы. Звуки стали совсем резкими, яростными, нагоняющими страх. Некоторые из стоящих на стене начали креститься.

Но к ночи все успокоилось. Барабаны замолчали и лагерь татар окончательно превратился в мерцающий остров огней, по которому бродили тени воинов и лошадей. Около города неторопливо ездили группы дозорных, осматривающих окрестности и город.

Они внимательно смотрели на нас. Я буквально кожей чувствовал их презрительные взгляды.

Но взглядом нашу крепость не возьмешь, поэтому я, постояв еще немного, отправился спать. Завтра просыпаться с рассветом. День будет трудный. Чтобы пережить его, понадобится много сил.

Очень трудный.

Думаю, татары затягивать с атакой не будут, однако ночью они не пойдут — их обычная тактика такая.

На стенах осталась только охрана и с полсотни казаков, приданных им в усиление.

… Но скоро я проснулся от странного ощущения тревоги. В горле пересохло, а сердце тревожно билось в груди. Вокруг стояла необычная тишина, такая, от которой мурашки забегали по коже. Я тихо сел на лавке, настороженно прислушиваясь.

За окном светила полная луна, и её серебристый свет проливался в окно, заливая пол избы мёртвенно-бледными пятнами. Было прохладно. Обычно ночь приносила с собой хотя бы шорохи травы, шелест деревьев, тихие голоса казаков на стене, а сейчас — ничего, будто мир замер в ожидании чего-то неизбежного.

Я накинул кафтан, застегнул ремень, взял арбалет и тихо вышел на улицу. Воздух был прохладным и свежим, но тревожное чувство только усилилось. Вокруг словно все замерло. С улицы открывался хороший вид на стены, и я увидел на них силуэты казаков, застывших и напряженно вглядывающихся куда-то вдаль.

Я поднялся на стену, встав рядом с молодым казаком. Его лицо было недоуменным.

— Что происходит? — тихо спросил я его.

— Не знаю, Максим, — шепотом ответил он. — Татары вдруг затихли. Даже те, которые ездили под городом, куда-то делись. Хоть Ермака буди. Хотя что ему сказать? Что все странно затихло?

Я посмотрел в сторону лагеря татар, сиявшего в ночи россыпью огней. Но сейчас даже там царила полнейшая тишина, никакого движения, ни голосов, ни обычного шума, который был там не так давно. От этого молчания становилось еще тревожнее. Ночь была безоблачная, не темная, но в такой дали, конечно, разглядеть ничего невозможно.

И вдруг он ожил топотом лошадиных копыт.

Невероятная толпа всадников во весь понеслась на город. Черное облако посреди ночи. Без криков, голосов, барабанов и звона оружия.

Казак вытаращил глаза от удивления.

— Штурм? Ночью? На лошадях⁈

Я тоже ничего не понял. Не, если господа кучумовцы действительно хотят попробовать в конном строю преодолеть рогатины, ров, а затем и пятиметровые стены, то мы всей душой «за». Как говорится, милости просим. Беспричинный суицид во вражеской армии нам только на руку. Колоссальная экономия пороха и сил. Но сильно рассчитывать на коллективное помешательство как-то глупо.

— Татары! — заорал я во весь голос.

Через секунду мой крик подхватили другие, потом кто-то ударил в колокол, и со всех изб, на ходу застегивая доспехи-куяки, посыпались казаки.

На стену взобрался Ермак, Матвей, сотники и другие. Лица — недоуменные.

— Ермак Тимофеевич, что происходит? — спросил я.

— Не знаю, — коротко и сурово ответил он. — Что-то задумали.

Всадники — их были тысячи — остановились метрах в двухстах пятидесяти от стен. Можно было бы выстрелить, толпа-то стоит большая, но команды пока не было.

И вдруг…

Среди татар начали появляться маленькие огоньки. Один, другой, третий, двадцатый, сотый…

А затем татары ринулись вперед.

Все стало ясно.

У них с собой были огненные стрелы.

Подъехав метров на сто или ближе, всадники выпускали стрелу по городу, затем отъезжали назад. Там, в отдалении, поджигали вторую стрелу, и снова бросались ближе, чтобы запустить вверх маленький огонек.

Сначала их было несколько десятков, затем сотни, а потом, за считанные секунды, небо превратилось в живой огненный поток, пульсирующий и растущий прямо на наших глазах.

Картина — не оторвать глаз от этой картины. Ужасно и одновременно завораживающе красиво. Тысячи огненных стрел плавно поднимались к небесам, достигали наивысшей точки и устремлялись вниз, по плавной дуге, прямо на город.

И всё это в полной, пугающей тишине. Никаких криков, труб, барабанов — лишь тихий свист огня в воздухе.

— Прячьтесь! — закричал Ермак. — Будьте готовы тушить!

Мог бы и не говорить. Все мгновенно поняли, что происходит, и спрятались за толстенными бревнами стены.

Пламя на стрелах мерцало и пульсировало, словно живое. Они впивались в деревянные стены, втыкались в землю, застревали в крышах изб и сараев. Иногда они разбрасывали искры, которые тут же гасли в сырой глине, покрывающей стены и крыши.

Стрелы падали, как метеоритный поток. Как огненный дождь, посланный богами на людей.

Несколько стрел воткнулась в деревянный настил рядом со мной и продолжили гореть. Но здесь они вреда не принесут — толстая доска легко не загорится, а наши доски еще и все в глине.

Весь город, все крыши были усеяны горящими огоньками.

Но они не превращались в большое пламя. Пожары не разгорались. Меры, которые мы приняли, оказались эффективны. Глина и матушка-земля надежно сберегали наши постройки.

Раненых я тоже пока не видел, хотя что тут ночью разглядишь. Но никто не стонал от боли, и никого не тащили к лекарне.

Даша, ради Бога, не вздумай выйти сейчас на улицу. Плохая погода. Идет колючий огненный дождь.

Со стен начали стрелять. Из пищалей, луков и арбалетов. Пушки пока молчали. Ночь, расстояние большое, но наверняка не для одного татарина запуск огненных стрелд станет последним, что он сделает в своей жизни.

— Смотрите на пристани! — резко прокричал кто-то рядом. — Проверьте струги, струги!

Я слез со стены, и, ежесекундно ожидая, что в меня вопьется стрела, побежал к реке. Ворота были открыты.

Возле берега, где стояли наши струги, также виднелось множество огоньков — стрелы падали на землю, втыкались в щиты, закрывавшие наши лодки. На одной из них, к сожалению, начинал разгораться пожар. Но несколько казаки с вёдрами воды уже бежали к ней, поэтому больших неприятностей можно было не ожидать.

На стенах тоже быстро тушили огонь, хотя большая часть стрел гасла сама. Избы тоже не пострадали… ан нет, обманываю.

Слева внезапно возникло небольшое зарево. Я подбежал и увидел, что загорелся небольшой сарай, которому очень «повезло» — он оказался буквально истыкан огненными стрелами. Похоже, более опасными оказались те, которые впивались не в крышу, а в стены. В таком случае языки огня «лижут» дерево своей верхней частью — самой горячей.

Пламя охватило часть крыши и быстро разгоралось, отбрасывая красные, тревожные отблески на соседние строения. Но люди уже были там. Несколько вёдер воды, песок, мокрые шкуры, и огонь побежден.

Наверное, на этом сарае экономили глине, когда готовились. Или поленились, что более вероятно.

Я снова понялся на стену. Очень хотелось отомстить за нападение. За то, что город хотели спалить дотла.

Темно, но я не промахнусь.

Я поднял арбалет. Вот он, вражеский солдат. Скачет ближе с горящей стрелой. Много пакли наматывали татары, и горючего материала не жалели. Тяжелые стрелы становятся, совсем издалека их не запустишь.

Выстрел.

Лошадь от неожиданно натянувшихся поводьев чуть ли не встала на дыбы. Горящая стрела упала на землю, а за ней и всадник. Испуганная лошадь, потеряв хозяина, побежала к татарскому лагерю.

Вражеский солдат был убит, не ранен. Лежал не шевелясь.

Теперь он так и останется здесь до конца штурма — мертвых татары в таких ситуациях не забирают.

Второй раз я выстрелить не успел. Огненный дождь прекратился, и татарская конница, подхватив своих раненых, понеслась обратно.

Десяток-другой темных человеческих фигур остались лежать. Много выстрелов мы сделать не успели, целиться в темноте и на большом расстоянии тяжело, но кое-что у нас получилось.

Часть стрел потушили, но большая часть погасла сама. Никаких неприятностей, кроме слегка загоревшегося струга, не случилось.

Огненная (и одновременно психическая) атака не удалась. Первый раунд мы выиграли. Враги понесли потери, а мы — нет. Ни одного раненого, как я понял. И никаких пожаров.

Глиняная защита дерева дала себя знать. Примитивные методы иногда очень эффективны.

Мысленно похвалив себя, я снова отправился спать, пытаясь заверить себя, что теперь можно расслабиться, что больше ничего до утра не произойдет.

Что называется, размечтался.

— Тревога! — раздался голос. — Татары!

И колокол. Второй раз за ночь.

Ой, блин. Неужто опять решили пострелять огнем? Ну попробуйте. Или Кучум решил испробовать тактику ночного штурма? Определенный резон в ней есть, но я о таком не слышал, и казаки говорили, что татары по ночам только вылазки и засады устраивают.

Ну да все когда-то случается впервые.

На стену я захватил все свое оружие — и пищаль, и арбалет, и трофейный пистолет, и саблю. Воевать так воевать.

Ночь была не слишком темной. Луна светила, а не пряталась за облаками. Стены, крыши изб и пристань со стругами утопали в лунном серебре, отчего вся картина казалась немного ненастоящей, почти сказочной.

Казаки бежали к стенам, вооружённые луками, арбалетами и пищалями. Я быстро поднялся на настил и выглянул вниз.

К городу двигались толпы тёмных фигур. Все пешие, ни одного всадника, прикрываясь большими деревянными щитами и вязанками с ветками. Однако я не заметил ни одной лестницы. Да и в целом, татар было хоть и много, но явно не все войско.

— Штурм? — спросил я у Лиходеева. — Не очень похоже.

— Нет, — ответил он.- Кучум послал своих «низких воинов», «ялангучи», чтобы ночью рогатины порубить. Думает, так потерь меньше. Хотя ночь выдалась не слишком темная, не повезло им.

— Что будем делать?

— Стрелять, — пожал плечами Прохор. — А может, и вылазку сделаем. Посмотрим. Решать Ермаку. Плохо, что порох на них потратим. Они, видишь, спрятались. Стрела дерево и ветки пробивает плохо, придется пулей. Но если не палить, останемся без рогатин. А что еще хуже, татары воодушевятся. У них от успеха силы растут неимоверно.

Татары осторожно продвигались всё ближе, закрываясь щитами, вязанками и даже какими-то тюками, наверное, набитыми хворостом, мхом и черт их знает чем еще. При свете луны они казались просто неясными бесформенными пятнами, медленно ползущими к нашим заграждениям. Луков у них я не видел. Видимо, они планировали порубить или попилить рогатины, поэтому из оружия у них в основном топоры.

— Ждите команды! — раздался голос Мещеряка. — Пусть подойдут ближе.

Над городом снова повисла тишина. Казаки не разговаривали, а диверсанты стремились идти как можно тише (хотя зачем, непонятно). Неужели думают, что их не видят со стен?

Первая группа татар почти добралась до рогатин, когда мы начали стрелять.

Все, тишина завершилась. Теперь говорят ружья.

— Огонь! — крикнул Мещеряк, взявший на себя сейчас командование.

Раздался залп, и через секунду снизу донеслись первые крики — тяжелые ружейные пули запросто пробивали ветки и дерево. Отстреливаться татары не пробовали. Их цель была одна — скрываясь в темноте, порубить рогатины и убраться.

Пока перезаряжались ружья, был слышен звук топоров и пил — татары ломали заграждение. Наши начали стрелять еще и из луков, но не знаю, насколько результативно.

Мда, противник у нас смелый и отчаянный. Вот так лежать под огнем и пытаться срубить неподатливую древесину…

Один татарин, правда, все-таки не выдержал, попытался сбежать или перебраться на другое место, но был сбит стрелой прямо в спину и рухнул на землю, больше не двигаясь.

Расчет был, наверное, на то, что от стрел щиты и ветки защищают, а из пищалей попасть в темноте будет сложно. Но сомневаюсь, что эта тактика эффективна. Правда, днем рубить колья будет еще тяжелее. Была бы ночь потемнее… Но сегодняшняя ночь на нашей стороне, а ждать Кучум не захотел.

На стену пришел Ермак, стал рядом с Матвеем. Сделав выстрел, я подошел к ним.

— Может, вылазку? — предложил Александров.

— Нет, — подумав, ответил Ермак. — Тех, кто под стенами, все равно больше, чем нас. Быстро не справимся. И может оказаться, что это засада Кучума. Он послал их ломать рогатины еще и затем, чтоб нас выманить. Завяжемся в бою, и мигом прискачут.

Сверху было видно, что многие бревна уже попадали на землю. Сколько татар полегло при этом — непонятно, но если так будет продолжаться, скоро останемся без защитных кольев.

— Не хочется порох пушками тратить… да придется! — вздохнул Ермак. — Огонь!

И грохнули пушки. Почти залпом, почти одновременно. Грохот разорвал ночь, картечь ударила по копошащимся внизу врагам.

Оттуда раздались крики, стоны, а потом в лагере забил барабан, и татары побежали назад. Некоторые напоследок подожгли принесенный с собой хворост, но большой пользы им это принести не могло — древесина пошла на рогатины сырая, так просто она не сгорит. А обуглившись, станет еще прочнее.

Стрельба из орудий оказались для татар все-таки чересчур.

Многих раненых татары потащили с собой, но некоторые, судя по крикам, остались лежать у стен. По убегавшему врагу мы успели сделать еще по разу выстрелить из пищалей и выпустить довольно много стрел.

Вторая часть боя тоже за нами.

Уничтожили довольно много врагов, сохранили рогатины и не поддались на провокацию — не выскочили наружу. Все хорошо. Жаль, потратили порох, но тут уже ничего не поделаешь.

Однако главное сражение ждет впереди. Они случится уже скоро. Надо только дождаться солнца.

Глава 3

Мутный рассвет разливался по небу, как вода. Сначала он казался серым, потом — розоватым, будто небо покраснело от предчувствия беды. Я стоял на стене, у амбразуры, и держал арбалет. Спать хотелось просто жутко. Беспокойная случилась ночь. Неподалеку по настилу ходил Мещеряк, посматривал на казаков, на город, в сторону врага и что-то бурчал себе под нос. Угрюм с утра, как и все мы. Не оттого, что не выспались — хотя и это тоже. Все знали: сегодня будет бой. Настоящий. Не то, что происходило ночью.

Часть татар уже выдвинулось на позиции. На расстоянии в километр стояли деревянные щиты, наподобие тех, с которыми лежал хворост, были сложены горы деревянных лестниц и рогатин с крюками. Там находилось пара сотен человек — как конных, так и пеших. Сейчас почти все сидели на земле, лошади были без наездников. Горело множество костров. Зачем — не знаю.

Ядро из пушки до них достанет, если выстрелить навесом. Но тратить драгоценный порох, чтобы убить одного или двоих, нельзя. Картечь на таком расстоянии бесполезна, и татары это знают. Да и ресурс у пушек не бесконечен, даже у тех, которые не самодельные, не из железных листов. Многое зависит от того, какими зарядами пороха стреляли, но в среднем можно сказать, что до сотни выстрелов. Пушки у нас не бронзовые, те выдерживают во много раз больше. Бронза — это роскошь.

В татарском лагере пока было почти тихо. Раздавались голоса, звенел метал, ржали лошади, но это можно было назвать тишиной.

На стене города были все, кто мог держать оружие. Ждать объявления тревоги бессмысленно, все начнется с минуты на минуту. Казаки почти не разговаривали. Просто ждали. Время тянулось очень медленно.

А потом спокойствие закончилось.

Из дальнего лагеря донеслись барабаны. Сначала глухие и неспешные, как удары сердца. Один, затем другой. А потом сразу десятки. С разных концов лагеря, разного темпа, разной силы, будто соревнуясь друг с другом. За ними следом заревели горны, и огромный человеческий муравейник зашевелился.

Враги пошли к городу. Не отдельным отрядом, а всем войском.

Забил колокол, хотя все всё знали и так.

Началось.

Татары выдвигались на передние позиции не толпой.

Отдельно шла легкая пехота, одетая в длинные кафтаны, широкие штаны (шалбар), тюбетейки или войлочные шапки. Вооружение — луки, сабли, кинжалы. Часть татар несла с собой лестницы, вязанки хвороста, крюки на веревках и на длинных шестах впридачу к тому, что уже лежало в километре от Сибира на земле.

За ней приближались к городу тяжелые пехотинцы — уважаемые бойцы, знать, ветераны. Вооружены были почти так же, как легкие, только сабли выглядели потяжелее и посолиднее. Одеты уже были в кожаные доспехи, а у некоторых виднелись даже кольчужные вставки. Кое-кто вообще являлся счастливым обладателем полноценной кольчуги. Таких, к счастью, было очень немного.

Радовало только одно — пищалей у татар было всего ничего. С порохом, похоже, беда у них еще большая, чем у нас. Ну а те, кто все-таки тащил с собой ружье, был смертником. Таких мы будем уничтожать первыми.

С флангов ехала конница. Понятно, что для штурма они спешатся, но не идти же два километра пешком!

А перед всеми отрядами шли ялангучи. Это слово — производное от тюрского «яланг», которое переводится как «голый», «обнаженный». Пушечное мясо, вспомогательные войска. Те, кто пытался срубить ночью рогатины. Некоторые из них были ранены, перебинтованы какими-то тряпками и шли с трудом. Большинство вооружено даже не саблями, а большими ножами, топорами или дубинами. Некоторые держали деревянные щиты. Одеты в халаты, но многие выглядели совсем как оборванец. Они несли вязанки с нарубленными ветками деревьев и устанавливаемые на землю щиты.

Лестниц не было ни у кого. Очевидно, план боя заключался в том, что они все-таки уничтожат рогатины, а потом, по возможности, завялят своими телами ров. На большее рассчитывать нереалистично. До стен они не доберутся, приспособления для штурма им не нужны. Хотя у некоторых я заметил деревянные крюки с привязанной к ним веревкой. Оптимисты, однако.

А за ними, точнее, по их телам, пойдут уже другие.

Потом, когда все войска оказались во втором лагере, в отдалении появился Кучум со свитой. Он ехал в центре, окруженный своими советниками, командирами, телохранителями и прочими, в общей сложности человек пятьдесят. Для хана разбили шатер километрах в полутора от Сибира.

Далековато. Чтоб прибить Кучума, ядра и пороха мы бы конечно не пожалели, но на таком расстоянии из пушки можно попасть разве что в крупного слона.

Через минуту, после того, как шатер хана гордо вознесся над степью, рядом с ним появился темный флаг — тамга хана.

Сигнал.

Тут же зазвучал рог — глубоким гортанным ревом. Как кричит огромное раненое чудовище. Ему ответил другой рог, с голосом потоньше — турец, изогнутая медная труба. Дальше — барабаны, мелкие и большие, и другие рожки, маленькие, направляющие толпу в бой.

Вторя им, начались крики.

— Аллаху акбар! Алга! Йа, Хак! Уррра!

И самое жуткое для нас сейчас слово:

— Диварга!

Оно означало «стена». Приказ «лезть на стену».

Ялангучи с безумными криками кинулись вперед. Некоторые били себя по щекам, доводя себя до еще большего исступления. Они обтекали город с разных сторон, подходя к нам и вдоль реки, намереваясь прорваться к пристани и к воротам.

Они, как и ночью, несли деревянные щиты, вязанки, и были готовы умереть.

За ними шла легкая пехота, держа перед собой луки с приготовленными стрелами. Их задача была в том, чтобы оказать поддержку ялангучи, обстреливая защитников города. Близко они приближаться не собирались. Попасть из лука метров со ста пятидесяти для татар особого труда не составляло. И их была не одна тысяча человек.

…Когда толпа оказались в пятидесяти шагах от нас, ударили пушки.

Каждая по своему участку, шрапнелью. Только железные, одноразовые деревянные орудия мы берегли на крайний случай.

Шрапнель скосила передние ряды. К крикам ярости примешались и крики боли, но те, кого от шрапнели спасли тела их товарищей, добежали до рогатин. Спрятавшись за вязанками хвороста и щитами, они принялись рубить колья, как своего злейшего врага (в принципе, сейчас так и было).

Хуже всех пришлось тем, кто шел вдоль реки. Там стояла наша «сорока», и она собрала огромный кровавый урожай. Жаль, что ее очень долго перезаряжать. Впрочем, и остальные наши пушки скорострельностью не отличались.

Мы начали стрелять из пищалей. Против них щиты и хворост были бессильны.

Несмотря на то, что сейчас стоял день и цели были, как на ладони, вести огонь пришлось куда в более тяжелых условиях, чем ночью.

Тому виной были лучники.

Стреляли они часто и стрел не жалели. Только ты собрался выглянуть из-за бревна, как в тебя летит целая стая стрел. На ста пятидесяти метрах наши пищали были очень неточны. Бесполезный расход пороха.

Я застрелил одного ялангучи из пищали и отложил ее в сторону. Сейчас не они главная проблема, а лучники. Несколько казаков уже оказались ранены.

Но мой арбалет вполне мог прицельно бить на том расстоянии.

…Щелк. Болт ушел и вонзился татарину в грудь. Он удивленно вскинул руки, не ожидая такого, и упал на землю. Следующий мой выстрел убил его соседа.

— Передайте дальше — у кого самострелы, пусть бьют по лучникам! — заорал я.

Мой крик повторил Ермак.

— Самострелы — по лучникам! — заорал он.

Их у нас всего пара десятков, из них новейшего, моего образца, несколько штук. Но даже они сыграли огромную роль. Скоро не понравилось татарам, что раз минуту десяток их товарищей начинают падать, пробитые тяжелыми арбалетными болтами, и они отошли метров на пятьдесят. На таком расстоянии наши арбалеты стали не так эффективны, но их луки тоже.

Несколько кучумовцев пытались стрелять из пищалей, но прожили, как я предсказывал, очень недолго, став первой целью для жестоких защитников города.

Пригибаясь, чтобы не получить стрелу, ко мне подошел Мещеряк.

— Иди к воде! Татары плывут на лодках!

И я кинулся к выходящим на реку воротам.

О этого момента там все было не так уж и плохо. Слева стояла «сорока», которая была, что называется, чересчур даже для безразличных к своей и чужой жизни. Благодаря ей колья оставались в целости и невредимости, с другой стороны города татары тоже подойти не смогли, но сейчас к пристани двигались десятки маленьких лодок.

Очевидно, кучумовцы решили, что смогут добиться успеха здесь. На лодках было несколько человек с пищалями, и они выстрелили по стругам-броненосцам. Не знаю, пробили ли пули их броню, но ответ был сокрушающим.

Татары не догадывались, что на стругах установлены пушки.

А теперь бойницы открылись.

Струги открыли огонь, и каждый пушечный выстрел выбивал людей в какой-то лодке, а в паузах между перезарядками били пищали. Огонь велся бегло, артиллеристы сидели в стругах опытные.

Осознав, что атак самоубийственна, оставшиеся лодки спешно повернули назад.

Но со стороны поля ялангучи, потеряв половину своих, все-таки прорвали строй рогатин. Сначала в одном месте, потом в другом, третьем, и вот они уже начали забрасывать ров вязанками хвороста и досками. Полностью сделать это не получилось, но страшного в этом кучумовцы не нашли ничего — ров только задерживал атакующих, делал их продвижение медленным.

Оставшиеся в живых ялангучи бросились в ближний лагерь за лестницами и были готовы вернуться обратно. Теперь с ними пойдет пехота — как легкая, две трети которой оставили обстрел города из луков, так и тяжелая, до сих пор не принимавшая участия в бою.

Сейчас будет так — несколько человек прислоняют к стене лестницу и держат ее, чтоб ту не оттолкнули, а остальные лезут наверх. Другие вообще обойдутся без лестниц, забросят крюки и полезут по веревкам. Перерезать их просто только с виду.

У нас осталось последнее средство. Огнеметы. Зажигательной смеси не много, но такого еще татары не видели.

Я подошел к Ермаку. Он сражался наравне со всеми — так же стрелял из пищали, затем перезаряжал ее. Одна из стрел на моих глазах скользнула по его кольчуге.

— Сейчас надо будет начинать! — сказал я.

Ермак понял, о чем я. Устало оглянулся и кивнул

— Да.

Со всех сторон разом показались длинные железные трубы, наклонённые вниз. Огнеметы готовы. У нас их восемнадцать.

Таинственные железяки, торчащие над стенами, могли бы насторожить татар, но безумие схватки достигло уже такой степени, что на подобные вещи внимания не было никакого. Мы не боимся ни пуль, ни картечи, а тут какие обмотанные веревками трубы. Просто смешно!

Завыли рожки, толпа закричала и через проделанные проходы ринулась к стенам города. Вот они миновали остатки рогатин, пробежали по вязанкам хвороста и доскам, подставили лестницы, бросили крюки, даже не удивляясь, что с нашей стороны за это время не прозвучало ни одного выстрела, и…

И тут из нелепых железок полилось пламя. Самое настоящее, какое бывает в костре или при пожаре. Струя огня на десяток метров сначала влево, затем вправо. Так, чтобы всем внизу досталось. Никого не обделяя своим вниманием.

Те крики, которые раздавались над полем боя раньше, оказались тишиной по сравнению с тем, что я услышал сейчас. Не знаю, чего в них было больше — боли или ужаса.

Татары стояли внизу очень плотно. Они специально рассчитали так, чтобы оказаться под стенами одновременно, и поплатились за это.

Около города заполыхал огненный ад.

Под пламя попало несколько сот человек.

Горящая смесь прилипала к коже и одежде, сбить его не удавалось. Даже упасть на землю не у всех вышло — настолько велика была толпа.

Татары ринулись обратно, но ров был наполнен ветками, досками и прочим, что они принесли с собой, чтобы быстрей преодолевать его. И теперь все это заполыхало гигантским костром.

Некоторые кучумовцы успели убраться с огненного пространства, но далеко не все.

Я оглянулся на казаков.

В своей жизни они чего только не перевидали, но такое предстало их глазам впервые. Такого потрясения на лицах здесь я еще не видел. Большинство крестилось, остальные просто стояли. Видеть смерть от стрелы, сабли, пули для них было чем-то привычным, но такое…

Что теперь?

Сквозь дым мы видели лагерь татар. Те смотрели на бушующее пламя. Раздавались редкие затихающие крики тех, кто еще не успел умереть.

Через час огонь и под стенами, и во рву погас, но татары не нападали. Никаких сигналов слышно не было. Татары сидели на земле или ходили из стороны в стороны, не показывая привычной бравады или презрения к врагу.

— Неужели что-то случилось? — мрачно пробормотал я так, чтобы меня никто не услышал.

Какой тонкий у меня сегодня юмор.

Потом прошло еще несколько часов. Ермак начал отпускать со стен людей, чтобы те по очереди могли отдохнуть и поесть. Ничего не происходило до самой темноты. Только потом, ночью, была опять объявлена тревога.

— Зашевелились, — сурово сказал Прохор, вглядываясь в темноту и положив руку на ствол ружья. — Сейчас снова пойдут. Мало им оказалось.

Но он оказался неправ.

Татары собирали лагерь и уходили, оставив своих мертвых, штурмовые лестницы и мусор. Перед этим прогудел лишь один рожок — тихо, печально, признавая поражение.

Татары уходили туда, откуда пришли.

Казаки молчали, чтобы неосторожным словом не спугнуть это чудо — победу. Только сейчас многие поняли, как мало у нас было шансов. Но мы выиграли, черт побери, выиграли!

* * *

Ночь была тихой. Неслышно светили безразличные к миру людей звезды, и луна одаривала землю своим мертвенным светом.

Кони шли медленно. Ночью путь тяжелее, но Кучум хотел только в темноте, чтоб она хоть немного скрыла позор того, что случилось.

Советники и телохранители держались в отдалении. Никто не хотел приближаться к хану в такую минуту. В плохом настроении Кучум был способен на что угодно. А что он мог сделать сейчас, даже подумать страшно.

Но один человек на лошади отличался от остальных.

Он ехал пусть и не рядом с ханом, но и не в такой дали, как все. Где-то в тридцати шагах от него.

Кучум медленно обернулся, будто не веря, что кто-то может даже отчасти нарушить его одиночество, затем кивнул, подзывая человека к себе. Тот немедленно подъехал, и его лошадь пошла рядом с конем хана.

— Слушаю тебя, мой повелитель, произнес человек.

На вид ему было лет сорок. Главным на его немного пухлом лице была одна черта — хитрость. То, как он сейчас подобострастно улыбался, как смотрел, говорило именно о ней.

— Скажи, Карачи, мы ведь все правильно сделали?

— Да, мой повелитель. Люди были потрясены. С таким они не сталкивались. Твои воины не боятся ничего, но увиденное сегодня для них слишком непонятно. Они должны это пережить. Огонь должен много дней приходить к ним во снах и воспоминаниях, чтобы они привыкли к нему.

— Сейчас мне кажется, что надо было снова идти на стены.

— Ты поступил мудро, не сделав этого. Люди могли не подчиниться приказу. Слишком внезапно все произошло. Мог произойти бунт. И было бы гораздо хуже.

— Мы проиграли, — скривил губы Кучум. — Проиграли.

— Нет, мой повелитель, ни в коем случае. Мы лишь отступили на шаг, чтобы наброситься на врага с удвоенной яростью. Победа любит смелых, но еще больше любит мудрых. Она придет к нам.

— Ты умный, Карачи, — мрачно хмыкнул Кучум. — Я помню, когда ты заманил в ловушку отряд Ивана Кольцо. Мне до последнего не верилось, что у тебя получится.

— Ты вдохновил меня на это, — расплылся в улыбке Карачи. — Без твоего согласия ничего бы не получилось. Ах, какая была битва! Сотни стрел из леса! Никто из казаков даже не успел схватиться за ружье. Обман — вот доблесть воина. Хитрость — оружие куда острее сабли.

Впервые за последние несколько часов Кучум улыбнулся.

— Ты так говоришь, будто знаешь, что делать.

— Знаю, мой повелитель. Знаю. Никто из тех, кто едет за тобой, не знает, а я знаю.

— Неужели? — недоверчиво поднял голову Кучум.

— Да, — ответил Карачи. — Нам всего лишь надо быть сильными и безжалостными. Не только к врагу, но и к своим. Они должны гибнуть за тебя, мой повелитель, и благодарить судьбу за то, что удостоила их такой чести.

— Безжалостными… — проговорил хан. — Безжалостными — легко. Нет ничего проще, чем выбросить жалость. Но неужели хватит только этого?

— Ты очень мудр, мой повелитель! — улыбка Карачи стала еще шире. — Нет, но я знаю, как справиться с новым страшным оружием Ермака. Мы вернемся!

* * *

Глава 4

На рассвете все жители Сибира собрались перед острогом.

Все, кроме погибших и раненых.

Ждали, что скажет Ермак. Как и перед нападением Кучума, все молчали, но это молчание было уже другим — счастливым, радостным. Но казалось, что люди еще не могут поверить, что все кончилось, что город выстоял, а враг — побежден.

Ермак остановился, повёл взглядом по рядам и заговорил. Не крича, но так, чтобы слышал каждый:

— Братцы… Сегодня мы стояли, как скала. Татарская орда ушла с позором! Каждый из нас видел, как шли на нас сотни… тысячи. Мы знали, что если дрогнем — нас сомнут, как сухую ветку. Но мы не дрогнули. Стояли. И отстояли! За это вам честь и хвала, братцы. Каждый заслужил свою долю, каждый сделал своё дело. Потому мы сейчас и живы.

Несколько человек перекрестились. Кто-то глухо кашлянул.

Ермак оглянулся на в сторону степи, туда, где только что находилось войско Кучума.

— Враг ушёл. Но не забудем — он вернётся. И нам надо быть готовыми. Не будет легко. Каждый из нас видел, как смерть ходит рядом. Мы потеряли друзей. Кто-то сейчас в лазарете стонет, кто-то не вернулся. Но знайте — их кровь не зря пролита. Пока мы вместе, нас не сломать.

Люди стояли молча. Кто-то тёр ладонью щеку, кто-то кивал сам себе.

— Сегодня мы показали, что значит быть казаком, — сказал Ермак уже громче. — А потому что, когда придут снова — а они придут, — мы их встретим так же. И снова победим.

Он вскинул руку, будто подытоживая сказанное:

— За Русь! За братьев наших!

И по городу прокатилось громкое, будто на всю Сибирь:

— Ураааааа!

Затем Ермак пошел в «совещательную избу», и махнул всему «командному составу» следовать за ним. Все верно, надо срочно решать гору вопросов.

— Сколько наших погибло? — первым делом спросил Ермак.

— Четверо, — ответил Матвей. — Попали под стрелы. Еще четырнадцать раненых, но все несильно. Когда стоишь на стене, почти спрятавшись, стрела либо убивает, попав в шею или голову, либо бьет по рукам.

— Похороним, как полагается, — вздохнул Ермак. — А остальные пусть поправляются, и снова готовятся к бою.

— Вылечатся, Ермак Тимофеевич, — сказал Матвей. — Когда я был ребенком, мне мой отец говорил, что у победителей раны заживают быстрее. А мы победили.

— Надо быстрее хоронить татар, — добавил Мещеряк. — Нельзя, чтоб тела лежали на жаре. Я уже отправил гонцов за муллой. Не приедет — закопаем просто так без молитв. И никаких обид. Мы за муллой посылали.

— Приедет он, — махнул рукой Ермак. — Иначе он сделать не сможет. Но наши, кто за ним поехал, пусть говорят каждому встречному, что они за муллой. На всякий случай. Чтоб не говорили потом, что мы его не пустили. Нам надо показать, что мы честно воюем.

— Конечно, — кивнул Матвей. — Я им все объяснил.

— Тела относим на кладбище. Трофеи — сюда, перед острогом, в общую кучу. Потом делить будем, как полагается. Десятую часть — на общак, остальное — на каждого. Десятники, сотники — присматривать, чтоб ни у кого и мыслей не возникло себе забрать. Не дай бог кого заметим — будет бит кнутом.

— Что у нас с порохом? — Ермак повернулся к Семену, нашему артиллеристу.

Тот засопел.

— Плохо, Ермак Тимофеевич. — На второй такой бой не хватит. Осталась четверть от того, что была.

Ермак помрачнел.

— Без пороха нам беда. Хотя у нас есть огненные трубы, которыми мы и победили. Но все равно, в поле их не потащишь. Они только для стен.

Все согласно закивали.

— А теперь, — Ермак впервые за утро улыбнулся, — надо сказать о том, кто помог нам выстоять. Без его оружия не увидели бы мы сегодняшнего утра.

Он посмотрел на меня и встал.

Я вскочил со своего места, пока не зная, что говорить. Тут же встали и все остальные.

— Отныне будем звать тебя Мастером. И хочу я назначить тебя головою над кузнецами и плотниками. Чтоб ты говорил им, что нужно делать, а они тебя слушались, потому смотришь ты далеко вперед и знаешь то, что не знают другие. Согласны, братцы? Кто против — скажи сейчас!

Все казаки подняли вверх руки и закричали:

— Любо! Любо!

Кстати, Лапоть и Макар здесь тоже были. Обычно они на совещаниях руководства не присутствовали, поэтому их наверное пригласили специально для того, чтоб при них поставить им начальника. Меня, то есть.

— Братцы, благодарю за честь. Не подведу! — сказал я.

Не ожидал, честно говоря. Хотя и не рвался в начальники. Меня мой статус «советника» (или как его назвать) вполне устраивал. Все вопросы я мог решить с Ермаком или Матвеем. Они — люди с головой, к моим доводам прислушивались.

Потом Ермак взял какой-то предмет, лежащий на столе и завернутый в ткань.

Держа его перед собой так, чтоб все видели, он развернул ее.

На его ладони лежал небольшой нож. Ермак вытащил его из ножен.

Клинок — прямой, чуть сужающийся к острию, сантиметров четырнадцать длиной. Лезвие острое с обеих сторон. На пятке клинка — крошечное клеймо в виде волчьей лапы.

Рукоять из берёзового капа, тёплого, с мягкой шероховатостью, которую сразу хотелось почувствовать пальцами. Конец рукояти обжат лосиной костью, закреплён крошечным медным гвоздём.

Ножны — грубая чёрная кожа, пахнущая дымом, с роговой вставкой, чтобы лезвие не прорезало. С внутренней стороны подбиты тонким войлоком — чтоб нож не бренчал. А еще петля для ремня и узкий язычок, чтоб за сапог вставлять.

Ермак взял нож двумя руками и протянул мне.

— Засапожный. Чтобы был с тобой всегда.

Я взял. Рукоять легла в ладонь так, будто специально для мой руки и делалась.

— Спасибо, братцы, — сказал я. — Спасибо, Ермак Тимофеевич.

Казаки опять закричали «любо», а потом начали подшучивать:

— Смотри, не порежься.

— Если лапти наденешь, в них нож не совай!

Мне оставалось только улыбаться.

— А теперь — все за работу! — произнес Ермак, подведя итог совещанию, или, вернее «малому кругу», как они назывались у казаков. — Как сделаем все, поделим трофеи, так потом и браги можно выпить у костра. Но это будет не сегодня!

— Черкас, останься, — проговорил Ермак Черкасу Александрову.

Тот кивнул и вернулся от двери к атаману.

Мне было очень интересно, о чем Ермак хотел поговорить наедине с Черкасом, но это сейчас не моего ума дело. Может, потом узнаю. Похоже, что-то очень важное. Даже Матвей не остался для разговора.

А вообще, пусть говорят о чем угодно. Где Даша, вот что меня сейчас интересует. Я видел ее в толпе, когда говорил Ермак, но там мы едва смогли встретиться глазами, а хочется чего-то большего.

Да, именно так. Не прятаться от всех, не встречаться, как шпионы, на речке, а обыкновенной человеческой жизни. Здорово, когда тебя встречают вечером. И обнимают, когда ты спишь.

Красивая Даша девушка. Красивая, умная, таинственная и интересная. Но как бы не вышло так, что перевезти ее к себе будет задачей посложней, чем присоединить Сибирь к Руси. Думаю, казаки, скажи я им о своей проблеме, в один голос бы сказали что-то вроде:

— Упрямится баба? Найди себе другую, хахаха!

И действительно! В отряде я теперь человек далеко не последний, и все знают, что выстояли мы благодаря моим изобретениям. Проходя по улице я не раз ловил на себе нескромные женские взгляды. Свободные девушки тут есть. И вдовы (да, жизнь такая штука), и приезжие с обозами (раньше обозы ходили часто). Многие казаки направились в поход вместе с женами, а другие взяли в жены или сожительницы татарок или женщин из вогулов или остяков (не люблю это слово, но точнее не скажешь). У местных свои преимущества — с мужьями не спорят, делают то, что им говорят, и если выпил лишнего, пилить не станут. Казалось бы, вот оно, счастье!

Но нет. Меня интересует таинственная и своенравная Даша.

…Я встретил ее у лекарни.

— Увидимся сегодня?

— Да… — ответила она. — Вечером, как начнет темнеть.

На этом мы и расстались. Здесь, на виду у всех, я пока что серьезный разговор затевать не стал.

А теперь вернемся к делам.

Отойдя от лекарни, я подумал, стоит ли поговорить с кузнецом Макаром и Лаптем. Потом решил, что нет. У нас здесь не армия, всевозможные субординации и прочее отходят на второй план. Надо будет делать то-то и то-то — скажу. А текущую работу плотники и кузнецы и так знают. И без моего назначения народ к ним ходил лошадь подковать да телегу починить. Как-то справлялись! Строить из себя большого начальника здесь точно не нужно.

А чем теперь заниматься? Какие задачи теперь перед нами? С момента моего появления здесь мы жили одним — ожиданием штурма города. Теперь он произошел, мы отбились. Кучум, понятное дело, на этом не успокоится, но некоторое время у нас есть.

Сколько его? Вопрос хороший. Зима здесь начинается в ноябре. По зиме татары сюда большой отряд из далеких степей не поведут. Могут — но маловероятно. Лошади по снегу ходить не любят. А если выпадет глубокий снег — совсем встанут. Холода здесь начинаются рано, в ноябре уже зима напропалую. То есть, на попытку взять реванш у Кучума в этом году всего месяц, ну два. Поэтому — нет. Татарам только месяц к себе в степи возвращаться, а еще нужно будет время раны зализать да подумать, что делать дальше. Поэтому следующий большой бой — только по весне.

Я облегченно вздохнул. До весны — целая вечность… А потом одернул себя — до холодов может случиться все, что угодно. Нападения из-за угла, маленькими или не очень отрядами случатся обязательно. Поэтому расслабляться рано.

Какая главная наша проблема? Правильно, отсутствие пороха. Без него завоевание Сибири невозможно. Огнеметы, конечно, штука потрясающая, но правильно сказал Ермак — в поле ими не повоюешь. Они только для защиты стен, хотя показали себя безумно эффективным оружием. И «боеприпасы» к ним найти проще — живица, жир, спирт, все это можно сделать самим. Наверное, их надо будет сделать еще штук тридцать — тогда мы практически полностью перекроем стену. И запасаться ингредиентами для огненной смеси. Чем больше — тем лучше. Перестраховка — дело благородное.

А если говорить в целом, то надо искать серу. Точнее, пирит — остальные способы ее добычи выглядят нереалистичными, вроде ее извлекания из шкур и рогов. На несколько выстрелов так ее достать можно, но не более того. Без серы порох — не порох, хотя смесь селитры с углем тоже взорвется. Но взорвется как — как хлопушка или петарда, а нам нужное резкое повышение давления, способное вытолкнуть пулю из ствола на большое расстояние. Этим всем сера и занимается.

Я уже просил разведчиков поискать залежи пирита, но пока что никаких новостей. То ли забыли об этом, то ли действительно в окрестностях Сибира их нет. В таком случае, наше дело плохо, и очень. Скорее всего, мне надо будет верхом на лошади объезжать все вокруг.

Если найдем серу, селитру (вторую часть пороха) добыть можно. Да, из навоза, но лучше это, чем валяться, пронзенным татарской саблей. С чистоплюйством так или иначе покончим. Третья пороховая составляющая, уголь, для нас не проблема.

Что еще? Наши стены выстояли, не загорелись, Да и остальные деревянные сооружения. Но надо будет усиливать противопожарную безопасность. Если б татарам пришло в голову обложить стены хворостом и поджечь, нам пришлось бы несладко. Поэтому надо сделать вот что — устройства, по сути похожие на огнеметы, но чтобы они лили не огонь, а воду. Эдакие пожарные брандспойты. Меха начнут выкачивать из бочек воду и лить ее вниз.

Пушки, арбалеты и стрелы будем продолжать делать. Те орудия, которые привез Ермак, скоро истощат свой ресурс. Струги — броненосцы оказались замечательной идеей! Атаку с воды они отразили. Не факт, что захватив пристань, татары смогли бы пройти дальше, но если б мы лишились лодок, потеря была бы колоссальный.

Кстати, надо пойти посмотреть, как они там поживают. Татары в них стреляли. Скорее всего, пули пробили деревянную броню. Она против такого не предназначена.

А вот и нет!

Пули пробив первую доску, дальше застряли. «Многослойная защита» сделала свое дело. Пуля теряла устойчивость, сваливалась с траектории и вязла. Изнутри в месте попадания лишь виднелся небольшой выступ. А так — ни трещин, ничего такого, что могло бы напугать. Возможно, стреляли слишком издалека, или в ружьях был стишком маленький заряд пороха. Хотя нельзя исключать, что я недооцениваю броню, которую я сам же и изобрел.

Но внешний вид «броненосцев» был забавен. Казалось, что передо мной не лодка, а огромный, раздутый от ярости ёж. Стрелы торчали из бортов, из щитов, из мачты. Некоторые были переломаны, некоторые до сих пор пахли гарью. В одном месте штук десять собрались почти в пучок, словно татары целились в одну точку, надеясь сделать там возгорание.

Я вытащил одну, глянул на наконечник — толстый, с острыми гранями, обмотка стрелы сгорела до такой степени, что он легко отломился. Видно, пламя было жарким. Но дерево струга не загорелось — слой глины сделал своё дело.

Увы! Точнее, ура. Мы победили на земле и воде.

Я вернулся в город и увидел нашего муллу. Он только что приплыл на лодке, пока я осматривал изнутри струги, и теперь шел к месту, где будут лежать убитые татары. Оглянувшись, я заметил еще множество небольших лодок. Плыли назад те, кто уехал перед штурмом. Быстро разнеслись вести о нашей победе! Здесь точно нет никакой мобильной связи? Скоро приедут купцы, и жизнь возвратится в привычное русло.

До следующего нападения, конечно.

На площадку около острога складывали трофеи. Я ожидал увидеть одну большую кучу, но все оказалось не так. Луки были сложены к лукам, сабли — к саблям, щиты к щитам, и так далее.

Стрел было очень много, но пригодна из них осталась лишь часть. Большинство татар погибло от огня, а он не щадил ни людей, ни их имущество. Но наконечники целы, и мы их будем использовать.

Сабли укладывали в кучу посередине. Их было тоже немало. В основном кривых, с выщербленными лезвиями, некоторые с оплавленными рукоятями, словно их держали в огне. На гардах местами прилипли куски обгорелой кожи.

Также около острога появилась гора ножей. Мелких и больших, прямых и с загнутыми лезвиями, с костяными и деревянными ручками. Некоторые ножи были в ножнах, другие без, с почерневшими от копоти клинками.

А еще я очень обрадовался большому числу железных крюков, которые предназначались для забрасывания на стены. Едва ли кому-то из казаков они потребуются, а их железо мы используем.

Отдельной кучей лежали «предметы роскоши». Сабли с инкрустацией, в узорах, с надписями на арабице, с позолотой. Златоустые ножны — кожа, обтянутая бархатом, украшенная серебром и медью. Расписные лакированные, а иногда и с серебряными накладками луки и колчаны, палаши и ятаганы из османской или бухарской стали и многое другое.

И тут меня отвлекли от лицезрения этих сокровищ. Причем отвлек сам Ермак. Он вышел из «совещательной» избы, назвал меня по имени и махнул рукой — мол, иди сюда.

Интересно! Я быстрым шагом зашел в избу.

Там сидел молодой сотник Черкас Александров, как всегда, самоуверенный и невозмутимый, и писарь отряда — совсем юный и белобрысый парень по имени Михаил. На столе перед ним стояла чернильница и лежала бумага. Похоже, сочиняли что-то важное. Несколько листов, очевидно, испорченных, было отложено в сторону.

— Только хотел тебя позвать, а ты вот он, — проворчал Ермак. — Слушай меня внимательно и не вздумай никому об этом говорить. Сегодня ночью Черкас с двумя казаками тайно отправится на маленькой лодочке к Строгановым, а затем и в Москву. Расскажет, что мы разбили Кучума, и попросит помощи. И письма отдаст. В них мы попросим пороха, свинца, другого оружия, и прочего. Скажи, что нам нужно для твоих мастерских.

Глава 5

Очень интересно! Идея отправить гонца правильная и даже необходимая. Как на Руси узнают о том, что мы победили? В ближайшее время — никак! С мобильным интернетом в Сибири 16 века существуют некоторые проблемы. Слухи дойдут в лучшем случае через несколько месяцев, да и то, какое им доверие. Поэтому нужно письмо — четкое, точное, настоящий доклад с места событий. И в нем, не стесняясь, просить то, что нужно. А нужно нам много чего…

Конечно, в идеале бы тысячу-другую казаков. Тогда бы началась совсем другая история. Но про это я говорить не буду, тут Ермак сам разбирается. Мое дело — понять, какие нужны инструменты.

— С Макаром и Лаптем мы разговаривали, — сказал Ермак, — поэтому про всякие клещи и зубила уже написано. Но, может для того, что ты хочешь сделать, надо что-то еще?

— Да, Ермак Тимофеевич, нужно, и очень.

Почесав в затылке, я предложил дополнить список разными сверлами (у нас их мало, а делать их самим очень сложно), разным мерным инструментом (циркулями, линейками, уровнями и прочим), а еще колеса с ручным приводом (для будущих сверлильных станков), детали для токарного станка, сит и жерновов для просеивания пороха и придания ему «гранулированной» формы — рано или поздно у нас порох должен, черт побери, появиться! Не знаю, что из этого нам дадут (большие шансы, что ничего вообще), но тут уже не я решаю.

А дополнительно к этому я попросил семян длинноволокнистого льна — именно такой подходит под тетивы. Защищенные от воды воском, они послужат не хуже звериных жил.

Писарь писал быстро, да еще и хорошо формулировал просьбы — иначе бы я весь мозг поломал, пытаясь доходчиво объяснить, что такое «токарный станок». Кто разбирается, тот, конечно, поймет, но поначалу письмо окажется в руках «неспециалистов», и надо сделать так, чтоб они хоть примерно догадались, о чем идет речь.

«Пришлите семени льня доброго, длинного, чтоб волокно к тетивам и канатам вышло, и семени конопли, а еще буравов длинных, каленых, чтоб стволы пищалей сверлить, ибо без них сварная бочка слабая и треснет».

В Германии, Италии и на Руси в те времена лучшие пищали и аркебузы делали именно сверлёными, потому что сверлёный ствол более ровный, выдерживает большее давление. Маловероятно, что получим такой подарок, но чем черт не шутит. А вдруг! Ну а не дадут — будем делать сверла сами. Либо простые, «буравы-ложки» (их конец сплющен и выгнут, как ложка, или настоящие буравы, хотя с ними хлопот столько, что страшно становится. И в любом случае, это не самое актуальное на сегодняшний день. Хотя надо заглядывать и в будущее.

Конопля — тоже для веревок и канатов, и больше ни для чего. А здесь растет «дичка», от нее пользы мало. Мда, тяжело говорить о конопле человеку из 21 века. Так и кажется, что могут неправильно понять.

Потом мы с писарем вообще сделали вот такое дополнение, в котором я более-менее перечислил все, что нужно для нашей оружейной мастерской. Писарь пообещал его соединить с остальным текстом письма, чтоб хорошо звучало и не повторялось.

'Бью челом и молю, прислать к нам не токмо соли и свинцу, но и для кузни вещи редкие, без коих дело оружейное не спорится.

А именно:

— буравов длинных, каленых, чтоб стволы пищалей сверлить,

— шаберов и железок расточных, чтоб канал гладить,

— тиски железные, да мехи малые и большие,

— напильников разных, молотков и щипцов,

— точильных камней,

— коловоротов и буравчиков мелких,

— весы с гирями.

А сверх того, если милость ваша, пришлите медных и латунных листов и проволоки разной — для замков, пружин и обивки.

Без сих вещей не сделать нам ни пищалей новых, ни замков крепких, а с ними и крепость наша, и ваша честь умножится.'

Письма будет два. Одно — Строгановым, другое — царю. Будем надеяться, что хоть одно «сработает». Слова про «умножение чести» — это к Строгановым, «купеческий стиль». Царю надо что-то вроде «и тем делу государеву служба будет», «и имя твое прославится меж народов» и тому подобное. Иначе — беда!

В опасный путь отправляется Черкас. Втроем им не отбиться даже от небольшого отряда татар. Плыть придется по ночам, а днем где-то прятать лодку и прятаться самим. А назад пойдут уже зимой, по снегу. Хотя может, и приплывут по весне обозом (если такой будет).

* * *

За столом сидели три брата Строгановых и Елисей Скрыпник. Было сразу видно, кто есть кто — одежда Елисея была куда проще, чем у братьев. И сидел он не так свободно, как они. Посторонний человек за секунду мог определить, где здесь начальники, а кто подчиненный.

— Значит, все плохо, — подвел итог рассказу Елисея старший из Строгановых Яков. — Но ничего нового ты нам не сказал. Мы это знали и так.

— Да, — кивнул Елисей. — Ермаку повезло, что выжил, когда обоз встречал. Утонул бы в своей кольчуге. Драка была страшная. Даже я такого не ожидал.

— Выжить-то выжил, но, боюсь, ненадолго, — с напускной грустью вздохнул Яков. — Из твоего рассказа получается, что не победит Ермак Сибирь. Не по зубам она ему.

— Нет, не победит. В двадцать раз больше войска у Кучума, а может, и больше. И если захочет, еще людей приведет — и издалека, и местных остяков и вогулов идти с ним заставит. Пойдут, никуда не денутся! Иначе — смерть!

— Мы тут ничего уже не сделаем. Уже не раз это обсуждали. Столько помощи Ермаку, сколько он хочет и сколько нужно для победы, мы оказать не можем. Чтобы надежно завоевать Сибирь, Ермаку надо две-три тысячи бойцов с пищалями, тысячи пудов пороха, двадцать — тридцать пушек. Нам придется строить цепочку складов за Камой, гнать еду, одежду, железо, соль, а Ермаку — много острогов, и чтоб каждый охранялся, как следует. Мы разоримся. Даже если государь оплатит половину, все равно жуткие расходы.

— Не хочет Ермак уходить, — развел руками Скрыпник. — Ну, если решил погубить себя, так хозяин-барин. Единственное, что хочу сказать…

Все три брата одновременно подняли на него глаза.

— Появился у него казак. Ну как «появился», был такой давно, но в драке с татарами крепко по башке получил, провалялся чуток, будто мертвый, а потом ожил и давай выдумывать всякие хитрости. Арбалет мощный сделал, каких у нас не было, пушки деревянные — разок пальнули, а большего было и не надобно, хлопушки, которые взлетают в небо, ежели кто нитку зацепит… Много всего. Тут бы он помог, и помог здорово.

— Полезный человек, — задумчиво произнёс Яков. — К нам бы его сюда, к делам нашим. Но сам-то он пойдёт ли?

Елисей развёл руками:

— Ермака бросать не хочет. Говорит, пока атаман жив, буду с ним. Но я думаю, к вам бы он полезнее был. Тут дела мирные, ему простор будет — кузницы у вас, мастерские. Он бы тут такого натворил, что всем польза пошла бы. Его ум бы много денег принес!

Яков нахмурился, глядя куда-то перед собой:

— Было бы, конечно, хорошо. Да и нужно нам такое умение, — он помолчал немного. — Но, в общем-то, и без него обойдёмся. Людей своих хватает, кузницы наши работают, рудники есть.

— Жаль будет, если такой человек пропадёт, — произнёс Семён.

— Что поделаешь, — сухо бросил Яков. — На всех нас не хватит. Свои дела вести нужно, а не чужие войны. Если погибнет вместе с Ермаком, значит, на то воля Божья.

— Может, все-таки попробовать его как-то к нам? — осторожно сказал Елисей.

— А как ты это сделаешь, если он не хочет? — хмыкнул Яков. — Насильно же не потащишь!

— Почему не потащишь, — возразил Елисей. — Можно и насильно. Коль ум соображает только как железки крутить, надо ему помочь. Неразумных детей розгами лечат, значит, и для взрослых можно что-то такое. А со временем стерпится — слюбится. Доходу он может принести немеряно.

— И ты хочешь получать с этого долю? — усмехнулся Семен.

— Да. А разве это неправильно? Если кто-то помог заработать денег, значит, заслуживает благодарности.

— Это что… выкрасть его? — изумленно переспросил Семен? — Так, что ли? А тут посадить в подвал и сказать, чтоб придумывал механизмы всякие? Как ты это себе представляешь?

— А хоть бы и так! — поднял голову Скрыпник. — Уж лучше в подвале, чем с отрезанной башкой в земле! Поймать, когда будет далеко от города, и привезти! Это не трудно!

— Знал я, что ты человек рисковый, но не знал, насколько, — сложил руки на груди Семен.

— Да, — сказал Яков, наливая себе морса. — Было бы хорошо с этим умельцем. Но и без него обойдёмся.

Он отпил, поставил кубок.

— От того, кто в подвале на цепи, толку мало. Нет его — значит, нет. И я не хочу, чтоб о нас говорили, что мы дела делаем, как разбойники. Вреда от них никакого, но все равно. У нас своих мастеров полно. Собираем лучших по всей Руси за большие деньги.

— Так ведь пропадет он вместе с Ермаком! А то бы польза была! — чуть ли не взмолился Елисей.

— Тогда будет воля Божья, — ответил Яков. — Мы за всех не отвечаем. А чего ты так переживаешь? Мы тебя не бросим. Ты помог нам, пошел с Ермаком в его поход. Был нашими глазами и ушами. Теперь будешь дальше у нас работать. Работа несложная — смотреть, чтоб народец не воровал, только и всего. А платить тебе мы будем хорошо.

Скрыпник хотел ещё что-то сказать, но промолчал. В избе послышался стук дождя по слюдяным окнам. Только он, да еще треск поленьев в печи нарушали тишину.

* * *

После того, как письма были дописаны, я вышел из избы, оставив Ермака, Черкаса и писаря наедине, но остался недалеко от острога, ожидая, что они разойдутся. Буквально через пятнадцать минут так и случилось. Вышел и Черкас, и писарь, а я направился к Ермаку. Я хоть и теперь начальник над кузнецами да плотниками, но кое-чего в моем распоряжении нет.

Ермак сидел на длинном бревне возле своей избы, спиной прислонившись к стене. Атаман смотрел перед собой, теребя бороду, явно о чем-то напряжённо размышляя. Лицо его выглядело усталым, но при этом выражало ту же решительность и спокойствие, за которые его уважали все казаки.

Я подошёл к нему.

— Атаман, дело у меня есть важное. Надо мне сегодня по окрестностям поездить, поискать серный камень — пирит. Без него пороха нам не добыть, а порох нужен как воздух.

Ермак взглянул на меня, поморщился, будто вспомнив что-то:

— Пирит, говоришь? Помню, ты уже говорил об этом камне Прохору Лиходееву. И я потом спрашивал у него — не нашли ничего подобного. Трудное это дело, похоже.

— Трудное, — согласился я. — Но без него порох делать не из чего. Поищу снова, может, на этот раз повезёт. Должен он тут где-то быть, я уверен.

— Ну, пробуй, — вздохнул Ермак. — Только осторожнее там. Татары вроде ушли, но кто их на деле знает. Подойди к Мещеряку, пусть даст пару своих тебе в охрану.

Через полчаса мы уже выезжали из ворот Кашлыка. Со мной были двое казаков: Тимофей Жила, коренастый и широкоплечий, с бородой рыжеватого оттенка и цепкими глазами, и молодой, почти мальчишка, Иван Чиж, худощавый и юркий, зато молчаливый и зоркий, как охотничий пес.

Мы направились вдоль берега Иртыша в сторону реки Тобол. Пейзаж открывался перед нами ровный и простой: степные луга с густой травой, кое-где поросшие кустарником и перелесками. Деревья стояли одиночно и небольшими рощицами, словно небольшие островки посреди зелёного моря.

Пока мы ехали, я объяснил казакам, что именно ищу:

— Нам нужен такой камень, что блестит, словно золото, и состоит из кубиков. Может быть в глине, в породе, в песке, но всегда яркий, с металлическим блеском.

Казаки кивали, но в глазах их читалось сомнение. Золото — это понятно, а какой-то кубиками камень — дело для них новое и странное.

Первые часы прошли в безуспешных поисках. Мы медленно ехали по берегу, останавливаясь у каждого небольшого обрыва, где Иртыш подмывал берег, обнажая породу. Здесь были корни деревьев, выпирающие из глиняных стен, песчаные косы, кое-где открывались слои красноватой глины. Я спешивался, осматривал куски породы, ломал их руками и искал знакомый металлический блеск.

— Что нашёл? — спросил Тимофей после третьей или четвертой остановки.

— Пока ничего, — ответил я, вытирая руки о плащ. — Глина да песчаник. И раковины какие-то.

— Это что, море тут раньше было? — удивился Иван.

— Было когда-то давно, — коротко ответил я, снова вскакивая на коня.

Продолжили путь. Часы текли медленно. Проехав ещё несколько километров, мы свернули от основного русла в сторону мелких притоков и оврагов, которые глубоко прорезали землю после дождей.

В одном из таких оврагов я снова спешился и, взяв казачью лопатку, принялся копать у основания размытого склона. Глина была вязкой и тяжёлой, с примесями камешков и песка, но нужного мне блеска не было. Лишь следы зверей да остатки старых кострищ местных охотников.

— Пусто, — сообщил я, отряхивая руки и тяжело вздыхая.

Казаки лишь переглянулись и снова молча уселись на лошадей. Дело это было им явно непонятное, но приказ есть приказ, и никто не жаловался.

День клонился к середине. Мы проехали уже изрядный круг и начали второе полукольцо поисков, теперь уже ближе к лесным окраинам и болотам. Воздух стал прохладнее, появились комары, и я снова стал чаще останавливаться, исследуя каждое место, где вода или ветер вымыли грунт.

Здесь я ковырял лопаткой возле поваленных деревьев, заглядывал в ямы, которые нарыли бобры, но и тут удача отворачивалась от меня. Глина, песок, куски кварца, да ещё окисленное железо — красновато-бурые разводы, которые были всюду. Но пирита так и не нашлось.

К вечеру мы уже изрядно устали. Лошади тяжело дышали, казаки начали зевать и поглядывать на меня с некоторым раздражением. Я понимал, что надо заканчивать и возвращаться обратно.

На обратном пути мимо нас пролетели журавли, в кустах мелькнула лиса. Следы лосей были повсюду — зверя тут хватало. Но не за зверем я приехал.

Солнце уже почти коснулось горизонта, когда мы снова выехали к берегу Иртыша, ближе к тому месту, где он сливался с другой рекой — Тоболом. Это в примерно в двадцати километрах от города. Я остановился возле обрыва, где деревья повисли над рекой, держась за край корнями, словно пальцами. Осмотрел берег, расковырял землю, но лишь нашёл очередной кусок песчаника и несколько раковин.

— Нет тут твоего камня, — сказал Тимофей, уже не выдержав.

— Пока нет, — согласился я, понимая, что казаки раздражены бессмысленной, на их взгляд, поездкой. — Но найдётся. Только не в каждой канаве он лежит. Надо искать в другом месте, где тяжёлая порода есть, не глина эта везде.

— Ну так поехали домой, — предложил Иван. — Завтра снова поищем, может и найдём.

— Сейчас еще немного проедем вперед, и возвращаемся, — ответил я, и мы отправились дальше.

Здесь река делала плавный изгиб, и открывалась широкая пойма с песчаными косами, на которых белели россыпи гальки и валунов.

Я осмотрелся, прищурившись от низкого солнца. Место выглядело многообещающим — кое-где виднелись обрывы, выходы каменистых слоёв, где можно было надеяться найти тот самый пирит, блестящий золотом кубиков.

Только я собирался спешиться и подойти к ближайшему обрыву, как Иван вдруг резко дёрнулся и негромко, но тревожно сказал:

— Там кто-то есть.

Я сразу обернулся. Из-за ближайших деревьев медленно, без суеты и криков, вышли пять человек.

Вогулы.

Одеты они были в полукафтаны и штаны из грубой ткани и кожи, многие в меховых жилетах, волосы у всех длинные, неухоженные, заплетённые в косы или убранные кожаными повязками. Вооружены они были по-охотничьи: луки и копья с короткими железными наконечниками.

Из-за деревьев проступали силуэты других — ещё десяток стоял в тени, держа оружие наготове.

Выглядели вогулы очень угрожающе.

Глава 6

Вперед вышел один — явно самый старший или тот, кого вогулы выбрали для разговора с нами. Лицо его было темнее, чем у других, с глубокими морщинами. В руках он держал короткое копьё.

— Спокойно, — тихо сказал я казакам, хотя сам чувствовал, как напряжение сковывает тело. — Пока не делайте резких движений.

Но Тимофей и Иван уже держали руки на саблях. Хотя как они помогут против такого числа врагов.

Вогул медленно приблизился к нам и остановился в десяти шагах. Остальные стали за ним полукругом, мрачно и молча глядя на нас. Что за чертовщина⁈

— Кто вы? — спросил вогул по-русски с сильным акцентом. Голос был низким и ровным, будто он ожидал встречи с нами.

— Мы из отряда Ермака, — ответил я ровно, не повышая голоса, очень удивившись тому, что он это не понимает. Или это какая-то ритуальная фраза?

Вогул мрачно и задумчиво глядел на нас.

— Что вы ищите?

— Камни, — честно сказал я. — Нам нужны редкие камни. Объездили все вокруг в их поисках.

— Камни, — медленно повторил он. — Здесь нет камней. Уходите.

— Нам не нужна ваша земля, — спокойно сказал я. — Только камень. Найдём — уйдём.

Один из молодых вогулов что-то тихо сказал старшему на их языке. Тот покачал головой, не отводя взгляда от нас.

— Нет камня тут, — повторил он, и глаза его сузились. — Уходите. Не уходите — мы вас убьем.

Его слова звучали спокойно, почти буднично, но в них не было сомнений — убьют без раздумий, не опасаясь ни нашего сопротивления, ни последующей мести Ермака.

Казаки переглянулись. Иван тихо произнёс:

— Их много.

Да, в бой вступать не стоит. Их действительно слишком много, да и вообще ссориться с вогулами на ровном месте нельзя.

Я пожал плечами и примирительно сказал:

— Уходим. Но если знаете, где есть желтые блестящие камни — скажите, мы вас наградим.

Вогул помолчал, внимательно смотря на меня. Затем чуть улыбнулся — улыбка вышла странной, очень кривой:

— Здесь камня нет.

Я коротко кивнул казакам, и мы, натянув поводья, осторожно стали отъезжать назад, чувствуя на себе мрачные взгляды вогулов.

Они стояли, не двигаясь. Мы отдалились на сотню шагов, и их силуэты стали растворяться в надвигающихся сумерках, исчезая так же беззвучно, как и появились.

Когда мы отъехали еще дальше, Тимофей тихо выдохнул и пробормотал:

— Ну и ну. Вот так встреча. Священное место у них тут, что ли.

— Повезло нам, — ответил я негромко. — Сейчас могли бы лежать там стрелами утыканные.

Я ещё раз оглянулся на темнеющий лес и подумал, что в поисках пирита придется ездить и ездить. Других вариантов у нас просто нет.

Когда мы въехали в ворота Кашлыка, уже почти совсем стемнело. За день небо заволокло серыми облаками, из которых время от времени срывались редкие и крупные капли дождя. Двор острога был почти пуст, казаки уже разошлись по избам, уставшие после дневных дел. Только у ворот ещё стояли двое часовых, которые коротко кивнули нам, провожая взглядами.

Я передал своего коня казаку из конюшни, затем молча направился к избе Ермака. День прошёл впустую, пирит мы не нашли, а еще наше путешествие едва не закончилось стычкой с местными вогулами.

Внутри было тепло, пахло дымом и свежими досками. Ермак сидел за столом и пил из кружки ароматный отвар. Он поднял голову и коротко кивнул:

— Ну, как дела? Нашёл свой камень?

Я устало сел на лавку напротив него и отрицательно покачал головой:

— Нет, атаман, не нашёл. Объездили лес, степь, берега, овраги, болота — везде глина, песок, земля, что угодно, только не пирит.

Ермак нахмурился:

— Плохо. А где ездили-то?

— По округе, — ответил я. — Кое- где выходы из глубины есть, казалось — вот-вот найду, да не вышло. А потом ещё вогулы появились…

Ермак внимательно посмотрел на меня:

— Вогулы? Где?

— Где Иртыш с Тоболом сходится, — ответил я. — Их там человек пятнадцать было, вышли прямо из леса с луками и копьями. Рожи суровые, сразу ясно — пришли не просто так. Один из них говорил с нами по-русски. С трудом, но разобрать можно. Сказал, чтоб мы уходили оттуда, и быстро.

— А вы что?

— Да что мы, — вздохнул я. — Спорить пока не стали. Не время сейчас новых врагов наживать, да и много их. Сказали им, что уйдём мирно, предложили награду, если помогут пирит найти. Но они на это не ответили.

Ермак задумчиво потеребил бороду, лицо его чуть расслабилось:

— Правильно сделали, что ушли. Там у них место особенное. Говорят, будто дух там какой-то живёт, то ли речной, то ли лесной. Я сам в это не верю, но для вогулов оно значит многое. Они туда никого не пускают — ни нас, ни татар, никого другого. Был уже один случай раньше — наши разведчики туда сунулись, и чуть до стрельбы не дошло. Но все-таки ссориться мы не стали. Незачем. Вогулы за то, что для них священно, готовы и убивать, и самим помирать.

Он снова вздохнул и отпил из кружки:

— Ты у них про то, что искал, спрашивал?

— Конечно, — сказал я, пожимая плечами. — Но они только промолчали.

— Жаль, — кивнул Ермак, задумавшись. — Если б знали, где такое есть, сказали бы. Они понимают, что благодарить мы умеем.

— Завтра поеду дальше. Порох нужен. Без него нам никак. С казаками ещё поговорю, а потом может кто из местных все-таки подскажет, где лучше искать. Здесь по округе их много. Может, кто и согласится помочь.

— Поосторожнее только. Разведчики татар скоро вернутся. Придет Кучум в себя после того, что случилось, и снова начнет людей посылать.

— Понял, — кивнул я. — Буду внимателен.

Ермак снова задумался. Затем коротко махнул рукой, отпуская меня:

— Ладно, иди отдыхай пока. День трудный был, а завтра новый будет — не легче. С порохом надо не затягивать.

Затем я, как мы и договаривались, пошел к нашему с Дашей пляжу на реке. По дороге оглядывался — не хотелось встретиться с кем-то из казаков.

Даша уже была на месте. Стояла около воды и смотрела на темнеющую реку.

Услышав мои шаги, Даша повернулась.

— Думала, что ты не придешь.

— Почему? — удивился я. — Я же обещал.

Даша мягко рассмеялась и кивнула в сторону реки:

— Пойдём плавать? Вода холодная, но это лучше, чем стоять здесь.

— Да, конечно, — ответил я.

Мы разделись и прыгнули в воду. Вечерняя вода обжигала. Через несколько минут все пошло своим чередом — поцелуи, и все остальное.

Потом мы вернулись на берег.

— Даша, всё, конечно, прекрасно. Лес, река, пляж, Но так не может продолжаться вечно. Чего ты опасаешься? Никаких кривых взглядов не будет. Здесь никто не запрещает людям встречаться друг с другом.

— Я уже была замужем, — помолчав, ответила девушка и посмотрела в сторону.

— Давай хотя бы не прятаться! — произнес я. — Это просто глупо. Все рано поздно станет известно. Не надо быть слишком умным, чтобы догадаться о том, что если двое людей выходят каждый день уходят в одном направлении, то это неспроста.

— Я подумаю, — сказала Даша после паузы.

Я взял ее за руку.

— Пойдем. Пора возвращаться. Уже совсем ночь.

Вернулись в город мы все-таки поодиночке — я не стал на нее давить. Думаю, скоро все будет хорошо. Даша сама прекрасно понимает, что в нашей жизни надо что-то менять. И чем скорее, тем лучше. А приходить сюда, если мы будем жить вместе, нам никто не запретит и в будущем.

* * *

В углу небольшой харчевни, в небольшой и не самой светлой комнате, за тяжёлым дубовым столом сидели двое.

Один из них — Елисей Скрыпник. Он то и дело оглядывался, будто ожидая, что кто-то может их услышать.

Напротив него, вытянув ноги и спокойно откинувшись на спинку стула, сидел купец. Одежда у него была богатая: дорогой кафтан из тёмно-синего сукна, обшитый золотыми нитями, меховая шапка рядом на столе, кольца на толстых пальцах. Его лицо плохо располагало к доверительной беседе — тяжелое, надменное, с холодными и злыми глазами.

Купец выслушал Елисея и теперь медленно поглаживая бороду, размышляя над его словами. Казалось, что он не слишком верил своему собеседнику.

— Значит, говоришь, мастер есть у Ермака такой, какого и в Москве, и в Европе не сыщешь? — купец произнёс это с лёгким презрением. Он не то действительно не верил, что у простого казацкого атамана мог появиться такой человек, не то хотел надавить на Елисея.

— Анисим, я не лгу, — ответил Скрыпник, пожав плечами. — Я сам видел то, что он делает. А может делать гораздо больше. Он принесет горы денег.

— Но будет ли он работать-то? — хмыкнул купец.

— А куда ему будет деваться? Выбор невелик. Либо делать то, что ему скажут, либо не жить на свете. Он же не дурак! Холопы работают, и он пусть тоже. Только надо караулить его хорошенько, чтоб не сбежал. А то он хитрый. Если будет артачиться, можно и больно сделать. Боль — штука такая, заставит кого угодно.

Купец снова задумчиво погладил бороду и прищурил глаза:

— И, говоришь, не хочет он от Ермака уходить?

— Нет, — покачал головой Скрыпник. — Предлагал я ему сам уйти к Строгановым — те приняли бы с руками и ногами. Он отказался. Говорит, что без атамана никуда не пойдёт, пока жив тот.

— Верность — штука полезная, — медленно проговорил купец, криво улыбнувшись. — Но иногда и вредная.

Елисей осторожно оглянулся и, убедившись, что никто их не слушает, тихо продолжил:

— У Ермака остался мой человек. Он сможет помочь с этим делом. Подскажет, когда Максим уйдет в лес или куда-то еще.

Купец подался вперёд.

— Думаешь, казаки не станут его искать?

— В тех местах пропасть может кто угодно. Если кто-то исчез — ничего удивительно. А найти человека невозможно. Подумают, что татары.

— А Строгановы ничего не скажут? С ними я ссориться не хочу, — сказал купец. — Они в этих краях решают все. Царь далеко, а эти здесь. Кто перейдет им дорогу, долго не живет. Я с ними тягаться не могу. Ну, может, пока. А как подниму денег на твоем мастере…

— Они и не узнают, — пожал плечами Скрыпник. — Да и какое им дело. Они от Ермака уже отказались. Не хотят финансировать безнадежное дело. Не в их это правилах.

— Можно будет сделать все тихо. А потом пусть сидит там, где его никто не найдет, и придумывает всякие вещи, приносит деньги.

Анисим усмехнулся.

— А как все придумает все, что знает… В землю его?

Скрыпник пожал плечами.

— Видно будет. Но какая разница, иначе ему все равно погибать с Ермаком. А так немного подольше проживет.

Купец снова задумался, барабаня пальцами по столу. Он молчал долго, взвешивая риски, и наконец заговорил снова. Голос его звучал тихо, но твёрдо:

— Дело заманчивое. Слишком заманчивое, чтобы отказываться. Людей я дам тебе. Таких, кто привычен к этому делу. Ты поведешь их. Если все будет, как ты говоришь — станешь богат. Мое имя нигде не упоминай, ни в каком разговоре. Хотя знаю я таких как ты… если будет выгодно, все расскажешь!

— Нужна пара лодок, — сказал Елисей, сделав вид, что не заметил последних слов купца. — Лучше небольших, плыть все равно только ночью, чтоб татары не застали, а днем прятаться. Где — я знаю, мне те места известны. Может, конечно, оказаться, что пока будем на месте, Кучум уже взял город, тогда я уже ничего не сделаю. Из мертвых никого не воскресить!

Купец медленно поднялся из-за стола, надел шапку, оправил кафтан и посмотрел на есаула сверху вниз:

— Готовься. Через пару дней надо отправляться, чтоб успеть до холодов. Но смотри, если что-то пойдет не так, тебе первому голову снимут.

* * *

Карачи и Кучум стояли на пригорке, откуда было видно, как внизу ревёт и пляшет пламя. Жёлтые-красные языки хватали воздух. Ветер рвал дым, и порой сквозь него мелькали странные чёрные фигуры, похожие на людей в толстых черных одеждах.

— Видишь, Кучум, как всё просто, — сказал мурза Карачи.

Он, как всегда, улыбался.

Хан медленно повернул голову.

— Ты очень умный, Карачи. Очень.

— Да, погибнут многие наши воины, — сказал Карачи, — но так и должно быть. А большинство выживет.

Снизу, от пылающего костра, к ним поднялся один из телохранителей хана. В руках у него была побывавшая в огне промазанная глиной войлочная накидка.

Карачи взял ее и поднес Кучуму. Хан внимательно посмотрел на нее.

Войлок, когда-то мягкий и плотный, теперь стал жёстким, как старое седло. Слой глины потрескался, посерел, местами облупился, обнажая подпалённые, чернеющие волокна. Пахло гарью и жжёной шерстью. Кучум потрогал его рукой, и крошки глины осыпались, словно пепел.

Но внутри войлок почти не пострадал. Чуть потемнел, но остался мягким, почти как прежде.

— Огонь не возьмет эту одежду, — усмехнулся Кучум. — Как быстро мы сможем сделать много ее?

— Несколько месяцев на это уйдет, — ответил Карачи. — Мы соберем весь войлок, какой найдем у людей, и сделаем еще. На это будет нужна шерсть, но ее можно добыть. Мы делаем юрты, ковры… значит, сделаем и одежду. А уж глиной промазать ее — дело нескольких дней.

— Как все просто оказалось, — задумчиво сказал Кучум. — Удивительно. Значит, огненные трубы Ермака станут бессильны?

— Не совсем, — отрицательно покачал головой Карачи. — Но мы победим. Теперь мы знаем, с чем столкнемся, к тому же у нас будет очень хорошая защита.

— Из оружия у него останутся одни пушки и ружья. Порох ему последним обозом доставили.

— Да, — подтвердил Карачи. — Но он его очень много потратил на защиту Искера, а новых обозов, по слухам, не предвидится. А еще скоро случится то, что лишит Ермака и этого. Может, даже сегодня ночью.

* * *

Проснулся я резко, как от толчка. Будто кто то тряхнул за плечо и шепнул в ухо — вставай. Но в избе никого не было. Никаких звуков, только слабый свист ветра за окном. Некоторое время я лежал, прислушиваясь, но не услышал ничего подозрительного.

Но все равно было почему-то не по себе.

Я так сильно устал за последние дни или интуиция почувствовала какую-то угрозу? Раньше со мной такое бывало. Не всегда, но периодически. Несколько раз даже крепко выручило.

Я сел, нашарил сапоги и натянул их. Сон возвращаться, похоже, не собирается, а сидеть внутри в темноте невыносимо.

Ночь была тёмная. Звезды будто кто-то притушил. Пахло сыростью — похоже, на утро обещался дождь. Острог, внутри которого находилась моя изба, был пуст, только где то за дальним сараем что-то шевельнулось — скорее всего, собака.

У ворот острога стояли два часовых. Оба опирались на пищали и скучали.

— Ночь какая тихая, — сказал мне один из них.

— Да. Даже слишком, — согласился я.

Я вышел из ворот острога.

Город спал. Избы казались неживыми. Лишь в паре из них сквозь окна виднелись маленькие огоньки — светила свеча или лучина.

Я поднялся по лестнице на стену и посмотрел на Иртыш — черный, как смола. Только вдали что-то мерцало — наверное, кто-то жег костер. Татары? Едва ли. Скорее всего, рыбаки или охотники из местных.

И вдруг послышался крики.

— Кто ты? Стой! Стой!

Затем за стенами острога разгорелся огонь — стали видны его отблески, а потом раздался чудовищный взрыв. Земля заходила ходуном, изнутри острога вверх ударило пламя и полетели искры, а вместе с ними взлетела крыша порохового склада. Я инстинктивно ухватился за стену, чтобы не упасть.

Мелькнула мысль — живы ли те, кто ночевал в остроге, неизвестно, но пороха у нас теперь точно нет. Остался лишь тот, что в пушках, да который у казаков при себе.

В городке раздались крики, люди начали выскакивать на улицу. В первые секунды никто ничего не понимал.

Какой-то человек, успев до взрыва перескочить стену острога, забросил крюк на внешнюю стену и быстро карабкался по веревке наверх. Меня поразило то, что он был в казачьем кафтане, хотя кто он, в темноте я рассмотреть не сумел. Судя по всему, именно он устроил взрыв. Никакого оружия, кроме подаренного Ермаком засапожного ножа, у меня с собой не было. Выхватив его, я бросился наперерез.

Глава 7

В темноте на секунду показалось, что это Савва Болдырев. Та же густая, черная, как смоль, борода, такой же кряжистый силуэт в зеленом казачьем кафтане, который здесь только у него одного. Неужели Савва предатель?

Но когда диверсант повернулся и выхватил нож, я понял, что ошибся. Это не Болдырев. И не казак. Лицо — татарское, смуглое, хотя, похоже, намазано чем-то, чтобы скрыть эту самую смуглость. Густая борода, скорее всего, приклеена.

Татарин притворился нашим сотником, чтобы пройти мимо охраны в острог и взорвать пороховой склад. Надо признать, у него все получилось. Почему вырядился именно в Савву? Скорее всего, из-за его необычного кафтана (кто там из охраны будет всматриваться, сразу видно, что это Болдырев, а не кто-то другой), густой бороды, скрывающей половину физиономии и ястребиного носа, так похожего на татарский.

Савва, ну почему тебе его никто не свернул по молодости на бок? Глядишь, лазутчик бы и не пролез.

Но теперь не до шуток. Татарину, чтоб сбежать, надо закрепить крюк на стене, немного спуститься по веревке и соскочить на землю — прыгать с самого верха, с пяти метров, будет высоковато, можно переломать ноги. Даже если сначала повиснуть на руках — у меня нож, останется без пальцев. А еще плюс к этому перед осадой казаки щедро натерли край смесью жира с дегтем, поэтому она стала скользкой, как лед.

У нам уже бежали люди.

У лазутчика оставалось всего несколько секунд, и он кинулся на меня. Нож в его руке был большой, куда мощнее моего засапожного. Татарин широко махнул им, но я оказался наготове, и успел отскочить назад. Враг, осознав, что я не так прост, попытался ударить меня по выставленной вперед руке, я мигом убрал ее, и тут все кончилось.

Грохнула пищаль, тяжелая пуля ударила татарина в спину, и он мёртвый свалился на деревянный настил.

Снизу кто-то крикнул:

— Что там?

— Всё в порядке! — ответил я.

Ко мне подбежал казак с еще дымящейся пищалью в руках, за ним еще один, и еще. Тут же примчался и Лука — начальник охраны с саблей в руках.

— Савва, что ли? — ахнул он, не разглядев, потому что татарин упал лицом вниз.

— Нет, — ответил я. — Вырядился под него, чтоб пройти в острог.

Мёртвое тело перевернули.

Лука с расширенными глазами от изумления глазами потянул за «Савву» за бороду, и та отклеилась.

— Хитро придумано, — произнес Лука и перекрестился. — А где сам Савва? Небось пьяный у жены под боком валяется? Чего не идет посмотреть на самого себя?

Разговаривать я не стал и спустился вниз. Лестница под ногами скрипела, словно жаловалась на происходящее.

— Мертв! — крикнул Лука вниз.

— Несите его сюда, — послышался в ответ голос Ермака.

Там, где стоял пороховой склад, теперь был обугленный остов. Бревна, черные, как кости после пожара, торчали в небо. Разломанная и отлетевшая крыша валялась неподалеку. Порох хранился ниже уровня земли, изба-склад стояла над ямой, из-за этого острог почти не пострадал — взрыв получился направленный ввысь.

Вокруг суетились казаки. Кто-то поливал остатки огня ведрами воды, кто-то таскал обгоревшие доски, кто-то просто стоял, ошалело глядя на развалины.

Пострадали только двое, несших службу у ворот. Один сидел, держась за голову, второй стоял и слегка раскачивался, как пьяный, повторяя:

— Гром… как гром грянул…

Ермак стоял около останков склада.

Я подошел к нему.

— Пороха нет, — сказал он тихо. — Всё. Остался только в пушках, и у казаков, сколько они с собой носили. И всё.

Тело татарина-диверсанта притащили за ноги в острог. Люди собрались вокруг него. Хмуро смотрели и переговаривались.

— Савва, глянь, — сказал кто-то из казаков, — ну вылитый ты!

Болдырев вышел из-за спин и посмотрел вниз. Лицо его перекосилось, будто он увидел двойника.

— Вот те раз, — пробормотал он. — А и правда похож…

И действительно, похож был даже с полуоторванной бородой.

А кафтан — вообще один в один. Он у Саввы особенный, как я уже говорил. Сшит из плотного темно-зеленого сукна, с красной тесьмой на плечах и швами, обведенными тонкой желтой нитью. Ворот разрезной, с изящной застежкой. Этот кафтан он привез еще из Руси, и очень гордился им.

И вот татарин вырядился в точно такой. Наверное, давно готовили диверсию, но перед штурмом, по счастью, у врагов не получилось.

— Вот как нас обманули, — сказал тихо Ермак, глядя на тело.

Ермак обвел взглядом казаков-часовых. Те уже немного пришли в себя, хотя были совсем недалеко от склада. Повезло, что не задело отлетевшим бревном.

— Вы что скажете? — спросил Ермак ледяным голосом. — Как вы его пропустили?

Старший из часовых, худой парень с рыжеватой бородкой, переминался с ноги на ногу.

— Мы… приняли его за Савву, Ермак Тимофеевич, — сказал он и сразу взглянул на землю.

— Приняли за Савву? — Ермак не повысил голоса, но так, что слова будто стали тяжелее. — Вы на лицо хоть смотрели?

Казаки опустили головы вниз и ничего не отвечали.

Потом один все-таки сказал.

— Непонятно было, что это не он… Только когда достал что-то и фитиль поджег. Да и то, не сразу… Мы же на него не смотрели… Посчитали его своим… А он с окна сорвал пузырь и бомбу туда, внутрь… Мы ничего и сделать не успели. Кинулись к нему — но он крюк на стену, и туда. А потом грохнуло. Бомбу он бросил, бомбу…

Я подошел ближе.

— Как она выглядела?

— Круглая, — сказал старший. — Такая… глиняная, наверно. Или железная… Фитиль, как у пушки, горел с искрами, а потом — бух!

Он махнул рукой.

— Даже кафтан у него такой же, — вставил кто-то из толпы. — Ну как тут разглядишь в темноте?

Толпа зашумела. Кто-то выругался, кто-то пнул ногой землю.

Ермак окончательно оторвал у тела бороду и спросил у всех:

— Откуда он взялся? — спросил Ермак. — Кто его видел в городе?

Ответили не сразу. Потом вперед вышел один из купцов. Лицо — испуганное, будто боится, что и его в чем-то обвинят.

— Торговал сегодня на рынке… Мясом… А потом ночевать остался, сказал, что возвращаться по темноте не хочет… Раньше я его не видел, хотя всех тут знаю… Назвал себя Закиром…

Купец развел руками и снова спрятался в толпе.

Ермак постоял еще, не шевелясь, глядя на обугленный остов склада. Огонь уже погасили, но дым еще струился.

— Всё, — громко сказал он. — Разойтись по домам. До утра.

Народ переглянулся и быстро выбежал из острога. Многие из людей, наверное, побывали в нем впервые. Остались одни казаки.

— Что теперь с порохом? — вздохнул Мещеряк.

— С порохом? — Ермак глянул на черные балки, торчавшие из земли, как зубы. — Его нет. Утром будем думать. Сейчас — ночь. Всем отдыхать. Проверить всех купцов, кто у нас остался. Вдруг тут не один такой.

Утро выдалось хмурым. Ночь была тяжелая, тревожная. Думаю, никто толком не спал. Повсюду расхаживали часовые, но город все равно лежал настороженный, будто сам не верил, что проснется целым и в темноте не случится еще что-нибудь.

На рассвете Ермак созвал всех на совещание. Пришли все, кроме Черкаса. Он, несмотря на ночное происшествие, отправился на лодке в далекую Русь.

— Семен, говори, что у нас осталось, — сказал он.

Наш артиллерист сидел мрачный настолько, что дальше некуда.

— Всё, — сказал он. — Пороха больше нет.

В избе зашевелились и завздыхали. Не то, чтобы это никто не знал, но все-таки.

— Около каждой пушки остался на пару выстрелов, — продолжал Семен, — и у казаков — на двадцать у каждого. Кто сколько привык с собой пороха носить. У некоторых, может, и тридцать, а у некоторых дай бог десять. И все.

— На большой бой не хватит, — сказал Мещеряк. — Если будем снова защищать стены, надежда только на огонь.

— Огонь есть, — сказал я. — Все огненные трубы на месте. Даже смесь осталась. Половину из того, что было, израсходовали. Но надо делать ее еще. Живица, спирт, жир — лучше с рыбы. Его и добывать проще. За рыбой по лесу рыскать не надо.

— Значит, делаем, — кивнул Ермак. — И огненных труб еще. Бочки вроде есть, у нас их много. Кучум вернется. Залижет раны и вернется, это точно. Живицы у нас море, в лесу сосен тьма, да и остальное будет. Порох теперь экономить. Стрелять только при необходимости. А лучше из лука или арбалета. Будем ждать караваны. А ты, Максим, бросай все дела, и ищи серу. С ней мы сможем делать порох сами.

— Постараюсь найти, Ермак Тимофеевич, — пообещал я.

Я вернулся в свою избу. Около нее до сих пор валялся обугленный кусок бревна, отлетевший после взрыва порохового склада. Но она не пострадала, хотя черная отметина после удара осталась.

А внутри, рядом с лавкой, лежала добыча, доставшаяся мне после дележа трофеев. Я получил ее в благодарность за мои огнеметы очень много. Наверное, больше всех, даже больше Ермака с Мещеряком.

Вопрос, что с этим богатством теперь делать.

Несколько татарских сабель (очень украшенных), пяток ножей, много монет (как ими тут распорядиться?), несколько перстней (их я точно не одену, скорее всего, они снимались с мертвых тел), и самое ценное для меня — два татарских лука со стрелами. Они очень интересны. Как будет время, испытаю, сравню со своим арбалетом. Но это не сейчас.

Теперь, самое главное, наладить безостановочное производство огненной смеси и искать серу. Все остальное — полумеры.

И тут в дверь постучали. Судя по звуку, рукоятью сабли. Потом она резко распахнулась, и снаружи показался Ермак.

— Поехали, — сказал он без всяких вступлений и объяснений.

Мда, ненадолго мы с тобой, Ермак Тимофеевич, расстались. Ну спасибо, хоть постучал, потому что здесь вообще было принято ходить в гости без стука. Ну разве что в темноте ситуация менялась, потому что места дикие, идет война, и неузнанный гость сильно рисковал своим здоровьем.

У городских ворот стояли уже оседланные лошади.

Ермак поехал первым, следом я, за нами Матвей Мещеряк, нахмуренный, будто у него болела голова, и начальник разведки Прохор Лиходеев. Позади на лошадях сидели три казака-охранника, с суровыми лицами и длинными пищалями на ремнях.

Я быстро догадался, что встреча будет с разведчиком. На такую я уже однажды ездил, когда нас предупредили о нападении на рудник, и поначалу Ермак тоже ничего не говорил мне.

Мы ехали по лесной дороге. Утренний воздух был влажным и прохладным, лес пах смолой и сыростью. Деревья по обеим сторонам дороги казались одинаковыми, бесконечными — высокие сосны, иногда березы, местами осина и редкие кедры. Дорога постепенно становилась уже.

Мы ехали не слишком долго, и остановились, когда впереди показалась фигура человека.

На дороге стоял татарин. Он держал за повод небольшую темную лошадь, был без оружия — по крайней мере, его видно не было. Я сразу понял, что это не Шамсутдин, которого мы встречали в прошлый раз. Этот человек был моложе, худее, лицо у него было угрюмое, непроницаемое. Он носил простой серый кафтан, подпоясанный веревкой, и старую шапку из овчины.

— Вот, — сказал татарин, не произнеся никаких слов приветствия и протянул Ермаку какой-то сверток.

Ермак взял его, потом повернулся ко мне и молча передал мне в руки.

— Смотри.

То, что я принял за сверток, оказалось куском толстого войлока, промазанного глиной. Он был тяжелый, плотный, на ощупь похожий на сырую шерсть. С одной стороны войлок выглядел практически целым, а вот с другой был сильно обожжен, почернел, глина на нем обгорела и покрылась трещинами. От войлока еще исходили остатки запаха гари.

— Что это такое? — спросил Ермак у татарина.

— Это Кучума, — ответил тот без эмоций, будто речь шла о чем-то совершенно обычном. — Его воины испытывали это, прежде чем уйти в степи. Они хотят не бояться огня.

— Ты сам видел это? — спросил Мещеряк.

— Да, — ответил татарин. — Издалека. Его воины надевали одежду из этого, и их поджигали. Они горели, но не гибли. Это было не очень далеко отсюда. А потом они продолжили идти в степи. Но я смог подобраться и утащить кусок ткани.

Я щупал и осматривал ткань. Похоже, от огня она спасала. Вопрос, какие были температуры и как долго горел огонь, но тем не менее. Мы из подобного материала делали перчатки для наших «огнеметчиков», но здесь он был гораздо толще.

— Спасибо тебе, — сказал Лиходеев, и передал татарину слегка позвякивающий кошель. — Если еще что-то узнаешь, сразу говори.

Татарин кивнул, запрыгнул на лошадь и быстро, даже не попрощавшись, уехал.

— Плохо дело, — сказал я. — Этот войлок предназначен специально, чтобы выдерживать огонь.

— Что значит «выдерживать»? — переспросил Мещеряк.

— Значит, что огнемёты, на которые мы рассчитывали, теперь будут намного слабее, — ответил я прямо. — Внутри войлочной одежды огонь будет жечь хуже.

— Смотрите, — продолжил я, показывая войлок. — С одной стороны он почти целый, огонь его не прошел насквозь. Только поверхность обгорела. Если воины Кучума оденутся в такие накидки, то смогут залезть на стены.

Все замолчали. Мещеряк мрачно потирал подбородок, Ермак хмурился, Лиходеев задумчиво смотрел в землю.

— И что теперь делать? — спросил наконец Ермак.

— Надо думать, — ответил я. — Усовершенствовать огнеметы. Но и это не поможет полностью. Теперь они знают, что наш огонь не всесилен, и их уверенность вырастет. Огонь перестанет быть для них смертельной угрозой, а станет лишь препятствием.

Ермак мрачно кивнул.

— Значит, они снова придут, и придут подготовленными, — сказал он, глядя в лес, словно вражеские отряды уже приближались к нам сквозь деревья.

Мы еще немного постояли молча. Лес вокруг был тихий, прохладный, спокойный, он ничего не знал о наших проблемах. Ермак наконец-то дал знак возвращаться.

— Пора обратно, — сказал он.

Мы сели на лошадей. В обратный путь отправились в молчании, погруженные в тяжелые размышления. Я держал в руках кусок войлока и думал, что теперь все изменилось. Огонь был нашим главным оружием, нашей надеждой, но теперь и она пошатнулась.

По сути, мы остались безоружными. Пороха нет, а огнеметы теперь неэффективны. Все плохо.

— Надо искать пирит, — сказал я по дороге Ермаку. — Найдем его, будем с порохом. Надо отряжать чуть ли не всех на поиски, благо Кучум сейчас ушел. Других вариантов я не вижу. Я объясню, как этот камень выглядит, и пусть все отправляются. Составить маршрут, и вперед. Иначе беда.

— Хорошо, — вздохнул Ермак. — Правильно говоришь.

…В тесном дворе острога не протолкнуться было — казаков набилось столько, что доски частокола, казалось, вот-вот лопнут. Сотни глаз смотрели на меня. Сотни людей — загорелые, в кафтанах, кто-то с поседевшей бородой, кто-то едва юнец, но с саблей за поясом. Стоял шум. Кто-то спорил о делах, кто-то ругался, кто-то зевал. Я взобрался на бочку, чтоб хоть немного возвыситься над толпой. Сразу стихло.

— Значит, так, — начал я. — Слушайте внимательно. Мы ищем камень, что зовётся пирит.

Люди переглянулись. Кто-то хмыкнул:

— Камень? Нам нужен камень? Зачем?

— А вот затем, — ответил я, — что с ним у нас появится порох. Все знают, что у нас его почти не осталось.

Казаки дружно затихли. Чем грозит отсутствие пороха, все понимали хорошо. А знали бы еще, что огнеметы скоро почти перестанут работать…

— Камень желтоватый, блестит, словно золото. Увидите такой — сразу берите кусочек и везите сюда.

— Где его искать? — спросил один из казаков.

Я кивнул.

— Слушайте. Пирит любит скалы и берега рек. Особенно там, где вода размывает землю, обнажает корни и камни. Он часто прячется в глине, в сланце, бывает в гальке. Иногда валяется прямо на поверхности — кажется, что кусок золота в грязи лежит. Иногда — глубже. Бывает большими кусками, бывает мелкими. Ищите жёлтые искры под солнцем.

— Сколько искать? — хмуро спросил кто-то сзади. — День, два?

— Сколько понадобится, — отрезал я. — Поймите: без него — никак.

Казаки зашумели, кто-то недовольно, кто-то охотно — мол, поищем, куда деваться.

— Не бродите просто по лесу, — добавил я. — Глаза открыты держите! Вниз по рекам, в оврагах, у обрывов, особенно там ищите.

Я спрыгнул с бочки. Гул голосов поднялся вновь. Ко мне подошли сотники, чтобы определиться, кто куда поедет.

На следующий день десятки казаков выехали в разные стороны. Отряды расходились, как лучи от солнца, оставляя острог почти пустым и тихим. Я тоже сел в седло — не могу же сидеть в избе и ждать.

Три дня мы мотались по окрестностям. Объехали леса, бродили по руслам рек, лазили по глинистым обрывам.

Ничего.

Даже дети у местных спрашивали — может, видели такой камень? Те таращились, качали головами.

— Камень-то жёлтый? — уточнял кто-то из казаков. — А не золото ли ищем?

— Не золото, — повторял я, — пирит.

— Ну а если золото найдем? — устало усмехался другой.

Я только махал рукой.

На четвёртый день мы ускакали ещё дальше — казалось, ещё чуть-чуть, и мы упремся в край земли. Наверное, почти сотня километров от острога, за рекой, за лесом. Я сидел в седле часами, спина и ноги ныли, будто пробежал марафон.

И всё без толку.

Каждое утро начиналось одинаково — быстрое холодное умывание, завтрак, седло. День за днём одна и та же дорога, те же обрывы, те же вопросы к местным рыбакам и охотникам. Ответы одинаковые: никто не видел, никто не знает.

К вечеру лошадь шла уже неохотно, я сам держался в седле с трудом, мышцы наливались тяжестью. Но останавливаться нельзя.

Однако дни шли, а мы возвращались в острог лишь с усталостью.

Ермак молча смотрел, как мы въезжаем, и только кивал:

— Ну?

Я качал головой.

Казаки ворчали, но продолжали искать

Пять дней я провёл в седле, почти не слезая. И всё зря.

Похоже, что что мы все-таки остались без серы. И значит, без пороха. Следующего штурма мы не выдержим.

Глава 8

Я сидел на бревне возле пристани и смотрел на реку. Вечерняя вода темнела, Иртыш казался совершенно спокойным.

Я тоже выглядел спокойным. После стольких дней непрекращающихся поисков на меня нахлынула жуткая усталость. Сил почти не осталось.

Пороха нет. Это не проблема, это приговор. Огнеметы, которые только что нас спасли, во второй раз не смогут этого сделать. Татарская смекалка не подкачала. Толстая войлочная одежда, промазанная глиной, защитит татар Кучума от огня на время, достаточное для того, чтобы взобраться на стену.

Скорее всего, они будут использовать что-то вроде быстросъемных накидок. Горящая смесь «прилипнет» к одежде, будет полыхать долго, постепенно прожигая ее, поэтому, взобравшись на стену, ее надо мгновенно сбрасывать. На головах у татар для защиты глаз окажется что-то вроде колпаков из того же войлока — полезть они вслепую, для них это проблема, но все равно залезут. Такой метод использовали в свое время в Европе, когда на головы осаждающим крепость лилась горящая смола и тому подобное. Ничего — залезали, и брали замки. А кучумовцы, наверное, бесстрашнее европейских армий. Да и опять начнут заваливать нас телами бросовых воинов, «ялангучи», а за ними направятся элитные части.

Без стрельбы из пищалей и пушек отбиваться бессмысленно.

И что же делать? Сдаваться или уходить, пока струги еще целы? Если придет караван с порохом, станет лучше. Но у меня большие сомнения, что он придет. То, какие мысли сейчас в голове у Строгановых, нам рассказали четко. Сможет ли Черкас достучаться до разума царя, тоже большой вопрос. Царь сейчас — сын Ивана Грозного Федор по прозвищу «Блаженный», слабый телом и умом. Идет драка за власть, регентский совет возглавил Борис Годунов, но до Сибири ли ему сейчас.

С Дашей в эти дни я почти не общался. Какая тут совместная жизнь, если наши жизни висят на волоске. Захватив город, татары убьют всех казаков, а про то, что сделают с женщинами, даже думать не хочу.

Разговоры, что надо уходить из Сибири, уже пошли. Осторожно, негромко, но все-таки. Какой смысл в безнадежном мероприятии? Про это заговорили даже матерые казаки. А если хотя бы часть из них отколется и действительно уйдет?

Так что, действительно никаких шансов? Я кинул камень в воду. Он полетел, как стрела.

Стрела. Арбалетный болт.

А что, если…

Каков принцип действия огнестрельного оружия? Порох при горении выделяет газ, который выталкивает из ствола пулю. А лука или арбалета? У них распрямляется «плечо» и за счет механической энергии оно отправляет стрелу (арбалетный болт) в полет (так называемое «метательное» оружие). Считается, что огнестрельное мощнее и эффективнее.

Но действительно ли это так?

Не попробовать ли сделать, не побоюсь этого слова, революцию?

Я вскочил, помчался к нашему старосте Тихону, реквизировал у него большую часть бумаги (хотя она у нас чуть ли не на вес золота). Сказал — так надо, и Тихон мне поверил. Затем обмотал кожей несколько обточенных угольных кусочков, чтобы не пачкались пальцы (получились эдакие карандаши), вернулся на берег, и принялся писать и рисовать.

Задача такова: заменить метательным оружием огнестрельное.

Она кажется невыполнимой, но, думаю, не все так однозначно.

Что нам нужно?

Первое — чтобы энергетика и пробиваемость метательных снарядов была на реальной дистанции боя сравнима с огнестрельным оружием, или, по крайней мере, обеспечивала достаточную пробиваемость кожаных и даже металлических доспехов, а также всевозможных щитов и прочих средств защиты, используемых татарами.

Второе — обеспечить достаточную плотность огня. То есть сделать, чтобы получилось стрелять в минуту так, как стреляет картечью пушка, поражая сразу множество целей. Пальба ядрами нам сейчас не слишком нужна, для них просто нет целей.

Что можно придумать?

Начну, пожалуй, со второй части. С плотности огня.

Причем с исторической экскурсии.

Когда-то «сумрачный китайский гений» создал арбалет под названием «чо ко ну».

В Европе его иногда называли самострелом Чжугэ Ляна, хотя на самом деле механизм появился задолго до него, а имя полководца приклеилось лишь благодаря легенде. Это был магазинный арбалет с деревянным ящиком на верхней части, куда складывали короткие болты. Снизу находился рычаг, который двигали вперёд и назад. Когда стрелок тянул рычаг на себя, тетива натягивалась и цеплялась за крючок. Когда он толкал рычаг вперёд, новый болт скатывался из магазина в паз, крючок отпускал тетиву, и происходил выстрел. Таким образом, пока в магазине были болты, стрелок мог стрелять почти без остановки, просто совершая «движения помпы».

В магазин обычно помещалось от семи до десяти болтов, иногда чуть больше, но тогда устройство становилось слишком тяжёлым. Заряжать магазин было несложно — болты просто вставлялись сверху, и на полную перезарядку уходило несколько секунд. Темп стрельбы был очень высоким по меркам арбалетов: один выстрел в секунду, а иногда даже чуть быстрее, поэтому целая обойма улетала даже с прицельной стрельбой за полминуты, после чего стрелок мог тут же вставить новую порцию болтов.

Главная слабость конструкции заключалась в низкой силе натяжения. Плечо арбалета было лёгким, натяжение всего в районе тридцати (ну чуть больше) килограммов, скорость болта около сорока-пятидесяти метров в секунду. Это означало, что такой самострел не пробивал железные доспехи и даже хорошую толстую кожу, но был опасен для людей без брони, для соломенных панцирей и лёгкой одежды. Китайцы отчасти решали эту проблему ядом — болты часто обмакивали в отраву, так что даже царапина могла быть смертельной (вопрос, когда, потому что долго ждать бессмысленно, бой к этому времени может уже закончиться). Для сравнения, мощность моего арбалета с мощной рычажной зарядкой под названием «козья нога», который я здесь сделал — около двухсот килограмм.

Что называется, почувствуйте разницу.

Стрелы для чо ко ну были короткими, двадцать–тридцать сантиметров, лёгкими, и чаще всего не имели оперения, потому что магазин был узкий, и перья бы застревали. Иногда встречались маленькие плоские «ушки» из кожи или бересты, чтобы болт не вращался в полёте. Выстрел происходил за доли секунды: стрелок взводил рычаг, болт падал, тетива отпускалась, и новый болт сразу же вставал на место. Чтобы зарядить магазин заново, требовалось пять–десять секунд, если болты были под рукой.

Чо ко ну применяли в обороне крепостей, на кораблях и даже на телегах. Его ценили не за точность или пробиваемость, а за возможность засыпать врага градом стрел, заставляя его укрываться за щитами. Это был скорее «китайский пулемёт» того времени: мощи почти никакой, зато стрелок мог одним арбалетом буквально поливать врагов стрелами.

Подводя итог, можно сказать, что чо ко ну был потрясающ в плане скорострельности, но крайне слаб с точки зрения пробиваемости. Даже против кожаных доспехов он бессилен.

Можно ли тут что-то изменить?

Да, можно.

Я сделаю «чо ко ну» с перезарядкой при помощи «козьей ноги». Он немного проиграет в силе обычному арбалету и в скорострельности традиционному катайскому «чо ко ну», но это не страшно. Автомат обычно тоже уступает по энергетике винтовке и по быстроте опустошения обоймы пистолету-пулемету, но в «среднестатистических» условиях боя эффективнее и одной, и другого. А тем более, когда на тебя идет огромная толпа, и она использует почти непробиваемую для чо ко ну защиту.

Таким образом, у меня получится гибрид скорострельного магазинного самострела и мощного боевого арбалета.

Сделать чо ко ну с усиленным плечом и использованием «козьей ноги» в Кашлыке вполне реально. Козья нога представляет собой короткий рычаг с крюком для тетивы, то есть очень простое устройство — железную дугу с шарниром и крюком, которой взводят тетиву. Сам механизм чо ко ну тоже несложен: деревянная коробка магазин, скользящий рычаг подачник и простая спусковая защёлка. Всё это можно сделать из дерева, железных накладок и при помощи простой механики.

По сравнению с китайским оригиналом конструкция изменится сильно. Мощность натяжения вырастет: если у китайского чо ко ну она составляла, повторю, тридцать плюс килограммов, то с козьей ногой можно поставить плечо на сто двадцать–сто пятьдесят килограммов. Это даст значительное увеличение убойной силы.

Скорострельность при этом упадёт: китайский чо ко ну стрелял по одному разу в секунду, а здесь каждый выстрел требует вставить козью ногу, взвести тетиву, вынуть рычаг и только потом стрелять. На это уйдёт пять–семь секунд, то есть восемь–десять выстрелов в минуту. Это в пять–шесть раз медленнее китайского варианта, но всё равно быстрее, чем у тяжёлых европейских арбалетов, которые стреляли пару раз в минуту.

В магазин можно будет помещать пять–семь болтов; десять — уже слишком много, оружие станет громоздким, а взводить его будет тяжелее. При натяжении в сто двадцать–сто пятьдесят килограммов болт на расстоянии тридцати–сорока метров пробьёт толстую кожу, кольчугу или щит из сыромятной кожи. На пятидесяти–семидесяти метрах это будет точное поражение незащищённой цели, лёгкая кольчуга частично задержит стрелу, но не полностью. На расстоянии восьмидесяти–ста метров хорошее пробитие уже не гарантировано, но можно ранить.

Сам арбалет с тяжёлым плечом и магазином будет весить пять–шесть килограммов. Если добавить десяток болтов и саму козью ногу, которую придётся носить отдельно, общий вес составит около семи килограммов.

Есть и недостатки. Стрелять станет сложнее: каждая стрельба требует отдельного рычага, стрелок работает обеими руками и почти не двигается, скоростного «пулемёта» не получится. Магазин нужно будет делать прочным, чтобы выдерживал взвод тяжёлого плеча, иначе он сломается. Арбалет станет тяжёлым и громоздким, стрелок будет уставать, особенно если носит несколько обойм. Понадобятся хорошие материалы -крепкое дерево для ложа и упругая сталь для плеча.

Сделать такой арбалет можно в несколько этапов. Сначала изготовить ложе и магазин из подходящего дерева, например берёзы или вяза. Магазин, повторю, это ящик с прорезью, из которой болты по одному падают в паз. Выковать плечо из полос железа, низкоуглеродистой стали толщиной четыре–пять миллиметров и закалить его.

Затем делается механизм — простой зацеп, как у обычного арбалета, и скользящий рычаг подачник, который при взводе закрывает магазин, а при спуске подаёт новый болт. Козья нога — рычажок из железа или прочного дерева с железным крюком, это отдельная штука. Затем дерево можно будет чем-нибудь покрыть от сырости и гниения.

На первый прототип уйдёт, думаю, до недели. Нужно будет пробовать и дорабатывать. Потом в кузне можно будет делать такой арбалет дня за три — четыре.

Отлично.

Но, как кто-то сказал, совершенству нет пределов.

Зачем тратить время на снятие и установку «козьей ноги» после каждого выстрела? Пусть «козья нога» станет частью конструкции арбалета!

Вместо отдельного рычага можно закрепить короткий шарнирный рычаг прямо на ложе, спереди или сбоку. Стрелок взводит его, тетива садится на зацеп, рычаг возвращается в исходное положение. После этого можно сразу стрелять, не нужно снимать рычаг, как в классической «козьей ноге».

Это решение делает стрельбу быстрее, потому что не нужно каждый раз отцеплять и вешать рычаг обратно. Оно уменьшает возню в бою: рычаг не потеряется и не мешается на поясе. Можно стрелять стоя, сидя или с повозки, даже не вставая.

Есть, конечно, и минусы. Постоянно закреплённый рычаг утяжелит арбалет и может мешать держать его ровно, особенно при прицеливании. Магазинный арбалет с тягой сто двадцать-сто пятьдесят килограммов требует крепкого ложа, а рычаг, который остаётся на месте, будет давить на дерево каждый раз при взводе, и без железных накладок оно быстро расшатается. Выступающий рычаг может цепляться за одежду, ветки или крепостные стены.

Скорострельность такого оружия вырастет примерно до двенадцати–четырнадцати выстрелов в минуту вместо восьми–десяти, потому что стрелку не нужно снимать и ставить «козью ногу». Сила натяжения останется такой же — сто двадцать– сто пятьдесят килограммов, ведь рычаг всё равно даёт нужное плечо. Масса оружия увеличится: с интегрированным рычагом арбалет будет весить не пять–шесть, а шесть–семь килограммов.

В итоге получится арбалет быстрее и удобнее, но чуть тяжелее. Фактически это будет уже русский чо ко ну, который куда мощнее и суровей китайского.

Отлично.

У нас появились шансы.

Работы предстоит уйма, ну да нам не впервой.

Я засел за чертежи, и, закончив через несколько часов, снова побежал к старосте.

— Надо искать березы, клены, и вязы. Лиственницы тоже подойдут. Рубить — и на просушку. Все объясню потом. Начинать как можно быстрее. Снимать людей со всего, чего можно, и отправлять в лес.

— Хорошо, — пожал плечами Тихон Родионович. — Надеюсь, ты мне потом объяснишь, зачем все это.

— Разумеется. Я ищу замену пороху. Иначе нам конец.

— Вот как, — покачал головой Тихон. — Тогда надо и вправду быстро. В лесу берез много, а клены и вязы придется искать. Но найдем, куда деваться. Нам повезет. До сих пор везло.

После старосты я обошел кузни, заглянул к Лаптю и велел всем собраться в плотницкой (там больше места). Таким образом, сегодня произошло первое в истории Сибира производственное совещание.

Вообще-то я эти самые совещания терпеть не могу. Бесконечная говорильня, куча потраченного времени… но иногда они действительно необходимы. Надеюсь, я не стану в отряде Ермака бюрократом. Не придет в голову заставлять людей писать квартальные отчеты о проделанной работе.

— Значит, так, — сказал я, глядя в недоумевающие глаза моих нынешних подчиненных, плотников и кузнецов. — Будем делать то, что не делал еще никто. Самострелы, с которыми мы сможем обойтись без пороха.

И я рассказал о принципе действия «чо ко ну», о его достоинствах и недостатках, и о том, как мы к нему приделаем «козью ногу», в разы увеличив убойную силу.

— Чудно… — констатировал Макар. — Но интересно. Если получится, и впрямь будет сильнее пищали. Повозиться придется.

— Сделаем — не сумлевайся! — заявил Лапоть. — Знатная вещица выйдет. Правда, сложная. Много в ней деталек всяких. Не будет ломаться?

— Все на свете ломается. Даже топор и молоток, — пожал плечами я. — Но если сделаем хорошо, то ничего не случится.

В недавнем сражении Лапоть получил стрелу в плечо, но она прошла почти по касательной, и рана почти зажила.

До этого момента кузни занимались текущей работой, а также вернулись к производству пушек из железных листов. Ввиду отсутствия пороха мы решили пушки пока отложить, и распределили работу по созданию нового арбалета. Мы с Макаром, как самые опытные, взяли на себя создание плеча и зацепа «козьей ноги». Остальные — менее сложные детали и наконечники для болтов. Лаптю с его командой предстояло сделать ложе, промазать его маслом от сырости, а также заняться тетивой из сухожилий животных, древками для болтов и обоймой.

И пошла работа.

Поисками пирита я больше не занимался, хотя казаки по-прежнему объезжали окрестности. Результата, увы, не было никакого. Но у меня в душе затеплилась надежда. С этими «арбалетами-автоматами» у нас есть шансы, и неплохие.

Немного непонятно, как называть эти технологические разработки. С одной стороны, по сравнению с огнестрельным оружием, это шаг назад, к древнему и примитивному способу ведения войны. А с другой — такого еще никто не делал, и с инженерной точки зрения работа невероятно любопытная.

Голыми руками теперь нас татары не возьмут.

Глава 9

Через три дня конструкция наконец заработала.

Я стоял за воротами кузни и любовался.

Много чего пришлось менять, подпиливать, переделывать, но рычаг теперь откидывался легко, с мягким металлическим звуком, и так же легко возвращался обратно. Тетива плавно садилась на зацеп. Болты скользили по пазу и становились на место.

Деревянное ложе — гладкое, отполированное, тёплое на ощупь. Мы натирали его льняным маслом и древесной смолой, чтобы дерево не трескалось, и теперь оно слегка блестело на солнце.

Коробка магазин сверху — аккуратная. Внутри ровными рядами лежали короткие болты. У каждого болта железный наконечник и оперение.

Всё вместе весило где-то килограммов шесть с половиной. Да, тяжело, но все-таки терпимо.

А теперь — пробовать.

Всей толпой мы отправились на стрельбище.

…В принципе, все, как я и предполагал. Больше десяти выстрелов в минуту со сменой магазина. На полсотни метров и кожаные доспехи, и кольчугу бил влет. Все, кто наблюдал за этим, разинули рты.

А наблюдали за этим и Ермак, и Матвей, и несколько других оказавшихся поблизости уважаемых здесь лиц. У Ермака аж щеки порозовели.

— Эта штука даже посильнее того, что ты делал раньше! — сказал он.

— Ну не то, чтобы била сильнее, но гораздо чаще стреляет, — ответил я. — Только этот самострел гораздо более сложный.

— Сложный — не сложный, но нам такие нужны, — произнес Ермак. — сколько таких сможешь сделать за зиму?

— Пока не скажу, — помотал головой я. — Надо считать и думать, как что будет.

— Давай, высчитывай! Если нет пороха, то будем таким воевать!

На этом мы и порешили. Я унес новый арбалет в свою избу подальше от любопытных глаз и снова вернулся к реке.

Что у нас получается.

Снег в этих краях сходит к началу мая, то есть к его середине уже можно ждать «гостей». За условных полгода, из расчета, что каждая кузня делает один арбалет пять дней, получается где-то сто пятьдесят штук. В принципе, нормально, но! Это в идеальных условиях, не отвлекаясь на другую работу, и вкалывая целыми днями. А так неделя — полторы, учитывая то, что в двух кузнях работники неопытные, да и дополнительной работы много. И плотники тоже не по мановению волшебной палочки ложа сделают. А нам еще и стрел нужен целый вагон.

И, помимо «русских чо ко ну», у меня есть и другие проекты арбалетов. Одними скорострельными схватки не выиграешь. Если татарам вместе с противоогненной защитой придет в голову, например, использовать мощные щиты, то все станет печальней.

Поэтому нужны и другие арбалеты. Какие — об этом позже, но какими б они ни были, их тоже надо делать. И там кое-где работа гораздо сложнее, чем в скорострельных.

И что это означает? А то, что скоро у меня появится в городке множество врагов, вот что. Но делать нечего — нам придется либо много работать, либо всем вместе помирать. Третьего не дано. Хотя нет, дано — бросить все и сбежать.

Я пришел к Ермаку.

— Ермак Тимофеевич, давай круг делать. Пусть все там будут. Все сотники, и другие. Много чего сказать хочу. И про арбалеты, и про все.

Ермак нахмурился.

— Ты это о чем? Насчет «про все»?

— Долго рассказывать… На кругу объясню все как есть, ничего не скрывая.

Взгляд Ермака говорил «скажи сначала мне», но вслух он произнести это не решился. А я решил не интриганствовать. Положение аховое, шептаться за углами, как в королевском дворце, глупо.

— Хорошо. Собираемся прямо сейчас.

Круг собрали в большой избе — в той самой, где решали все важные дела. Снаружи потихоньку начало темнеть и потянуло холодом.

Я вытащил из мешка новый арбалет. Люди с начали рассматривать его с интересом. Некоторые из них не были на стрельбище и видели его впервые.

— Новый самострел? — спросил сотник Иван «Шрам» Алексеев.

— Да, — ответил я.

— Лучше прежних?

— Бьет чуточку слабее, зато гораздо чаще. В избе стрелять не буду, но происходит это примерно так.

И я показал, как рычагом взводится тетива, как на место улетевшего болта становится другой, и как меняется обойма.

— На двадцать — тридцать саженей кожаный доспех или кольчугу пробьет. Если сил много, то стрелять сможешь совсем часто, а в среднем — примерно так. Раз, два, три…

Я посчитал, чтоб на каждый счет получился выстрел исходя из десяти-пятнадцати выстрелов в минуту.

— Я видел, когда испытывали. Максим не врет, — сказал Савва Болдырев.

Народ радостно завозился.

— Надо больше таких… — произнес сотник Иван «Гроза». — Вблизи это даже лучше пищали. Ее пока перезарядишь…

— Огня-то теперь татары так боятся не будут… — протянул Гаврила Ильин, и я понял, что Ермак рассказал всем о будущем использовании кучумовцами промазанной глиной войлочной одежды.

— Надо, — согласился я. — Чем больше таких, тем лучше. Но! Если Кучум придет весной (а он обязательно придет), мы, работая четырьмя кузницами день и ночь и если плотники будут заниматься только самострелами, в лучшем случае сделаем только сотню таких. Скорее всего — меньше, потому что еще много другой работы. Самострелы сложные, это не молотки и не топоры. Да оно и с топором огого сколько повозиться придется, на самом деле.

Теперь люди засопели уже не так счастливо, как минуту назад.

— Что же делать? — спросил начальник стрельцов Андрей Собакин.

Я, не отвечая на вопрос, продолжил.

— Кроме того, одними такими самострелами мы не отобьемся. Лупят они хоть и сильно да часто, но не так, как пищаль. Татары, как выясняется, на выдумку тоже хитры. От огня спасаться научились. И здесь, если они понаделают толстых щитов или чего-то такого, нам будет очень тяжело. Помните, как ночью хотели спилить рогатины? Стрелы сквозь мешки с ветками проходили очень плохо, только пищалями да пушками спаслись. Здесь — то же самое.

— Ну да, правильно, — все, включая Ермака, безрадостно закивали головами.

— Поэтому нам нужны будут и другие самострелы, коль нет пороха. Не такие быстрые, но гораздо более сильные и дальнобойные. Но чтоб их делать, тоже нужно время. Кузнецы и плотники не справятся.

Люди начали догадываться, что я к чему-то клоню, но к чему — непонятно. Во взглядах появилась настороженность.

— Что ты предлагаешь? — спросил Мещеряк.

— Надо снимать людей с прочих работ, как всегда это делали, — дал немудреный совет Гаврила Ильин. — А по-другому то как?

— Им есть чем заниматься, — огрызнулся староста Тихон Родионович. — Они, помимо прочего, еще и еду на зиму заготавливают. Если с голоду помрем, никакой Кучум будет не нужен. И так только и перекидываю. Сейчас бревна для самострелов носим, а это труд долгий и нелегкий. Люди уже еле ноги таскают.

— Правильно говорит Тихон Родионович, — произнес я, — очень правильно. Лишних рук у нас нет. Поэтому я предлагаю — всех казаков и других, со всех сотен, с охраны, с разведки, из стрельцов, всех приписать к плотникам и кузнецам, чтоб когда не в охране, не в разведке, не в походе, работали там и помогали делать себе оружие. Чтоб это было не когда Ермак Тимофеевич сказал, а постоянно, каждый день, без напоминаний.

В ответ мне сначала прозвучала тишина, а потом люди начали говорить. Каждый — разное. Один Ермак молчал и слушал. Матвей, прочем, тоже. Поначалу сделал недоуменное лицо, но потом, посмотрев на молчаливого Ермака, тоже затих.

Зато другие выражений не выбирали.

— Казаку не дело — топором плотничать, он воин, а не батрак! — возмущенно заявил Гаврила.

То же самое сказал и Иван «Гроза».

— Казак — не холоп!

Я ожидал чего-то такого, но не выдержал и вспылил.

— А я, значит, холоп и батрак, раз делаю оружие, которым только татар и победили⁈ Так, по-твоему?

Иван ничего не ответил. Его лицо стало красным от ярости, он вскочил и положил руку на рукоять ножа.

Я тоже встал, но, в отличии от него, за нож хвататься все-таки пока не стал.

— Сядьте и успокойтесь! — рявкнул Ермак, и мы сели обратно на лавки.

— Максим дело говорит, — произнес Мещеряк. — Если не будем работать, нам не выстоять.

— И что нам теперь, в охране не стоять? — удивился Лука. — Не понимаю.

— В охране — стоять. Но как поменялся с ночи, поспал, отдохнул, то иди в кузню, помоги, чем сможешь. У горна постой, там кузнечному делу учиться не надо, еще чем-нибудь подсоби. Правильно я говорю? — спросил меня Савва.

— Очень правильно! — одобрил я. — Помогать кузнецам и плотникам не в ущерб военному делу, а для него. Когда живицу собирали для огнеметов, все ходили, и никто ничего не говорил. Понимали, что надо. И сейчас то же самое.

— Мои не захотят, — заявил Иван. — Скажут, что они — казаки, и шли воевать, а не плотничать.

— А ты объясни им, что иначе они будут не воевать, а лежать у татарских ног с перерезанными глотками, — тихо сказал Ермак. — Если не сможешь, давай я объясню. А самым горластым объясню потом еще раз.

— Не, Ермак Тимофеевич, — вмиг осекся Иван, — я сам смогу. Повозмущаются, покричат, и успокоятся. Все будет хорошо. Я сам все сделаю.

— Молодец, — так же тихо сказал Ермак. — Правильно. Короче: деваться некуда. Придется работать много. Считай, столько же, сколько работали перед приходом Кучума. Все должны не жалеть себя. Не зазорно казаку потрудиться для казачьей славы и спасения живота своего. Поэтому решим так — кто в походе или еще где-то, тот, значит, там. Как приходит — отдыхает, спит, а потом не ходит по Сибиру и девкам подмигивает, а идет в кузницу или к плотникам. Как Кучума победим, так долго будем брагу пить да песни горланить. А пока — не время. Максим, давай с Тихоном Родионовичем придумай, как оно что будет. Чтоб точно. Чтоб никто не жаловался, что ему не дают отдохнуть, или что он из кузни не вылезает, а другой неделю ничего не делает. Ясно?

— Да! — радостно ответил я, довольный, что все завершилось благополучно и даже не пришлось бить морду кому-нибудь из сотников. — Сейчас все сделаем!

— Тогда все, — проговорил Ермак. — Идите, рассказывайте своим о том, что мы на круге решили.

* * *

Серый вечер спускался на Сольвыгодск. От реки тянуло холодом. Елисей Скрыпник стоял у стершегося мостка, глядя, как вода лениво плещет о сваи. Было тихо, только по ветру доносились плески рыбы.

Через несколько минут на тропинке за деревьями послышались шаги.

Оттуда один за другим вышли пятеро. Шли молча, без суеты. Первым показался широкий, как дверной проём, мужик с чуть вялой походкой и круглым лицом, которое будто всегда слегка опухло от сна. За ним — худой, жилистый парень с кривой ухмылкой; глаза бегали, а в уголках губ затаилась какая-то нервная усмешка. Следом — угрюмый, косоглазый человек с широкими плечами. Лицо каменное, как у памятника. Четвёртый — в чём-то вроде обрывка монашеской рясы, шагал чуть поодаль, бормотал себе что-то под нос. Последним шел смуглый, скользкий на вид, с цепким взглядом и кошачьей гибкостью.

Скрыпник повернулся к ним. Они остановились в паре шагов, и какое-то время все просто молча смотрели друг на друга. В воздухе повисла настороженная тишина.

— Вы от Анисима? — сказал наконец Елисей.

Тот, кто шел первым, утвердительно кивнул.

— От него, — сказал он.

— Завтра в ночь отправляться, — произнес Елисей. — Времени нет. Надо успеть до холодов. Анисим объяснил, что нужно сделать?

— Да, — ответил жилистый парень. — Привезти сюда одного человека. Поймать и привезти. Сильно не калечить, нужен целый. Сделаем. Не впервой.

— Лодка готова? — спросил Елисей. — Анисим сказал, что даст вам лодку.

— Готова, — заверил его «монах», и его взгляд опять стал отрешенным.

Разговор длился недолго. Скрыпник и пришедшие договорились о месте встречи, после чего пятеро развернулись и ушли той же тропой, откуда пришли, растворившись в надвигающихся сумерках. Скрыпник ещё немного постоял на мостке, глядя на воду, а потом сам пошёл в городок, туда, где его уже ждал купец.

Анисим сидел избе, рядом с ним лежал богатый меховой плащ, который он явно носил лишь для вида. На столе стоял кувшин, глиняная кружка с медовухой. На тарелках была разложена колбаса, рыба, хлеб.

— Видел их? — спросил Анисим.

— Видел, — ответил Скрыпник. — Молчаливые ребята.

Анисим поднял взгляд и улыбнулся.

— Да, молчаливые.

Он отпил из кружки.

— Я тебе расскажу, кто они. Чтобы ты знал, с чем имеешь дело.

Он провёл пальцем по столу.

— Первый — Прохор Колотухин по кличке Тюлень. Здоровый, как бык. На вид добродушный, будто сонный. Но это до поры. Когда надо — убивает, даже не думая. Когда-то бурлачил на Волге, потом его взяли за убийство. Сбежал. Теперь он мой человек, я плачу ему. Сила у него звериная. Она часто бывает нужна.

Скрыпник кивнул, вспомнив круглое лицо и вялый взгляд.

— Второй — Митка Салтыков, — продолжил Анисим. — Кличка Бритва. Жилистый, шустрый, язык как игла. Любит ухмыляться, но в этой ухмылке нет веселья. Когда-то он скот резал на ярмарках — коров, овец. А потом понял, что кошель у человека ничуть не труднее вскрыть, чем брюхо у барана. С тех пор нож с руки не выпускает. У него характер… дерганый. Может шутить, а может в тот же миг приставить лезвие к горлу. Запугивать любит. Это его забава.

— Третий — Харитон Бессонов, — сказал купец. — Кривой. У него один глаз прямо смотрит, второй будто на сторону. В остроге сидел за разбой на большой дороге. Потом сбежал.

— Четвёртый — Савва Губарев, — Анисим налил себе ещё медовухи. — Монах. Был послушником, но из монастыря его гнали — вор, пьяница, да ещё и драчун. Теперь носит рясу, как память, и постоянно бормочет молитвы. С головой у него не все в порядке. Не обращай внимания. Привыкнешь, хотя поначалу страшновато будет.

— Пятый — Левонтий Чернавка, — сказал купец. — Знает, как человека связать — верёвкой, кушаком, хоть собственным поясом. Если кого нужно взять живым, а не убить, — его работа. Воровал женщин, продавал в дальние земли. Вспоминает то время с тоской. Говорит, хорошо было.

Анисим откинулся на лавке, глянул на Скрыпника.

— Теперь понимаешь, с кем будешь дело вести?

— По виду догадался, — ответил Елисей. — Таких рож я давно не видел. Татары хана Кучума и то добрее.

— Правильно говоришь, — кивнул Анисим. — Ты неглупый. Только не подведи их во время пути, а то всякое может случится. Я держу их подле себя. Такие люди нужны.

— Куда везти этого казака, когда поймаем?

— Они знают, — хохотнул Анисим. — Есть тайное место в лесу. Далеко, не найти там ту избу никому. Колдовское место. Думаешь, казак там будет первым? Хахаха! Богатства без крови не зарабатываются. Так повелось с давних времен. Ничего тут не изменишь. Есть в той избе подвал, в стене которого кольцо с цепью. Как поймет казак, что до него тут много кто бывал, сразу по-другому заговорит. Ну а не заговорит… сам виноват будет.

Скрыпник вышел из избы Анисима, притворил дверь и сразу почувствовал, как прохладный вечерний воздух хлестнул в лицо.

Он постоял у порога, втянул носом воздух и не двинулся дальше. Вечер был тихий: вдали слышался лай собак, кто-то подковывал коня у кузни, из-за частокола тянулся звук чьей-то песни — глухой, упрямый, без радости. Всё казалось обычным, спокойным, почти мирным.

— Зачем я в это ввязался? — негромко сказал он себе.

Он пошёл по улице, сапоги глухо стучали по утоптанной земле. Изба осталась позади, вместе с теплом и тяжёлым взглядом купца.

— Жил бы себе спокойно, — сказал Елисей, — работал бы на Строгановых. Было бы у меня своё место, тёплая изба и хлеб на столе. Нет, захотелось денег. Ну да ладно, теперь уже деваться некуда. Что сделано, того не воротишь.

Глава 10

Работа — слово нехитрое, но для некоторых казачьих ушей оно прозвучало, как приговор. Особенно после того, как стало ясно, что работать придется не эпизодически, а каждый день.

Возмущение было. Не у всех, но у многих. Хотя недовольны были, конечно, все.

— Да за кого нас держат? Мы что, не воины, а плотники?

— Кабы знал, что тут надо в кузне горбатиться надо, остался бы дома, на Дону!

— Не по казачьему делу это всё! Нам бы саблю, да лошадь, да степь…

— Казак — не батрак!

И тому подобное.

Иногда на крик приходил Ермак. Обычно не говорил ничего, просто смотрел. От его прихода сразу наступала тишина и спокойствие.

Но с кем-то все-таки пришлось и поговорить.

— Ты что, хочешь, чтоб татары нам всем глотки перерезали? Так?

— Нет, Ермак Тимофеевич, не хочу!

— Тогда придется поработать. Потом станет легче. А сейчас иначе нельзя.

Было решено, что отправлять казаков и стрельцов на работу буду я и Тихон Родионович совместно с сотниками. Без Ермака, как раньше. Разговор с ним будет, если только возникнут какие-то сложности. Я беру на себя техническую часть мероприятия, а Тихон — организационную, то есть ведение списков, кто сколько и где работал, чтоб выходило по справедливости.

Стрельцы Собакина, кстати, отнеслись к необходимости работать гораздо спокойнее, чем казаки. Надо — так надо.

Но если говорить в целом, возмущения и криков было все-таки меньше, чем я ожидал. Свою роль сыграли и расползшиеся слухи о том, что татары придумали защиту от огня, и теперь так же легко, как в прошлый раз, не получится. А жаль! После того, как пожгли татар у стены, ходили разговоры, что Кучум теперь бессилен. Но увы, радовались рано.

Жить хотелось всем, потому и согласились работать. Да и жизнь в городке, в принципе, была не такая уж плохая. Весьма сытая и комфортная. Если вернуться назад, то все равно придется ходить в походы, чем-то заниматься — и будет ли оно сильно лучше? Еще б Кучум куда делся…

Разрешение на использование боевых подразделений получено было, но когда я сказал, что нужно делать, у Ермака (да и у всех остальных), глаза на лоб, конечно, полезли.

И было с чего, хотя я предложил то, что было основано не на эмоциях, а на точном расчёте.

А именно: сделать еще дополнительно десять кузниц, четыре плотницких мастерских, три избы-сушилки для дерева, две обжиговой печи для руды и две домницы (сыродутных печи, служащих для получения из руды крицы — железа в «первичном состоянии», сейчас у нас есть только одна такая, в самой первой кузне).

Много? Очень много! Но!

Если подсчитать, что нам нужно, то станет ясно, что в самый раз.

«Русский чо ко ну» — то есть «чо ко ну» с козьей ногой будет являться основой вооружения нашего отряда. Чем-то вроде автомата Калашникова из другого времени. Он универсален — стреляет достаточно далеко, мощно и часто, научить управляться с ним казака можно за пятнадцать минут. Нам таких нужно к весне не меньше двухсот штук, чтоб хотя бы вооружить половину отряда. И с таким числом кузниц, если смотреть реалистично, так и будет получаться, особенно если не забывать, что есть еще другая работа, и к арбалетам нужны стрелы — они из воздуха не появятся.

О стрелах разговор, кстати, отдельный. Две кузницы, я думаю, мы преобразуем в литейные мастерские — они будут заниматься отливкой наконечников для стрел. Работа не слишком квалифицированная, но нужная.

Пять плотницких мастерских (я подсчитал), обеспечит нас достаточным количеством стрел. Тут задержек быть не должно. Сухожилий на тетивы у нас достаточно, перьев, хм, на оперение, тоже. Дерево — вроде есть. Леса, слава богу, богатые. Береза, клен, вяз — все росло, надо только поискать. Ну и вытащить из леса, это тоже работенка на любителя. Еще у нас есть много использованных пушек из каким-то чудом здесь выросшего граба — порох в них больше не положишь, но попилить на стрелы их очень даже можно.

Однако я, будучи человеком осторожным и стремящимся, чтоб был запас, все-таки отправил охотников поиски зверя. И за сухожилиями, и за жиром (он нам нужен для огнеметов, от них мы отказываться не собираемся, хотя прошлого эффекта они не дадут).

Дерево, разумеется, нужно высушенное — для этого будут нужны новые избы-сушилки. И да, тоже с запасом. Много людей в них не нужно — достаточно одного человека на каждую, чтоб постоянно следил за температурой, чтоб дерево не пересохло. Эта работа нетрудная.

Инструментов на новых кузниц и плотницких мастерских нужна тьма — сейчас это ближайшая задача. Но сделать их можно, все необходимые ресурсы у нас есть. И время, пока печи будут сохнуть. Пара недель на это уйдет точно.

Железо у нас есть! Натащили его довольно много, но я все равно хочу больше. Пусть лежит, оно есть не просит. Придет время — переплавим на что-то полезное. До зимы надо сделать запас еще больше, поэтому я отправил туда целых тридцать человек. По сравнению с прошлым добыча возросла во много раз.

Места для кузниц и прочего мы наши, хотя в города с незанятым пространством напряженка. Но ничего, отыскали, и даже расположили все производство примерно в одном месте — так гораздо удобнее.

Одна из проблем, чуть ли не главная — обучение людей, поэтому занялись этим сразу. Макару и Лаптю я дал указание подыскивать тех, кто поумнее и хочет работать — их потом будем ставить старшими в новых кузницах и мастерских, хотя там все равно первые несколько месяцев будут проводиться лишь несложные работы.

Ну вроде все.

Начало перевооружения положено. «Русский чо ко ну» будем называть «многозарядным самострелом», чтоб меньше ломать язык китайскими словами. В принципе, так всем понятно.

* * *

Ночь над Иртышом стояла чёрная, глухая, беззвездная.

В узкой, покрашенной в темный цвет лодке, едва заметной среди темной воды, сидели трое. Сотник Черкас Александров сидел на носу, обернувшись к спутникам. Он не грёб, только вслушивался, смотрел, водил взглядом по берегам. Его дело — смотреть и решать, когда что делать. За веслами сидели Микита, невысокий и худощавый казак, считавшийся одним из лучших охотников в отряде, и спокойный широкоплечий Кондрат. Слышались только тихое поскрипывание уключин да еще более тихий плеск воды.

Черкас выбрал их не случайно. Сам он говорил мало, и спутники были такими же. В этом походе не нужны были разговоры. Только зоркие глаза, крепкие руки и ровное дыхание.

Они шли на Русь. Письма, завернутые в непромокаемую кожу лежали за пазухой у Черкаса. Один — Строгановым, другое — царю. В них рассказывалось о том, что происходит в Сибири, о победе над Кучумом во время осады Кашлыка. Просилось в письмах о помощи. Людьми, оружием, порохом, инструментами. Если письма дойдут — может, будет помощь. Если не от Строгановых, то от царя. Если нет — вся надежда только на себя.

Плыли ночью, а днём прятались. Лодку — в прибрежные заросли, и сами куда-нибудь за деревья, туда, где можно незаметно развести костер. Втроем против большого отряда не выстоять.

Теперь — ночь. Время идти дальше.

Они обогнули очередной изгиб. Вода здесь глубокая. Вдруг Черкас поднял руку. Весла замерли. Все застыли.

Послышалось фырканье лошади. Затем негромкий гортанный голос, потом еще один и смех.

— К берегу, — тихо Черкас.

Лодка мягко ткнулась в прибрежную жижу. Все трое выбрались, вытащили лодку в кусты и прошли дальше по течению посмотреть.

На другом берегу виднелся огонь, мутное зарево сквозь деревья. Судя по голосам — татары. Десятка два, не меньше.

— Будем ждать, — сказал Черкас. — Скорее всего, они здесь ненадолго.

* * *

Хан Кучум сидел, не шевелясь, как каменная статуя. Только глаза его двигались — медленно, будто отслеживая в уме линии на ковре, растянутом под ногами. В шатре стояла тишина. Даже жаровня не трещала — угли догорали молча, как будто боялись потревожить мысли повелителя.

Перед ханом, на коленях, замер один из старших нукеров. Моложе сорока, но лицо уже с морщинами, с резким, как резцом вытесанным, подбородком. За плечами — походы, за поясом — клинок, в голове — верность.

Кучум не спеша выпрямился. Потом сделал глоток горячего отвара, поставил чашу, и, не глядя на нукера, заговорил:

— Тишина делает людей глупыми.

Нукер кивнул. Он знал, что с ханом лучше соглашаться, что бы он не говорил.

— Когда вокруг нет врага, — продолжил хан, — человек начинает думать, что враг исчез и можно не бояться.

Он перевёл взгляд на собеседника.

— Но враг, который не нападает — самый страшный. Он смотрит и ждет. Надо направить к Искеру отряд. Небольшой, воинов пятьдесят. Пусть бьет тех, кто выходит за ворота. Пусть Ермак каждую секунду ждет стрелы. Он спрятался за стенами, но то, что за ними, ему не принадлежит.

* * *

…Значит, с основными арбалетами и «производственной частью» мы разобрались. То есть механизм запущен. Кузни и мастерские и все остальное строится, казаки смирились со своей незавидной участью (то есть с тем, что придется работать). Арбалеты в отряде, если ничего не случится, будут.

Меня беспокоил другой момент. Точнее, очень не нравился. Как это так, Кучум взял и сделал недействительными мои огнеметы? Причем вот так просто, средневековыми шерстяными тряпками? Что-то здесь неправильно, решил я, и, когда выдалось свободное время, решил это дело обмозговать.

Толстый слой войлока очень хорошо удерживает жар. Зная об этом, я заставил делать войлочные рукавицы для наших «огнеметчиков». Но татары пошли дальше, и решили завернуть в войлок своих солдат целиком, и дополнительно промазать его универсальным здесь противоогненным средством, которое, к тому же, всегда под рукой — глиной.

Разумеется, вечно такая защита сдерживать огонь не сможет. Войлок прогорит. Но пока он это сделает, татарин вполне может взобраться на стену, там сбросить с себя пылающую накидку и вступить в бой.

И это очень плохо.

Поэтому я, раздав ценные указания по производству арбалетов и строительству всевозможных кузниц и сушилок, взял огнемет, кучу войлока (столько, сколько смог найти), и отправился на стрельбище экспериментировать.

Сухой сантиметровый войлок, не промазанный глиной, сдавался огнемету довольно быстро. Десяток секунд — и все, прогорал. А вот после промазки глиной держался куда дольше. Полминуты — вполне. Дополнительно хорошо смоченный водой — минуту. А если сделать еще и раствор из золы и пропитать им войлок, то еще секунд двадцать.

Итого почти полторы минуты.

Целая вечность.

Добавка соли, гашеной извести, мела (толченых ракушек) увеличивало еще больше. Еще можно применить кипяченую хвою. Кипяток удалит из нее смолу, и получившая смесь образует на ткани пленку, которая будет работать вместе с глиной, задерживая огонь.

Но и полторы минуты кучумовский татарин находится под стеной или на лестнице не будет. Он либо погибнет, либо заберется на стену и вступит в рукопашную схватку.

Стена-то у нас не слишком высокая, пятиметровая.

Те, кто держат лестницы, чтобы их не отбросили, окажутся защищены еще лучше, а то и прикрыты переносными конструкциями, которые возьмут на себя основной огневой удар.

Мда, задача.

Головы татар будут закрыты колпаками, сквозь которые они ни черта не увидят, но это не большая проблема, как показывает опыт Европы. Залезут наверх — тут же сбросят.

Весить войлочное одеяние будет не десять килограмм, и даже, возможно, не двадцать, но забраться в нем по лестнице тренированному человеку очень даже можно. И даже не только по лестнице, но и по привязанной к крюку веревке. Ее тоже можно пропитать разными составами, и мгновенно она не сгорит.

А что если добавить в горючую смесь толченого угля? По идее, он должен добавить жару. Конечно, хорошо к нему еще и селитры… но ее отдельно нет, она вся в остатках пороха.

Попробовал!

Да, действительно, стало лучше. Десяток-другой — третий секунд было снято. Дымить пламя стало тоже сильнее, хотя не уверен, что это надо записать в плюс.

Но этого мало. Что же еще придумать?

А вот что! Железные опилки.

Добавленные в огненную смесь, они увеличивают температуру горения. Мелкие металлические частицы накаляются докрасна, достигая температуры около тысячи градусов и превращаются в железные угли и прожигают защиту.

Ну-ка, попробуем.

Я дошел до кузни, насобирал, сопровождаемый удивленными взглядами людей, металлических опилок, а потом высыпал их смесь.

Эффект был! Войлок стал держать огонь секунд сорок. Это уже намного лучше, хотя все равно, не панацея. Но кое-что. Больше, я наверное, ничего не сделаю. Разве что с селитрой вопрос решу, но это надо делать не прямо сейчас.

Таким образом получается, что принципиально восстановить эффективность огнеметов не получится. Войлочная защита вместе с различными пропитками будет действовать, хотя ее можно уменьшить. Огнемет теперь не чудо-оружие, каким был еще совсем недавно, но вместе с арбалетами и прочими устройствами он еще сможет послужить защите города.

* * *

Ночь дышала сыростью и холодом. Черкас Александров и его спутники спрятались за кустами, не отводя глаз от тусклого костерка, зажжённого татарами. Пламя почти погасло, но в нём ещё угадывались тлеющие угли. Трое татар расположились на небольшом возвышении — словно специально для того, чтобы видеть реку.

— Днём не пройдём, ночью — тоже, — тихо произнёс Черкас, едва шевеля губами. Его спутники, Микита и Кондрат, стояли рядом, молча наблюдая за патрулём. — Эти трое отсюда не уйдут. Их оставили следить.

Микита едва заметно кивнул:

— Могут вернуться и остальные. Их было больше десятка.

— Могут, — согласился Кондрат.

Черкас слегка повернулся к нему:

— Нужно спешить. Пока мы не уберём их, дальше не пройти.

Все трое замолчали. Было ясно, что ждать нельзя. Промедление могло означать приход подкрепления.

— Идем, — наконец сказал Черкас. Голос его звучал спокойно и твёрдо. — Ножами.

Микита кивнул. В темноте его лицо было почти невидимо.

Они поднялись осторожно, медленно, избегая малейшего шума. Сапоги остались у лодки, как и арбалеты с ружьями. Только ножи — короткие, удобные, острые. Каждый проверил свой клинок, потрогав пальцем лезвие.

Патруль на берегу уже почти уснул. Один татарин сидел, привалившись к дереву, его голова его клонилась на грудь. Другой, лёжа на боку, глядя на реку рассеянным взглядом. Третий, казалось, спал совсем, повернувшись спиной к воде. Рядом с ним находился лук и колчан со стрелами.

Черкас указал рукой. Микита должен был взять того, что у дерева, Кондрат — лежащего, сам Черкас — того, возле которого лежал лук.

Подкрадывались медленно. Кусты и деревья скрывали казаков. Каждый шаг был выверен, ноги ступали только туда, где мягкая земля гасила малейший звук. Лежащий тяжело вздохнул, не подозревая, что этот вздох — последний в его жизни…

Вблизи Черкас хорошо рассмотрел лицо татарина. Молодой, не старше двадцати, глаза полузакрыты. Черкас не колебался. Одно движение — ладонь закрыла рот врагу, нож мягко вошёл под подбородок вверх, достигнув мозга. Тело дёрнулось и обмякло.

Слева раздался короткий звук удара ножом. Это Микита справился со спящим. Третий татарин только начал поднимать голову, почувствовав неладное, но было поздно. Кондрат вонзил клинок сбоку в шею, перерезав горло. Татарин дёрнулся, но через секунду затих.

Всё кончилось быстро. Патруль был убит бесшумно, аккуратно, без суеты.

— В воду, — едва слышно сказал Черкас. — Чтобы не нашли сразу.

Тела, обыскав, перетащили вниз по берегу и спрятали в камышах. Костёр погасили, забросав угли влажной землёй.

Спустя несколько минут казаки уже снова гребли по реке. Вёсла опускались бесшумно, и лодка скользила вперёд, не оставляя следов.

* * *

Глава 11

Царь Федор Иванович сидел у окна, задумчиво перебирая пальцами край парчового покрывала. Слабый свет свечи едва освещал комнату, заставляя тени колыхаться по углам, словно живые существа. Он был бледен, глаза его были беспокойны, а лицо выдавало тревогу и печаль.

— Государь, — тихо обратился к нему Борис Годунов, стоя чуть поодаль и внимательно наблюдая за царём. — Ты устал. Позволь, я распоряжусь, чтобы слуги приготовили тебе постель.

Царь вздрогнул и повернулся к Борису с тревожным взглядом.

— Не хочу я спать, Борис Фёдорович. Иначе снова увижу его. Ночью снова приходил отец мой, Иван Васильевич, царство ему небесное. Ничего не говорил, только смотрел на меня. Так строго и сурово, как бывало при жизни. Что это значит, как думаешь?

Годунов приблизился и остановился рядом, внимательно глядя в глаза царю.

— Не беспокойся, государь. Это всего лишь сон. Душа твоя скорбит о родителе. Покойному царю небось и самому невдомёк, что тревожит он тебя своим видом.

— Боюсь я, Борис, — едва слышно проговорил Фёдор, опустив взгляд на руки. — Боюсь я, что не справлюсь с делами, что батюшка мой гневается на меня с того света. Ведь я ничего в государственных делах не разумею. Дела эти тягостны для меня. Как же мне теперь быть?

Годунов осторожно присел напротив и взял руку царя в свою. Голос его звучал мягко и уверенно, будто успокаивая ребёнка.

— Не печалься, государь. Нет таких дел, что были бы тебе неподвластны. Ты, царь, помазанник Божий, и нет никого, кто был бы достойнее тебя сидеть на этом престоле. А что касается дел государственных, так на то и есть твои слуги верные, чтоб помогать тебе. Я буду рядом и во всём поддержу.

Фёдор смотрел на Бориса с надеждой, но тревога не покидала его глаз.

— Ты говоришь так уверенно, Борис Фёдорович. Но сердце моё полно сомнений. Как бы не разгневать мне Господа. Ведь страна — это большая ответственность, люди ждут решений, а я их дать не могу.

Борис слегка улыбнулся и чуть сжал руку царя, пытаясь придать ему уверенности.

— А на то тебе и я, государь, чтоб облегчить твою участь. Ты только скажи, что тревожит тебя, а я всё устрою. Не бойся. Господь не оставит тебя, да и я не покину. Отец твой суров был, но любил тебя и желал добра. Не суровость это, а забота родительская, чтоб ты крепче стоял на ногах своих.

Фёдор медленно кивнул, словно размышляя о чём-то глубоком и непонятном.

— Может, и правда, Борис Фёдорович. Только я чувствую, что не место мне здесь. Я бы лучше в молитвах провёл жизнь, в монастыре, подальше от мирских забот. Там бы мне было легче.

— Это не твоё предназначение, государь, — твердо сказал Борис. — Твоё место здесь, в Кремле, на престоле. Такова воля Божья. Ты не думай о трудностях. Бог даст силы, а я тебе помогу.

Царь посмотрел на Бориса долгим, благодарным взглядом, словно ухватившись за протянутую руку спасения.

— Ты добр ко мне, Борис Фёдорович. Один только ты понимаешь меня и не оставляешь в беде. Но всё же тяжело мне. Очень тяжело.

— Потерпи, государь, — тихо произнес Годунов. — Всё устроится. Скоро и сон твой тревожный забудется. И будет мир в душе твоей.

— А если отец снова придёт? — спросил царь с испугом в голосе.

— Пусть приходит, — ответил Борис мягко. — Пусть видит, что царство его в надёжных руках. Ты только не тревожься. Я всегда рядом. Вместе всё преодолеем.

Фёдор глубоко вздохнул и медленно кивнул.

— Спасибо тебе, Борис. Что бы я без тебя делал…

Годунов опустил глаза, улыбнувшись едва заметно. Тень уверенности мелькнула в его взгляде.

— Не думай об этом, государь. Отдохни теперь. Я распоряжусь, чтоб свечу не гасили, если так будет спокойнее.

Царь вздохнул снова, глубоко и облегченно.

— Пусть не гасят, Борис Фёдорович. Пусть не гасят.

Годунов медленно вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. За его спиной остался одинокий, тревожный царь, сидящий у окна и всматривающийся в ночь, которая так пугала его и манила одновременно.

Борис остановился за дверью, глядя в полумрак коридора, и усмехнулся про себя едва заметно.

— Всё устроится, государь, — тихо сказал он себе. — И даже лучше, чем ты думаешь.

И шагнул прочь, туда, где его ждали дела государственные и власть, которой он уже почти полностью владел. Осталось лишь убедить в этом самого царя. Впрочем, это казалось ему самой простой задачей из всех, что он должен был решить.

* * *

…За неделю упорного труда все, что запланировал, было построено. Кузни, плотницкие мастерские, обжиговые печи, сушилки, сыродутни… большой список. Еще неделя — и можно будет работать, если сейчас потихоньку начнем подсушивать печи огнем. Осторожно, аккуратно, чтоб не пошли трещины. С огнем быстрее, а времени у нас нет. Но сейчас — небольшая пауза, и это хорошо. Надо дать людям немного прийти в себя, отдохнуть. Особенно казакам, они в долгую работать непривычны. Собраться на какое-то время, построить (например, так были сооружены стены Сибира) — это да, могут и умеют. А постоянно, изо дня в день «ходить на работу» — это не их от слова совсем.

Но придется, других вариантов нет. Иначе мы проиграем.

Пауза возникла и для меня, и это очень хорошо. Работы я не боюсь, но для размышления все-таки нужен отдых. Когда тело не уставшее, то и голова ясная, лучше соображает.

Арбалеты — многозарядники (русские чо ко ну) станут основой нашего вооружения, но их, как мне кажется, будет все-таки мало. Перестрелку на дальней дистанции с татарскими луками им вести сложно. Да и кто знает, какую защиту от выстрелов придумают татары? Кучум, похоже, далеко не дурак, или у него есть умные советники.

Взять, например, те же щиты. Их можно значительно утяжелить, укрепить сыромятной кожей, сделать многослойными и так далее. В этом случае простому арбалетному болту придется тяжко. Разумеется, все в войске Кучума такими не обзаведутся, но даже если их будет использовать только элита, нам придется несладко.

Поэтому дополнительно к многозарядникам нам придется делать что-то еще.

Вопрос, что.

Ответ на него одновременно прост и сложен. Конечно, арбалеты, более мощные, чем многозарядники и даже тот, который я сделал первым. По скорострельности и удобству использования они будут уступать им, но тут уже ничего не поделаешь.

Надо решить, какие.

Можно с системой перезарядки на основе той же «козьей ноги», только еще тяжелее и сильнее. Вариант неплохой, но не единственный.

Есть конструкции арбалетов еще более мощные.

Например, с так называемым «английским воротом» — с винтовым механизмом взвода. Его отличие от других арбалетов, которые здесь известны в том, что он использует сложный рычажно-редукторный механизм, позволяющий одному человеку взводить тетиву с усилием в несколько сотен килограммов, чего нельзя добиться вручную или даже с помощью «козьей ноги».

А в остальном все примерно то же самое. Ложе длиной около метра, изготовленное из плотной древесины — например, граба или ясеня, либо из хорошо высушенной и обработанной берёзы. Плечо арбалета — железное и может иметь ширину до метра. Оно создаёт усилие натяжения от трехсот до пятисот килограммов. В центре находится спусковой механизм с вращающимся стальным крюком, удерживающим тетиву. Позади ложа крепится ворот — механизм с двумя рукоятками и приводным тросом, который при вращении постепенно тянет тетиву назад.

Человек может с помощью этого механизма взвести тетиву, прикладывая усилие не более десяти–пятнадцати килограммов на каждую руку. Полный цикл взведения и выстрела занимает от тридцати до шестидесяти секунд. Из-за этого скорострельность составляет всего один-два выстрела в минуту.

Короче, надо будет крутить рукоятку для взвода стрелы.

Но зато мощность! На дистанции до пятидесяти метров такой арбалет пробивает кольчугу, железные пластины толщиной в несколько миллиметров, щиты и даже лошадь. Болты, используемые для стрельбы, весят около сто двадцать-сто сорок граммов. Эффективная дальность — до ста пятидесяти метров, а максимальная по навесной траектории — все триста.

Вес самого арбалета без воротного механизма — шесть — восемь килограммов. Ворот в съёмном исполнении весит ещё два-три килограмм. В боевом положении, итого, получается девять — одиннадцать. Поэтому иногда после взвода ворот снимали, чтобы стрелок не был перегружен.

Такие арбалеты проще не в открытом бою, а на стенах крепостей — там, где было время на прицеливание и взвод, и не требовалось маневрировать. Это оружие медленное, но чрезвычайно мощное.

Как тебе такое, хан Кучум?

Все войско, конечно, такими не вооружить. Пробный экземпляр удастся сделать, скорее всего, только через месяц, учитывая сложность конструкции, а потом производство каждого арбалета займет еще пару недель. Ворот — штука весьма сложная для наших условий.

Но в сочетании с многозарядниками эти арбалеты создадут совершенно адскую смесь. Те будут бить по рядовой пехоте, а мощные арбалеты с воротом выбивать врагом, использующих прочные доспехи или прячущихся за переносными укреплениями, которые не пробьют многозарядники.

Сколько нам таких нужно? Хороший вопрос. Думаю, штук двадцать минимум. Это будет двадцать-сорок выстрелов в минуту… в принципе, нормально, учитывая, что вблизи, когда на штурм бежит толпа, каждый болт принесет погибель.

* * *

Двенадцать всадников подъехали к излучине Иртыша на рассвете. Вчера вечером они оставили здесь троих — Темербека, Касима и молодого Булата следить за рекой. Казаков Ермака дать далеко от Искера не ожидали, но люди здесь появлялись, и надо было знать, кто они и куда идут.

Мурза Ишим натянул поводья и оглядел берег. Никого. Костер потушен, пепел остыл. Кони часовых паслись поблизости, но самих воинов не было видно.

— Где они? — спросил Карабай, подъезжая ближе.

Ишим соскочил с коня и подошел к остаткам костра. Земля вокруг была взрыта копытами, трава примята. На песке темнели пятна крови.

— Схватка была, — сказал мурза.

Воины молча спешились и стали осматривать место стоянки. Следы борьбы читались ясно. Вещи разбросаны, седельные сумки перевернуты. В траве отпечатки ног.

— Казаки, — констатировал Алтын. — Больше некому.

— Много их было?

— Нет. Трое. Я вижу следы только троих.

— Похоже, что наши ничего не успели сделать, — сказал он. — Их зарезали спящими.

— А где тела? — спросил кто-то

Ишим указал на камыши у воды.

— Или в реке, или там. Больше их деть некуда.

— Да, там, — сказал следопыт Алтын. — Следы ведут туда, хотя они попытались их уничтожить.

— Но зачем они прятали тела?

— Чтобы мы их искали и задержались.

Через минуту раздался голос Алтына.

Он стоял по пояс в камыше возле небольшой заводи. Все трое лежали здесь, в одном месте. Темербек — лицом вниз, Касим — на боку, молодой Булат — навзничь. Вода вокруг них была мутной от крови.

— Ножами, — сказал мурза, осматривая тела. — Всех ножами.

У всех троих были перерезаны горла. У Касима виднелся еще след от удара в спину, между лопаток. Булат получил нож в грудь. На его руках была кровь, но, похоже, своя.

— Он никого не успел ранить, — заметил Карабай, указывая на окровавленные пальцы юноши.

— Наверное, да, — мрачно ответил Алтын, изучая следы.

Картина восстанавливалась постепенно. Казаки подошли тихо, по берегу. Напали внезапно, татары не успели схватиться за оружие. Бой был коротким и жестоким. Хотя какой это бой, резня. Потом убийцы затащили тела в камыши, чтобы скрыть следы.

— Собаки, — процедил сквозь зубы Карабай. — Нападать исподтишка.

— В войне все средства хороши, — ответил мурза. — Мы бы так же поступили.

— Но мы бы не прятали тела.

— Мы бы их в степи оставили. Да и нет разницы. Казаки Ермака — сильные воины. Это надо знать. Эти трое оказались слишком самоуверенны и беспечны.

Воины молчали, глядя на мертвых товарищей. Злости в их лицах было мало — больше усталости. Война шла уже не первый год, и смерть стала привычной.

— Увезем их подальше отсюда? — спросил кто-то.

— Незачем, — возразил мурза. — Здесь похороним. По обычаю.

Могилу копали в сухом месте, подальше от воды. Землю рыхлили кинжалами — лопат с собой не было. Работали молча, по очереди. Солнце поднималось выше, становилось жарко.

Тела завернули в походные кошмы, положили в одну общую яму.

Ишим прочитал краткую молитву. Остальные стояли молча, сняв шапки. Потом засыпали могилу землей и камнями. Сверху положили несколько крупных валунов, чтобы звери не разрыли. Хотя, наверное, все равно разроют, мрачно подумал мурза. Видел такое уже неоднократно. Но лучше не сделать.

— Ермак, — сказал Карабай, когда работа была закончена. — Чтоб жена твоя овдовела, а дети — сиротами стали.

— Чтоб конь твой споткнулся, а сабля в ножнах заржавела, — добавил другой.

— Чтоб стрелы твои мимо летели, а раны твои не заживали, — подхватил третий.

Проклинали без особой злости, скорее по обычаю. Мертвых товарищей нужно было отомстить, такой закон степи, тогда когда это удастся сделать. И самим бы не погибнуть во время мести.

Ишим слушал молча. Потом поднял руку — хватит.

— Ермак, — сказал он негромко. — Ты убил троих наших братьев. Мы не забудем этого.

— Что будем делать дальше? — спросил Карабай.

— То же, что делали. Следим за местностью. Если видим большой отряд казаков — сообщаем. Если малый — убиваем всех. Таков приказ.

— А если снова нападут?

— Будем осторожнее. Выставим дозор.

Мурза еще раз оглядел место битвы. Кровь на песке уже подсохла, следы едва заметными. Скоро и вовсе ничего не останется — только свежая могила под деревом.

— Собираемся, — приказал он. — Нужно найти новое место для наблюдения.

Воины сели на коней. Никто не оглядывался на могилу — мертвые остались в прошлом. Живые должны были продолжать службу.

Отряд двинулся вверх по течению. Искали удобное место для новой стоянки — такое, где нельзя подойти незаметно. Река делала здесь крутой поворот, берега были высокие и обрывистые.

— Здесь станем, — решил Ишим, указывая на небольшую поляну на холме. — Отсюда всё видно.

— Костер?

— Без костра. Холодную пищу едим.

Карабай недовольно поморщился, но спорить не стал. Мурза прав — нужно быть осторожнее. Казаки показали, что умеют подкрадываться бесшумно.

Лагерь разбили быстро и тихо. Коней привязали в низине, чтобы не были видны издалека. Поставили двоих дозорных.

Ишим устроился на краю поляны, откуда хорошо просматривалась река. Достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, стал жевать. Думал о погибших товарищах, о войне, которая, казалось, никогда не кончится.

Темербек был хорошим воином. Касим — метким стрелком. Булат — ещё совсем молодым, но храбрым. Теперь их нет. Завтра могут убить и его самого. Или Карабая. Или Алтына. Такова война — живых становится меньше, мертвых — больше.

А сколько людей погибло под Искером… Как повезло ему, что он не успел попасть страшные огненные трубы Ермака. Эта смерть куда страшнее пули или удара саблей. Теперь, правда, говорят, что придумали одежду, спасающую от огня. Но как это будет на деле, еще неизвестно. Обещать можно что угодно. Для хана люди — пыль под его сапогами. Неважно, сколько их погибнет, лишь бы он остался доволен.

Но пока он жив, будет выполнять приказ. Следить за рекой. Высматривать казаков. Предупреждать о их движении. Темербек, Касим и Булат тоже так делали — вплоть до самой смерти. Кто знает, о чем они думали в последнее мгновение.

Солнце склонялось к западу. День был тихий, спокойный. Только птицы пели в камышах да вода плескалась о берег. Никаких признаков врага.

Но Ишим знал — он где-то рядом. Казаки Ермака ищут новые цели, готовят новые засады. Война продолжается.

* * *

Глава 12

…Ночью меня не давала покоя странная мысль — а что, если не ограничиться арбалетами с «английским воротом»? Что, если сделать оружие куда более мощное (хотя и куда более сложное и капризное)?

Как странно устроен человек. Все ему мало! Начинает фантазировать на ровном месте. Тут бы «английский ворот» осилить! Вращающиеся рукоятки — это, наверное, даже сложнее, чем пушки из железных пластин. Но, тем не менее…

Арбалеты с «английским воротом», несмотря на свою страшную силу, не самые мощные в истории. Сумрачный немецкий гений додумался до куда более жуткой натягивающей стрелу конструкции — так называемого «немецкого ворота», «кранекина», «журавля».

«Английский ворот», или «винласс» — является конструкцией с двумя ручками, которые, вращаясь, наматывают веревки, подтягивая тетиву для заряжания стрелы. Эдакое веретено (грубо сказано, неточно, но тем не менее).

А это…

Арбалет с немецким воротом — страшная штука с чрезвычайно высоким усилием натяжения, использующее сложный зубчатый редукторный механизм для взведения тетивы.

Ложе — вполне обычное, не слишком отличающееся от арбалетов других конструкций. Как говорится, лишь бы прочно было! Длиной где-то с метр, может, больше, может, немного меньше. Из сосны его делать не стоит. Ясень, береза, что-то такое.

Плечи арбалета, то есть его упругие элементы, из стали, хотя теоретически можно попробовать и рог (не уверен, что получится, но об этом позже). Размах плечей — до метра (возможно меньше, сантиметров шестьдесят).

А теперь — барабанная дробь! — главное!

Усилие натяжения в таких арбалетах может доходить от четырехсот до восьмисот килограмм! Можно и больше, в тонну и даже в тонну двести, но тогда появляются жуткие нагрузки на металл, а на плечи надо наносить кожаные демпферы, чтобы уменьшить вибрации при выстреле.

Для сравнения, напоминаю — мощность арбалета с рычагом — «козьей ногой», который я сделал сразу после появления в отряде, и который так хорошо себя зарекомендовал — двести килограмм. Скорострельного многозарядника «русского чо ко ну» (ну или средневекового «автомата Калашникова, ха) все с той же 'козьей ногой», который планируется запустить в массовое производство — сто пятьдесят килограмм. Арбалета с «английским воротом», болт из которого не пробьет разве что броню танка — до пятисот, а этот монстр — почти вдвое больше.

Вот так-то!

Если сравнивать с пищалью, болт из такого арбалета за счет своей остроты в большинстве случаев обладает даже большей пробиваемостью, если удар не произойдет по металлу под слишком большим углом, что приведет к «соскальзыванию» и рикошету.

Тетива от таких нагрузок, конечно, изнашивается быстро.

Кранекин, редукторный ворот, прикрепляемый на арбалет, состоял из корпуса, вращающейся рукоятки, системы шестерён, храповика и зубчатой тяги или крюков, которые зацеплялись за тетиву. Перед натяжением механизм устанавливался на арбалет, а после — снимался, после чего можно было стрелять.

Масса арбалета — от пяти до восьми килограммов. Сам кранекин весил от полутора до двух с половиной килограммов, так что общий вес нередко превышал одиннадцать килограммов.

Перезарядка занимала не менее сорока секунд, а в боевых условиях — ещё дольше. Скорострельность была крайне низкой: один выстрел в минуту, в лучшем случае — два. Боевой болт весил от шестидесяти до ста двадцати граммов, а то и больше. Скорость полёта болта составляла порядка шестидесяти-восьмидесяти метров в секунду.

Прицельная дальность составляла от шестидесяти до ста метров, в зависимости от погодных условий и типа болта. Максимальная дальность — до трех сотен метров, но точная стрельба на таких расстояниях была очень затруднительна.

В общем, мощность колоссальна. Может поражать цели в доспехах, не требует пороха и надёжен в дождь и сырость. Благодаря высокой точности и отсутствию отдачи, стрелок мог тщательно прицелиться.

Однако недостатки у него тоже были. Главный — это чрезвычайно низкая скорострельность, делающая его непригодным для манёвренного боя. Конструкция была громоздкой и тяжёлой, использовать её «с рук» было невозможно — требовался упор или специальная подставка. Сам кранекин был сложным механизмом, чувствительным к загрязнениям, влаге и морозу. При повреждении или износе зубьев он становился непригодным к использованию, а ремонт требовал высокой квалификации. Производство таких арбалетов — штука очень трудоёмкая.

Стоит ли вообще за него браться?

Все придется делать вручную. Пробойниками, зубилами, и прочим. Почти что на глаз. Но… попробую. Смелость города берет. Или, в нашем случае, обороняет. Да и жить так интересней — ставить перед собой сложные цели и задачи.

Итого — решено. Десяток за полгода нужно будет все-таки сообразить. Наиболее сложное буду делать сам, остальное кому-нибудь поручу.

Помимо прочего, у такого жуткого оружия есть еще и психологическая составляющая. Когда знаешь, что у тебя есть то, что способно потрясти врага — это повышает боевой дух.

Таким образом, к весеннему отражению штурма у нас должно быть штук двести многозарядников, двадцать арбалетов с английским воротом, и десяток «кранекинов»

* * *

Река была черная, как деготь. Луна пряталась за облаками, и света от нее почти не было. Лодка скользила бесшумно — весла обмотали тряпками, ключины смазали салом. Шесть человек сидели, сгорбившись, стараясь лишний раз не шевелиться.

Елисей Скрыпник находился на корме. Он знал эти места, как свои пять пальцев — не раз и не два ходил по реке с казаками Ермака. Теперь он плыл обратно, но уже совсем с другими целями. Перед ним сидели пятеро головорезов Анисима.

Прохор Колотухин, которого за глаза звали Тюленем, замер посередине лодки. Широкая, как дверной проем, даже в темноте его фигура казалась совершенно чудовищной. Весло в его руках выглядело игрушкой.

— Далеко еще? — спросил, дергая щекой, Митка Салтыков по прозвищу Бритва.

— Далеко, если по ночам идти, а днем прятаться. — тихо ответил Елисей. — Если и по свету будем плыть — гораздо ближе, но опасно.

С каждым днем заметно холодало. Осенние ночи на реке выдавались промозглые, сырость забиралась под одежду, леденила кости. От воды поднимался туман и белесыми клочьями полз по черной поверхности.

Косоглазый Харитон Бессонов повернул голову. Один глаз смотрел на Елисея, другой куда-то вбок.

— Смотри, есаул, если что не так пойдет…

— Бывший есаул, — поправил его Елисей. — И все пойдут как надо.

Савва Губарев в своей драной рясе продолжал беззвучно бормотать себе под нос молитвы.

Вдруг раздался всплеск. Громкий, тяжелый, словно в воду уронили бревно. Или в нее рухнуло что-то живое, огромное. Все замерли. По воде пошли волны, лодку закачало.

— Что это было? — выдохнул Митка, вцепившись в борт.

— Рыба, — буркнула Елисей, хотя сам не был уверен. Слишком жутко для рыбы.

— Рыба? — сумасшедший Савва вдруг перестал бормотать. — Это не рыба. Это водяной дух. Он знает, что мы задумали.

— Заткнись, монах, — прошипел Харитон. — Какие духи? Осетр, может, или сом большой.

Но все сильно напряглись. В темноте, на черной воде любой звук казался зловещим. Снова плеснуло, пусть и не так и сильно, и в отдалении. Что-то большое двигалось в темноте.

— Грести тише, — скомандовал Прохор. — Не шуметь. И помалкивать.

Елисей чувствовал, как внутри у него все сжималось. Эти пятеро пугали его не меньше, чем неведомое существо в реке. Каждый из них был готов убить его при первом же подозрении.

К рассвету добрались до излучины, где берег порос ивняком. Елисей направил лодку в заросли. Ветки царапали по бортам и шуршали.

— Здесь встанем, — командовал он. — Вытаскивайте.

Вшестером вытянули лодку на берег, завели глубже в кусты. Митка нарезал ножом веток и засыпал борт. Савва, продолжая бормотать свои молитвы, принес большую охапку травы и положил ее к лежащему на земле носу лодки, сделав его невидимым даже вблизи.

— Костра не разводить, — предупредил Елисей. — Есть будем холодное. Спать придется по очереди.

— Татары могут появиться? — спросил Тюлень, усевшись на землю.

— Могут. Лучше сидеть в кустах и помалкивать.

Они достали из мешков сухари, вяленое мясо и начали жевать. Утренний холод пробирал до костей. Без огня согреться было нечем.

День тянулся медленно. Пятеро спали, один караулил. Комары ели немилосердно, но огонь разводить нельзя — дым выдаст их издалека.

Ближе к полудню Левонтий, который сидел на страже, прошипел:

— Тихо! Тихо!

Все мгновенно упали на траву. Елисей осторожно приподнял голову. По дороге ехали всадники. Много, человек тридцать или больше. Татары. Кони фыркали, оружие позвякивало. Один из всадников остановился прямо напротив их укрытия, глядя через реку.

Елисей почувствовал, как Митка схватился за нож. Прижал его руку к земле — не дергайся, дурак. Татарин постоял, развернул коня, поехал дальше. За ним последовали и остальные.

Они подождали еще с час.

— Пронесло, — выдохнул Харитон. Его глаз дрожал.

Следующей ночью путь продолжился. Плыли в кромешной тьме — луна так и не показывалась из-за туч. Ориентироваться можно было лишь по редким звездам в разрывах облаков.

Снова был жуткий всплеск, на этот раз совсем близко. Лодку качало так, что вода плеснула через борт.

— Господи, спаси и сохрани, — забормотал Савва. — Защити рабов твоих от нечистой силы…

— Да что же это такое? — Митка вцепился в весло побелевшими костяшками пальцев.

Елисей молчал, глядя в черную воду. Старики Кашлыке говорили, что с в этих реках плавают огромные осетры, намного больше лодок, и такие сомы такие, что телёнка утянут на глубину. Но это была не рыба. Что-то другое, древнее, страшное.

Затем пошел дождь и холод усилился. Все стали нервничать еще больше.

Митка не выдержал:

— Слушай, а как ты узнаешь, что тот, кого мы ищем, выйдет из города?

Елисей, который сейчас сидел за веслами и размеренно греб, стараясь казаться невозмутимым, ответил не обернувшись:

— Я много раз говорил, что у меня там свой человек.

— И как ты с ним свяжешься? — встрял Левонтий.

— Это мои заботы.

Прохор поднял голову:

— Нет, не так. Это и наша забота тоже. Мы головами рискуем. Анисим сказал — привезти его живым. Не привезем — он с нас спросит. А этого я хочу.

— Все будет хорошо, — упрямо повторил Елисей. — Человек надежный, он нам все скажет.

На следующий день они остановился в глухом месте, вдали от любых поселений. Елисей сказал, что пойдет на разведку — посмотреть тропы, проверить, нет ли поблизости кого.

Но на самом деле он просто захотел побыть какое-то время в одиночестве, без этой жуткой пятерки.

— Один пойдёшь? — прищурился Левонтий.

— Один. Вы тут сидите тихо.

— Смотри, — Тюлень наклонился вперед, и лодка опасно накренилась. — Ежели ты нас подставишь или сбежишь — мы тебя найдем где угодно. Поэтому даже и не думай.

— Не волнуйтесь, — скривился Елисей. — Не затем я придумал все это, чтоб сбежать.

Он ушел в лес и прошел далеко вперед вдоль реки. Вернулся вечером, усталый, но спокойный. Сказал, что дорога чистая, можно плыть дальше.

Следующая выдалась самой холодной. Непонятно, это временный заморозок или зима в этом году настанет очень рано. В воде появились первые льдинки — тонкие, прозрачные, но уже предупреждающие о том, что скоро все покроется толстым слоем снега.

Радости они не добавили. Плыли молча, каждый думал о своем. Даже Савва заткнулся и перестал бормотать.

В очередной раз Елисей пожалел, что затеял этот поход, но деваться уже было некуда. Он боялся этих людей. Боялся больше, чем татар, Ермака, больше, чем неведомого существа в реке. Если эти захотят его убить, то наверняка сделают это медленно, без спешки. Елисей спрятал в сапог нож. Решил, что если что случится, будет драться до последнего и кого-нибудь из них на тот свет точно захватит.

Лодка плыла дальше в холодную, черную ночь. Где-то далеко впереди ждал Кашлык.

* * *

… Его звали Степан Кривцов по прозвищу Молчун — за то, что говорил мало, хотя обычно по делу. Лет тридцать, среднего роста, неприметный — такого в толпе не замечаешь. Обычные, русые волосы, негустая борода. Только глаза выдавали — умные, внимательные, все подмечающие.

В разведку Прохора Лиходеева он попал с начала похода. До того служил у купцов Строгановых — вел счетные книги, знал грамоту. Читал и писал не хуже дьяка. В Сибирь пошел за длинным рублем. Когда понял, что его здесь нет, хотел уйти, но потом все-таки остался. Ермак ценил грамотных, а Прохор Лиходеев — тем более. Разведчику, который умеет считать и, если надо, оставлять в укромных местах донесения, цены нет.

С Елисеем Скрыпником Степан сошелся быстро. Это произошло как-то само собой. Елисею был нужен человек, который может рассказать то, что происходит в городе, и Степану знакомство с почти что вторым человеком в отряде тоже было очень полезным. Потом, когда стало ясно, что Елисей будет возвращаться к Строгановым, Степан начал разговаривать с ним меньше, но и не избегать.

Елисей быстро понял, что Степана интересуют одни лишь деньги.

— Правильно на жизнь смотришь, — кивал Скрыпник. — Монеты — единственные, кто не обманывает. Человек сказал одно, потом другое, затем третье, а с деньгами проще. Они либо есть, либо их нет.

Перед уходом Елисей отвел его в сторону, и, оглянувшись, сказал:

— Степан, я на Русь иду. К Строгановым. Но я еще вернусь. Ты за казаком этим, за Максимом, приглядывай. Что делает, куда идет, с кем говорит. И вот что еще…

Скрыпник повел его в лесу, к старой сосне в трех верстах от города. Сосна была приметная — молния когда-то ударила и расщепила ствол, но дерево выжило.

— Сюда буду весточки класть, если что. Ты проверяй, когда в лес выходишь. Раз в несколько дней, хотя бы. Если письмо найдется — делай, что там написано. А мне ответ положили сюда же. Договорились? Если повезет, мы с тобой много денег на этом заработаем.

Степан не спрашивал, о чем он говорит. Понимал, что у Елисеи свои планы. Причем планы очень хитрые.

Первое время он проверял сосну раз в несколько дней, как и договаривались. Потом реже. Прохор Лиходеев гонял всех по лесам, высматривать татарские разъезды, и было некогда.

За Максимом наблюдателем было легко. Он целыми днями в кузницах пропадал, делал оружие, но часто выходил и в лес. Утром каждый день купался в Иртыше, а по вечерам встречался на реке с Дашей из лекарни. Степан, узнав это, только усмехался — неужели непонятно, кто куда и зачем идет.

* * *

Глава 13

Две недели печи в новых кузнях сушились, а я в это время вкалывал, как проклятый, стараясь все успеть. Хотел закончить опытный арбалет с английским воротом до того, как начнём массовую работу. Потому что когда она начнётся, мне будет ни до чего — только и буду бегать организовывать, объяснять, показывать. Самостоятельно новые работники ничего делать не смогут, да и не захотят.

Самой большой головной болью стал именно ворот. Плечи, крючки и прочие железки мы уже хорошо научились делать даже в наших примитивных условиях, а с вращающимся воротом пришлось повозиться.

Но, пусть и с большим трудом, после бесконечных подгонок и переделок все получилось. Вот оно, новое оружие. То, что поможет нам выжить.

Когда арбалет оказался полностью собран, посмотреть на него прибежали все кузнецы и плотники. Интересно — до жути. Такой же ватагой пошли его и испытывать. Первоначально всех впускать в острог даже не хотели — туда можно только казакам да «руководству», и мне пришлось настоять.

На шум пришел откуда-то Ермак — как мне показалось, он очень любил смотреть на испытания, и в этот раз его глаза тоже очень разгорелись.

Для испытаний на стрельбище мы собрали большую охапку свежей травы, стянули ее веревками, и засунули под татарскую кольчугу.

Посмотрим, что из этого выйдет.

Вышло хорошо!

Арбалетный болт пробил кольчугу и впился в бревно так, что вытаскивать пришлось с трудом.

Народ дружно заохал от восхищения. Следующим номером программы был выстрел по деревянному татарскому щиту. Мне и всем стало ясно, что он стреле не противник, поэтому мы поставили три, один за другим.

Но арбалет не знал, что их там так много, и пробил это заграждение, причем с легкостью.

— Да он сильнее пищали! — воскликнул Мещеряк.

— Не совсем, — покачал головой я. — Просто у ружья пуля круглая, мягкая, а тут острый наконечник. Но какая разница. Важно, что от стрелы теперь особо не укроешься.

— Татары хитрые, — все-таки сказал Ермак, держа в руках арбалет и осматривая его со всех сторон. — Кто знает, что они придумают теперь. Какие-нибудь заграждения у них теперь будут точно, и много. Они знают, что у нас вся надежда теперь только на стрелы. Хотя и не знают, насколько сильные у нас теперь самострелы. Надеюсь, не узнают до последнего.

— Мы будем готовы ко всему, — сказал я. — Голыми руками нас не возьмешь, несмотря на отсутствие пороха. Не пропадем!

Арбалет, слава богу, получился. Но теперь новая проблема — как наладить его массовое производство? Наука утверждает, что лучше, когда есть разделение функций — то есть каждая мастерская делает свою работу, свою деталь, а потом все это объединяется. Это проверено практикой, двух мнений быть не может. К тому же, учитывая неквалифицированный состав будущих плотников-кузнецов, их, хотя бы поначалу, намного проще будет научить делать что-то одно, а не универсальности.

Но как это все осуществить — большой вопрос, особенно если учесть поголовную неграмотность и незнание такой вещи как «миллиметры».

Поэтому путь один — делать шаблоны, с которыми все будет сравниваться. Много шаблонов, потому что они будут нужны на каждую кузню, и, к тому же, неизбежно начнут теряться.

Дополнительным плюсом станет то, что детали к нашим арбалетам станут взаимозаменяемыми. То есть в случае поломки одного его запчасти можно будет использовать для других.

Почесав в затылке, я понял, что шаблоны должны быть как деревянными, так и железными. Деревянные — для плотничьих работ, а в кузни нужны как деревянные, так и металлические.

Когда происходит ковка, шаблон нужно прижимать к раскаленной заготовке, и деревянный, понятное дело, тут же обуглится. Поэтому — только железо. А потом надо будет смотреть, не повело ли его, не перекосило, не расплющило ли нечаянным ударом молотка, и для этого нужны еще и деревянные. Для сравнения в спокойной обстановке.

Помимо этого, необходимо пометить шаблоны, чтоб не запутаться, какой к какому арбалету, потому что они все-таки будут отличаться. Поэтому на каждом из них нанес ударом керна отметины. Один удар — обычный арбалет, два — многозарядник, три — с английским воротом. Дополнительно к этому, чтоб не перепутали шаблоны с деталями, которые будут ставиться на оружие, рядом с этими все тем же керном выдолбил небольшие кружки.

Для ковки сделал два вида: наложные и проходные. Наложные — это плоский силуэт детали; приложил к раскалённой заготовке — сразу видно, где лишнее, а где недотянул. Проходные — «рамки» с прорезями. Заготовка должна проходить через прорезь едва-едва; не идёт — значит, есть лишнее, легко проскакивает — тоже плохо. Дополнительно к ним — непроходные рамки. То есть деталь должна проходить один шаблон и застревать в другом. Для работы с деревом пока не уверен, что такое нужно, но посмотрим.

В принципе, все ясно. Всем понятно, даже при большом желании не перепутаешь. Лишь бы не растащили на память и не потеряли. Казаки — народ дисциплинированный… ну, для партизанского отряда — да, а для строевой части, конечно, не очень.

Но не мне менять казачий дух! Не превратить казаков в прусских гренадеров, да и надо ли это делать. За годы службы в армии я неоднократно убеждался, что готовность беспрекословно следовать приказам очень часто убивает разум и смекалку. А в бою нужно все. Солдат — винтик не всегда хороший солдат, а тем более в наших условиях.

Так, вроде все.

Ан нет, не все!

Иногда надо быть максималистом.

Может принести пользу.

Только что говорил о том, что казаки Ермака — не винтики покоряющей Сибирь военной машины. А в моих кузнях и мастерских я приготовил для них как раз роль этих самых беспрекословных винтиков — без, пока не начнет проходить, пили, чтоб совпадало с лекалом.

Это неправильно и даже неэффективно.

То есть что нужно сделать?

А вот что.

Сибирь должна стать центром мировых инноваций, хм. Метрическая система была введена в Париже в конце восемнадцатого века — но нам ждать несколько столетий нельзя, к нам весной опять Кучум заявится.

Поэтому у нас должны появиться линейки с сантиметрами и миллиметрами, весы с килограммами, и еще песочные часы. С минутами и часами!

Часы особенно важны. Если для изготовления деталей можно использовать шаблоны, то объяснение, как долго нужно что-то делать, вызывает огромные сложности.

Например, при термообработке. Закалка требует, чтобы заготовка держалась при нужной температуре определённое время, хотя и по цвету каления кузнец понимает, что металл прогрет, и тогда вынимает его для охлаждения. Если сделать это слишком рано, сердцевина останется «сырой», а если запоздать, углерод начнёт выгорать, и металл потеряет прочность. При отпуске, когда снимают хрупкость после закалки, время также критично: обычно металл выдерживают при определённой температуре от получаса до часа, чтобы достичь нужного баланса твёрдости и упругости. При кузнечной сварке и пайке нагрев до «сварочного» цвета держат буквально секунды, иначе либо металл не сплавится, либо начнёт «гореть».

При работе с деревом время необходимо учитывать при сушке заготовок для ложа арбалета. Если сушить слишком быстро, появятся трещины и коробление, а слишком медленно — древесина останется влажной и будет легко деформироваться. Оптимальной будет выдержка при теплом сквозняке или у печи несколько дней, с регулярным переворачиванием. При пропитке дерева маслом, воском или смолой также есть границы: слишком долгое кипячение приведёт к выкипанию масла из пор, слишком короткое — к поверхностной пропитке.

При приготовлении и применении рыбьего или костного клея время выдержки на водяной бане тоже имеет значение: перегрев разрушает клей, недогрев не даёт ему расплавиться должным образом. После нанесения склеиваемые детали должны быть зафиксированы в зажиме до полного схватывания. То же относится к отвариванию сухожилий для тетив: слишком долго — коллаген разрушается, слишком мало — очищение неполное.

А при сушке пороха? Когда-нибудь он же у нас будет!

После грануляции влажный порох должен сушиться ровно столько, сколько нужно: пересохший будет крошиться, недосушенный — портиться. Песочные часы здесь особенно полезны — можно отмерять время для каждой партии.

Все это я могу сделать. У меня глаз — алмаз. Я об этом уже говорил, и повторю еще. Иногда хвалить себя невредно.

Значит, так.

Из чего делается стекло, известно. Песок, поташ и известь. С этими ингредиентами проблем не будет, хотя насчет идеальной светопропускной способности стекол у меня большие сомнения. Но для часов этого хватит, а дальше разберемся. Главная проблема — где это все плавить. Теоретически можно и в кузне.

В ней можно развить температуру порядка одиннадцати–двенадцати сотен градусов, чего достаточно для плавки простого стекла. Если поместить в зону максимального жара глиняный тигель с подготовленной шихтой — смесью кварцевого песка, поташа и извести, — то уже через два–четыре часа она начнёт плавиться. Для защиты тигля от резкого перегрева и контакта с раскалённым металлом или углём его футеруют — покрывают изнутри глиняной подкладкой.

Однако при использовании кузнечного горна возникают серьёзные трудности! Главная — неравномерность прогрева: горн даёт локальный, очень интенсивный жар, тогда как стеклу нужен длительный и равномерный нагрев со всех сторон. Чтобы избежать непроплавленных включений, тигель придётся часто поворачивать и переставлять. Вторая проблема — чистота: в кузнечной печи много золы и окалины, которые могут попасть в расплав и замутнить стекло. Для защиты придётся закрывать тигель крышкой, хотя это и не слишком большая проблема.

Кроме того, объём горна ограничен, поэтому крупный тигель прогреть трудно, а партия стекла получится маленькой.

Поэтому… понятно, что надо делать.

Еще одну печь и ждать пару недель, пока она высушится.

Дадут мне разрешение на еще одну постройку? Самостоятельно я не могу решать этот вопрос.

Дали, и без лишних слов. Ермак собирался куда-то уезжать, и он только устало махнул рукой — мол, делай что хочешь. Вот это правильно, всегда бы так.

Я побежал к нашему старосте, затем мы выбрали место для стеклодувочной мастерской (как раз поблизости от наших мастерских и кузниц), после чего началась работа над печью.

Она будет весьма отличаться от кузнечной, которая предназначена для нагрева металлических заготовок перед ковкой, сваркой или закалкой. Это открытый или полузакрытый горн, в котором топливо — древесный уголь — лежит на колосниковой решётке, а снизу в зону горения постоянно подаётся воздух из мехов. Жар в такой печи локальный и очень интенсивный: в центре топки можно довести металл до сварочного каления, но по краям температура падает. Металл в кузне нагревают быстро, иногда за считанные минуты, и так же быстро извлекают для обработки. Для стекловарения такие условия не идеальны, так как требуется не резкий, а долгий, равномерный прогрев всей массы.

Стекловаренная печь создаётся специально для расплава шихты — смеси песка, щёлочи и извести — в однородное стекло. Она имеет закрытую камеру (горн) с массивными стенами, которые долго прогреваются и затем удерживают тепло часами. Нагрев в такой печи распределён равномерно по всему объёму, а температура поддерживается постоянной в течение многих часов или даже суток. Внутри печи можно размещать тигли или специальные ванны для стекломассы, защищённые от золы и пыли.

Она будет в несколько раз больше кузнечной.

Конечно, для песочных часов нам много не надо, но у меня зародилась мысль — а что, если использовать стеклянные изделия для торговли-обмена с местным населением?

Думаю, им будет очень интересно.

Ассортимент можно сделать хорошим, особенно со временем.

Сначала можно было бы изготавливать простые вещи, которые быстро расходились бы на обмен. Это бусины и подвески, которые будут наверняка высоко цениться у ханты, манси и татар как украшения и амулеты, а также стеклянные кабошины для вставки в ножны, пояса или шкатулки (кабошины — это изделия из камня или стекла, у которых лицевая сторона выпуклая и гладкая, а тыльная — плоская, их не гранят, как драгоценные камни, а полируют до блеска).

Полезными были бы небольшие банки и пузырьки для масел, благовоний и снадобий, которые могли бы быть как матовыми, так и цветными (я придумаю, как придать стеклам цвета). Ещё одним направлением могла стать посуда — небольшие кружки и чарки.

Затем можно было бы перейти к изделиям средней сложности. Например, к оконным стеклам! Но это точно не сейчас.

Непосредственно сейчас — время линеек.

На данном историческом этапе на Руси длину измеряли, сравнивая ее с частями человеческого тела. Одной из основных мер был локоть, равный примерно сорока шести–сорока семи сантиметрам; он соответствовал расстоянию от сгиба локтя до кончиков вытянутых пальцев. Другой распространённой мерой была пядь — расстояние между концами большого и указательного пальцев при максимальном разведении, составлявшее примерно семнадцать–восемнадцать сантиметров. Существовала и великая пядь, измеряемая от большого пальца до мизинца, около двадцати трёх сантиметров.

Аршин имел длину примерно семьдесят одну целую одну десятую сантиметра и состоял из шестнадцати вершков. Вершок был самой мелкой из распространённых мер и равнялся примерно четырём целым сорока пяти сотым сантиметра.

Для больших расстояний применялась сажень — около двух целых тринадцати сотых метра между кончиками пальцев вытянутых в стороны рук взрослого мужчины. Разновидностью была косая сажень длиной около двух целых сорока восьми сотых метра и маховая сажень — примерно один метр семьдесят шесть сантиметров. Иногда длину измеряли ступнёй, равной двадцати восьми–тридцати сантиметрам, или пядницей — мерой в три пяди, что давало около пятидесяти трёх–пятидесяти четырёх сантиметров.

В общем, все сложно.

Поэтому будем делать линейки и мерные веревки с двойной системой исчисления — с метрической и локтями-пядями. Печально, что большинство здесь считать умеют только постольку-поскольку (хотя все-таки умеют, без этого на рынке ничего не купить). Поэтому буду объяснять, рассказывать, привлекать к делу грамотных из нашего отряда… Думаю, втянется народ. Это как если попал в чужую языковую среду — рано или поздно научишься говорить, деваться некуда.

Для начала я сделал тонкую плоскую рейку — на это ушло некоторое время, а потом начал раскаленным на огне шилом выжигать риски. Точнее, сначала на ее маленьком кусочке — на нем я нанесу десять миллиметров, то есть сантиметр, а потом буду двигать его дальше.

Такой способ надежнее краски. Метки не исчезнут и не сотрутся со временем.

Ой, нелегкая это работа.

Времени она забрала уйму, но я справился. Вот она, первая линейка в Сибири. С цифрами — сантиметрами, короткими черточками, обозначающими миллиметр и длинными через каждые пять миллиметров. А на восемнадцати сантиметрах гордо красовалась пять — классическая, так сказать. Чтоб было на что ориентироваться. Затем я промазал линейку льняным маслом и покрыл воском. Защита от сырости обеспечена.

Таких линеек нам нужны будут десятки. Еще бы желательно металлических, но это не к спеху. Потом. Скажу, пусть сделают кузнецы. Одному заниматься такой работой — глаза на лоб полезут.

Пока я занимался линейкой и прочими делами, наступил глубокий вечер. Почти ночь. Стемнело, подул ветер. Обычный вечер в Сибири. Пора, наверное, ложиться спать. Без отдыха человек не может. Чем лучше выспишься — тем лучше работают мозги.

Я встал из-за стола, вздохнул, и тут в дверь постучали.

Кто же это может быть?

А потом дверь открылась, и я увидел, что на пороге стоит Даша.

Глава 14

Она вошла, притворила за собой дверь. На ней был темный платок, наброшенный на плечи, на поверхность обычной рубахи.

— Даша? — я смотрел на нее, не веря своим глазам.

Она улыбнулась — той самой загадочной улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

— Ведь ты так просил меня, чтобы я пришла к тебе, — сказала она, снимая платок. — А теперь, когда я пришел, удивляешься?

Я подошёл к ней, взял за руки. Они были холодные.

— Я… просто не ожидал.

— Я устала, — тихо ответила она. — Как и ты. Устала прятаться. Устала встречаться тайком на реке, словно мы воры какие-то.

Она бросила платок на лавку и вернулась ко мне. В полумраке избы ее глаза оказались совсем чёрными.

— Ты правда хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.

Вместо ответа я притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, обняла меня за шею. Первый поцелуй был осторожным, поскольку мы оба боялись спугнуть момент. Потом осторожность исчезла.

Не помню, как мы оказались на лежанке. Помню только ее дыхание, запах волос — травы и дыма, тепло кожи под грубой тканью рубахи. Она была нежной и одновременно страстной. Я понял, как мы соскучились друг по другу. Мир за стенами из бытия прекратил свое существование — были только мы двое, сплетённые в объятиях, забывшие обо всём.

Потом мы лежали рядом, укрывшись овчинным тулупом. Даша положила голову мне на плечо, водила пальцем по груди.

— Только никаких, пожалуйста, ничего больше, — сказала она вдруг.

— Что ты имеешь в виду?

— Венчание. Свадьба. Всё это… — она помолчала. — Я уже была замужем. И от этого слова мне становится страшно.

Я погладил ее по волосам. Она приподнялась на локте, посмотрела на меня.

— Хорошо, — ответил я. — Как хочешь.

— Но не лучше ли все-таки… как все? Ну или хотя бы большинство здесь. Люди же начнут говорить…

— Пусть говорят. Мне плевать на людей. Мне важен только ты.

— Ты останешься? — спросил я.

— Если ты захочешь… — ответила Даша.

Она улыбнулась и снова прижалась ко мне.

Я обнял ее крепче. Не верилось, что это происходит на самом деле. Только раз я звал ее, столько раз она отказалась. И вот она здесь, в моей постели, в моих объятиях.

— Ты пахнешь железом и углём, — сказала она, уткнувшись носом мне в шею. — Как кузница.

— Извини. Весь день в мастерских…

— Не волнуйся, все хорошо, — ответила она.

Мы лежали в тишине. Печь я не топил, в избе было прохладно. Я натянул тулуп повыше, укрывая Дашу.

— Спи, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— И я тоже.

Она закрыла глаза, устроилась подобнее. Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Заснула.

Я лежал, глядя в темноту, и думал о том, как странно меняется жизнь. Еще несколько месяцев назад я был в другом времени. А теперь я — молодой казак в Сибири шестнадцатого века, а рядом со мной — женщина, умеющая заговаривать боль и видеть в темноте.

И впервые за всё время, с момента появления здесь я почувствовал что-то похожее на счастье.

* * *

Шатёр хана стоял на холме, откуда открывался вид на извилистую ленту реки. Внутри было душно от горящих жаровен, хотя на улице уже похолодало. Кучум полулежал на подушках, прикрыв глаза. Седина в его бороде казалась желтоватой в свете масляных светильников.

Мурза Карачи вошёл, поклонился. Он двигался уверенно, но без спешки.

— Повелитель, — начал он, выпрямившись. — Я снова думал о том, что случилось в Искере.

Кучум открыл один глаз.

— И что же ты надумал?

— Ермак заставил нас уйти с помощью огня. Горящая смесь сожгла многих наших воинов, заставив остальных бежать. Но я спрашиваю себя — почему мы сами не можем использовать огонь против них?

Хан полностью открыл глаза, сел прямее.

— Продолжай.

Карачи подошёл ближе, присел на корточки у края ковра.

— У Искера стоят рогатины — заострённые брёвна, вкопанные под углом. За ними — деревянные стены. Всё это дерево, повелитель. Сухое дерево. Что, если мы соберём вязанки хвороста, пропитаем их смолой, жиром? Баранье сало, медвежий жир — всё, что горит. Наши воины подбегут к рогатинам, бросят горящие вязанки и отступят. Огонь сделает для нас то, что не смогли сделать наши сабли.

— Стены Искера обмазаны глиной, — возразил Кучум. — Ермак не дурак. Он велел закрыть всю стену толстым слоем глины из реки.

Карачи кивнул.

— Да, повелитель. Но глина защищает только от быстрого огня. Если он будет гореть долго и жарко, глина высохнет, потрескается, осыплется. А под ней — дерево. Нужно просто больше хвороста, больше жира. Намного больше.

— Сколько?

— Каждый воин понесёт по две вязанки. Тысяча воинов — две тысячи вязанок. Этого хватит, чтобы возвести огненную стену вокруг всего города. Казаки ничего не смогут сделать, только ждать. А мы будем подносить всё больше хвороста.

Кучум встал, прошёл по шатру. Его шаги были бесшумны на толстых коврах.

— Где взять столько смолы?

— Ее полно в лесах. Наши люди соберут. На это уйдёт время, но зима ещё не скоро кончится. У нас есть время подготовиться.

— А жир?

— Забьём часть скота. Лучше потерять скот, чем воинов. Его надо немного, только чтобы растопить огонь. Но можно обойтись и без него.

Хан остановился у входа, откинул полог. Холодный воздух ворвался в шатёр, заставив пламя светильников заколебаться.

— Казаки могут стрелять в тех, кто понесёт вязанки.

— Возможно, — ответил Карачи. — Но их пищали бьют медленно. Одним залпом всех не убьют. Пока перезаряжают — наши успеют сбежать, бросив груз. Ночью им будет совсем трудно целиться. А наши лучники будут прикрывать носильщиков огня. К тому же, у Ермака почти не осталось пороха.

Кучум повернулся к мурзе:

— Ты говоришь об этом так, будто уже всё решил.

— Я много думал, повелитель. Казаки смеялись над нами, когда мы бежали от их огня. Пусть теперь они сами познают, что такое быть окружённым пламенем.

Хан вернулся к подушкам, но не сел.

— Ты умный, Карачи. Надо будет подумать над твоим предложением. Что ещё?

— Пока город будет гореть, пока казаки будут сражаться с огнём, мы ударим с другой стороны. С реки. Они не смогут защитить все стены сразу. Часть людей будет тушить пожар, часть — отбиваться. Их силы разделятся.

Кучум молчал. В шатре было слышно только потрескивание угля в жаровнях.

— Сколько людей ты потеряешь при таком плане? — спросил он наконец.

— Меньше, чем при прямом штурме. Огонь — наш союзник, а не враг. Мы не полезем на стены под градом пуль. Мы заставим казаков самим оставить их.

— А если они придумают, как защититься?

Карачи пожал плечами.

— Тогда сделаем что-то ещё. Но сидеть и ждать — значит дать им время укрепиться ещё больше. Они уже строят новые башни, копают рвы. Чем дольше мы ждём, тем труднее будет их выбить.

Хан сел, налил себе кумыса из серебряного кувшина.

— Начинай готовиться. Но сначала я хочу посмотреть, как это будет. Надо сделать рогатины, какие стояли возле Искера, и часть стены, похожей на городские стены. Мы подожжем их, как ты советуешь, и посмотрим, загорятся ли они.

— Будет сделано, повелитель.

— И ещё, Карачи. Если твой план провалится, если мы потеряем много людей… Будет очень плохо.

Мурза поклонился.

— Я понимаю, повелитель. Но верю — огонь, который дал казакам, теперь обернётся против них.

— Посмотрим, — Кучум отпил кумыса. — Приказывай делать стену, собирать смолу и хворост. Но делай это тихо.

— Мудрое решение, повелитель.

Карачи поднялся, снова поклонился и вышел из шатра. Кучум остался сидеть в одиночестве, глядя на пламя светильника. Огонь против огня… Что ж, почему бы не попробовать? Всё лучше, чем терять воинов под стенами, залезая по лестницам под град стрел и пуль.

* * *

Никто в Кашлыке не удивился, когда Даша перешла жить ко мне в избу. Такое впечатление, что все знали о наших встречах на реке, только молчали. Может, Прохор Лиходеев со своими людьми давно всё выследил, а может, просто в городе трудно что-то скрыть. Но никто ни слова не сказал, ни косого взгляда не бросил.

Даже Аграфена, когда Даша сказала ей, что больше не будет ночевать в «общежитии» лекарни, только вздохнула и произнесла:

— Давно пора было. Нечего молодым порознь жить.

Ермак, встретив нас как-то утром вместе, усмехнулся в бороду и сказал:

— Хорошее дело. Крепче будешь за городом стоять, когда есть за кого.

Вот и вся реакция. Будто так и должно было случиться.

…Как же хорошо, когда тебя кто-то встречает. Прихожу с работы — а в избе тепло, печь затоплена, на столе миска с кашей или щами. Даша готовила просто, но вкусно. После общей столовой, где вечно толкотня и шум, домашняя еда казалась царским пиром.

— Ешь, — говорила она, ставя передо мной деревянную миску. — Остынет же.

Я ел и смотрел, как она хлопочет по избе. Подметает пол берёзовым веником, поправляет лавки, раскладывает травы для сушек. В её движениях была какая-то особая плавность, будто она не ходила, а плыла. И эта картина — женщина в моём доме, тёплый свет лучины, запах хлеба — была так непривычна после месяцев одиночества.

Вечерами мы сидели у печи. Я рассказывал ей, как прошёл день, что удалось сделать в кузнице, какие новые самострелы получились. Она слушала внимательно, иногда задавала вопросы.

— А зачем болту такое оперение? — спросила она однажды, разглядывая стрелу.

— Чтобы летел ровно, не кувыркался в воздух.

Она провела пальцем по берёзовому древку.

— Красиво сделано. Даже жаль, что это для убийства. Столько раз приходилось вытаскивать стрелы из ран.

— Для защиты, — поправил я. — Чтобы нас не убили.

Она помолчала, потом тихо сказала:

— Знаю. Просто иногда думаю — неужели люди не могут жить без войны?

На это мне нечего было ответить. В моё время война тоже шла, только оружие было другим.

Засыпать вдвоём оказалось непривычно. После стольких лет одиночества — и в прошлой жизни, и здесь — странно было чувствовать рядом чужое тепло, чужое дыхание. Но странность эта была приятной. Даша спала тихо, почти неслышно, свернувшись под шкурами. Иногда во сне придвигалась ближе, и я обнимал её, чувствуя, как уходит напряжение дня.

Утром она вставала раньше. Я просыпался от звука, когда она раздувает угли в печи, подкладывая дрова. Потом грела воду, и мы умывались из одного таза. Простые вещи, но после месяцев казарменного быта они казались чудом.

— Рубаху чистую надень, — говорила она, протягивая мне выстиранную и высушенную. — Это я заберу, постираю.

Простая человеческая забота — то, чего мне так не хватало.

Однажды вечером пришёл Никита Грамотей. Сел на лавку, стал рассказывать новости. Даша налила ему травяного отвара, поставила хлеб. Он поблагодарил, смущённо улыбнувшись:

— Хорошо у вас. Как дома.

— Так и есть дом, — ответила Даша.

И правда — дом. Впервые за долгое время у меня появился настоящий дом. Не временное пристанище, не казарма, не угол в чужой избе. Дом, где меня ждут, где есть тепло не только от печи.

Даша научила меня заваривать травы. Показала, какие от усталости, какие от головной боли, какие просто для вкуса.

— Это иван-чай, — объяснила она, перебирая сушёные листья. — А это мята, душица. Смешаешь — получится вкусно и полезно.

Я пробовал заваривать сам, но у неё всегда получалось лучше. Может, дело в пропорциях, а может, в том, что она делала это с душой.

* * *

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени степных шатров легли на землю, невдалеке от лагере Кучума поднялась суета. Мурза Карачи руководил странным процессом — установкой в землю толстых бревен. Строй заостренных рогатин уже был готов и торчал неподалеку.

Хан Кучум расположился метрах в ста на ковре и наблюдал за происходящим с непроницаемым выражением лица.

— Сейчас посмотрим, что получится, — сказал Карачи, разглядывая будущую «стену». — Ермак держит город, и у нас не только сабли да стрелы должны быть. Подожжём его стены, как в старые времена палили остроги русских.

Бревна вбили в землю на глубину почти в метр, поставив их вплотную, как венцы настоящей крепостной стены, и промазали глиной. Глину привезли из ближайшей ямы — серую, вязкую, и она быстро подсохла на вечернем ветру. Получилась грубая, но правдоподобная имитация участка Искера — около десяти метров в длину и три человеческих роста в высоту.

— Вот и город, — ухмыльнулся он и скомандовал воинам:

— Смотрите, не загоритесь сами!

Затем махнул рукой и пришел к Кучуму.

Подошли двое, неся багры с загнутыми крюками, и под прикрики старшего начали соскребать глину с нижней части «стены». Глина держалась крепко, и воинам приходилось лупить багром, чтобы отбить куски. Сухие хлопья падали на землю, обнажая тёмное дерево.

— Вот так и под Ермаком делать будем, — пояснил Карачи хану, наблюдая, как образуется тёмная полоса высотой в полметра вдоль всей линии. — Без этого глиняная кожа не даст пламени взяться.

Когда нижний венец оказался чистым, подвезли вязанки хвороста. Они были туго перевязаны лыком и пропитаны смолой, которую добыли, расплавив её в котле над костром. Рядом уже кипел второй котёл — в нём варилась густая, тягучая смесь смолы и жира, которая должна гореть еще сильнее, а воины перемешивали её деревянными лопатами.

По команде хворост начали укладывать у подножия стены. Сначала — сухие фашины и берестяные свёртки, потом поверх — толстые чурки, облитые смолой. Один из нукеров принёс длинный шест, на конце которого висел кожаный мешочек с ещё тёплой смоляной массой, и аккуратно вылил её прямо на стену. Смола стекала, заполняя щели между брёвен.

— Теперь жар у нас будет липнуть к самой стене, — снова пояснил Карачи хану.

Поджиг начался с двух концов. Первые факелы зажгли бересту, пламя быстро охватило хворост, зашипела смола. С каждой минутой огонь становился всё ярче: смоляные чурки потрескивали, а из щелей вырывались струйки чёрного дыма.

Минут через десять воины начали подбрасывать новые поленья и хворост, не давая пламени падать. У огня стало так жарко, что люди отходили подальше, прикрывая лица.

— Смотри! — крикнул один, указывая на стену. Дерево в месте, где смола стекала толще всего, уже начало темнеть и обугливаться, а кое-где прорывались язычки огня. Глина, что осталась на верхних бревнах, потрескалась и осыпалась от жара, обнажая новые участки древесины.

Через несколько минут низ стены загорелся. Теперь жар поднимался все выше и выше. Если бы это была настоящая городская стена, пламя уже могло бы перекинуться на внутренние настилы и башни. Но Карачи не стал дожидаться большого пожара — он поднял руку, давая знак прекратить, и татары потащили к стене воду в бурдюках.

— Видишь, повелитель? — гордо сказал он, глядя на обугленные бревна. — Это не сказки. Если работать вчетвером-пятером, под прикрытием щитов и стрел, за полчаса можно прогрызть дыру даже в Искере. Главное — снять глину и держать жар, не давая ему стихнуть.

— У меня есть план, — добавил Карачи. — При штурме вперед пойдет целая группа, где каждый будет знать что ему делать. А теперь попробуем сжечь рогатины. Но с ними все будет гораздо проще.

В землю было вбито с полсотни обтёсанных стволов — сосновых, толщиной в руку, длиной в рост человека с копьём. Нижний конец заострён и вколочен почти на локоть в землю, верхний — в сторону «противника», наклонён и обструган. Между рогатинами остались узкие проходы.

Татары натаскали к «частоколу» охапки хвороста, бересту, сухие ветви и обрезки. Всё сложили вдоль основания рогатин, полили смолой и жиром.

Затем двое нукеров достали из костра горящие головни и подожгли бересту с подветренной стороны. Темный дым пошёл сразу, тонкими струями, вился и тянулся вверх.

Через пару минут сухая кора начала чернеть и лопаться. Жар усиливался. Рогатины потрескивали, по ним бежали узкие полоски пламени.

Через четверть часа несколько рогатин упали сами — основание сгорело напрочь. Остальные держались, но при лёгком толчке багром падали на землю. Рогатины пылали, как поваленные деревья при лесном пожаре — ярко, пугающе.

— Я доволен, — Кучум заговорил впервые за время испытаний. — Очень доволен. Теперь у нас все должно получиться. Огонь и вправду будет на нашей стороне.

* * *

Глава 15

Лодка скользила по тёмной воде Иртыша почти бесшумно. Елисей Скрыпник сидел на корме, глядя в черноту впереди. Бандиты гребли размеренно, стараясь не плескать вёслами. До Сибира оставалось пара дней пути, а может, даже меньше, если грести без остановки.

Ночь была безлунной, только звёзды отражались в чёрной воде. Берега угадывались по более густой тени. Где-то впереди должен был быть поворот, где скалистый выступ вдавался в реку.

Вдруг Елисей услышал какой-то звук.

— Тише, — прошептал он, хотя никто и не разговаривал.

Прохор Тюлень и Митка перестали грести и замерли, позволяя лодке идти по инерции. Остальные сделали то же самое.

— Вроде никого, — недоуменно пробормотал Прохор.

Но вдруг послышался тихий плеск воды. Потом — глухой стук, словно весло ударилось о борт. Звук доносился справа, из-за тёмной громады скалы. Все опять замерли.

— Там кто-то есть, — едва слышно сказал Митка Салтыков.

Елисей поднял руку, призывая к молчанию. Снова плеск. Да, правильно. Кто-то точно был за скалой, в небольшой заводи.

— К берегу, — одними губами приказал Елисей. — Тихо.

Прав командовать у него не было, но сейчас спорить бандиты не стали. Они медленно подгребли к левому берегу, подальше от скал, и вытащили лодку на песок, стараясь не шуметь. Левонтий Чернавка, самый ловкий, первым ступил на берег.

— Пойду гляну, — шепнул он.

— Я с тобой, — сказал Бритва, доставая нож.

— И я, — добавил Харитон Бессонов, косоглазый, с каменным лицом, и взял лук.

Они двинулись вдоль берега, прячась за кустами и обогнули скалу. В небольшой заводи покачивалась долблёнка. В ней сидел человек — невысокий, плотный. Рыбак. Судя по одежде, не русский и не татарин. При свете проглянувшей на мгновение луны его получилось разглядеть.

Бандиты вернулись обратно.

— Рыбак, — сказал Левонтий. — Один. Остяк или вогул. Сидит в лодке.

— Опасно, — неуверенно проговорил Елисей. — Хотя откуда он узнает, кто тут. Да и луна спряталась.

— А если все-таки увидит, когда мимо поплывём? — возразил Кривой. — И поймет, что лодка не татарская и не Ермака. Шесть русских ночью в плывущей откуда-то лодке — это очень странно.

— Или сам в Кашлык поплывёт рыбу продавать, — добавил Тюлень. — И там проболтается. Нет, так нельзя.

Повисла тишина. Всем было понятно, о чем хочет сказать Прохор.

Савва перекрестился:

— Грех убивать без причины.

— Причина есть, — отрезал Бритва. — Он нас может выдать. И вообще, ты всегда поначалу говоришь про грехи, а потом первый режешь горло.

Елисей помолчал. Убивать случайного рыбака не хотелось — не из жалости, а чтобы его не хватились. Но риск был слишком велик.

— Ладно, — решил он. — Убрать его. Тихо, из луков. Сколько их у нас?

— Пять, — ответил кто-то. — Специально для таких случаев. Только у тебя его нет. Стрелять будем одновременно, чтоб не успел закричать.

Они снова двинулись к скале, на этот раз все шестеро. Подкрались к краю, выглянули. Похоже, остяк, понял Елисей. Тот сидел в своей лодочке спиной к ним, метров в двадцати, ничего не подозревая.

— Я в голову, а вы все в спину, чтоб наверняка, — шепнул Кривой.

Бандиты натянули тетивы. Стрелы полетели одновременно и все попали. Первая вошла между лопаток, вторая пробила затылок, остальные попали в спину и шею. Рыбак даже не вскрикнул — опустил голову и бесшумно повалился в лодку.

— Готов, — тихонько засмеялся Кривой.

Он скинул одежду, и, несмотря на холод, быстро сплавал к лодке и пригнал ее к берегу.

Хант лежал ничком, из ран сочилась кровь. Лет сорока, в меховой одежде, хоть и лето. Широкое скуластое лицо застыло будто в удивлении.

— Обыскать, — сказал Тюлень…

Бритва и Левонтий перевернули тело. В кожаном мешочке на поясе нашлись кремень, немного сушёного мяса, хороший нож с костяной рукоятью. Второй, поменьше, был спрятан в голенище. Еще нашлись рыболовные крючки из кости и из железа.

— Нож заберу, — сказал Бритва, разглядывая клинок. — Добрая работа.

— И крючки пригодятся, — добавил Левонтий.

Еще в лодке находились несколько больших рыбин.

— Возьмём их, — решил Тюлень. — Сколько можно соленое мясо жрать А тело надо утопить. С грузом, чтоб не всплыло.

Монах бормотал молитвы, доставая верёвку. Бандиты обмотали тело, привязав найденный на берегу большой камень, и бросили со скалы в воду. Рыбак быстро пошел ко дну, только пузыри поднялись.

— Лодку тоже топим, — добавил Тюлень.

Днище пробили ножами и положили внутрь несколько камней. Долблёнка набрала воды и скрылась.

Затем они вернулись к своей лодке, столкнули ее в реку и поплыли дальше.

— Хорошая рыба, — сказал Тюлень, глядя себе под ноги. Там лежал улов ханта.

— Какой жирный лещ!

— Потом поедим, — отмахнулся Кривой. — Сейчас грести. До рассвета надо уйти.

Плыли молча. Место, где они убили рыбака, осталось позади. Река спокойно несла их вперёд.

Где-то в стойбище жена рыбака Ючи ещё не знала, что осталась вдовой. Дети спали, не ведая, что утром будут сиротами. Их будут ждать, искать, но не найдут — ни тела, ни лодки. Только пустая река и тишина.

— Далеко ещё? — спросил Монах, не переставая бормотать молитвы.

— Если без остановок — пара дней, — ответил Елисей. — А там надо быть очень осторожными. Главное — не попасться на глаза ни казакам, ни татарам, ни местным.

— Особенно остякам, — помолчав, — добавил он. — Если найдут тело, поймут, что это мы. И тогда нам конец.

— А как мы узнаем, что тот, кто нам нужен, вышел? — спросил Кривой. — Не пойдем же мы в Кашлык сквозь ворота. И через стену не полезем.

— Все будет, как надо, — заверил его Елисей. — Уже много раз говорил. Поймаем, никуда он не денется.

— Свяжем покрепче, — улыбнулся Левонтий и достал узкий кожаный ремень. — Не уйдёт. А если будет сопротивляться…

— Калечить нельзя, — предупредил Елисей. — Анисиму он нужен целый. Как он работать будет, если с ним что-то случится?.

С севера потянул холодный ветер, принёс запах хвои и болота. Где-то выл волк, и ему отвечала стая.

— Жуткие места, — пробормотал Монах.

— Зато безлюдные, — ответил Бритва. — Никто не увидит.

Лодка шла вперёд, а за спиной оставались только смерть и тёмная вода, скрывшая следы

* * *

…В плотницких мастерских новички показали себя куда увереннее, чем в кузнях. Дерево было им привычнее: большинство умело обращаться с топором, пилой, стамеской, не боялось щепы и древесной стружки. Руки сами ложились на инструмент, движения выходили неуклюжими лишь поначалу, а потом становились всё увереннее.

Конечно, до Лаптя и его опытных подмастерьев им было далеко — те работали как механизмы, без лишних слов, четкими и отточенными движением. Но все равно новички неплохо справлялись с простыми задачами: обтёсывали брёвна, подгоняли доски, выдалбливали гнёзда. А у некоторых дело пошло прямо с первых дней. Было видно, что они не только знают, что и как делать, но и получают удовольствие от работы — с интересом слушали советы, пробовали сделать чище и точнее.

Шум рубанка, запах свежей стружки и стук топора для таких людей стали не наказанием, а чем-то вроде тихого удовольствия. И, в отличие от кузниц, здесь редко кто делал кривую физиономию или норовил сбежать.

В сушильных сараях, где мы готовили дерево, работа показалась на первый взгляд совсем отдыхом. Тут не нужно было махать молотом или тягать тяжёлые заготовки, как в кузнице. Всего-то делов, что разложить доски и брусья на подставки, оставляя между ними щели, чтобы воздух свободно ходил, а затем время от времени их переворачивать, проверяли, не пошли ли трещины или плесень. Ну и иногда подправить заслонки, чтобы тёплый воздух шёл ровнее.

Пришлось объяснять, что простота эта обманчивая и надо быть очень внимательным. Стоит оставить доски слишком близко — в них заведётся сырость; забудешь перевернуть — поведёт дугой; прозеваешь заслонку — пересохнут, и пойдут трещины. Поэтому я с Лаптем постоянно напоминал молодым: смотрите в оба, проверяйте, как лежит дерево. Приходилось и голос повышать, когда кто-то отлынивал или просто ленился.

А в кузнях казакам нравилось меньше.

Уже с порога их встречал жар. Горн гудел, раздуваемый мехами, и густой горячий воздух обжигал лицо, проникал в лёгкие. Уже через час руки и спина ныли от тяжести молота, пальцы слабели, а в висках гулко стучало от железных ударов. Те, кто привык сидеть в седле или бродить по лесам, неохотно задерживались здесь — для них стояние на одном месте казалось пыткой.

Жара и дым впивались в глаза, вызывали слёзы. Угольная пыль оседала на лице и руках, вбивалась под ногти. От непривычного грохота и звона наковальни глухо звенело в ушах. Новички часто кашляли, прикрывая рот ладонью, и косились на выход, где их манил свежий воздух.

Но тяжело было не только мышцам, но и глазам. Кузнечное ремесло требовало точности и терпения. Нужно уловить верный цвет раскалённого металла, понять время, когда заготовка податлива, и нанести точный удар. Тем, кто привык действовать неряшливо и быстро, было особенно тяжело.

Некоторых раздражала сама необходимость подчиняться ремесленным правилам. Для вольного казака стоять и долбить железяку часами казалось унижением. Они старались браться только за простое: принести уголь, воду, недолго покачать меха, и при первой возможности исчезали под каким-нибудь предлогом.

А вдобавок еще и опасности, которые в кузне на каждом шагу. Искры впивались в кожу, пламя прожигало одежду, что-нибудь тяжелое может запросто упасть на ногу. Неловкое движение, и пальцы на раскалённой детали. Вопль, ругань, работа остановлена.

Довершали картину теснота и шум. В душной кузнице, где каждый шаг грозил столкновением с чьим-то плечом, а над ухом гремел молот соседа, легко закипали ссоры. И нередко кто-то, бросив молот на пол, с проклятиями уходил за дверь, говоря, что работа здесь — не для него.

Я понял, что в кузнице людей нельзя просто поставить к горну и ждать толку. Учить, учить и учить. Даже мелочам. Учить и успокаивать. Своим примером показывать, что в кузне можно находиться без нервотрепки, спокойно работая и получая удовольствие от того, что сделал.

Сначала я давал им несложные задания. Не просто таскать уголь, а следить, чтобы он был сухим, чтобы горн горел ровно. Не просто качать меха, а делать это в ритм, сохраняя одинаковую подачу воздуха. Объяснял, зачем это нужно, показывал, как один неверный взмах меняет цвет металла. Когда человек видел, что от его движения зависит работа всего стана, он начинал внимательнее относиться к делу.

Если, конечно, он не совсем сволочь или разгильдяй.

Потом мы переходили к молоту. Не к тяжёлому кузнечному, а к среднему, чтобы привыкнуть. Я брал его в руку, показывал, куда и под каким углом ударить. Казаки удивлялись, что не нужно бить «со всей дури», что ровный и точный удар ценнее грубой силы.

Ошибки были неизбежны — металл трескался, заготовка гнулась, но я вместо ругани просил посмотреть, в чём дело. Так они учились видеть причину: перегрел, недогрел, сбил удар. Через пару дней многие уже сами могли сказать, что пошло не так.

Тем, кто заскучал от того, что у них все легко получалось, я показывал хитрости — как быстрее разогреть клинок, как закалить, хотя этого по плану еще не было. Любопытство делало своё: многим хотелось попробовать это самим.

А когда кто-то ковал первую удачную деталь, я поднимал её на ладони и говорил, чтобы все посмотрели. Это был их маленький триумф, и он мотивировал сильнее любого приказа.

Постепенно жар кузни переставал быть врагом, а звон молота — мукой. Те, кто пришёл сюда из-под палки, начинали оставаться дольше, чем требовалось, и просили научить их «еще чему-нибудь».

Когда в кузню заходили новички, я уже знал, чего ожидать. Первые дни у них уходили на то, чтобы просто привыкнуть к обстановке: жар от горна бил в лицо, воздух был тяжёлым, пах железом, углём и гарью. Я ставил их на простые дела — держать заготовку, подавать инструмент, качать меха. Работали неловко, но глаза бегали и впитывали, что к чему.

Через несколько дней самых упорных железо уже начинало слушаться. Я давал им несложное.

Неделя-другая — и кое-кто сможет сам выковать наконечник для болта, какую-нибудь простую деталь. Не без огрехов, но и без того, чтобы я или Макар следили за каждым ударом. Видно было, что им становилось интересно и в глазах появлялся тот самый азартный блеск, без которого в ремесле никак.

А к концу месяца самые толковые должны взяться за серьёзные детали — спусковую скобу, крючок, другие части. Сложные узлы я по-прежнему буду делать сам.

…Я обычно выходил из Кашлыка почти в сумерках, когда работа в кузнице заканчивалась. Шёл по знакомой тропе к небольшой полянке — там в это время года ещё можно было найти полевые цветы. Собирал всё, что попадалось: иван-чай с лиловыми кистями, белые ромашки-поповники, синие колокольчики, даже несколько запоздалых васильков нашёл у края поляны. Иногда попадался шиповник — розовые лепестки ещё держались на кустах, хотя осень уже наступала. Даша любила, когда я приносил ей такие простые букеты. Говорила, что от них пахнет летом и лесом, что они напоминают ей дом за Уралом.

В тот вечер я решил сорвать кипрей. Высокие стебли качались на ветру, лиловые цветы светились в косых лучах закатного солнца. Я нагнулся, выбирая самые красивые, осторожно срывал, чтобы не помять лепестки.

И тут почувствовал — на меня смотрят.

Ощущение было неприятным — будто чужой взгляд давит между лопаток. Сердце екнуло, холодок пробежал по спине. Я медленно выпрямился, делая вид, что продолжаю рассматривать цветы. Правая рука скользнула к поясу, где под полой кафтана был спрятан пистолет — тот самый, с колесцовым замком, доставшийся мне в качестве трофея при битве у рудника.

Не оборачиваясь, я сделал пару шагов в сторону, словно в поиске цветов, и оказался за толстой берёзой. Прислонился к стволу, прислушался. Тишина. Только ветер шелестит листвой да далеко каркает ворона.

Выждал ещё немного, затем осторожно выглянул из-за дерева, вытащив пистолет.

На тропе, шагах в тридцати, стоял человек. В сумерках фигура угадывалась смутно, но лицо оказалось знакомым — среднего роста, неприметное. Он не прятался.

— Свои! — негромко крикнул он, поднимая руки, показывая, что без оружия. — Это я, Степан Кривцов.

Я вышел из-за берёзы, опустив пистолет.

— Что здесь делаешь? Следишь за мной?

Степан покачал головой, лицо оставалось спокойным. Теперь, когда он подошёл ближе, я разглядел его лучше — русые волосы, негустая борода, внимательные глаза. Из разведки Прохора Лиходеева. Грамотный, вроде бы при Строгановых даже писцом служил.

— Нет, что ты, — сказал он ровно. — Просто проходил мимо. Вернулся из дозора, услышал, что в лесу кто-то есть. Решил проверить — вдруг чужой. Лиходеев велит за всем необычным присматривать.

— Необычного в том, что я цветы собираю, мало.

— Это точно, — усмехнулся он. — Даше несёшь?

Я кивнул. Спорить не хотелось, но что-то в нём настораживало. То ли слишком пристальный взгляд, то ли то, как бесшумно он подошёл.

— Ладно, не буду мешать, — сказал Степан. — Только осторожнее. Вчера следы видели в двух вёрстах отсюда. Может, охотники, а может, и татарские лазутчики.

Он пошёл по тропе в сторону города, а я остался стоять с букетом в одной руке и пистолетом в другой. Чувство тревоги не отпустило. Слишком уж удачно он оказался здесь, именно сейчас. И главное — я не слышал, как он подошёл. В лесу каждый шаг слышно: хруст веток, шелест листьев. Разве что крался…

Я подождал, пока Степан скроется, и тоже пошел в город.

Даша ждала в избе. Увидев букет, улыбнулась, но тут же нахмурилась, заметив моё лицо.

— Что случилось?

— В лесу встретил Степана Кривцова из разведки. Такое впечатление, что он за мной следил.

Она поморщилась.

— Знаю его. Не нравится он мне. Смотрит как-то… будто всё время что-то высматривает. И молчит много. Молчуном его зовут.

— Мне тоже не нравится, — признался я. — Но пока ничего за ним плохого не замечал.

Наутро я рассказал о встрече Прохору Лиходееву. Тот внимательно выслушал, потер подбородок.

— Степан хороший разведчик. Со странностями, но не обращай внимания. Он на всех непонятно смотрит. Но в бою пока не подводил.

Ну хорошо, подумал я. Может, действительно устал от работы, вот и мерещатся повсюду враги.

Глава 16

Лодка бесшумно ткнулась носом в мягкий ил и сразу потонула в тени камыша. Елисей Скрыпник ступил на землю первым и провалился до щиколотки. Глина потянула сапог к себе и не хотела отдавать.

Пахло сыростью и речной тиной. На берегу рос ивняк, камыш, повыше — сосны и ели стеной. До Кашлыка несколько верст. Как раз то, что нужно.

— Вылезайте, — сказал он тихо. — Ну, давайте.

Бандиты выбрались не спеша. От долгого сидения в лодке ноги становились ватными. Тяжеленный Прохор Тюлень провалился чуть ли не по колено и от злости фыркнул.

— Прячем лодку, — сказал он. — Тут, в камыши.

— Они здесь редкие, — не согласился Елисей. — Будет видно, что в них что-то есть. Надо наверх. Там густые заросли. Хоть лодка и тяжеленная.

Внимательно посмотрев по сторонам, бандиты согласились с ним.

— Хорошо, — кивнул Харитон.

Лодку, выгрузив вещи, с трудом, но подняли и потащили дальше на берег.

Савва Губарев, не изменяя себе, забормотал:

— Господи Иисусе, спаси и сохрани… от стрелы летящей… от язвы притаившейся…

— Заткнись! — чуть ли не хором прикрикнули на него. — И без тебя тяжело!

Лодку протянули саженей на двадцать от кромки воды, в разросшиеся кусты. Земля под ногами там будто пружинила из-за толстого слоя прошлогодней хвои и прелых листьев.

— Вроде не видно, но лучше еще и ветками обложить, — подумал вслух Елисей.

Через несколько минут понять, что тут находится лодка, стало возможно, только если знать о ней.

— Ждите, я отлучусь ненадолго, — сказал он.

— Куда это? — хмыкнул Бритва.

Он отлично знал, куда, но посчитал нужным все-таки сказать.

— К городу, — помолчав, ответил Скрыпник. — Буду узнавать, как нам найти того, за кем мы приехали.

… Елисей Скрыпник стоял в густом ельнике и смотрел на Кашлык. Прищурился, разглядывая знакомые стены. Что-то изменилось. Сильно изменилось.

Перед стенами тянулся частокол из рогатин — заостренных кольев, воткнутых в землю под углом. Но не целый — во многих местах колья были поломаны, повалены, обгорели. Черные, обугленные остовы торчали как гнилые зубы. Явно был штурм, и жестокий.

Появился ров перед стеной. Край рва был будто оплавлен от сильного жара. Огонь тут использовали, много огня.

Сами стены почернели от копоти. На парапете следы от стрел — десятки, сотни зарубок и сколов.

Но город стоял. На стенах мерно ходили часовые с пищалями. В поле горел костер. Из-за частокола поднимались дымки от печей — значит, жизнь в городе продолжалась.

На угловой башне Елисей разглядел пушку. Даже две — одна смотрела на реку, другая на дорогу. На соседней башне еще одна. Здесь было все, как обычно.

«Был штурм, — подумал Елисей. — И серьезный. Кучум, наверное, приходил со всем войском.»

На поле перед городом — выжженная земля. Черные круги от кострищ, вытоптанная трава, которая только начинала пробиваться зелеными ростками. Там стоял лагерь осаждающих. Судя по размеру — несколько тысяч человек минимум. Может, даже десять. Огромное войско.

Елисей присмотрелся внимательнее. Вон там, у леса, виднелись свежие холмики — татарские могилы. Много холмиков. Значит, потери у татар были огромные. По меньшей мере, сотни человек.

«Как же они отбились?» — изумился Елисей.

Внизу, у пристани, покачивались на воде струги. Рыбаки чинили сети. Женщины стирали белье. Обычная жизнь, только следы недавней войны везде видны.

Из ворот выехал небольшой отряд — человек десять всадников. Поехали вдоль реки, наверное в дозор. Елисей издалека узнал одного по кафтану — Савва Болдырев, сотник. Значит, живы старые командиры. Ермак, наверное, тоже жив — без него отряд бы развалился.

«Надо будет все выяснить у Степана,» — решил Елисей. «Если он, конечно, живой».

От этой мысли Елисей вздрогнул. Бандиты спрашивать не будут, виноват он или нет, что похитить Максима не удалось. В этом случае у него только один путь — вернуться к Ермаку, состряпав какую-нибудь правдоподобную историю. А тех, кто с ним приплыл, хорошо бы убить… Вопрос, как. Навести на них казаков, сказав, что приплыли люди грабить местных — и те мигом разберутся с Тюленем и его друзьями. Ермак, чтоб подозрения в разбоях не упало на его отряд, с такими поступает очень сурово. Но есть большой риск, что кто-то из пятерки попадет к казакам живым (до поры, конечно), и все расскажет. И про себя, и про Елисея, и про цели появления здесь. Тогда будет плохо, и даже очень.

Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на выжженное поле. Скоро стемнеет. Пора идти к условленному месту — к расщепленной молнией сосне. Там должна быть весточка.

Елисей отполз от края пригорка, встал, отряхнул колени и пошел через лес знакомой тропой.

Шёл уверенно, дорогу помнил. За время, проведенное в отряде Ермака, он бывал здесь не раз. Пара верст по едва заметной звериной тропе, у поваленной берёзы — влево, полверсты через овражек. Вот и приметная сосна: старая, могучая, когда-то рассечённая молнией. Из одного корня — два ствола. На уровне груди — дупло, узкое и глубокое. Кулак не пролезет, а клочок бересты — в самый раз.

Елисей прислушался. Тишина. Лишь дятел долбит и ветер в кронах шелестит. Он быстро нацарапал остриём ножа на бересте: «Я вернулся. Ты жив? Приходи к реке на это место и прокричи ястребом» Нарисовав схему места неподалеку от их стоянки, он сунул бересту в дупло. Теперь все готово.

Затем он возвратился к своим.

Тюлень сидел, привалившись к кедру, с прикрытыми глазами. Савва раскачивался всем телом, как вылезшая из кувшина змея, и молился. Бритва точил нож о гладкий камень — медленно, со скрежетом. Харитон с Левонтием делили сухари. Горел небольшой костерок — совсем маленький, без дыма. На нем в котле варилась собранная в лодке ханта рыба.

— Я же говорил, чтоб не разводили костер, — зло сказал Елисей.

— Жрать охота, — ответил Харитон. — Тут ни дыма, ни огня.

— Ладно, — бросил Елисей. — Но сухарей и вяленого мяса нам на неделю хватит, если без жадности.

— А если застрянем надолго? — спросил Бритва.

— Не сядем, — уверенно ответил Скрыпник. — Схватим — и уйдем. Неподалеку к этому месту подойдет мой человек. Когда — не знаю. Когда сможет. Может, день, может, два или три. Он прокричит ястребом. Увидите его — не трогайте, просто не показывайтесь на глаза.

…Ночь вышла тяжёлой. В зарослях была уйма мошки и комаров. Сидели, кутались в шкуры, мазались грязью, хотя толку от этого почти не было.

— Сдохнем, — прошипел Бритва, расчесав шею до крови.

— Заткнись, — ответил ему Тюлень.

К утру все были злые дальше некуда. Безумный Савва, такое впечатление, всю ночь не спал — качался и шептал свои молитвы-заклинания. Когда он становился слишком громким, Тюлень пихал его носком сапога.

Ближе к полудню недалеко прошёл казачий дозор. Слышно было хорошо. Казаки говорили громко, не таились, лошади фыркали.

— Лечь! — прошипел Тюлень. — Морды в землю.

Они вжались в землю, в сухую хвою и листья. Три всадника проехали шагах в пятидесяти. Переговаривались как обычно.

— … в прошлый раз следы будто видели…

— Да кто тут шастать будет.

— Татары, кто же еще!

Лошади унесли их дальше, не задержались. Лишь когда стук копыт стих, Елисей выдохнул.

— Близко, — сказал Бритва.

— Ещё будут, — ответил Елисей. — Поэтому сидим тихо.

В этот день Степан не появился. Правда, Елисей этого и не слишком ждал. Он точно не каждый день приходит к дуплу проверять, нет ли там посланий.

На следующий день Елисей опять сходил к сосне — пусто. На третий с утра зарядил противный дождь. Моросил и пробирал до костей. К полудню поднялся туман — густой, как молоко. В трёх шагах — белая пелена.

— В плюс нам, — сказал Елисей. — В тумане нас не заметят.

— И мы никого не заметим, — ответил Харитон. — Прямо на нас выйдут — и все.

Туман продержался до полудня. А потом…

А потом невдалеке раздался крик:

— Кииик! Кииик!

Крик ястреба. Условный сигнал.

Бандиты схватились за оружие.

— Это не птица, — сказал Тюлень. — Уж я-то знаю. Это кто-то кричит, как она. Твой человек?

— Похоже на то, — ответил Елисей. — Сидите тихо. Скоро вернусь.

Птичьи крики раздались еще несколько раз.

Он пошел по лесу, на всякий случай держа нож наготове. В тридцати шагах от их места, наполовину спрятавшись за деревом, виднелась человеческая фигура.

— Кто? — негромко спросил Елисей.

— Степан.

Елисей расслабился, спрятал нож за пояс.

— Хорошо.

— Один пришёл? — спросил Елисей на всякий случай, подходя ближе.

— Один. Никто меня не видел.

Они отошли в сторону от землянки, сели на поваленное дерево.

— Быстро ты возвратился, — покачал головой Степан.

— Были на то причины. Рассказывай, что в городе.

Степан потер подбородок, собираясь с мыслями.

— Много чего было, пока тебя не было. Главное — Кучум приходил. Со всем войском. Тысяч пять, не меньше. Может, и шесть, а то и десять

— Видел я следы. А как вы отбились?

— С трудом. Но получилось. Максим, тот самый, придумал огненные трубы. Из них жидкий огонь бьёт, как из пасти дракона. Горит всё — люди, кони, дерево. Не потушишь. Татары в день штурма потеряли сотни людей. Жгли их, как свечки.

Елисей присвистнул.

— Огненные трубы?

— Ага. Течет из них жидкость из смолы, жира, крепкой браги, которую тоже Максим научился делать, и горит, как огонь в преисподней. Даже смотреть на это страшно. Под стенами после боя лежали горы горелого человеческого мяса.

— И Кучум отступил?

— Да. Они нападали наскоками, сначала стрелы выпустили, затем хотели рогатины попилить-пожечь, а потом пошли уже на стены… Полегло их там под тыщу человек…. Ушёл в Барабинские степи, как говорят. Зализывать раны. Но это не конец — он вернётся. По слухам, татары придумали защиту от огня.

— Это как?

— Толстый войлок, промазанный глиной. Накидки из него делают и одежду. Вроде помогает — огонь не сразу жгет. Но это все-таки слухи. Придется проверить, когда Кучум вернётся.

— А он вернётся?

— Обязательно. Злой он теперь, как тысяча чертей. Столько людей потерял. Отомстить хочет. Но не раньше весны — зимой воевать в Сибири смерть.

— А что с порохом? У казаков порох ещё есть? Или много его не потратили, когда с Кучумом воевали?

Степан грустно хмыкнул.

— Вот тут интересно. Был пороховой склад., как ты знаешь. В остроге. И тут — бах! Взрыв. Ночью. Татарин переоделся в сотника нашего, охрана его не прознала, кинул в окно бомбу. Попытался бежать, но застрелили. Очень удачно для Кучума получилось. Без пороха казаки — как без зубов. Пищали есть, а стрелять нечем. И огненные трубы неизвестно, помогут ли.

— И что теперь?

— А теперь Максим опять выкручивается. Делает самострелы. Но не простые, а особенные. Мощные и быстрые. Вроде стрела из такого пробивает толстую доску на сто шагов. И скоро перезаряжаются. — какой-то механизм придумал.

Елисей усмехнулся.

— Умный, значит, этот Максим.

— Очень умный. Хотя и странный. Делает такое, чего никто раньше не видел.

— Где он сейчас? В городе?

— В городе. В кузницах днями пропадает. Всех казаков заставил работать — кто стрелы точит, кто тетиву плетёт, кто ложа для самострелов делает. Ермак его поддерживает. Говорит — без Максима мы все погибнем. Но казаки недовольны, хотя и не все. Целый день в кузне — голова потом звенит. Я, правда, в мастерской по дереву. С Лаптем работаю. Не так уж и трудно. Даже интересно. А иначе скукота. Придешь в город и не знаешь, чем заняться.

— О как… — Елисей потер пальцы. — Уважаемым человеком стал этот Максим, если может весь отряд заставить работать…И Ермак к нему прислушивается. Даже удивительно. Был простым казаком, ничем не выделялся, и тут такое… Чудеса…

— А охрана у него есть?

Степан хмыкнул.

— Нет. Иногда с ним пара казаков бывает, но чаще один. Не боится.

— Но из города он выходит?

— Выходит. Еще как! По делам в течении дня, а потом каждый вечер.

— Зачем?

— Бабе своей за цветами, — Степан криво улыбнулся. — Сошёлся он с Дашей из лекарни. Той самой, что боль заговаривает. Красивая девка, но тоже странная. Два сапога — пара. Так вот, Максим ей каждый вечер цветы носит, уже, наверное, в избе складывать некуда. В лес ходит. На поляну, которая справа, если смотреть на ворота.

— Один, значит…

— Да. Но пистоль с собой берет.

Елисей встал, прошёлся туда-сюда, потирая ладони.

— Очень хорошо. Значит, можно взять его в лесу.

— Запросто. Вечером выходит, когда солнце к закату. Возвращается через полчаса. Дорога одна и та же — на поляну за цветами и назад. А ты что, всерьез его воровать собрался?

— Всерьез, — мрачно ответил Елисей. — Не просто так я сюда вернулся. Со мной люди. Он много денег принесет, если будет работать не на Ермака, а на моего купца. Его знания стоят столько, что и не сосчитаешь. Мы с этого заработаем на всю жизнь.

Степан только покрутил головой.

— Ну, если ради больших денег… А потом что? Вы схватите его, а я как? Мне тут что делать?

— Мы отплывем подальше, чтоб когда начнут его искать, на глаза не попасться. Остановимся у Медвежьего острова. Знаешь такой?

— Конечно, — кивнул Степан.

— Лодку добудешь где-нибудь?

Степан огляделся.

— У разведки есть лодка. Припрятана для особых случаев. Знаю где. Украду её и приплыву к вам.

— Когда?

— Через пару дней после того, как возьмёте Максима.

Елисей кивнул.

— Договорились. Мы берём Максима сегодня. Ты узнаешь, получилось у нас или нет. Потом ждём тебя у острова.

— А когда деньги? — спросил Степан прямо.

— Получишь на Руси. Не бойся.

— Надеюсь. А то рискую головой. Все, я пошел.

Степан кивнул и растворился в темноте леса. Елисей вернулся к костру, сел.

Бандиты обернулись на него.

— Ну что? — спросил Тюлень.

— Сегодня идём, — сказал Елисей. — Он пойдет вечером в лес. Все просто.

— Наконец-то, — обрадовался Митка. — Надоело здесь сидеть.

— Действовать будем так, — сказал Елисей бандитам. — Ждем его у поляны в лесу. Он появляется — наставляем на него луки. Дергаться он не будет, хотя у него с собой пистолет. Связываем, кляп в рот, в лодку — и по реке.

— А если сопротивляться начнет? — спросил Харитон.

— Нас много, ничего у него не выйдет. Не думаю, что захочет стрелять. Но риск есть, да.

— А если за ним погоня пойдёт?

— Не пойдёт. Пока хватятся, пока соберутся — мы будем уже далеко. Ночью по реке нас не догнать.

— А этот, твой человек? — спросил Левонтий. — Он тут остается?

— Он приплывёт позже, через пару дней. Мы подождем его у острова, я покажу, у какого.

Тюлень почесал затылок.

— А можно его потом того… — он провёл пальцем по горлу. — Свидетели ни к чему.

Елисей усмехнулся.

— Посмотрим. Если будет нужно — уберём. Но сначала дело сделаем.

Савва вдруг заговорил, раскачиваясь:

— Грех это. Большой грех. Человека красть, продавать. Господь видит всё. Накажет.

— Заткнись, — оборвал его Митка. — Твой Господь нам золота не даст. А купец даст.

— Всё, ждем вечера, — приказал Тюлень. — Можно даже поспать. Харитон, ты первый на страже. Потом Левонтий.

Бандиты улеглись вокруг костра. Елисей тоже решил подремать, но не смог. Думал. План хороший, но что-то его беспокоило. Слишком гладко всё. А когда слишком гладко — жди подвоха.

Вспомнил слова Степана про огненные трубы. Если этот Максим такое придумал, то он действительно стоит тех денег, что обещал купец. Может, и больше стоит. Надо будет поторговаться с Анисимом. Хотя попробуешь ему перечить, тебя тут же зарежут. Надо быть очень осторожным.

Недалеко закричала какая-то птица. Пронзительно, тревожно. Елисей вздрогнул, потом успокоился. Это просто птица. Нервы. Сегодня всё решится. Либо они возьмут Максима и станут богатыми, либо… Нет, не думать о плохом. Всё получится.

Костёр догорал, угли покрывались пеплом. Где-то далеко взвыл волк. Потом другой. Елисей натянул на себя шкуру и попытался заснуть.

Сегодня решится его судьба.

* * *

Глава 17

* * *

Солнце клонилось к западу, когда бандиты вышли из своего убежища. Шли медленно, осторожно, стараясь не хрустнуть веткой и не зашуршать сухой листвой. Впереди шел Елисей, за ним — Тюлень, остальные следом.

До места добрались, когда солнце уже золотило верхушки деревьев. На опушке остановились, там, где лес переходил в поляну с высокой травой и кустами иван-чая.

Бандиты без лишних слов расползлись полукругом, заняли позиции. Каждый нашёл себе укрытие — кто за стволом дерева, кто в густой траве, кто за кустом. Митка устроился слева, его худая фигура почти слилась с корявой берёзой. Тюлень залёг справа, его огромное тело скрылось за зарослями орешника. Харитон и Левонтий заняли центр. Савва лёг рядом с Елисеем за поваленным стволом.

Все, кроме Елисея, достали луки, положили стрелы на тетивы. Ждали.

Елисей лежал, вжавшись в землю, и думал о том, что они пришли слишком рано. В траве, конечно, можно спрятаться, но для опытного глаза их укрытия будут заметны. Трава примята, да и их можно при желании разглядеть.

Савва рядом беззвучно шевелил губами — молился. Его драная ряса пахла кислым потом и грязью.

«Если Максим все-таки выстрелит, то пусть лучше в него», — мрачно подумал Елисей. «Надоел этот сумасшедший, никаких сил не осталось».

Солнце опускалось всё ниже. Длинные тени вытянулись по поляне. Комары начали свою вечернюю атаку — вились над головами людей, кусали немилосердно. Митка морщился, но не смел пошевелиться, чтобы отогнать их.

«Но все-таки надеюсь, что он стрелять не будет», — думал Елисей. — «Чёрт его знает, что у этого человека на уме. После выстрела он умрёт, но что толку от мёртвого? И дозор сюда прибежит»

Елисей снова пожалел, что ввязался в это дело. Слишком много может пойти не так.

Небо начало окрашиваться в розовые и оранжевые тона. В траве зашуршало — пробежала мышь. Птицы устроились на ночь, тихо переговаривались. Где-то ухнула сова.

Солнце коснулось горизонта. Золотой свет залил поляну.

Внезапно в отдалении послышались шаги. Из-за деревьев вынырнула фигура.

* * *

День выдался тяжёлым. С утра — в кузнице, к обеду — на руднике, к вечеру — опять кузница. Железо сегодня шло плохо, приходилось много перековывать. К тому же один из новеньких приложил к раскалённому металлу деревянную линейку. Измерить хотел! Та мгновенно вспыхнула и восстановлению не подлежала. Завоняло гарью немилосердно, она ведь была пропитана маслом и даже покрыта воском. Я смотрел на этого умника и недоумевал: как можно до такого додуматься?

К вечеру усталость навалилась свинцом. Руки не поднимались, в голове гудело. Из дел оставалось одно: пойти в лес, нарвать цветов для Даши. Она просила больше не ходить, говорила: опасно, татары могут быть рядом. Я кивал, соглашался, но всё равно тянуло. Хорошо, когда в избе цветы. И красиво, и запах стоит.

— В последний раз, — каждый день говорил я ей. — Сегодня точно в последний!

Она поняла, что бороться со мной в это вопросе бесполезно.

Я захватил пистолет, накинул кафтан и пошёл к воротам.

Стемнело ещё не до конца: полоска заката держалась над лесом, но в низинах уже сгущались сумерки. Караульные не спрашивали, куда я иду. Они вообще редко это делали, а я с недавних пор все-таки большой (ну, почти) начальник.

Лес встретил тишиной. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя, пахло сырой землёй и корой. Лениво гудели комары. Я шёл знакомой тропой. Корни тут выпирают из земли. Помнил каждый поворот, каждую яму — однажды зацепился, споткнулся, и чуть не упал. С тех пор хожу осторожнее.

Дятел стучал где-то в кронах. Птицы переговаривались перед сном — коротко, по-деловому.

На поляне рос иван-чай. Я сорвал несколько цветков. Дальше нашёл купальницу, колокольчики, таволгу. Собирал понемногу.

Темнота наступала быстро. Я пошел дальше, к дальнему краю поляны, и тут меня встретили.

Они вышли из-за деревьев одновременно, будто по команде. Пятеро. Луки натянуты, стрелы направлены мне в грудь. Я замер с букетом в одной руке, другая машинально метнулась к пистолету.

— Не дёргайся, — прошипел худой с нервной ухмылкой. — А то ляжешь.

Я медленно поднял руки, выпустив цветы. Они рассыпались по траве — иван-чай, колокольчики, зверобой. Всё, что собирал для Даши.

Огромный детина, похожий на медведя, подошёл сзади и выдернул пистолет из-за пояса. Потом — нож из-за голенища. Профессионально обыскал: проверил карманы, пояс, даже в сапоги заглянул.

— Теперь все, — буркнул он.

Кто они? Лица русские, не татары. Одежда простая, дорожная, говорят без акцента. Но что им от меня надо? По приказу Кучума действуют? Купил русских наёмников? Скорее всего, вышли еще не все, кто здесь находился.

Смуглый, гибкий тип достал моток верёвки.

— Руки за спину.

Я не двинулся, хотя на меня все еще была направлена пара стрел, а другие достали большие ножи.

— Быстрее! — рявкнул косоглазый. Один глаз смотрел мне в лицо, другой уходил вбок. Жуткое зрелище.

Медленно завёл руки за спину. Смуглый обмотал запястья верёвкой.

— Кто вы? Чего вам надо? — спросил я.

Вместо ответа худой сунул мне в рот тряпку. Потом на голову натянули мешок. Вонял он плесенью и прогорклым зерном.

Кто-то — судя по шагу, медведеподобный — взвалил меня на плечо, как мешок с мукой. Понесли. Я попытался рвануться, но не тут то было. Меня потащили через лес. Ветки хлестали по ногам, носильщик пригибался, проходя под низкими сучьями.

Через полчаса я услышал плеск воды. Река. Меня бросили на что-то твёрдое — долблёнку, судя по звуку. Кто-то сел сверху на ноги, придавил.

— Давай, греби! — раздался новый голос. Почему-то он показался мне знакомым.

Лодка качнулась и пошла. Вёсла мерно заскрипели в уключинах.

Я лежал, пытаясь понять, что происходит. Похищение — ясно. Но зачем? Если бы хотели убить, сделали бы это сразу. Значит, нужен живым.

Выкуп? У меня ничего нет, кроме знаний. Или как раз знания им и нужны? Кто-то узнал про огнемёты, про новые арбалеты?

Через мешок ничего не видно. По звуку понял: их как минимум шестеро. Пятеро, что взяли меня, и ещё один.

Лодка шла быстро, по течению. Уплываем от Кашлыка. Но куда?

Тряпка во рту мешала дышать. Приходилось втягивать воздух носом через грубую ткань. Голова начала кружиться от нехватки воздуха.

Кто-то наклонился надо мной.

— Не дёргайся и будешь жить, — прошептал у самого уха тот самый худой, я узнал его по интонации. — А начнёшь выделываться — прирежу. Мне всё равно, живой ты или мёртвый.

Врёт. Если бы было всё равно, давно бы прирезал. Значит, строгий приказ — живым.

Но от кого приказ? И куда меня везут?

Время тянулось мучительно медленно. Руки затекли, верёвки врезались в запястья. Тот, кто сидел на ногах — судя по весу, не «медведь», кто-то полегче — иногда ёрзал, устраиваясь поудобнее.

Послышалось бормотание, словно молитва.

— Савва, заткнись! — рявкнул кто-то.

Бормотание стихло.

Савва. Запомню. И другие имена наверняка всплывут — надо слушать.

— Митка, смени Харитона на вёслах, — снова голос того, кто меня нес.

Я лежал неподвижно, делая вид, что смирился. Пусть расслабятся, потеряют бдительность. Шанс будет. Главное — дождаться.

В голове крутилась одна мысль: кто они и что им нужно? Русские — но на кого работают? На Кучума? Еще на кого-то? Или сами по себе, разбойники?

И как они знали, где и когда меня искать? Следили? Или кто-то из своих сдал?

Мысль неприятная, но возможная. В отряде четыреста человек — всего не знаешь. Мог найтись предатель.

Уже утром лодка пристала к берегу. Сквозь мешок на голове немного показался свет. Меня снова подхватил Тюлень и занес в какие-то заросли — судя по всему, днем похитившие меня собирались прятаться, а ночью плыть.

А потом мешок с головы был снят и я увидел человека, которого увидеть здесь очень не ожидал.

Елисей Скрыпник. Бывший есаул Ермака.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с усмешкой. Всё тот же острый профиль, те же холодные глаза. Только теперь одет не в казачий кафтан, а в простую дорожную одежду.

Кто-то выдернул кляп изо рта. Я закашлялся, сплюнул, пытаясь выровнять дыхание.

— Елисей? — выдавил я, всё ещё не веря своим глазам. — Ты? Зачем ты это сделал?

Он присел на корточки рядом, разглядывая меня как трофей.

— Так надо, Максим, — спокойно сказал он. — Теперь тебя ждёт другая жизнь. Будешь служить не этим оборванным казакам, а уважаемым людям. Людям с деньгами и властью. Там ты по-настоящему пригодишься. Нужны твои знания, твои навыки. А здесь… — он обвёл рукой лес и реку, — здесь всё бесполезно. Никому Ермак не нужен. Никому эта Сибирь не нужна. Строгановы уже отказались от замыслов, царю далеко, ему не до окраин. Вы тут все сдохнете через год-другой или раньше.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Я работать на твоих «уважаемых людей» не буду.

Елисей покачал головой.

— Максим, Максим… Ты не понимаешь. У тебя нет выбора. Работать будешь. Либо добровольно — и тогда тебе будет хорошо. Золото, почёт, всё что захочешь. Либо… — он посмотрел на бандитов, — либо тебе будет очень плохо. И всё равно будешь работать, только уже через боль и страдания. Выбор за тобой.

Худой тип с бегущими глазами и нервной ухмылкой достал нож, повертел перед моим лицом.

— Может, сразу начать учить? — спросил он у Елисея. — Пару пальцев отрезать, для начала?

— Не торопись, — остановил его Скрыпник. — Наш заказчик хочет получить товар в целости. Пока что.

Я попытался сесть поудобнее, насколько это возможно со связанными руками.

— Что именно вам от меня нужно? Что я должен делать?

— Всё, — ответил Елисей. — Абсолютно всё, что умеешь. Оружие, инструменты, механизмы, порох. Нужны все твои хитрости. Как вы отбились от Кучума? Огненными трубами, что жгут людей, как свечки? Вот такие же будешь делать для нас. И не только их. Самострелы твои новые — их тоже. Я слышал, ты много чего понаделал в Кашлыке. Теперь всё это будешь делать не в Сибири.

Я прищурился.

— Откуда ты знаешь про огнемёты? Тебя же не было в штурме. Ты ушёл раньше.

Елисей усмехнулся.

— Знаю. Я много чего знаю, Максим. У меня везде есть глаза и уши. Голова у меня варит, а не то что у Ермака. Дурак думает, что Сибирь можно покорить сотней оборванцев. Если бы я был на его месте, мы бы уже давно всю Сибирь захватили. Я бы договорился с нужными людьми, нашёл бы деньги, оружие. А не сидел бы в Кашлыке, как мышь в норе.

— Ты предатель, Елисей, — сказал я, глядя ему в глаза. — Предал Ермака, предал товарищей. И теперь вот похищаешь людей.

Он пожал плечами.

— Жизнь — сложная штука, Максим. Каждый живёт, как умеет. Я не собираюсь подыхать в этой дыре ради призрачной славы. Ермак может играть в героя сколько хочет. А я выбираю жизнь и деньги.

— И для этого продался кому-то?

— Не продаюсь. Я договариваюсь. Они получают тебя и твои знания. Я получаю золото. Все довольны. И даже если продаюсь… Лучше так, чем положить голову в Сибири неизвестно за что.

Здоровенный детина, что нёс меня, заговорил сонным голосом:

— Много он болтает. Может, заткнуть обратно? А то если не перестанет, я ему сейчас рёбра поломаю. Для воспитания.

— Не надо, Тюлень, — сказал Елисей. — Пусть говорит. Всё равно скоро поплывём, там в лодке помолчит.

Тюлень подошёл ближе, навис надо мной. Действительно похож на тюленя — круглое лицо, маленькие глазки.

— Слушай сюда, умник. Нам сказали — сильно калечить тебя нельзя. Но немного поучить можно. Так что не выпендривайся. А то я тебе пару рёбер сломаю так, что дышать больно будет. Или пальцы на ногах выверну — ходить сможешь, но каждый шаг будет мукой. Понял?

Я молчал.

— Понял он, — сказал Митка, вертя нож. — По глазам вижу. Смирненький стал. Небось думает, как бы сбежать. Не выйдет, умник. Мы таких ловили и не раз.

Монах в драной рясе забормотал:

— Господь видит всё. Господь накажет грешников. Но и честных вознаградит. Может, это поддержка тебе, а может — кара за грехи.

— Заткнись, Савва, — оборвал его Тюлень. — Твои молитвы никому не нужны.

Косоглазый детина с широкими плечами молча точил нож о камень. Один глаз смотрел на меня, другой — в сторону. Жуткое зрелище.

Елисей вздохнул, скрестил на груди руки.

— Ладно, хватит разговоров. Ждем ночи. Пока сиди без тряпки во рту, но только попробуй крикнуть. Хотя здесь едва ли кто-то услышит.

* * *

Даша накрыла на стол к ужину. Похлебку с мясом. Лепешки. Квас. Максим должен явиться очень скоро.

Села у окна, стала ждать. Солнце уже село, в избе потемнело. Зажгла лучину, поставила её в железный держатель у стола. Тени заплясали по стенам.

Но что-то его долго не было.

Даша начала прислушиваться к каждому шороху у двери. Вот шаги… нет, прошли мимо. Опять шаги — тоже не он, слишком тяжёлая поступь.

Похлебка остыла. Придется снова разогревать.

Стемнело совсем. У караульни зажгли факелы. Даша вышла во двор, посмотрела на ворота: закрыты.

Вернулась в избу. Села снова у окна. Лучина догорала, пришлось зажечь новую.

Что-то случилось.

Даша вышла из избы и быстрым шагом пошла к воротам.

Около них дежурили двое — молодой казак Петруха и старый Семён по прозвищу Борода.

— Максима не видели? — спросила она.

— Нет, не возвращался, — ответил Петруха. — Странно как-то. Помню, что уходил на закате.

— Откройте ворота. Я выйду.

Семён покачал головой.

— Нельзя. Ночью не велено никого выпускать. Приказ Ермака.

Даша посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты хочешь поругаться со мной?

Семён вздохнул, посторонился.

— Нет… ни за что. Ладно… Только недалеко. И быстро назад.

Ворота открылись. Даша выскользнула наружу.

Даша хорошо видела в темнота. За это и за умение заговаривать боль ее многие тихо называли ведьмой, но она не обращала внимания. Зато к ней нередко обращалась разведка и охрана, чтобы она посмотрела своим кошачьим взглядом, не прячутся ли в ночи татары. Она быстро пришла на поляну в лесу — именно туда обычно ходил Максим за цветами.

Лес встретил тишиной. Даже ночные птицы молчали. Только ветер шелестел в кронах.

Вышла на поляну. Остановилась, огляделась.

Никого.

Но были следы. Даша присела, провела ладонью по траве: примята во многих местах. Здесь лежали люди, прятались.

У куста она увидела рассыпанные цветы — те самые, что Максим собирал: иван-чай, колокольчики, зверобой. Валяются в траве, примятые, растоптанные. Рядом — следы нескольких людей. Крови не видно.

След вёл далеко в лес. Даша побежала по дорожке следов, не думая об опасности. Судя по отпечаткам, один человек нес тяжесть — шаги очень глубокие.

У берега следы обрывались. На влажном песке — отпечаток днища лодки.

Увезли. По воде.

Даша выпрямилась, сжала кулаки, развернулась и побежала к городку. Миновала ворота — стражники окликнули, но она уже мчалась к дому Ермака.

У дверей стоял казак.

— Стой! Нельзя!

— Надо, — коротко ответила она и шагнула внутрь.

Ермак сидел за столом с Матвеем Мещеряком и писарем отряда Михаилом. На столе рядом с чернильницей лежали бумаги.

— Даша? — удивился атаман. — Что случилось?

— Максима похитили, — выпалила она. — Ушёл в лес на поляну до заката и не вернулся. Там его схватили и унесли к реке. Увезли на лодке. Я видела следы.

— Кто? — Ермак вскочил.

— Не знаю.

Мещеряк крикнул в дверь:

— Поднимай людей! Живо!

— Сколько их было?

— Не знаю, — ответила Даша. — Несколько человек. Прятались в траве, ждали. Знали, куда он придёт.

— Засада, — мрачно сказал Ермак. — Значит, кто-то навёл. Иначе откуда бы они там появились?

* * *

Кашлык остался позади. Наверное, меня уже ищут, но что толку. Слишком далеко.

Я закрыл глаза. Надо думать. Должен быть способ выбраться. Всегда есть способ.

Елисей сидел с довольной рожей. Поймал ценную добычу.

Предатель.

Но я ещё поборюсь.

Глава 18

* * *

Острог гудел, как потревоженный улей. Из изб выбегали казаки — кто в одной рубахе, кто кафтан на ходу накидывал. Хватали сабли, пищали, луки.

У дома атамана за несколько минут собралось человек пятьдесят.

— Что случилось, Ермак Тимофеевич? — спросил один казак.

— Максима похитили. Опять. Часа два-три назад. Схватили в лесу, увезли на лодке.

По толпе прокатился ропот.

— Кто посмел?

— Татары?

— Пока неизвестно, — ответил Ермак. — Савва, бери своих, и в лес с Дашей — она покажет место. Матвей, ты на лодки — смотри всех, кто на воде.

…В лесу свет факелов резал тьму узкими пятнами, тени деревьев дрожали. Даша показала место.

— Вот здесь прятались. Лежали в траве, ждали.

Казаки подсветили. Трава была примята в нескольких местах.

Рассыпанные цветы всё ещё лежали в траве — иван-чай, колокольчики. Страшное зрелище.

— След ведёт туда, — она указала к реке. — Его несли. Какой-то огромный человек.

Пошли по следу. Люди шагали осторожно, чтобы не затоптать отпечатки. Впереди, пригнувшись, шёл старый следопыт Митрофан.

— Шестеро их было, — сказал он. — Один нёс, остальные рядом.

Лес казался враждебным. Каждый шорох заставлял тянуться к оружию. Но вокруг только темнота да деревья.

Дошли до берега. На влажном песке следы читались особенно ясно.

— Лодка стояла тут, — показал Митрофан. — Большая, на шесть-восемь человек. Оттолкнулись и пошли по реке.

Затем он прошел наверх, и в зарослях обнаружились следы стоянки — затушенный костер, примятая земля, мусор.

— Стояли здесь несколько дней и ждали.

* * *

Лодка скользила по тёмной воде Иртыша. Я сидел на корме, с кляпом во рту и со связанными сзади руками. Надо мной висели звёзды, берега проплывали чёрными тенями. Вёсла мерно плескали — гребцы работали веслами.

— Быстрее, — сказал Елисей. — Ермак наверняка людей поднял. Чем дальше уйдем до рассвета, тем лучше.

— Да куда быстрее-то, — проворчал Тюлень, налегая на весло. — Второй день пошел. Если в первый нас не нашли, то и сейчас не найдут.

— Ты не знаешь Ермака. Он очень упорный.

Я попробовал пошевелить руками. Верёвки врезались в запястья, узлы затянулись ещё туже. Мда, чем больше дёргаешься, тем хуже.

Митка Бритва, сидевший рядом, заметил мои попытки и усмехнулся своей нервной ухмылкой:

— Не развяжешься, даже не думай.

Елисей обернулся от рулевого весла:

— Не делай глупостей, Максим. Всё равно деваться некуда: кругом вода, берега далеко. Прыгнешь за борт связанным — утонешь. Да и зачем? Ещё спасибо скажешь, как на Руси окажешься. Человеком себя почувствуешь, а не одним из этих диких казаков. Будешь в тепле жить, сыто есть, работать головой, а не саблей махать.

С кляпом я ответить не мог.

— Вынь-ка ему тряпку, — сказал Елисей. — Пусть поговорит. Будет кричать — здесь всё равно никто не услышит.

Митка выдернул кляп. Я закашлялся, сплюнул.

— Сколько ж ты денег за меня взял, Иуда? — спросил я.

Елисей покачал головой:

— Не задавай глупых вопросов. Какая тебе разница? Достаточно. Ты лучше о себе думай, о своей судьбе.

— Предатель ты, Елисей. Казаков продал, Ермака предал…

— Хватит, — оборвал он.

Мы поплыли дальше. Я сидел, смотрел на звёзды и думал: как выбраться? Верёвки не поддавались, узлы только затягивались. Даже если каким-то чудом освобожусь — что дальше? Прыгать в воду? Далеко не уплывёшь, догонят.

Тянулись часы однообразной гребли. Плеск вёсел, скрип уключин, тяжёлое дыхание гребцов. Иногда мимо проплывали тёмные массивы островов, иногда берег подходил близко.

Я всё думал о побеге. Должен же быть способ. Всегда есть способ.

Большая Медведица висела прямо над головой. Плывём на запад, к Руси.

Затем начал накрапывать дождь. Бандиты накрылись шкурами и ругались вполголоса. Я сидел, и вода стекала по лицу. Но дождь быстро кончился.

Вдруг я услышал тихий всплеск за бортом. Совсем тихий, едва различимый, будто весло неосторожно коснулось воды. Никто из бандитов не обратил внимания.

А потом я почувствовал прикосновение к руке. Холодное лезвие скользнуло по верёвкам. Раз, другой.

Верёвки ослабли, руки освободились.

Я замер, боясь пошевелиться. Кто это? Откуда?

Я сидел на корме лодки, изображая, что всё ещё связан. Верёвки на запястьях были перерезаны, но я держал руки за спиной, не шевелясь. Кто это сделал? Откуда взялся помощник посреди реки, ночью?

Левонтий дремал рядом со мной, Митка и Харитон гребли, Савва бормотал молитвы ближе к носу лодки. Тюлень сидел на корме слева, спиной к воде. Елисей — на носу, смотрел вперед.

И вдруг Тюлень вскрикнул — коротко, сдавленно. Его огромное тело качнулось и повалилось спиной в воду с громким всплеском.

— Что за чёрт⁈ — вскочил Елисей.

— Тюлень свалился! — крикнул Митка, бросая весло.

Харитон перегнулся через борт, пытаясь схватить товарища за руку. Тот лежал на воде лицом вниз, не двигаясь. Похоже, что мёртвый.

— Тащите его! — заорал Левонтий.

В этот момент из воды высунулась рука — чёрная, будто вымазанная сажей или краской. В руке блеснул нож. Лезвие вошло Харитону в горло сбоку, под челюстью. Он захрипел, схватился за шею, кровь брызнула между пальцами. Харитон рухнул за борт вслед за Тюленем.

— В воде кто-то есть! — завопил Митка, хватаясь за нож. — Там кто-то!

Савва вскочил, озираясь. Левонтий выхватил кинжал и встал спиной к Митке. Елисей тоже схватил нож.

— Где он? Где⁈ — орал Митка, глядя на тёмную воду.

Я сидел, не шевелясь, ждал момента. С четырьмя вооруженными людьми в лодке я не справлюсь.

Прошла минута, другая. Бандиты стояли, глядя в воду, держа оружие наготове.

— Может, уплыл? — прошептал Савва.

В этот момент из воды снова показалась чёрная рука. Движение было молниеносным — из пальцев вылетел нож. Лезвие вошло Митке в горло. Он выронил оружие, схватился за шею и упал рядом со мной. Кровь хлынула на доски.

Его нож упал прямо возле моих рук. Большой, тяжёлый, с широким лезвием.

Время настало.

Я схватил нож и вскочил. Савва стоял ко мне спиной, глядя в воду. Я ударил — лезвие вошло между лопаток. Савва обернулся, в глазах мелькнуло удивление. Он попытался что-то сказать, поднять руку, но я выдернул нож и ударил ещё раз — в шею сбоку. Голова откинулась под неестественным углом, и монах лицом вниз на дно лодки.

Остались двое — Елисей и Левонтий.

Левонтий кинулся на меня с кинжалом. Он был быстр, но я успел уклониться — лезвие чиркнуло по рёбрам, разрезав рубаху. Я ударил левой рукой в висок. Левонтий не ожидал такого, полностью сконцентрировавшись на моем ноже, и пошатнулся, как боксер в стоячем нокдауне. Мой второй удар был ножом в сердце. Левонтий выронил кинжал и повалился за борт.

Елисей стоял на носу, держа лук со стрелой. Тетива натянута, наконечник направлен мне в грудь.

— Брось нож, — сказал он ровным голосом. — Или я выпущу стрелу.

Я остановился. До него было несколько шагов. Бежать бесполезно, стрела быстрее.

— Всё кончено, Елисей. Сдавайся.

Он усмехнулся.

— Кончено? Для тебя — да. Сначала я тебя убью. Потом разберусь с тем, кто в воде. И поплыву дальше. Один. Мёртвые купцу не нужны, но и живой ты ему теперь не достанешься.

Елисей еще сильнее натянул тетиву — так делают не слишком опытные лучники перед выстрелом. Я приготовился прыгнуть в воду — может, успею…

И тут лодку резко качнуло. Кто-то из воды толкнул борт. Елисей пошатнулся, стрела ушла мимо.

Я кинулся вперёд. Он попытался выхватить кинжал, но я был быстрее — ударил кулаком в челюсть. Елисей упал, но тут же попытался подняться. Я ударил ещё раз, в висок. Бывший есаул обмяк и потерял сознание.

Я быстро обыскал его: кинжал, подаренный Ермаком мне нож за голенищем, и мой пистолет. Затем веревкой связал ему руки и ноги, крепко затянув узлы.

Встал, отдышался. Лодка покачивалась. Пятеро мёртвых тел — двое в лодке, трое в реке. И Елисей, связанный, но живой.

Я подошёл к борту и посмотрел в тёмную воду.

— Покажись! — крикнул я. — Кто ты?

Тишина.

— Я знаю, ты здесь! Покажись, не бойся!

Вода у борта колыхнулась. Медленно, осторожно из неё поднялась голова. Лицо и шея чёрные — выкрашены сажей или ещё чем-то. Блестели только глаза. Девушка. Молодая девушка. Из местных. Хантов или вогулов.

Она смотрела на меня молча, не мигая. Потом, не сказав ни слова, снова ушла под воду.

— Подожди! — крикнул я.

Но её уже не было. Только круги на воде. Я стоял ошеломлённый. Кто она? Откуда? Как оказалась посреди реки, ночью? И главное — зачем спасла меня?

Стон Елисея вернул меня в реальность. Надо было действовать.

Сначала я избавился от трупов. Обыскал карманы — несколько монет, кремни, огниво, другая мелочь…. Потом по одному выволок тела к борту и сбросил в воду.

Елисей пришёл в себя и попытался вырваться.

— Не дёргайся, — сказал я. — А то свяжу покрепче. Так, что будешь орать от боли. Ну или не будешь из-за тряпки во рту.

— Кто это был? — прохрипел он. — Кто нас убивал?

— Не знаю. Но кто бы это ни был, большое спасибо за это. Хотя ты, наверное, со мной в этом не согласишься. Даже не знаю, почему.

— А что теперь? — хрипло спросил Елисей.

— Теперь — обратно в Кашлык. К Ермаку. Он будет очень рад видеть своего бывшего есаула.

— Ты не доплывёшь, — пробормотал Елисей. — Тебя поймают татары.

— Это мы ещё посмотрим.

Я сел за вёсла. Лодка тяжело развернулась, и я начал грести обратно.

— Не доплывешь, — снова сказал Елисей.

— Помолчи, — ответил я. — А то кляп в рот засуну.

Он замолчал, но смотрел зло.

Грести оказалось тяжелее, чем я думал. Руки быстро устали, спина заныла. Но я упрямо налегал на вёсла. Каждый гребок — шаг к дому. К Даше. К товарищам.

Дождь опять начался. На востоке светлело. Скоро рассвет.

Я всё думал о девушке из воды. Кто она? Зачем спасла? Она точно из местных. Но откуда такие навыки: бесшумно плавать ночью, убивать профессиональных бандитов? И эта чёрная краска на лице и руках — явно для маскировки в темноте. Так делают только диверсанты…

Солнце поднялось над лесом. Берега были незнакомыми. Плыли мы всю ночь, я так устал, что не понял, какое расстояние миновали.

Я пристал к небольшому заливу, вытащил лодку на песок, спрятал в кустах. Елисея привязал к дереву.

— Не вздумай кричать, — предупредил я.

День был тёплый, ясный. Я решил отдохнуть до вечера и набраться сил. Ночью плыть безопаснее — меньше шансов нарваться на татарский разъезд.

Сидел у костра и думал. Вспоминал лицо девушки-спасительницы. Молодая, лет восемнадцати. Черты лица в темноте разглядеть не удалось, но глаза… Глаза были странные — не злые, не добрые, просто внимательные. Изучающие.

Я сидел у догорающего костра и думал о Даше. Как она там без меня? Наверное, решила, что я погиб. Прошло несколько дней с моего исчезновения — для таёжного края это приговор. Если человек пропал в лесу больше двух дней, обычно его уже не ищут. Считают мертвым.

Плачет ли она? Вряд ли. Не при всех точно. Женщины здесь другие, не такие, как в моё время. Привыкли к тому, что их мужья могут не вернуться в любой день. Уйти в лес и не прийти. Уплыть по реке и исчезнуть. Выйти на бой с татарами и остаться там навсегда. Здесь жизнь короткая, жестокая, непредсказуемая. И это женщины знают с детства. Учились жить с этим знанием.

Даша сильная. Она уже теряла мужа — того первого, за которого её выдали без ее желания. И сейчас переживёт. Будет работать в лекарне, помогать раненым, заговаривать боль. Будет жить дальше, если я не вернусь.

Нет, об этом думать не хочу. Надо быстрее назад.

Елисей сидел у дерева, смотрел исподлобья. Я подошёл, присел на корточки.

— Расскажи, кому меня вёз. К Строгановым?

В ответ было молчание.

— Елисей, тебе всё равно конец. В Кашлыке Ермак тебя повесит за предательство. Но если расскажешь всё — может, просто изгонят. Так к кому вёз? К купцам Строгановым?

Он отвернулся, уставился в лес.

— Ладно, — сказал я. — А про Степана Кривцова что скажешь? Он ведь твой человек, да? Следил за мной, докладывал тебе?

Снова молчание. Но я заметил, как дёрнулся уголок его рта при упоминании Степана. Значит, попал в точку.

Теперь всё сходилось. Степан не просто так в тот вечер оказался на поляне. Следил за моими маршрутами во время прогулок, а потом передал информацию Елисею.

Интересно, сколько ещё предателей в отряде? Только Степан или есть другие?

Вечером я снова сел на вёсла. Елисею заткнул рот тряпкой и положил на дно лодки. Грёб всю ночь, останавливаясь только, чтобы передохнуть и выпить воды.

На рассвете увидел знакомый изгиб реки. До Кашлыка оставалось несколько верст. Я пристал к берегу в густых зарослях ивняка. Место глухое, сюда вряд ли кто заглянет.

Вытащив лодку подальше от воды, замаскировал ее ветками. Елисея привязал к дереву покрепче, проверил кляп.

— Посиди тут, — сказал я. — Скоро за тобой придут.

В город сразу идти не стал. Если Степан всё ещё там и узнает о моём возвращении — он может сбежать или, того хуже, попытаться меня убить. Надо действовать осторожно.

Устроился в кустах у лесной дороги, по которой обычно ездят дозоры. Ждать пришлось недолго — через час послышался топот копыт.

Двое верховых. Я пригляделся — знакомые лица. Фёдор по прозвищу Рыжий и молодой казак Афанасий. Надёжные ребята, из тех, кто со мной в кузнице работал. Им можно доверять.

Подождал, пока подъедут ближе, тихо окликнул:

— Фёдор! Афанасий!

Они резко натянули поводья и схватились за сабли.

— Кто там?

Я вышел из кустов.

— Это я, Максим.

Фёдор чуть не свалился с коня.

— А мы тебя уже похоронили!

— Рано похоронили, как видишь.

Афанасий спрыгнул с коня, подбежал, схватил меня за плечи, проверяя, не призрак ли я.

— Живой! Точно живой! Где ж ты был? Тебя весь отряд искал!

— Долгая история. Слушайте, мне нужно, чтобы вы привели сюда Ермака. Ено и кого-нибудь из сотников. И Лиходеева. И главное — чтобы в городе не знали, что я вернулся.

— Почему? — нахмурился Фёдор.

— В отряде предатели. Минимум один точно есть. Может, больше. Пока не выясню кто — показаться нельзя.

Фёдор с Афанасием переглянулись.

— Предатели? Кто?

— Потом поговорим. Сначала приведите Ермака. Скажите ему: Максим жив, ждёт здесь в лесу. И пусть возьмёт с собой Прохора Лиходеева.

Они вскочили на коней и помчались в город. Я вернулся к укрытию, ожидая.

Прошёл час. Послышался топот — несколько всадников. Я выглянул из кустов: Ермак, Мещеряк, Прохор Лиходеев. И всё.

Ермак спрыгнул с коня, подошёл ко мне быстрым шагом. Лицо суровое, но в глазах — облегчение.

— Максим! Живой! Где ты был? Что случилось?

— Меня похитили, Ермак Тимофеевич. Твой бывший есаул Елисей Скрыпник с пятью бандитами. Хотели увезти в Россию, продать какому-то купцу.

Ермак побагровел.

— Скрыпник⁈ Он был здесь⁈

— Не просто был. Он сейчас тут, в лесу, связанный. Я его взял. А его подельников перебил. Точнее, не я один…

Я рассказал всю историю: о похищении, ночи на реке и таинственной спасительнице. Ермак слушал, всё больше хмурясь.

— Девка из воды, говоришь? С чёрным лицом?

— Да. Убила троих бандитов. Быстро, тихо. Они не сразу даже поняли, что происходит.

— Да кто же она?

— Не знаю. Спасла и исчезла. Ни слова не сказала.

— Ладно, это потом разберёмся, — сказал Ермак. — Где Скрыпник?

Я отвёл их к месту, где оставил бывшего есаула. Тот сидел, злобно глядя на подошедших. Ермак подошёл к нему, сорвал кляп.

— Здравствуй, Елисей. Не ждал встречи?

Скрыпник сплюнул.

— Делай что хочешь, Ермак. Мне всё равно.

— Посмотрим, как запоёшь потом. Мещеряк, заберёшь его. Будем допрашивать.

Потом мы с Ермаком и Прохором отошли подальше. Он повернулся ко мне:

— А теперь расскажи про предателя в отряде.

— Степан Кривцов. Он следил за мной по приказу Скрыпника. Докладывал, куда я хожу, что делаю. Благодаря ему меня и взяли — знали, где и когда я буду один.

Я рассказал, как однажды встретил его на поляне.

Лиходеев помрачнел.

— Степан? Мой разведчик? Не может быть.

— Может.

— Надо поточнее узнать… — проговорил Ермак. — Прохор, бегом в город, и скажи, чтоб со Степана глаз не спускали. Дай ему какую-нибудь работу в городе и поставь надежных людей у ворот. Захочет уйти — пусть не выпускают, но и не говорят ничего.

Лиходеев умчался в Сибир.

Ермак улыбнулся.

— Разберёмся. А ты… Рад, что жив, Максим. Очень рад. Без тебя туго. В город пока не ходи, но Дашу сюда привести нужно. Пусть знает, что ты жив. Она не плачет, но лицо у нее черное.

— Да, так правильно, — согласился я.

Но через полчаса к нам прискакал обратно Лиходеев. Глаза — обезумевшие от злости.

— Степан куда-то ушел, никому ничего не сказал. Найти его не могут. Сбежал, скорее всего.

Глава 19

Ермак стоял молча, сжав кулаки. Лицо у него налилось кровью.

— Степан убежал… — сказал он медленно, будто не веря. — Тогда он точно предатель. А я его хорошо знал. Он в грамоте разбирался прям как писарь.

Он повернулся к Елисею, который все еще сидел, прислонясь к дереву.

— Теперь тебе будет очень плохо. Очень. Ты расскажешь всё. Где Степан? Куда он мог уйти? Ты все знаешь!

Скрыпник молчал, отвернув голову.

— Мещеряк, — сказал Ермак. — Развяжи ему ноги. Пусть встанет. Но руки остаются связанными.

Мещеряк перерезал верёвки на ногах. Елисей с трудом поднялся — ноги затекли от долгого сидения.

— Постой немного. Почувствуй, как это хорошо — стоять, — сказал Ермак ровным голосом. — Будешь молчать — начнём с пальцев на ногах. А потом буду пальцы на руках.

Елисей взглянул на него, потом на меня, на Мещеряка. Помолчал, плюнул на землю и заговорил:

— Ладно. Всё равно я уже не жилец. У разведки есть припрятанная лодка на крайний случай. Где-то неподалеку. Степан должен был взять её.

— И куда направиться?

— К нам. На остров. Должен был прийти через пару дней после того, как мы возьмём Максима. Но раз всё сорвалось… Или всё равно плывёт туда, не зная, что случилось.

Ермак повернулся к Прохору Лиходееву:

— Ты знаешь эту лодку?

— Конечно, знаю. Держали на всякий случай.

— Проверь, на месте ли. Быстро.

Прохор исчез между стволов. Я молча смотрел, как Елисей стоит, чуть покачиваясь, о чем-то думая. Жалеет, наверное, в очередной раз, что ввязался в эту авантюру.

Ермак обернулся к Мещеряку:

— Бери три струга, какие побыстрее, и догоняй. Людей чтоб достаточно было, если начнет на берегу где-то прятаться. Он на легкой лодчонке, один. Далеко не уйдёт. Попробуйте схватить его живым. Нечего ждать Прохора, и так все ясно.

Матвей прыгнул на лошадь и умчался в город.

— А если ушёл пешком? — спросил я, хотя сам в это не верил.

— Куда пешком? — покачал головой Ермак. — Здесь пешком далеко не уйдешь.

Вернулся Лиходеев, развёл руками:

— Нету лодки. Он взял её, больше некому.

Ермак кивнул.

— Да, все правильно.

Меньше чем через полчаса на реке показались три струга. Паруса подняты, по воде бьют весла. Быстро идут. Маленькой лодочке не сбежать.

— Подождем, — сказал Ермак. — Деваться все равно некуда.

Затем он пристально взглянул на Елисея.

— Чувствовал я, что ты с гнилью, но не знал, насколько…

Мы ждали. Час, другой. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Противно звенели комары. Прохор нервничал, ходил туда-сюда, ковырял носком землю. Похоже, чувствовал вину, что недосмотрел за человеком в своем подразделении.

Еще через несколько часов показался один струг. Он плыл медленно — гребцы устали. За ним на верёвке тянули узкую лодчонку. На носу стоял казак и размахивал руками.

— Есть! Поймали!

Струг причалил к берегу. Казаки вытащили Степана. Руки у него были завязаны за спиной. Лицо бледное, но спокойное, лишь глаза суетливо смотрят на всех. Его подвели к Ермаку. Я стоял рядом и видел, как бегают у Степана глаза — от атамана к Прохору, затем на связанного Елисея и на меня.

— Где нашли его? — спросил Ермак у Мещеряка.

— В нескольких верстах отсюда. Увидел нас, попытался пристать к берегу, но не успел. Драться не стал.

Ермак повернулся к Степану:

— Что скажешь?

Степан коротко усмехнулся:

— А что говорить? Поймали — значит, так надо. Рискнул — не повезло.

— Зачем, Степан? Я тебе доверял. Прохор доверял. Почему предал?

Степан помолчал и спокойно произнёс:

— Я не предавал, Ермак Тимофеевич. Я хотел уйти отсюда живым. Здесь нас ждёт только смерть. Нас — четыреста, их — тысячи. Помощи не будет: Строгановы отвернулись, царю мы не нужны. Кучум вернётся с новым войском. Мы все тут ляжем. Елисей предложил деньги за помощь — я согласился.

— И продать своего товарища? — спросил Прохор.

— А что такого? Он бы работал на купца. Делал свои вещи. Принёс бы деньги. Жил бы в тепле, сыто. Лучше, чем здесь. И я бы получил своё. А тут что? Ждать, пока татары всех перережут?

— Без Максима мы бы не отбились от Кучума, — сказал Ермак.

— Всё равно не отобьётесь в следующий раз, — пожал плечами Степан. — Это бесполезно. Теперь их огнем не напугаешь Пороха у нас нет, а к стрелам они привыкли.

Ермак молчал, смотрел исподлобья. Потом махнул рукой:

— Хватит. В город обоих. Мещеряк, мешки на них. Не хочу, чтобы люди раньше времени пялились.

На головы Степану и Елисею натянули холщовые мешки. Посадили на лошадей. Повезли в Кашлык. У ворот караульные вытянули шеи.

— Кого везёте?

— Потом узнаете, — отрезал Ермак.

Мы въехали в город. Люди оборачивались, но мрачное лицо атамана не давало задавать вопросы.

Елисея и Степана повели в острог, а я побежал к Даше. Она сейчас наверняка была в лекарне.

Люди при виде меня расступались, смотрели удивленными глазами, не веря, что я жив. Наверное, хотели что-то узнать, но разговаривать с ними желания у меня не было.

Даша, увидев меня, будто не поверила своим глазам. Потом подошла, дотронулась до меня, будто желая окончательно убедиться, что я не привидение.

— Ты вернулся… Живой. Я думала, что больше тебя не увижу…

Мы зашли в избу,

Там Даша заплакала. Тихо, спрятав лицо у меня на груди.

— Тише, — сказал я, погладив её по волосам. — Я здесь.

— Я думала, что потеряла тебя навсегда.

— Не потеряла. Никуда я не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы зашли в избу. Даша села рядом, прижалась плечом.

— Расскажи всё.

Я рассказал. Про попытку похищения, про драку, про неизвестную, что спасла меня, про погоню на реке и поимку Степана. Даша слушала молча, сжимая мою ладонь.

— Кто же она? — спросила, когда я закончил. — Та, что спасла?

— Не знаю. Может, из местных. Может, вообще не отсюда. Без неё я бы не выбрался.

— Наверное, кто-то из шаманов остяков сказал ей это сделать. У них какие-то свои планы.

— Пока мы этого не узнаем. Она исчезла, как вода в песке. Ничего не сказала. Я даже не знаю, зачем она это сделала.

Даша задумчиво проговорила:

— Странно всё это. Девушка, которая убивает бандитов, плавает ночью по реке, красит лицо черной краской, как лазутчик… О таких я не слышала.

— Я тоже. Загадка.

Мы посидели молча. За окном ходил народ, слышались голоса.

— И как удивительно, — сказала Даша. — Степан оказался предателем. Ходил по городу, улыбался, но думал о своем.

— Враги всегда так делают, — пожал плечами я. — Хотят, чтоб им доверяли, чтоб ударить в спину.

— А с ними что будет? С Елисеем и Степаном?

— Сейчас будет круг. Скорее всего, ничего хорошего их не ждет.

Даша вздохнула и кивнула. Мы посидели ещё. Она не отпускала мою руку, словно я мог пропасть.

Затем я вышел на улицу, и ко мне подбежал молоденький казак.

— Люди спрашивают — кого привезли? Люди говорят, что видели Елисея Скрыпника! Правда? И Степан — не то на сторону татар переметнулся, не то еще что-то сделал?

— Ничего пока не скажу. Скоро все узнаешь, — ответил я.

Но со слухами было бороться бесполезно. Хотя Ермак приказал молчать всем, кто знал о том, что случилось, скоро весь город уже знал: скоро будет круг, на котором будут судить вернувшегося в Сибирь Елисея Скрыпника и Степана Кривцова. За то, что хотели похитить меня.

Через час ударил колокол, затем кто-то из казаков закричал на весь городок:

— На круг, братцы! Всем на круг!

Казаки бросали работу, выходили из изб, спускались со стен. Шли к площадке у острога. Именно там проводились большие собрания. Там выступал Ермак перед сражениями и после них.

Я пошёл вместе с остальными. Мне деваться некуда — без меня, к сожалению, на этом мероприятии не обойтись. Даша хотела идти со мной, но я ее отговорил.

На площади уже стояло человек триста. Становились широкими кольцами, плечом к плечу. В центре — Ермак, рядом сотники и другие руководители отряда.

Привели Елисея и Степана. Руки связаны за спиной, головы непокрыты — пусть смотрят в глаза тем, кого предали. Поставили в середину круга. Они казались спокойными. Наверное, смирились со своей судьбой.

Ермак вышел вперёд. В руке держал булаву — знак атаманской власти. Голос у него звучал тяжело.

— Братцы! Эти двое, называя себя казаками, хотели побратима продать. Похитить и отдать в руки врагу. Максима собирались увезти на Русь и сбыть какому-то купцу, как раба, чтобы он ему оружие делал, а тот продавал его и великие деньги зарабатывал. Что скажете? Как будем судить?

По кругу прошёл гул. То, что сказал Ермак, было уже всем известно, но когда об этом объявляют «официально», все равно действует очень сильно.

— Говорить будем по порядку. Сначала — Матвей.

Вперёд вышел Мещеряк. Встал лицом к кругу, коротко кивнул.

— Братья казаки, расскажу, как было. Три дня назад вечером Максим пошел в лес. Там его ждали в засаде шестеро: Елисей Скрыпник и пятеро наёмных душегубов. Схватили, связали, бросили в лодку. Понесли вниз по воде — хотели сбыть купцу.

Он помолчал, провёл взглядом по кругу, дождался тишины.

— А помогал им Степан Кривцов. Наш человек, из разведки Прохора Лиходеева. Следил за Максимом, докладывал Елисею — где ходит, когда один, с кем бывает. Благодаря ему и знали, где брать.

Из толпы гаркнули:

— Позор!

Кто-то ответил:

— Иуды!

Ещё кто-то выкрикнул:

— Как же можно было своего продать?

Мещеряк поднял руку.

— Максим смог спастись. Как — сейчас неважно. Вернулся и привёл Елисея связанным. А Степана мы сами взяли, когда он на припрятанной лодчонке шёл к сообщникам. Вот и всё дело. Максим, подтверди.

Головы повернулись ко мне. Я вздохнул и вышел вперед.

— Подтверждаю, — сказал я. — Всё так и было.

Ермак кивнул, перевёл взгляд на обвиняемых.

— Теперь слово им. Елисей, что скажешь в своё оправдание?

Скрыпник выпрямился, посмотрел по людям, будто присматривался к каждому.

— Оправдываться не буду. Да, хотел увезти Максима. Да, договорился с купцом. Считал, что поход обречён. Мы тут всё равно ляжем рано или поздно. Хотел спасти хоть что-то и кого-то. И заработать при этом — не скрою. Делайте со мной, что хотите.

— Предатель! — крикнули из задних рядов.

— Пусть так, — пожал плечами Елисей. — Называйте, как хотите. Я для себя все решил.

— Степан! — обратился Ермак к Кривцову. — Твоё слово.

Степан поднял голову. Лицо бледное, голос ровный, без надрыва.

— Братья, простите. Да, я помогал Елисею. Да, следил за Максимом. Но не со зла. Мне страшно. Мы окружены врагами. Все против нас. Пороха нет. Помощи не будет. Русь забыла нас. Я хотел уйти, пока жив. Если можете — простите.

Круг зашумел.

— Врёшь!

— Трус!

— Предателю не жить!

— Смерть изменникам!

О прощении Елисею и Степану не говорил никто.

Ермак поднял булаву. Ропот стих.

— Хватит. Выслушали обвинение, выслушали их слова. Теперь решать. Как поступим? Кто за смерть — поднимите руку.

Руки взметнулись густым лесом. Кажется, все.

— Значит, так тому и быть, — сказал Ермак. — Не место на земле иудам.

Елисей криво усмехнулся и презрительно посмотрел на толпу. Хотел что-то сказать, но передумал.

Степан опустил голову. Плечи дрогнули.

— Повесить завтра утром, после исповеди.- сказал Ермак. — На воротах острога. Чтобы все видели и помнили: так будет с каждым предателем.

Елисея и Степана увели обратно в острог. За ними последовал отец Игнатий Тихомолв.

— Теперь — за работу! — крикнул Ермак. — Только так мы победим врага.

Люди начали потихоньку расходиться. Я тоже ушел. Напряжение спало, я понял, как устал за эти дни. Толком я и не спал. Вернувшись в избу, я упал на лавку и мгновенно уснул.

… На следующее утро двое дюжих казаков взяли Елисея под руки, повели к воротам. Шел сам, гордо выпрямившись. Ещё двое — Степана. Тот шёл, спотыкаясь, ноги подкашивались.

У ворот уже приготовили верёвки: перекинули через верхнюю перекладину, свили петли.

Перед острогом стояла толпа. К ней вышел Ермак, Матвей, другие сотники.

Я, хоть и пришел, отвернулся. Не хотел смотреть. Да, предатели. Да, заслужили. Но всё равно — тяжело видеть, как вешают людей. Смерть в бою все-таки что-то другое. На лодке я бы зарезал Елисея не задумываясь. А тут…

— Не поминайте лихом, — крикнул на прощание Елисей. — Я делал то, что считал нужным.

Степан молчал. Губы шевелились беззвучно — молился, наверное.

Накинули петли. Казаки подняли Елисея и Степана, отпустили, и они повисли над землей.

Собравшаяся толпа молчала. Даже те, кто вчера кричал «смерть», притихли. Многие крестились.

Ермак подождал с полминуты и громко произнес:

— Братцы! Пусть это будет уроком. Кто товарища предаст — сам зовёт свою смерть. Мы здесь одни против всех, и выстоим, только держась друг за друга. Запомните: предательство не прощается. Никогда.

— Верно! — откликнулись из толпы.

— Правильно!

— А теперь за работу, — велел Ермак. — Тела снимите и похороните за городом. По христиански. С молитвой.

Люди постепенно стали расходиться. Я тоже ушел. Надо идти в кузню.

….Я соскучился по работе. Не так, как по Даше, но все-таки. За несколько дней без меня работа не встала, хотя некоторая потерянность ощущалась. Новые печи еще не пришли в рабочее состояние, но людей мы готовили к работе в старых кузнях, превратившихся во что-то вроде учебных классов.

Народ встретил меня очень радостно. Особенно Лапоть. Двинул меня своей лапищей по плечу, заорал:

— Я знал, что ты вернешься!

Я тоже был очень рад его видеть. Хороший он человек. Веселый и доброжелательный.

Тогда, значит, так.

Линейки я уже сделал. Часть из них уже успели поломать, одну даже спалить о раскаленную заготовку, но другие — работают. Пока меня не было, своими силами люди сделали еще две на основании моего эталона. Я посмотрел — вроде похоже и даже очень. Глазомер у меня, похвалюсь, очень неплохой, но даже если пойдут ошибки, то они будут на всех измерительных инструментах одинаковые, поэтому на стандартизацию это не повлияет. Даже если наш миллиметр окажется в полтора настоящего, это будет означать только то, что сибирский миллиметр — самый большой в мире!

Шутка, конечно, но по сути я прав.

Оружейные мастера на Руси сейчас делают пушки кто во что горазд — со своими диаметрами стволов, из-за чего ядра к одному орудию не подходят к другому. Мы такой роскоши позволить себе не можем. У нас условия совсем экстремальные.

Что у нас теперь по программе? Надо довести систему измерений до конца. То есть, к метрам-сантиметрам добавить литры и килограммы.

Это не прихоть. Это очень важно. И к тому же, я люблю доводить работу до конца.

…Для начала, в двух словах о том, что у нас сейчас.

В шестнадцатом веке на Руси существовала собственная система мер объёма, основанная на старых традициях. И для измерения сыпучих продуктов — зерна, муки, соли, а также для жидкостей — мёда, пива, вина и масла.

Для сыпучих тел основной единицей был четверик, равный примерно двадцати шести–двадцати семи литрам. Более крупными мерами считались осьмина, составлявшая восемь четвериков, то есть около двухсот десяти литров, и хлебная четверть, равная двум осьминам, или шестнадцати четверикам, — приблизительно четырёмстам двадцати литрам. В некоторых регионах встречалась мера под названием «кади», объём которой колебался в пределах пятидесяти–шестидесяти литров. Для мелкой торговли применялись коробья и сапетки, обычно равные долям четверика.

Для жидкостей использовались другие меры. Основной была ведро, равное примерно двенадцати с лишним литрам. Меньшими делениями служили кружка — около одного литра с небольшим, чарка — примерно одна десятая литра, а также штоф, появившийся позднее, в семнадцатом веке, и имевший объём около 1,2 литра. В быту часто употреблялся ковш, вмещавший от одного до двух литров.

В торговле и хозяйстве применялись и более крупные меры. Наиболее распространённой была бочка. Вместимость ее зависела от местных традиций, но в среднем составляла сорок–пятьдесят вёдер, то есть порядка пятисот–шестисот литров. Для домашних нужд употреблялись также корчаги и кумганы — большие глиняные сосуды объёмом до десяти–двенадцати литров.

Следует учитывать, что система мер в ту эпоху существенно различалась в зависимости от региона.

Ну а если коротко, для сыпучих продуктов главными мерами оставались четверик, осьмина и четверть, а для жидкостей — ведро и бочка.

Так что проблем — море. По сути, такая система мало чем отличается от «на глаз». В будущем, если мы выживем, нас неизбежно ожидает, потирая ладошки, вредная наука химия, и с ней необходима точность и еще раз точность. Граница между «мы взорвали враги» и «мы взлетели на воздух при изготовлении боеприпасов» очень тонка, и в осьминах — четвериках ее не отмерить.

Глава 20

Недолго думая, я сделал железный куб без крышки со стороной в десять сантиметров — именно чтоб изнутри расстояние было в десять сантиметров, не снаружи. Получился кубик емкостью в один литр. Потом аналогичным образом — поллитра (как много всего звучит в этом слове!). Хорошие вышли, мне понравились. Брутальные. Хоть в сибирскую палату мер и весов (нет такой? Придумаем!).

Затем показал свою работу Лаптю, Макару и остальным, кто собрался в мастерской.

— Будем по-новому теперь мерять. Не четвериками, а как велит науке. Так точнее. Внутри помещается литр или поллитра.

Макар пожал плечами, Лапоть хмыкнул.

— Давай, пусть будет. А то раньше путались, и на глазок делали.

— На глазок — опасно, — сказал я. — Особенно для огненной смеси. Может и не потечь, и не загореться, а то и наоборот — вспыхнуть, когда не надо, и это будет очень плохо.

— Поллитрой, наверное, очень хорошо брагу мерять, — неожиданно вставил Лапоть.

Боже, как он прав. Я даже закашлялся.

— Сейчас не этого, — я остановил его творческий порыв. — Вот победим Кучума, тогда и будем брагой заниматься. А пока — чистый спирт! Я имею ввиду, спирт для добавления в огнеметную смесь.

Дополнительные железные меры нам пока были не нужны, а вот деревянные для сыпучего и глиняные для жидкостей должны пригодиться очень, поэтому я попросил Лаптя сделать несколько литровых кружек, а гончаров — горшков, чтоб воды в них вливалось столько же, сколько помещается в мой железный куб.

Их мы отдадим нашим «самогонщикам» — тем, кто делает спирт и тем, кто готовит огненную смесь. Там пропорции надо выдерживать поточнее.

Ну а дальше, думаю, и до рынка такая система потихоньку дойдет. Почему бы и нет? Так ведь намного удобнее, меньше путаницы.

Теперь настало время весов.

Сначала малые весы. Я взял для основы обрезок берёзовой дощечки, выстрогал её, сделав стойку и коромысло.

В центре просверлил маленькое отверстие, туда вставил тонкий железный прут. Получился шип, на котором коромысло могло качаться. Проверил: всё работало. Чтобы весы показывали вернее, закрепил тонкую пластинку — стрелку. Когда коромысло в равновесии — стрелка указывает вертикально.

Чашечки сделал из меди — взял старую побитую посудину, расплющил молотком, вырезал два круга, отковал неглубокие блюдечки. Края обточил, просверлил по три дырочки и подвесил их на нитях. Для подвеса взял крученый конский волос и тонкие льняные нити, пропитанные воском, чтобы не растрёпывались. Всё соединил. Получилось совсем как аптекарские весы (ну, почти).

С грузами пришлось повозиться. Эталонный килограмм у меня уже был -железный куб на литр воды. Отталкиваясь от него, я пошёл вниз: отлил кусочки свинца (сейчас он у нас почти драгоценность), и потом долго подпиливал, пока не вышли пятьсот грамм, сто и пятьдесят грамм. Дальше пока не стал, слишком много времени отнимает, потом как-нибудь. На каждом грузике сделал зарубки или знаки — одну черту для пятидесяти грамм, две для ста и так далее. Так, чтобы любой, даже не слишком грамотный, мог разобраться.

С большими весами было не намного сложнее.

Сначала сколотил раму. Взял бревно, обтесал, сделал стойку. В центре рамы закрепил железный штырь — ось-качалку. К нему подвесил массивное коромысло, деревянное, прочное, из лиственницы. Затем — платформы, на которые будут ставиться грузы и гири.

Их я попросил выточить помощника Лаптя из какого-нибудь прочного дерева, используя мой килограммовый эталон. Теперь весы тоже можно использовать для приготовления той же горючей смеси.

Еще таких же весов, и маленьких, и больших, наделают мои помощники. Им намного легче работать, когда они смотрят на уже изготовленную вещь, чем когда объясняешь на словах или на чертежах. Хотя, в принципе, это верно почти для любого человека.

* * *

Город, к которому они шли столько дней, показался с реки буднично. Деревянные сараи, избы, над которыми тянулись полосы дыма. У пристани толпились люди: кто-то носил мешки, кто-то торговался, дети сновали под ногами. Это был город Строгановых — Сольвычегодск.

Черкас сидел в лодке, глядя по сторонам. Микита и Кондрат подгребли к берегу. Вода плеснула о борта, лодка мягко ударилась о берег.

— Дошли, — сказал Черкас.

— Дошли, — отозвался Микита, вытирая лоб.

Гавриил только кивнул.

Они встали, перетащили через борт пожитки, подтянули лодку выше по отмели, чтобы не унесло течением. Доски под ногами были мокрые и скользкие, сапоги глухо стучали по ним.

На пристани на них косились — новые лица здесь замечали быстро. Пара мальчишек остановилась и смотрела на лодку. Мужики, грузившие бочки, переговаривались о своем, но глазами провожали казаков.

Черкас еще раз огляделся. Пристань как пристань. Ничего особенного, но после долгой дороги всё казалось каким-то необыкновенным.

Они вышли на берег и остановились рядом, будто проверяя друг друга. Люди продолжали боязливо смотреть на них — никто не знает, кто это, может, разбойники какие вернулись с диких земель.

* * *

В приказной избе было тепло. Печь топили щедро, даже чересчур. Со всех углов тянуло жаром. Яков и Семен сидели за столом и разбирали бумаги, что привёз дьяк из Перми. Рядом Максим перетирал в пальцах чётки и задумчиво смотрел в огонь.

Дверь скрипнула. На пороге показался слуга, молодой, с обветренным лицом. Он низко поклонился, не решаясь сразу заговорить.

— Ну? — нетерпеливо бросил Яков.

— Там человек, — сказал слуга. — Говорит, что от Ермака.

Братья переглянулись.

— От Ермака? — переспросил Максим, приподняв бровь. — Далекий путь проделал.

— Так он и говорит, — кивнул слуга. — Сам назвался Черкасом Александровым. Просится к вам.

В избе на миг повисла тишина. Потом Яков отложил папку, шумно вздохнул.

— Ну что ж, — сказал он. — Пусть войдёт. Раз уж добрался, послушаем.

— Добрался… — покрутил головой Максим. — Надо же. До самой Камы.

Дьяк, сидевший в углу с пером, тоже поднял голову. Приказчики переглянулись — новость была неожиданной.

Слуга кивнул и вышел. В избе снова заскрипел пол, двери открылись шире, и на пороге появился человек. Сотник Черкас Александров. Высокий, плечистый, в потертом кафтане. Лицо худое, обветренное, глаза усталые и жесткие.

Он поклонился.

— Черкас Александров, — сказал он. — От атамана Ермака Тимофеевича.

Семен указал на лавку:

— Садись. Дорога длинная.

Черкас сел и сразу вынул из-за пазухи свёрток. Сургучная печать блеснула в свете огня.

— Грамота, — сказал он. — К вам.

Максим наклонился вперёд, разглядывая печать.

— Надо же, — повторил он тихо. — И правда от Ермака.

Максим взял грамоту и передал дьяку. Тот привычным движением проверил зарубку, провёл пальцем по сургучу. Лицо у него стало серьёзным.

— Печать настоящая, — сказал он. — Ермакова.

В избе снова стало тихо. Строгановы переглянулись.

— Ну что ж, — сказал Яков. — Раз дошёл — значит, нужда велика. Слушать будем.

Черкас кивнул, и в его усталых глазах мелькнула тень облегчения.

Дьяк уже собирался раскрыть грамоту, как Никита остановил его поднятой рукой.

— Постой, — устало сказал он, глядя на Черкаса. — Прежде скажи, что там. Ведь Кучум должен был ударить по вам — слухи такие шли.

Слова его прозвучали без лишних эмоций, но в избе все замолкли. Даже приказчики, обычно не вмешивавшиеся в речь хозяев, настороженно приподнялись на лавках.

Черкас кивнул, словно ждал такого вопроса.

— Живы, — сказал он. Голос был хриплый, усталый, но уверенный. — Было тяжело. Кучум и вправду собирал силу, хотел нас смять. Но отбились. Уничтожили множество его воинов.

— Как же вы это сделали?

— Кого с пушек и ружей, кого стрелами, а в основном огненными трубами.

— Что за огненные трубы?

— Есть у нас казак башковитый, он придумал такие. Огонь льется на головы врагов через железную трубу. Но постоянно уповать на них нельзя. Второй раз татары уже будут готовы. Они отошли только на время.

Дьяк медленно огласил письмо вслух.

Суть была проста: Нападение Кучума на Кашлык было отбито, но Кучум скоро придет снова. Без пороха и свинца держаться трудно. Ермак просил помощи — оружием, инструментами, солью и деньгами на наём людей. Взамен обещал пушнину и промыслы.

Повисла тишина. Строгановы переглянулись.

— Вести твои важны, — сдержанно сказал Яков. — Но времена ныне стеснённые. Казна в затруднении.

Максим добавил:

— Ты скажи, где Ермак стоит и сколько у него людей?

— В Кашлыке, — ответил Черкас. — Четыре сотни казаков. Все бою годны. Пороху почти нет. Кучум рать собирает, около города пока только разведка. Остяки и вогулы кое-где к нам тянутся, промыслом помогают, но пороха не заменят.

— Соляные промыслы прибыли мало дают, — сказал Яков. — Казна выжата, долги на нас висят.

Затем добавил:

— Дорога опасна. Лихие люди, татарские засады. Обозы бьют. Потеряем — убытки будут, и не малые. А грамоты из Москвы противоречивы. То велят людей держать при заводах, то требуют припасы на подготовку к войне. Без царского веления помощи дать не можем.

— Что обещано прежде — исполнили, — сухо завершил Никита. — Дальше не нашей волей вершится.

— Не властны ныне казной и людьми, — подытожил Яков. — Без государева слова — помочь не сможем.

Черкас сжал кулаки.

— Если нас Кучум сомнёт, — сказал он жёстко, — он и к вам придёт. Пожар пойдёт по вашим землям.

Строгановы молчали. Приказчики опустили глаза.

— Если придет, тогда другое дело, — пожал плечами Яков.

Черкас шагнул ближе:

— Дайте хотя бы малую порцию. Пять-десять пудов пороху. Хоть немного, чтобы держаться.

Братья переглянулись.

— Сочувствуем делу, — сказал Яков наконец. — Но возможности ныне нет. Ни людьми, ни порохом помочь не можем. О вас в Москву известим, грамоту приложим. От себя — молитвой и добрым словом.

Черкас стиснул зубы.

— Хоть Сколько-нибудь пороха из запасов? Люди погибнут без него!

— И того не возьмёмся, — ответил Яков. — Пользы от этого не будет. Не спасёт. Пусть Ермак сам решает, что делать.

Черкас понял, что больше говорить нечего. Поклонился и вышел. У дверей задержался, оглянувшись.

— Значит, пойдём к царю. Тут помощи не будет, — сказал он тихо.

И вышел за дверь.

* * *

В кузне было тихо. Остальные уже разошлись, и только я остался допоздна. Хотел доделать ворот для арбалета. Удобно, когда никто не мешает: ни разговоров, ни вопросов, только звон молота да шипение углей.

И тут дверь скрипнула. Я поднял голову — в проёме стоял высокий старик. Седые волосы до плеч, лицо в морщинах, кожа смуглая, словно от долгих лет на ветру. Опирался на длинный посох, украшенный резьбой.

Я узнал его — шаман остяков, живший в Кашлыке. Юрпас Нымвул. Ему, говорили лет семьдесят, может, больше. Я не показал удивления, кивнул и снова занялся заготовкой. В принципе, в кузню мог зайти кто угодно, хотя детвору и зевак мы гоняли. Но шаман остяков — уважаемый человек, наша связь с местными.

Он ответил таким же кивком и молча стоял у двери. Долго смотрел, как я работаю, будто ждал. Я продолжал ковать, пока не закончил, — только тогда он заговорил.

— Плохие времена настали, — сказал шаман. — Тьма поднимается из земли. Ее не видно днём, но по ночам она ходит рядом. Вначале тревожит зверей: слышишь, как воют собаки без причины? Как лоси рвутся с мест стоянки, ломая себе ноги? Потом она касается и людей. Сон тяжелеет, дыхание становится чужим, а во снах приходят лица мёртвых.

Он поднял руку с костяными подвесками и слегка качнул посохом.

— Тьма древнее нас. Она ждет, когда люди сами откроют дорогу. Когда проливается много крови, земля делается мягкой, и то, что спало глубоко, начинает просыпаться. Ты видел, как весной лёд на реке трескается? Так же и здесь — трещина в земле расширяется, и сквозь неё выходит то, что никому не друг.

Я не перебивал. Он говорил, словно для себя, глядя в огонь горна.

— Тьма ищет дорогу. И люди ей помогают — сами не зная. Скоро всем станет тяжко. И воинам, и мирным.

Потом он повернулся ко мне.

— Со тобой хотят говорить. Сегодня. Сейчас. За пристанью тебя ждут. Пройди правее к лесу и жди.

— Кто меня ждет? — удивился я.

— Иди, и узнаешь.

Внутри неприятно кольнуло. Засада? Кто может ждать меня у пристани? Но шаман вроде никогда казаков не подводил.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

Юрпас слегка кивнул, услышав то, что и ожидал.

— И никому об этой встрече, — добавил он. — Ни Ермаку, ни остякам. Особенно остякам.

— Понял, — ответил я.

Хотя на самом деле я не понял ничего. Почему «особенно остякам»? Он сам-то кто? От своих что-то скрывает? Очень загадочно.

Юрпас постоял ещё мгновение, затем развернулся и вышел, опираясь на посох. Дверь скрипнула и закрылась. Я остался один, рядом с догорающим горном и тихо остывающим железом.

Ночь выдалась безлунная, и идти около пристани было тревожно. С собой я взял только нож — засапожный. Мелочь, конечно. В случае засады мало толку, но хоть какое-то оружие при мне. Всё остальное оставил в кузне: арбалет брать не стал, слишком громоздкий, а пищаль тем более. Если вдруг окажется ловушка, стрельнуть толком всё равно не успею.

В голове крутились слова шамана. Юрпас Нымвул выглядел человеком серьёзным. Да и остяки к нему прислушивались, уважали. Другим человеком он был, не вогульским колдуном, который хотел моей смерти, когда я только появился здесь. Тот — злобный, глаза пустые, а этот — спокойный, сухой, седой. Но и доверять бездумно нельзя.

Я шагал медленно, стараясь смотреть по сторонам. По ночи любое дерево, любая тень могли скрывать человека с луком. Доски настила на пристани скрипели под ногами. Где-то у берега плеснула рыба и бревно качнулось о воду. Пахло сыростью, гнилью и речным илом.

Дальше от пристани путь вёл к низине, где уже не горели костры, не светились огоньки жилья. Там, куда меня направили, стены острога не достают взглядом. Караульные с башни сюда уже не видят. Если нападут — никто не поможет, никто даже не заметит, пока не станет поздно.

Я остановился, прислушался. Тишина. Только река дышит, перекатывает воду. Ветер прошёл по кустам, тонкий свист раздался между голыми ветками.

Я ждал. Минуты тянулись одна за другой. Ничего. Никого.

— Ну и где те, с кем я должен встретиться? — пробормотал я сам себе.

Шаман сказал — ждут. А выходит, что никто не пришёл. Или ждут вдалеке чтобы проверить, явлюсь ли я. А может, вообще все это обман.

Стоять так бессмысленно. В кузне я весь пропитался дымом, потом, гарью. Руки черные, одежда тяжёлая. Вода рядом. Искупаться было бы очень кстати. Все равно никого нет, и, похоже, никто не придет. Да я и на одну минуту в воду.

Я снял кафтан, сапоги, положил нож рядом на землю. На секунду задержался — мысль мелькнула: глупо сейчас в воду лезть, если действительно засада. Но потом отмахнулся. Всё равно стоять и ждать можно до рассвета, а толку не будет.

Вошёл в воду. Она холодная, но не ледяная — зима ещё не пришла, и река дышала осенью. По коже пробежала дрожь, но приятно. Я нырнул, задержал дыхание, провёл руками по лицу, по волосам. В голове сразу прояснилось. Вынырнул, шумно выдохнув.

И в этот момент рядом с собой заметил движение.

Сначала решил — рыба под водой. Но нет. Вода расходилась иначе. Я повернул голову — и замер.

Рядом плыла девушка. Ее лицо я узнал сразу. Та самая остячка, что спасла меня от бандитов на лодке. Тогда лицо было вымазано чёрной краской, скрывающей в темноте. Сейчас оно чистое. Молодое, с чёткими скулами и длинными мокрыми волосами.

Она смотрела прямо на меня. Спокойно. Будто и не удивлялась тому, что мы встретились здесь, в реке, посреди ночи.

Я растерялся. А девушка лишь улыбнулась и сказала негромко:

— Ты пришёл.

Голос был тихий, почти шёпот, но я услышал ясно.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Пришёл, — сказал наконец. — Хотя думал, зря иду. Никого нет.

Она едва заметно улыбнулась.

Я не знал, что и думать. Шаман говорил: кто-то хочет со мной встретиться. Выходит, это она?

Я посмотрел на её лицо ещё раз. Без краски оно было совсем другим. Человеческим, живым. Не лицом черного духа реки.

Все показалось ирреальным, будто во сне. Но нет.

Девушка приблизилась ко мне.

— Нам надо говорить, — произнесла девушка. — Поплыли на берег.

Глава 21

Мы выбрались на песок. Я пошел к своей одежде, но девушка протянула мне большой кусок льняной ткани. Полотно грубое, но чистое, пахнет дымом и травой.

— Можешь вытереться, — сказала она. — И одежда останется сухой.

Она стояла при свете луны без тени смущения.

— Спасибо, — сказал я, ожидая, что будет дальше. — За эту ткань и за то, что спасла меня от бандитов.

Она улыбнулась. По-русски она говорила очень хорошо, почти без акцента. Удивительно.

— Ты думал, никто не придёт, — сказала она, выжимая воду из волос.

— Думал, — признался я. — Шаман обещал, что меня встретят, но никого не было. Я подождал, а потом решил искупаться. Что было дальше, тебе известно!

Мы оделись и сели на поваленный ствол недалеко от воды.

— Ты по-русски говоришь лучше, чем многие в Кашлыке, — сказал я. — Где ты научилась?

— Шаманы у нас учат. — ответила она — С детства. Чтобы можно было говорить с чужими, когда придёт время.

— Какое время?

— Когда станет нужно.

— А убивать… так, как ты это сделала на реке, тоже учили? Я и не знал, что человек может так прятаться в воде.

— Да, этому меня тоже учили. Я — Айне, — сказала она. — Я из остяков. Из рода Сорни-яхан. Мы живем в сотне верст отсюда. Здесь о нас мало кто знает.

— Никогда о вас не слышал, — подтвердил я.

— Нас мало осталось, — сказала Айне. — Очень мало.

Я хотел спросить «почему», но не стал. Может, сама скажет.

— Я — шаманка. Меня позвали духи, но я только в начале пути, хотя уже знаю больше многих, кто пошел раньше меня. Я хочу тебя попросить кое о чем.

Я кивнул.

— Конечно, я помогу тебе, если это будет в моих силах.

— Когда-то давно наш предок шаман Йирт-Ики получил золотой лунг-хум — по вашему, это идол. Он был сделан из золота и сиял на солнце. Но о нем узнали злые люди, враги Они хотели забрать его. И чтобы он не достался им, Йирт-Ики отнес его в болото. Туда, где черная гнилая вода, где ползает тьма ядовитых змей и убивает тех, кто явится к ним. А чтобы точно никто не смог украсть лунг-хум, шаман призвал огромного Мув-Кинь — змеиного духа, который может сожрать человека, так же, как обычная змея пожирает птенца.

— Вот как, — кивнул я, показывая, что внимательно слушаю ее.

— А теперь мы хотим вернуть его. Он поможет нам пережить тяжелые времена.

Я стал понимать, о чем речь. Хотя это понимание меня не очень развеселило.

— А как вы собираетесь его вернуть?

Девушка вскочила со ствола дерева и стала прямо передо мной.

— Сами мы не сможем это сделать. Мы не сможем зайти в болото. Мы умеем приказывать диким зверям, но не змеям из того болота и не Мув-Кину. Нужен кто-то, кто поможет нам.

— И кто же это, — вздохнул я. — Где найти такого дурака, который добровольно согласиться отправиться в гости к змеям и к страшному непонятному змеиному духу?

— Он не дурак, — улыбнулась девушка. — Он очень хороший человек, который спас город от злобы хана Кучума. Вести о нем распространились далеко. Над ним не властны духи и небеса. Он сможет придумать то, что защитит его от болотной топи, от змей и Мув-Кина и он не обманет, не продаст золотой идол. Я пойду с ним.

— Ты точно не пойдешь, — мрачно сказал я. — Не женское это дело, шататься по змеиным болотам. Хотя, убивать бандитов на лодке, наверное, тоже не женское.

— Ты выполнишь мою просьбу? — она села на песок передо мной, положив руки на мои колени.

— Я подумаю, — ответил я. — Пока не могу ничего сказать. Я не очень пока понимаю, как пройти по болоту и не быть сожранным обитающими там тварями. Давай завтра встретимся здесь же в это же время. А как ты здесь оказалась? Только не говори, что вплавь по реке. Да и одежда твоя сухая.

— У меня лодка спрятана неподалеку, — улыбнулась она. — Договорились. Завтра здесь. Пожалуйста, не отказывай в моей просьбе. Судьба моего рода зависит от тебя.

— И еще, — сказал я. — Ты же понимаешь, что я в любом случае не смогу тебе помочь тайно? Я не смогу отлучиться из Кашлыка, ничего не сказав Ермаку? Без этого никак не получится.

— Хорошо, расскажи ему… — вздохнув, проговорила девушка. — Но попроси, чтоб больше никто ничего не знал.

…Я шел обратно в Кашлык вдоль тропы, опустив голову и глядя под ноги. Луна спряталась за тучами.

Очень странные встречи. И то мое спасение от рук бандитов, и теперь. Все странно, даже ее правильная русская речь. А уж ее просьба… Вот зачем она меня спасла. Не потому, что я такой красивый, а затем, чтоб принес с болота золотого идола. Что ж там за болото-то такое? В духов я не очень верю, но полчища змей вполне возможны. И то, что там можно запросто утонуть. Вероятность этого куда выше, чем быть съеденным зловредным духом.

Даше, наверное, всего рассказывать не стоит. Общение с обнажённой девушкой, пусть однажды спасшей меня, ей может не понравиться. Бывают в жизни моменты, когда проще промолчать. Как говорится, «это не то, что ты подумала», но объяснить это сложно и осадок останется точно.

Я ускорил шаг, пока не добрался до своей избы. Кашлык показался мне привычным, земным, безо всякой мистики. Пахло дымом, было разожжено несколько костров. Никаких духов, болотных кладов и ядовитых змей.

…В избе горела лучина, пахло цветами и сухими травами. Даша на деревянной лежанке, укрываясь шкурой.

— Где ты был так долго? — спросила она.

Я быстро отвёл взгляд.

— Очень много работы много, — сказал я. — Деваться некуда, если я не сделаю, то не сделает никто.

Даша пристально посмотрела на меня, будто заподозрила, что я сказал не все. Затем ее взгляд смягчился, она улыбнулась.

— Я соскучилась, — сказала она тихо.

И сбросила с себя шкуру. Она лежала под ней совершенно голая.

— Иди ко мне.

Всё остальное не требовало слов.

…Потом Даша спала рядом. Я слушал ее тихое и спокойное дыхание и смотрел в потолок.

Что мне делать? Пойти по просьбе шаманки в болото? Или сказать «нет»? А то и не выходить, не появляться вечером на реке?

Какой еще идол! Чем он им поможет? Рисковать жизнью ради непонятной золотой безделушки? Мероприятие, на самом деле, очень сложное. А на мне ответственность — производство оружия и много чего еще. И Даша. Вот она, тепленькая, мягонькая, спит, как ребенок.

Но ни один из вариантов не выглядел хорошо.

Айне спасла мне жизнь, и бросить ее будет неправильным. Я так поступать не умею. А чтоб было меньше риска, надо все продумать. Включай мозги, и изобретай то, что поможет в такой ситуации.

Нет, не помочь ей я не могу. Это мерзко и трусливо.

… Утром я нашёл Ермака у порога избы, где он обычно собирал ближайших к себе сотников. Там же был и Мещеряк. Атаманы сидели на лавке и о чём-то спорили вполголоса.

Я постоял немного в стороне, не перебивая. Ермак заметил меня первым.

— Что случилось? Дело какое? — спросил он. — Говори!

Я шагнул ближе и развел руками.

— Ермак Тимофеевич, я обещал рассказать только тебе.

Я посмотрел на Мещеряка.

— Извини, Матвей, но я слово держу.

Мещеряк прищурился, но отреагировал спокойно.

— Ну, раз слово, так слово, — буркнул он. — Давайте, говорите, а я потом подойду.

Он отошел от нас

Мы остались вдвоём. Ермак махнул рукой: мол, садись, выкладывай. Я приземлился на бревно.

— Как я спасся, я ж тебе так до конца и не рассказал. А дело было такое: когда меня везли бандиты в лодке, из воды, как лазутчик, появилась девушка-остячка с выкрашенным в черное лицом, чтоб ее не заметили, тихо разрезала мои веревки и убила половину бандитов.

Ермак только покачал головой.

— Девка?..

— Да, именно так. Тогда она уплыла, ничего не сказав. А вчера вернулась, и я узнал, кто она. Но не простая девчонка. Шаманка. Зовут Айне. Говорит по-русски так, что многие казаки могли бы поучиться. Просит теперь помочь. Получается как бы, что спасла она меня не просто так…

— И чего ей надобно? — мрачно спросил он.

— У её рода есть золотая статуэтка. Идол. Много лет назад их шаман его сделал и унес в болото, чтоб не отняли. Отдал «духам-змеям» на хранение. Теперь им надо его вернуть, потому что род слабеет, а он вроде должен помочь. Но им самим нельзя идти. Человек там просто так не пройдет. Болото жуткое, змеиное, да еще и дух. Вот она и просит меня что-нибудь придумать и сходить на болото.

Я замолчал, ожидая, как он отреагирует.

Ермак не спешил отвечать. Поскрёб бороду, посмотрел в пол, потом снова на меня.

— Золотая статуэтка… — повторил он тихо. — Болото, змеи… Что за бред, Максим? Ты понимаешь, что мне твоя голова ой как нужна здесь? У тебя работы и так под завязку, а ты собрался в топь за чёрт-те чем?

— Понимаю, — сказал я. — Но отказаться не могу. Она мне жизнь спасла. Если бы не Айне, меня бы уже здесь не было. А долг — штука серьёзная.

— Долг, говоришь… — проворчал он. — А если ты там пропадёшь? Что мне людям сказать? Что отпустил тебя в болото помочь каким-то остякам?

Я вздохнул.

— Ермак Тимофеевич, я не прошу помощи от казаков. Это моё дело. Пойду один. Не возьму ни одного человека. Мне не нужно, чтобы кто-то ещё лез. Я знаю, как подготовиться, как сделать, чтоб риск почти исчез. У меня есть план.

Он уставился на меня так, что я невольно отвёл глаза.

— Ты упрямый, Максим. Как в стену. — Голос его стал жёстким. — Ладно, вижу, не отговорить. Но знай: я не рад. Ты нужен тут. Каждый день на счету, а ты уходишь.

— Ненадолго, — уточнил я. — Вернусь живым, продолжу работу.

Он отмахнулся.

— Возвращайся живым обязательно. Про идола никому ни слова. Услышит кто-то лишний — пойдут слухи, и многие захотят разбогатеть. Ты понял?

— Понял, — кивнул я.

— Тогда ступай. — Он снова почесал бороду. — И не вздумай подохнуть в трясине. Найду, воскрешу, и прикажу выпороть.

Я засмеялся.

— Умеешь ты шутить, Ермак Тимофеевич. Жаль, редко ты это делаешь.

Я поднялся и ушел. На душе стало легче. Решение принято, Ермак согласился. Хоть и ворчал, но разрешил. Значит, теперь всё зависит от меня.

…Теперь за работу. Надо делать болотоходы. Остальное — потом. Если не придумаю, как идти по трясине, другое не важно. На вопросы отвечать не буду, скажу — так надо. Мало ли зачем на болото собрался. Так надо! Делать все буду один, без чьей-то помощи. Тут даже больше ответственности, чем при работе с оружием — если что-то не выстрелит, это не значит, что пришла погибель — а вот если сломаются болотоходы, то точно пойду на дно.

Я нашёл несколько досок из осины и липы. Берёза тяжёлая, липа мягче, осина в самый раз. Выбрал две подходящие, толщиной около двух пальцев. Отметил ножом размеры. Сначала топором грубо отрубил, потом довёл теслом, сглаживая поверхность.

Края сразу закруглил. В болоте лишний угол — враг: зацепится за корягу или кочку, и провалился. Низ сделал чуть выпуклым, чтобы «сходил» с грязи легче. Вырезал неглубокие насечки ножом, крест-накрест — подошва не будет скользить.

Затем просверлил отверстия для ремней. Сверлил с фаской, чтобы ремень не перетирался.

Без поплавков, я решил, доска бессмысленна. Мне нужно держаться даже на самой слабой поверхности, остальное полумеры. Для этого я приготовил несколько чурок ольхи и осины, длиной около тридцати сантиметров, толщиной в кулак. Разметил ножом и выдолбил сердцевину долотом, оставив стенки толщиной в палец. Получились пустые цилиндры, вроде маленьких бочонков.

Чтобы они не пропитывались водой, каждый прогрел у костра, медленно поворачивая, и обмазал горячей смолой. Торцы закрыл липовыми пробками на клиньях, тоже промазанными смолой. На выходе получились лёгкие и прочные поплавки.

Таких сделал по пять штук на каждую ногу — пусть будет запас прочности.

Один цилиндр ближе к носу, один к пятке, три — между ними, равномерно. Вырезал неглубокие пазы под ремни.

Каждый цилиндр посадил поперёк доски. Получилось крепко.

Фаску на цилиндрах снял, чтобы не цеплялась грязь, и на доске прорезал продольные канавки — вода и ил будут уходить, не присасывая подошву.

Нога должна сидеть жёстко, иначе выскочит в самый неподходящий момент. Смастерил «сандалию»: один ремень поперёк стопы, другой через пятку, третий диагонально через подъём. Узлы сделал не мёртвые, а быстросъемные — деревянный клинышек вместо пряжки. Дёрнул — ремень вылетел. Может пригодится. Мало ли какая ситуация.

На пятке поставил дополнительный «слабый» ремешок: такой, чтоб можно было порвать при сильном рывке. Если уйду в трясину, сбросить болотоступы можно будет за секунду.

Следующим номером программы — испытания.

Потащил болотоходы на отмель за Кашлыком, где тростник и мягкий грунт. Первым делом встал у берега — держат. Доска ложится на воду, цилиндры едва входят. Сделал первый шаг — медленно, тянул вперёд, как лыжу. Важное правило: не поднимать высоко, а скользить.

Сначала непривычно, ноги разъезжаются. Помог длинный шест: обрезал жердь в пару метров, обжёг конец, нарезал метки через четверть локтя (блин, только что научил Сибирь метрической системе, а сам невольно на локти перехожу! Стыд и позор!).

Шест, короче, почти третья нога. Без него упал бы сразу.

Первые шаги дались тяжело. Потом понял ритм: вдох — шаг, выдох — подтяжка. Идти нужно спокойно, без рывков.

Дополнительно ко всему я сделал поплавки съёмными. Каждая стяжка — кожаная петля. Выдернул — цилиндр снялся, доска стала плоской. Можно пройти кочку или каменистую кромку, потом вернуть поплавки обратно.

Для устойчивости привязал тонкую верёвку между лапами, длиной чуть меньше шага. Она не даёт ногам разъехаться в трясине. Верёвка ходит по кольцам из сыромятины, легко сбросить при необходимости.

Таким образом вернулся весь мокрый, но довольный. Болотоступы держат мой вес, даже с грузом Да, ходьба тяжёлая, но возможная. Главное — не торопиться, работать шестом и быть очень аккуратным. Немного потренироваться — и станет легче. Я быстро учусь.

…Я вышел к месту встречи с Айне, когда уже совсем стемнело. Воздух стал прохладным. Река блестела в лунном свете, тихая, тёмная, лишь иногда слышались редкие всплески. На берегу стояла узкая остяцкая лодка. Чуть выше, на поваленном дереве, сидела Айне.

Она ждала меня.

На ней была длинная сорочка из грубого домотканого полотна, темная, почти сливающаяся с ночью, несмотря на лунный свет. Края подола украшали вышитые полосы — красные и чёрные нитки складывались в острые ромбы и кресты.

Я шагнул ближе. Она подняла голову, улыбнулась — будто знала заранее, что я приду.

— Ты здесь, — сказала она.

— Пришёл, — подтвердил я. — Думал… и согласился помочь. Уже даже болотоступы сделал. Через несколько дней сможем идти.

Её глаза блеснули в лунном свете. Радость на лице вышла искренняя, без тени хитрости. Она встала с дерева и приблизилась ко мне.

— Я знала, — произнесла. — Знала, что ты не откажешь.

Я только кивнул.

Айне чуть наклонила голову и улыбнулась как-то по-девичьи, неожиданно мягко, не так, как раньше. Потом ее руки медленно скользнули к завязке на рубахе. Ткань мягко распахнулась, и через миг она соскользнула с её плеч, упала к ногам. В лунном свете девушка стояла совершенно голой.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Голос стал хриплым:

— Ты хочешь поплавать?

Она покачала головой.

— Нет. — Её улыбка стала чуть иной, с тенью вызова. — Я хочу другого. Иди ко мне.

Глава 22

Я стоял неподвижно, глядя на нее. Лунный свет сделал ее кожу серебристой, подчеркнув татуировки на плечах и груди — змеиные узоры, которые теперь показались живыми.

— Айне… — начал я.

Она шагнула ближе. От нее исходило что-то первобытное, дикое. Такого я здесь еще не видел.

— Ты красивая, — сказал я, вздохнув. — Очень красивая. И я благодарен тебе за спасение. Но у меня есть любимая женщина. Я не могу.

Айне остановилась в шаге от меня. Ее глаза насмешливо блестели в темноте.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое. Даша… она мой человек. Это будет предательство.

Айне долго смотрела мне в лицо. Потом произнесла:

— Хорошо. Твоя верность достойна уважения.

Она нагнулась, подняла рубаху, неторопливо оделась. На ее лице не было обиды — только улыбка.

— Но тебя все равно ждет сюрприз, — сказала она, поправляя рубаху.

— Что за сюрприз? — удивился я. Только сюрпризов мне не хватало.

Айне загадочно улыбнулась.

— Узнаешь, когда придет время. Не все в этом мире так просто, как кажется.

Она села на выброшенное рекой бревно. Я приземлился рядом, оставив между нами безопасное расстояние.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Ни о чем. И обо всем. Этот мир — еще не все.

Я даже поежился

— Не бойся, — сказала Айне, глядя на реку. — Я шаманка. Я вижу то, что скрыто от других.

— И что ты видишь?

— Что ты изменяешь многое. Уже изменил. Ты спас людей в Кашлыке от смерти, дав им оружие и знания.

Мы помолчали. Река тихо плескалась о берег.

— Расскажи про змеиное болото, — сказал я, решив сменить тему.

Айне кивнула.

— Два дня пути отсюда. Сначала по Иртышу, потом по малой реке. Болото большое, долго идти через него. И то, если знаешь дорогу.

— А ты знаешь?

— Нет, — честно ответила Айне. — Но я могу показать направление в сердце болот — туда, где находится то, что хочет вернуть наш род. Я была только рядом с ним. Смотрела на него.

— И на том спасибо, — пробурчал я. — А что там за змеи?

— Разные. Гадюки — их больше всего. Серые, черные. Есть и другие.

— Какие же?

Айне провела ладонью по лбу.

— Змея со щитом. Чешуя на голове, как щит воина. Очень ядовитая. Укус — смерть. Быстрая, если в шею или в грудь. Медленная, если в ногу.

— Щитомордники, — скривился я. — Эти твари, наверное, похуже гадюк. А другие змеи?

— Тоже есть. Полозы, ужи водяные.

— Полозы? Я думал, они на болотах не водятся…

— А в этом есть. Они не ядовиты, но могут задушить. Ну и…

Она замолчала.

— Что еще?

— Дух болота. Огромная змея, говорят. Или не змея совсем. Те, кто его видел, не вернулись.

— Охраняет ваш золотой лунг-хум, как я понимаю, — я посмотрел в сторону. — И он будет очень недоволен моим появлением. Одна надежда, что все это сказки.

— Да, так и есть. Он живет в центре болота, где старое святилище. Около него спит огромная змея с горящими глазами

— А ваши воины никогда не пробовали сами забрать лунг-хум? Ты не говорила об этом.

Айне отвернулась, затем взглянула мне посмотрела прямо в глаза.

— Пробовали. Дважды. В первый раз пятеро пошли — никто не вернулся. Во второй — десять воинов. Возвратился потом один, без разума. Он кричал про глаза в воде и черную тень.

— И вы решили, что я подойду для такого дела. Понятно.

— Старейшины говорят, что болото охраняют духи. Они не пускают своих. Но чужая кровь, чужая душа… Может, разрешат. Ты не связан с нашей землей. И ты умеешь создавать то, что не умеют другие.

— Отлично, — усмехнулся я. — Отправить чужака на верную смерть. Ну что ж, я готов! Посмотрим, что получится. Даже самому интересно.

Я встал, потянулся.

— Ладно. Придется ждать еще день-два, пока я приготовлю снаряжение. Без него я не пойду, даже если все духи на свете пообещают меня не трогать. Я людям не очень доверяю, а уж духам — подавно.

— Я буду здесь сидеть каждый вечер и ждать тебя. Твоих слов, которые прозвучать так — «мы может идти».

— Я буду приходить сюда, — ответил я. — С тобой интересно поговорить. К тому же, ты меня спасла. А потом да, отправимся на болото, как я и обещал.

— Хорошо. И вот еще… — она встала, подошла ближе. — Возьми это.

Айне сняла с шеи кожаный шнурок с костяной подвеской — маленькой фигуркой змеи.

— Это амулет. Может, поможет. А может, нет. Но хуже не будет.

Я взял амулет, повертел в руках. Кость старая, потемневшая от времени. Змея вырезана искусно, каждая чешуйка видна.

— Спасибо.

— Это я тебе спасибо говорю.

Она отошла к лодке.

— До завтра, Максим.

— До завтра, Айне.

Она взяла весло, оттолкнулась от берега и быстро уплыла на своей лодочке. Я постоял еще немного, глядя на черную воду.

Змеиное болото. Золотой идол. Древнее проклятие. Во что я ввязываюсь?

«Но тебя все равно ждет сюрприз», — вспомнились ее слова.

Да, и еще какой-то сюрприз. Совсем забыл.

Что она имела в виду? О чем она? Связано ли это с болотом или с чем-то другим?

Я покачал головой. Узнаю, когда придет время. Сейчас надо готовиться. Собрать снаряжение, придумать, что сказать Даше.

Пошел обратно к острогу. Уже стояла глубокая ночь.

Я понимал, что идти на змеиное болото без защиты — самоубийство. Нужна серьезная защита от укусов.

Поэтому с утра, как говорится, на свежую голову, пошел к кожевнику. У него находились предназначенные для боевых нужд запасы кожи.

— Мне нужна самая толстая кожа, какая есть. Бычья или лосиная. Если найдешь совсем прочную какого-нибудь диковинного зверя, будет еще лучше.

Он провел меня в сарай, где висели выделанные шкуры.

— Вот бычья, толстая. Вот лосиная — еще толще. А насчет диковинного зверя — это надо подумать…

— Ладно, не думай. Беру лосиную. Мне нужно будет сделать себе кафтан, сапоги, штаны.

Кожевник прищурился.

— Доспех кожаный делать хочешь?

— Вроде того. От змей нужна защита.

— От змей? — удивился он. — Куда это ты собрался?

— На болото. На какое — не скажу, и ты об этом никому, пожалуйста, не говори.

Кожевник покачал головой, но спорить не стал и свернул мне несколько больших кусков лосиной кожи.

— Но тут бывают такие змеи, что железный панцирь прокусят. Шучу, но не очень.

— Разумеется! Поэтому постараюсь кожу уплотнить. Дублением и варкой.

— Я про такое знаю, но ты как будешь делать? — с интересом спросил кожевник.

— Ивовой коры густо наварю, чтобы отвар темный был. Кожу в нем пару дней буду вымачивать. Потом в кипяток быстренько — она сожмется, станет твердой. Только надо не передержать, а то потрескается.

— Правильно, — одобрил кожевник. — Жаль, дуба тут мало, дубовая кора для такого дела еще хороша.

Вместе с несколькими помощниками я отправился в лес и насобирал ивовой коры. Затем утащил для своих вопросов самый большой котел в городке. В принципе, он дубления шкур и использовался.

И начал варить кожу. Кора дала густой, темно-коричневый навар. Пахло терпко, вяжуще. Кожу разрезал на куски — для куртки, штанов, голенищ, сапог, и погрузил в котел.

— Два -три дня вымачиваться будет, — сказал я себе. — Хотелось бы побыстрее.

А чем заняться в это время? Правильно, своим любимым занятием — конструированием оружия. Без него меня не спасет даже одежда из шкуры мамонта или какого-нибудь тираннозавра.

И чем же воевать со змеями?

Правильно, огнем. Кучумовцев однажды им уже победили. Те, правда, пообещали в следующий раз явиться в войлочных шубах, но это другая история. Змеи в войлок точно не оденутся. Даже главный болотный змеиный дух, если он существует. Очень маловероятно, что я увижу его в защитном плаще.

Прекрасно. Огонь. Но в какой форме огонь?

Факелы? Смешно. Даже если их связать в пучок и облить смолой, они будут гореть, немного отпугивать змей и освещать дорогу. Против множества змей толку мало.

Экзотика вроде копья с горящей тряпкой на конце — та же история. Одну змею так можно убить или заставить убраться, но идти с таким оружием по болоту — идея странная, и очень

А вот если в моем распоряжении окажется струя пламени, тут уже другой разговор. Нужен огонь, который можно бросать на несколько метров вперёд. Огнемет, который мы использовали при осаде на стенах — но другой конструкции. Эдакий переносной болотный вариант.

В наших огнеметах пламя вылетало из-за того, что два казачка в поте лица усиленно работали мехами наподобие кузнечных, что позволяло смеси отправляться на десяток метров (а то и больше, все зависело от физических сил). Но на болоте их со мной не будет, да и тащить за собой большой огнемет не получится.

Поэтому надо что-то вроде ранцевого. Точнее, не что-то вроде, а именно ранцевый.

Выглядеть с ним я буду эффектно.

Вопрос, оценят ли это змеи на болоте.

Для начала надо прикинуть, с какой силой одна зловредная штука под названием «тяготение» будет давить меня к центру земли, если я нацеплю на себя это «чудо-оружие».

Подсчитал, присвистнул.

С большой.

Бак с жидкостью — допустим, два ведра. Значит, килограмм двадцать. Это только смесь, плюс сам ранцевый сосуд, ремни, клапаны, шланг и раструб. В сумме около тридцати килограммов. Не прогулка. Но по-другому никак. Саблей от обитателей болота не отмахаешься, из пищали их не застрелишь.

Поэтому надо делать. Когда-то и не с таким рюкзаком ходил по лесам, и ничего, живой остался.

Я начал с бака. Нужно что-то прочное, герметичное, чтобы жидкость не вытекала и не пропускала воздух. Можно из металла, но тяжело, сложно, долго и ненадежно.

Поэтому — дерево. В принципе, на один раз оно точно подойдет. И делать проще. Бондарь соорудил для меня небольшой прямоугольный бак для горючей смеси. Доски плотные, из лиственницы, с хорошей подгонкой, стянутые железными обручами. Внутри я обмазал всё смесью из глины и золы, чтобы не протекало и не пропитывалось. Потом просмолил и обмазал воском для той же герметичности. Получилось тяжеловато, но надёжно.

Затем приделал ремни. Перебросил их через плечи, как рюкзак. Внизу добавил поясной ремень, чтобы не вся тяжесть на позвоночник давила. Всё равно неудобно, но терпимо.

Дальше вопрос — как жидкость из бака выгонять? Просто выливать через шланг — глупо. Она густая, и в любом случае далеко не потечет. Нужен напор! И я решил делать систему с ручным насосом.

Да, самое просто решение — ручной насос, поршневой. Принцип понятен: цилиндр, в нём поршень. Двигаешь поршень вверх — жидкость втягивается внутрь через клапан. Двигаешь вниз — клапан закрывается, и жидкость выталкивается через боковой выход. Вроде бы всё просто, а на деле работы немало.

Для цилиндра я взял толстую деревянную трубу. Сделать ее помог Лапоть, он в таких вещах — мастер, к тому же экономится мое время. Внутренности стенки я тоже обжёг на огне и обмазал смолой. Получился почти настоящий цилиндр. Длиной около локтя, где-то тридцать пять сантиметров. Этого должно хватить: больше будет слишком неудобно работать одной рукой.

Затем поршень. Я вырезал кругляш из плотного дерева и обшил его полосой кожи, смазанной жиром. Кожа, напитавшись, стала мягкой и упругой. Когда вставил поршень в цилиндр, он ходил туго, но герметично — то, что нужно. К поршню приделал деревянный шток, а наверх — простую рукоять. За неё и буду тянуть.

С клапанами пришлось повозиться. Внизу цилиндра прорезал отверстие и закрепил кожаный лепесток — простой кусок толстой кожи, прибитый одной стороной. Он открывается, если тянуть поршень вверх, и закрывается, если толкать вниз. Это входной клапан. Сбоку, ближе к верхнему краю цилиндра, сделал ещё одно отверстие. Там тоже кожаная пластинка, только она открывается наружу. К ней прикрепил короткий кожаный шланг, ведущий к основному гибкому рукаву огнемёта.

Всё вместе выглядело странно, но работало. Когда я пробовал качать — вверх-вниз, вверх-вниз — жидкость рывками уходила в шланг. Струя получалась прерывистая, но этого было достаточно. Главное, что смесь выбрасывалась с силой, а не стекала едва-едва.

Раструб — железный, обмотанный кожей, с метр длинной и с узким соплом. На конце — постоянно горящий сменный фитиль. Шланг — из кожи, тоже промазанный и укрепленный всем чем только можно и нельзя.

В горючую жидкость я наверное добавлю больше спирта, чтоб сделать ее не такой густой. Она у меня станет практически сорокаградусной (шутка). Но в целом смесь все та же — живица, жир, масло, спирт.

Насос я закрепил сбоку бака, на уровне пояса. Так, чтобы левая рука могла свободно работать рычагом, а правая держала раструб. Первый же тест показал: движение тяжёлое, но возможное. Давления хватало, чтобы метнуть струю на метр, а если качать быстрее — и на два. Для болотных змей этого более чем достаточно.

Хотя я, возможно, мало знаю болотных змей.

Правда, минусы обнаружились сразу. Во-первых, подача рывками, без ровной струи. Во-вторых, рука быстро уставала. В-третьих, густая смесь норовила забить клапаны.

Но всё равно это был рабочий вариант. Я сидел на бревне, глядел на своё изделие и думал: вот ведь, день назад это было полено, кожа и кусок железа, а теперь — инструмент, который может проложить нам дорогу через болото. Неудобный, тяжёлый, несовершенный. Но он есть.

Полного бака хватает примерно на минуту непрерывного огня (конечно, в зависимости от длинны струи). Надеюсь, этого хватит. Но на всякий случай я приготовил маленький запасной бочонок со смесью.

Так у нас появился первый ранцевый огнемёт. Тяжёлый, неудобный, но иногда полезный. На змеиное болото идти с факелом — безумие. А с такой штукой можно надеяться вернуться живым.

К огнемету я попросил кожевника сделать мне перчатки: кожаные, без всякой подкладки, хотя и из толстой кожи. Пусть будет какая-то защита от огня, хоть и полсекундная, если пламя попадет. За это время надо будет успеть окунуть руки в болото.

Что еще я с собой возьму? Шест нужен… нож. Сабля — отбиваться от тех же змей. Ну и пистолет мой трофейный.

Вместе все это весит огого. Но донесу, куда деваться. И поплавки выдержат путь по болоту.

…Через два дня я достал куски кожи. Они потемнели, стали плотнее, но работать с ними еще можно.

Я отдал их кожевнику, и он с помощниками быстро сделал мне куртку, штаны и сапоги.

С сапогами — отдельная история. От них требуется особая прочность, ведь большинство укусов змей приходится именно на стопы и на голени.

Поэтому — варка. Вскипятил воду, опустил куски кожи. Посчитал: раз, два, три — и вытащил. Кожа съежилась, стала жесткой, почти как дерево, но все еще гнулась. Хорошо.

Затем я раздобыл войлок. Он пойдет на подкладку.

Вернувшись в мастерскую, я начал собирать «бутерброд»: кожа снаружи, войлок внутри. Вырезал детали — нагрудник, наспинник, наплечники, набедренники.

Шить такую толщину обычной иглой и ниткой невозможно. Пришлось брать шило и сухожилия животных. Протыкал дырки шилом и протягивал жилу. Медленно и тяжело это, однако.

За день с работой я управился (ну не сам, разумеется, мне помогали). Получилось тяжело, но прочно. Взял кусок металла, наточил, чтоб было похоже на змеиные зубы, попробовал пробить им кожу — получается с большим трудом. Даже если пробивает, застревает в войлоке.

Но я все-таки надеюсь что ни одна змея до меня не доберется.

Сапоги усилил дополнительными толстыми накладками из кожи. Голенища сделал трехслойными: кожа, войлок, кожа. Швы промазал жиром и воском.

…Дальше настало самое интересное — время полноценных испытаний. Я взял все это добро и в сопровождении двоих казаков, которым ничего не было известно о причинах появления такого оружия и гардероба, пошел на речку на отдаленный пляж — пробовать и тренироваться.

Честно признаюсь, поначалу чуть не утонул! Но потом приноровился, и к вечеру уже вполне уверенно перемещался по воде со всем своим многокилограммовым снаряжением, имитируя стрельбу из огнемета и размахивание саблей. И ничего, не падал (если только специально). Но и в том случае я быстро заново принимал грозное вертикальное положение назло всем ядовитым пресмыкающимся на свете.

Но все же финальным аккордом в строительстве моего снаряжения стала ковка металлического рукава на левую руку. Если змея окажется уж слишком большой, я суну ей в пасть предплечье. Но, надеюсь, такого делать не придется, и вообще все страшные истории о болоте — наполовину слухи.

…Вечером я, вымотавшийся и усталый, пошел на встречу с Айне. Надо сказать ей, что завтра можем отправляться на встречу судьбе.

Глава 23

Сумерки опускались на Иртыш, когда я вышел из острога и направился к пристани. Будто просто шел проверить лодки. Караульные у ворот при виде меня слегка вытянулись и перестали болтать. После моего назначения «главою всех кузнецов и плотников» я в восприятии людей стал проходить по графе «начальство». Я к этому не стремился, но, надо признаться, определенная польза есть. И вопросы лишние не задают, и проблемы решать можно быстрее, без прошлой беготни к Ермаку или Матвею.

Пристань казалась пустой. Рыбацкие струги покачивались на привязи, где-то скрипело разболтанное весло. Я прошел дальше. Туда, где ивняк закрывал небольшую заводь. Айне уже ждала.

Ее узкая остяцкая ладья, выдолбленная из цельного ствола и пропитанная дегтем до черноты, едва заметно покачивалась у берега. Шаманка сидела на берегу. Казалось, ее глаза в темноте светятся, как у кошки.

Как мне везет на необычных женщин, подумал я. Что колдунья Даша, что эта. Причем насчет Даши можно еще поговорить, а эта ведьма точно. Как говорится, «даже справка есть».

— Пришел, — сказала она. — Я почему-то думала, что не придешь.

— Как не приду? Я же обещал! — ответил я, присаживаясь рядом. — Завтра вечером можно выдвигаться. Все готово.

Айне наклонилась вперед.

— Ты уверен? Змеиное болото — не шутка. Живые туда не ходят. Там место яда и смерти.

— Я продумал снаряжение, — сказал я, разведя руками. — Болотоступы, чтобы не уйти в трясину. Толстая кожа на тело от укусов. Труба с горящей жидкостью Должно хватить. Лучше я уже не сделаю.

Она покачала головой, и черные волосы скользнули по плечам.

— Змеи — только начало. Напоминаю, там есть Хозяин болота. Он стерег золотого лунг-хума уже очень много лет. Никто не знает, как он выглядел. Кто видел — тот не вернулся.

— Если это просто большая змея, надеюсь, что справлюсь. У меня порох и огонь.

Айне вздохнула, опустила голову.

— Я не должна была просить тебя. Слишком опасно. Но мой род без может погибнуть.

— Ты вытащила меня из беды, — напомнил я — Если б не ты, сидел бы сейчас в подвале у какого-то купца, ковал бы ему железо под замком. Или на дне Иртыша лежал бы с камнем на шее. Я твой должник

Она посмотрела странно.

— Спасибо тебе. Другие бы наверняка отказали. Или попытались бы просто украсть. А уж отказаться принять ту плату за помощь мне, которую я тебе предложила… Удивительно.

— У нас, откуда я… то есть у нас в роду так было принято, — неловко ответил я, надеясь, что она не будет задавать дополнительных вопросов и перевел разговор на другое.

— Скажи лучше, как ты тогда умудрилась меня спасти? Плыла под водой так долго и быстро, да еще нож метнула, подняв над водой только руку?

Айне тихо засмеялась.

— Меня учили с детства. Наш род маленький. Чтобы жить среди врагов, надо уметь то, чего другие не умеют. Плавать как рыба, бегать как олень, прятаться, как мышь…

— И все же, под водой так долго…

— А кто сказал, что я все время была под водой? — она снова засмеялась — Камышинка. Через нее дышала. В темноте ее никто не увидит. Старый и очень простой способ. Хотя я и вправду могу задержать дыхание очень надолго. Наверняка дольше, чем ты!

— Не сомневаюсь! — я решил сделать ей комплимент. — Но лодка шла быстро, под веслами. Как ты ее догнала?

— Не догоняла. Шла навстречу. Наперерез. Все тоже просто… — засмеялась она. — А до этого обогнала, пока вы спали днем.

Ну что ж, логично. Теперь все ясно.

— Ладно, расходимся, — сказал я. — Плыви туда, где ты здесь обосновалась. Завтра вечером начало тяжелого похода. Надо немного отдохнуть и выспаться.

Айне встала и усмехнулась.

— А ты что, остаешься здесь?

— Весь день в кузне торчал. Хотел искупаться.

Она засмеялась громче.

— Ах, вот что! И для этого я должна исчезнуть. Вот уж не думала, что воин, который не боится ни татар, ни змей, стесняется девичьего взгляда. Удивительно! Как сделать, чтобы ты избавился от этого недостойного мужчины страха? Хочешь, помогу раздеться?

Я чуть не заскрежетал зубами. Она издевается надо мной! Просто потрясающе! Ну хорошо, будь по-твоему. Я молча стянул рубаху, скинул сапоги и штаны, полез в воду. Холод Иртыша обжег кожу, но я заставил себя нырнуть. Айне сидела на берегу, насмешливо глядя на меня.

Я немного поплавал, смывая усталость и запах кузни. Вода остудила мысли. Когда вылез, Айне протянул льняное полотенце (или как оно у хантов называется).

— Держи. Вытрись. Простудишься перед дорогой

Я вытерся, оделся. Айне забралась в лодку.

— До завтра, — сказал я

— До завтра, — ответила она.

Айне толкнула ладью шестом, и черная лодка растворилась в темноте. Едва слышный плеск весел некоторое время еще доносился.

Я вернулся в Сибир, кивнул сонному караульному и прошел к своей избе. Когда толкнул дверь, из темноты донесся тихий голос:

— Наконец-то. Я думала, решил заночевать на пристани

Даша лежала на лавке под медвежьей шкурой. В слабом свете из окна виднелись контуры лица и темные волосы на подушке.

— Работы много было, — соврал я, садясь рядом — А потом разговаривал с некоторыми людьми. Их видеть здесь не должны, поэтому появляются тут только в темноте.

— Местные? Ханты? Вогулы?

— Да… ханты. Опасаются Кучума и его лазутчиков.

Даша коснулась моей щеки.

— От тебя пахнет рекой.

— Жарко было в кузне. Искупался.

Даша приподнялась, шкура сползла с ее плеч.

— Раздевайся. Я тебя согрею.

Потом, когда она заснула, уткнувшись мне в плечо, я лежал и смотрел в темноту. Мысли вертелись вокруг завтрашнего похода. Снаряжение было готово. Его я проверил уже несколько раз… Болотоступы, толстая кожаная защита на руки и голени — ни одна местная гадюка не должна прокусить. Трофейный колёсцовый пистолет. Сабля, нож, длинный шест для прощупывания грунта. И главное — огненная труба за спиной: бочонок с горючей смесью, насос, железная трубка. Непрерывного пламени — не больше минуты. Дальнобойность — сажени две максимум. Хватит, чтобы отпугнуть что угодно живое. Пищаль или арбалет я уже с собой не донесу.

Но достаточно ли против того, что сидело в болоте? Айне говорила про духа-хранителя. Скорее всего, это змея. Может, огромная гадюка, может, что-то неведомое. В Сибири по идее не водятся большие змеи. Но мир любит преподносить сюрпризы. В моей памяти, которая родом из двадцать первого века, всплывали заметки про реликтовых тварей. Очень интересно! Но читать — одно, а идти к ним с примитивной огненной трубой и саблей — другое.

Айне я с собой не возьму. Это я сказал ей сразу, и спорить она не стала. Пусть ждет на границе болота, стережет лодку. Так даже лучше — одному проще, ни за кого отвечать не надо.

Даша пошевелилась и прижалась ко мне. Тепло ее тела успокаивало. Неприятно, конечно, что соврал. Но правду говорить нельзя — Даше может не понравиться, что я помогаю остячке. Да еще такой молодой и красивой. Ревность — штука суровая.

На рассвете я поднялся осторожно, чтобы не разбудить, вышел во двор. Росистая трава охладила босые ноги. Умылся из бочки, оделся, пошел в кузницы.

Новые печи сушились как надо. Глина схватилась, трещин не видно. Дня через три-четыре, а то и меньше, можно было растапливать. В старых кузнях уже стучали молоты — ковалось оружие и наконечники для стрел и болтов к арбалетам. После взрыва порохового склада это стало нашим главным делом.

Никифор, новый молодой помощник кузнеца Макара, отошел от горна.

— Максим, глянь, что я сделал.

Он показал наконечник для болта. Длинный и граненый, четыре кромки расходились в стороны. Необычной формы. Нужен такой или нет, неизвестно, но если человеку интересно, пусть пробует. Железа у нас достаточно.

— Такой и кольчугу продырявит, и щит пробьет.

— Хорошо, — сказал я. — Попробуем, испытаем. Много таких не надо, слишком время на них уходит, но пригодятся для чего-нибудь точно.

— Здорово! — расцвел он в улыбке.

На улице я встретил Дементия Лаптя, нашего главного плотника.

— Максим, поговорить бы.

Мы отошли, он оглянулся, понизил голос:

— Видел, что ты готовил. Эти доски для трясины, кожаную одежду, трубу с огнем. На какое болото ты собрался? И зачем?

Я помолчал. Врать Лаптю не хотелось — человек он очень хороший, мне помогал с первого дня. Но и правду говорить не стоит.

— Тайна, Дементий. Приказ атамана

Он кивнул, соглашаясь.

— Понял. Молчу, как рыба. Но ты это… поосторожней. Места тут бывают гиблые.

— Спасибо, так и сделаю.

К полудню я закончил дела и вернулся домой. Даша сварила похлебку из мяса и репы, добавила в нее каких-то трав. Пахло сытно.

— Даша, мне надо будет уйти на несколько дней, — сказал я.

В ее глазах промелькнула тревога.

— Куда? Зачем?

— Остяки просили помощи. На одном болоте у них золотой идол, священный. Надо достать.

— Не знаю, о каком болоте ты говоришь, но не думаю, что это безопасно…

— Знаю. Но я обещал. Они нам помогали — теперь наша очередь.

Даша поставила горшок, села напротив.

— А почему именно ты? Пусть сами идут за своим золотым истуканом!

— Боятся. Говорят, злые духи. А я в духов не верю.

Она смотрела долго. Чувствовала, что чего-то не договариваю, но сказать особо было нечего…

— Один пойдешь?

— Да. Так надо. Никто не должен знать, куда я иду, и зачем. Я постараюсь все сделать побыстрее.

— Смотри. Вернулся бы живым. И целым

Я притянул ее к себе.

— Вернусь. Обещаю.

Остаток дня ушел на последние приготовления. Еще раз посмотрел огнемет — вроде все хорошо. Немного подточил саблю и нож, хотя вроде и так острые. Проверил пистолет — он готов стрелять и спасать мне жизнь.

К закату попрощался с Дашей. Она стояла в дверях и смотрела вслед, пока я не скрылся за поворотом.

У пристани было тихо. Вечерний туман поднимался от воды, скрывал противоположный берег. Я спустился к заводи. Айне ждала в своей черной лодке.

— Все хорошо? — тихо спросила она.

— Да, конечно.

Мы уложили мои вещи на дно лодки и укрыли шкурой. Я отобрал у Айне весло. Не женское это дело, грести.

— Плыть будем ночью, — произнесла шаманка. — А днем прятаться. Татарские разъезды начали появляться. Да и вообще лишние глаза не нужны.

Я кивнул. Лодка бесшумно скользила по темной воде. Кашлык остался позади, схороненный туманом. Впереди была неизвестность — несколько дней пути до болота, куда не совались много лет. Там ждал золотой идол и тот, кто его стерег. О нем остяки, как я понимаю, говорили тихо.

Ночь сгущалась. Звезды дрожали в черной воде. Где-то ухнула сова, и Айне что-то прошептала на своем языке — молитву или заклинание. Мы плыли в темноту, к тому, что ждало нас на Змеином болоте.

Двигались всю ночь. Черная вода Иртыша несла нас по течению, грести приходилось немного.

Часто слышались громкие всплески. Над водой тянуло странными звуками — скрипами, вздохами, даже стонами от боли. Я положил саблю к себе поближе.

— Что это? — спросил я шепотом.

Айне пожала плечами.

— Духи.

Сказала просто, как о чем-то вполне обыкновенном.

— Уж лучше духи, чем татары — буркнул я.

Но хотелось бы обойтись и без одних, и без других.

Девушка тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Часом позже Айне попросила остановить лодку. Она достала из мешка кусок вяленого мяса и горсть зерна, прошептала что-то на своем языке и бросила в воду. По реке пошли легкие круги.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Угощаю речных повелителей, чтобы путь был легкий.

Я, конечно, мог бы сказать про суеверия, но промолчал. Спорить с чужой верой глупо. Тем более здесь, где не поймешь, где реальность, а где выдумка. Одно безумно похоже на другое. Не отличишь, не угадаешь.

На востоке посерело, потом небо взяло розовый оттенок. Айне сказала править к берегу под нависшие ветки. Мы вытащили лодку, замаскировали ветками.

— Ждать ночи будем здесь, — сказала она. — Днем плыть небезопасно. Надо отдохнуть.

Она расстелила оленьи шкуры — себе и мне. Встала лицом к востоку, где показался край солнца, вынула маленький кожаный мешочек, из него достала щепотку измельченной травы и бросила вверх.

— Можно спать. Духи присмотрят за нами.

Я улегся на свою шкуру, положив рядом саблю и пистолет. Усталость накрыла сразу.

Через какое-то время почувствовал, как Айне легла рядом, потом придвинулась еще ближе и обняла меня. Первым порывом было отодвинуться, но затем я передумал. Это обидит Айне.

Сон пришел резко, как падение в темную воду. И он был слишком яркий для сна.

…Я стоял на поляне в светлом лесу. Пахло травой, слышались трели птиц. Айне была рядом, смеялась и кружилась. Белая рубаха трепетала на ветру, в волосах — цветы.

— Я же говорила, будет сюрприз, — смеялась она.

— Какой? — спросил я. Мой голос звучал будто издалека

— Такой, что тебе понравится.

Она подошла, пальцами тронула мой ворот, а затем начала снимать с меня рубашку. Я начал сопротивляться.

— У меня есть женщина. — сказал я.

— Это просто сон, глупый. А сны принадлежат мне. Не сопротивляйся.

Мысли начали путаться, земля под ногами стала мягкой и заставила на себя опуститься. Айне сняла с меня рубашку, затем разделась сама.

Я в очередной раз удивился тому, насколько этот сон ярок и реален.

Я вынырнул из сна так же резко, как заснул. Уже приближался вечер. Долгий, однако, был сон! Я лежал одетый на своей шкуре. Айне сидела неподалеку, смотрела на воду, на ее лице играла полуулыбка.

— Выспался? — спросила она.

— Да, — ответил я.

«Извини, Даша, — подумал я, — это был сон. Всего лишь сон. Ах ты, зараза, Айне. Умеешь добиваться своего. Хотя и странными методами».

— Скоро отправимся дальше, — произнесла Айне. — До болота путь еще долог.

…Когда стемнело, мы спустили лодку. Воздух был холодным, влажным. Я греб молча, стараясь гнать из головы остатки сна. Получалось не очень.

Айне сидела, как ни в чем не бывало. Иногда я ловил ее взгляд — внимательный, оценивающий, и в то же время насмешливой. Победой, что ли, наслаждается. Соблазнила все-таки, пусть даже и в шаманском сне.

Река сужалась. Берега тонули в тростнике, в воздухе стоял дух тины и гнили.

— Скоро развилка, — сказала Айне — Там уйдем в протоку. Она ведет к болоту.

Я кивнул. Через час из темноты выглянуло нечто, и сначала я принял его за корягу. А нет, это столб с вырезанным лицом. Пустые глазницы смотрели прямо на нас.

— Страж границы, — сказала Айне — Предупреждение. Дальше земли духов. Люди сюда ходить не должны.

Она снова бросила в воду немного еды и что-то прошептала.

Ход стал узким и кривым. Деревья сомкнулись над головой черным тоннелем. Айне зажгла факел. С ним стало совсем мрачно. К тому же опять послышались далекие стоны, шорохи и всплески по воде невидимых существ.

— Далеко еще? — спросил я.

— К утру будем. Болото начнется за следующим поворотом.

— Понятно, — вздохнул я. Очень уж мне не нравилось здесь. Ничего не видно, а берега близко. Добраться до нас тут может кто угодно.

Почувствовался запах болотной гнили. Сначала слабый, но крепчающий с каждой минутой. Впереди ждало Змеиное болото со своими тайнами и чудовищами. И идол, за которым я согласился идти.

«Надеюсь, он того стоит», — мрачно думал я, пытаясь рассмотреть что-то в темноте.

Протока становилась уже. Деревья по берегам стояли так близко, что корявые ветви тянулись к воде, будто хотели ухватить нашу лодку. Корни торчали из тины, как скрюченные пальцы утопленников. Над водой висел запах болота.

— Почти приплыли, — прошептала Айне.

За очередным поворотом протока распахнулась, и я понял — да, приплыли. Перед нами лежало Змеиное болото.

В лунном свете оно походило на море мертвой воды. Черная пленка, ряска, редкие растения. Кочки торчали, как горбы спящих зверей. Белесые стволы без коры высовывались из трясины, словно кости. Одни были сломаны, другие вывернуты дугами, будто их крутило изнутри.

Хуже всего был туман. Он не стлался, а висел клочьями на разной высоте. Одни плыли против слабого ветерка, другие крутились на месте, третьи поднимались и опадали, словно дышали.

— Вот оно, — сказала Айне, и я впервые почувствовал в ее голосе страх.

На границе, где вода переходила в хлябь, стоял еще один идол. Я думал, что тот, на протоке, был мрачным, но теперь почувствовал разницу.

Трехсаженный столб почерневшего от времени дерева. Наверху — морда, наполовину человеческая, наполовину змеиная. Оскалена, клыки торчат. Глаза — две глубокие дыры. По столбу вились вырезанные змеи — десятки, сотни, узор без конца. У подножия лежали кости. Много. Не только звериные. Среди них я различил пару человеческих черепов.

— Еще один страж? — спросил я, стараясь казаться невозмутимым.

— Да. Теперь уже болота. — прошептала Айне. — Пойдешь дальше? Я должна тебя спросить.

— Разумеется, — проворчал я. — Иначе зачем было отправляться в такую даль.

Я направил лодку к берегу — если это можно было назвать берегом. Камыш, осока, черная жижа. Вылез, ноги ушли по щиколотку. Вздохнув, я вытащил привезенный шест, прошел вперед, до болотной трясины, и ткнул шестом.

Он ушел глубоко и дна не встретил.

Я ткнул в стороне — там то же самое. Под тонким настом ждала пропитанная грязью бездна. Идти по такой обычными болотоступами — лотерея. Я правильно выбрал конструкцию с «поплавками». Вопрос, спасут ли они меня здесь.

Айне сидела в лодке, вцепившись пальцами в борт.

Переживает, похоже, за меня, подумал я.

— Для начала я зайду недалеко, посмотрю, что здесь, — сообщил я ей. — Потом решу, как что будет.

— Может, утром? — спросила Айне.

— Хочу проверить немедленно, выйдет ли у меня ходить тут. Света луны достаточно.

Я надел свою «противозмеиную» защиту, закрепил за спиной огнемет, повесил пистоль, нацепил саблю и взял шест.

Вроде готов.

Теперь на ноги болотоступы и вперед, без страха и сомнений. Чуть-чуть пройтись и вернуться, дождаться утра. Ничего сложного.

Я поставил одну ногу, вторую.

Стоял, покачивался, но не проваливался.

— Держит — вздохнул я с облегчением.

Проверил путь шестом и скользнул вперед, мимо стража. Когда проходил, показалось, что пустые глазницы проводили меня. Но это, конечно, работа воображения.

Болото встретило тишиной. Даже плеска не было — вязкая поверхность почти не колыхалась. Я шел без звука. Только иногда слышалось глухое чавканье, когда шест уходил в трясину.

Я двигался медленно, экономил силы, держал равновесие. Впереди виднелись мертвые стволы деревьев. Под одним лежал темный комок, похожий на тело человека. Но почему он не утонул?

Еще и этот туман. Клочья проплывали близко, и в каждом мерещились лица и тени. Я старался не обращать внимания на эти картинки.

Я обогнул большую кочку с серой травой. Наверное пора возвращаться и ждать рассвета. Дальше идти смысла нет, и опасно, и можно легко заблудиться — кочки, черные окна воды, стволы, никаких ориентиров.

Все, назад.

Кстати, змей пока нет. Ни одной. Это очень хорошо! Уж лучше призрачные лица в тумане, чем живые ядовитые змеи.

Я вернулся к твердой земле и услышал плеск.

Затем он повторился, причем гораздо ближе.

Я освободил пистоль за поясом, другой рукой нашел гарду сабли. Сердце стукнуло чаще.

Плеск справа. Потом слева. Круг пошел.

Впереди вода вздулась, и из трясины поднялась змея. Крупная, больше человека. Чешуя тускло поблескивала зеленым. Глаза — узкие щели — глядели прямо в меня. Пасть приоткрылась, показав изогнутые назад зубы.

Тело шло из воды, хвоста я не видел.

Она раскрыла пасть шире. В темной глотке поместился бы мой кулак. Шипение ударило в уши.

А потом змея рванулась на меня.

Глава 24

Но сабля уже была в моей руке. Одно движение — и клинок рассёк воздух. Голова змеи отлетела в сторону, а тело продолжило извиваться.

Я сделал шаг назад.

Все-таки змеи тут, похоже, есть

— Плохое начало, — пробормотал я.

— Будем дожидаться утра, — сказал я Айне.

Она согласилась.

Мы привязали лодку и развели на берегу несколько костров так, чтобы оказаться между ними. Это должно защитить от змей. Не полезут они между ними к нам.

В принципе, можно и поспать пару часов, делать все равно нечего. Я так и сделал. Предложил Айне караулить по очереди, но она отказалась.

— Ты спи, а я буду смотреть.

— Хорошо, — согласился я. День у меня впереди долгий и сложный.

…Когда я проснулся, уже совсем рассвело. Солнце разогнало туман, хотя дружелюбней болото стало ненамного. Даже, может, и наоборот — теперь видно дальше, и понятно, что впереди ничего хорошего.

Айне рассказала мне, куда идти. Ничего сложного, если она не ошибается, потому что сама она тут не была и говорит с чужих слов, верить которым сложновато. Ладно, и не из таких передряг выбирался.

— Кстати, ты знаешь, что я боюсь змей? — спросил я у шаманки.

Она вытаращила на меня глаза.

— Не волнуйся, шучу, — успокоил я ее. — А то ты какая-то чересчур серьезная.

Айне улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. В утро после ее появления в моем сне улыбка была гораздо жизнерадостней.

— Я пошёл, — сказал я, снова надевая свою «униформу».

Айне кивнула, опустив голову вниз.

Первые шаги снова дались тяжело. Болотоходы разъезжались, я с трудом балансировал. Такое впечатление, что по воде было проще идти на тренировке возле Кашлыка.

Под ногами чавкало, из воды вырывались пузыри. Справа и слева торчали мёртвые деревья, похожие на костлявые руки. С них свисали длинные мокрые ленты тины, словно волосы утопленников. Там, где я ночью заметил что-то похожее на мертвое человеческое тело, действительно лежало мертвое человеческое тело. То есть мне ничего не показалось.

Интересно, кто это был. Остяк, татарин, или русский искатель приключений, забредший сюда и нашедший здесь свою погибель.

По мере продвижения внутрь трясина начала оживать. Из нее изредка поднимались небольшие пузыри и лопались с влажным хлопком, выпуская смрад тухлых яиц.

…Первое нападение произошло внезапно. Змея выскочила из-за деревьев и рванулась к ноге. Я отбил её шестом, и она скрылась в трясине. За ней пошли другие — справа, спереди, будто проверяя меня на прочность. Я снял огнемёт с плеча. Когда одна из змей оказалась близко, я нажал на рычаг. Струя пламени сорвалась вперёд и сожгла ее, как забытый шашлык над костром. Мерзко запахло палёным змеиным мясом.

Остальные отступили. Огня они явно боялись, но смеси было мало, приходилось экономить.

Но отступили они ненадолго.

Нападали на меня то по одной, то чуть ли не десятками. Как я понял, в основном гадюки, но некоторые были огромные, я о таких никогда не слышал. Два-три метра длинны для местных змей — норма.

Когда их было много — я использовал огнемет. Когда мало — экономил огненную смесь и размахивал саблей. Пару раз на этом чуть не погорел — кусали змеи мои сапоги. К счастью, обошлось. Слишком много упрочненной лосиной кожи у меня там намотано, чтобы ее так просто прокусить. Хотя кто его знает, если выползет тварь еще больше, то все возможно. Чем больше змея — тем длиннее у нее зубы и сильнее челюсти.

Ну и яда, соответственно, тоже больше.

Но постоянно поливать огнем на каждый шорох я тоже не мог. Неясно, как затянется мой путь. Сабля показала себя достаточно эффективно. Разрезала змеиные тела на раз-два.

Через полчаса пути я снова заметил череп. Лежал на кочке. Где остальное тело — не знаю. Может, сгнило и утонуло, а может, съели.

Дальше на небольшом островке суши я наткнулся на целое кладбище костей: человеческих и звериных. Еще больше, чем у столба на входе в болото. Среди них были совсем огромные кости. Я задумался: что тут водилось? Или до сих пор водится?

Чем дальше, тем труднее. Наваливалась усталость. Мышцы ныли, пот заливал глаза. Еще несколько атак змей я отразил саблей и огнём, но запас смеси таял. Скоро, судя по весу, он почти закончился.

В какой-то момент правый болотоход зацепился за что-то. Будто рука утопленника схватила его из воды. Я дёрнул ногой — не помогло. Сильнее — и нога выскользнула из крепления. Я рухнул, и повезло, что рядом оказалась кочка. Мерзкая жижа полезла в сапог. С трудом выдернув ногу, чуть не потеряв обувь, я снова закрепил поплавок. Руки задрожали от напряжения.

…Но еще через час я был вознагражден за труды. Впереди показался островок суши метров двадцать в поперечнике. В центре — огромный черный брусок, наподобие постамента, а на нем золотая статуэтка, тусклая от времени. Фигура была странной: то ли человек, то ли змея поднялась на хвост. Наверное, качество изготовления у местных умельцев хромало, а может они все были художниками-примитивистами, поэтому «так и было задумано».

Никаких духов и тому подобного пока не видать.

Я вздохнул, выбрался на твёрдую землю, снял болотоходы и двинулся к идолу.

И тут позади — всплеск и шорох… Я обернулся и оцепенел. Из воды поднималась змея. Толщина — с бревно, длина — десяток метров. Исполинский полоз. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками уставились на меня. Какие же они огромные. Не оторвать от них взгляда. Все исчезло, кроме этих глаз. Я словно забыл, кто я и что здесь делаю.

Мир поплыл, ноги стали ватными, руки повисли. Я не мог отвести взгляд от глаз чудовища.

— Максим!

Голос Айне прозвучал у меня в голове, словно удар плетью. Морок спал. Я рванулся в сторону — и вовремя. Пасть захлопнулась там, где я только что стоял.

Я вскинул огнемёт и выпустил струю пламени в морду твари. Она дёрнулась, зашипела, отскочила подальше, а потом скользнула обратно в болото, затушив горящую на ней смесь.

Надеялся, что она там и помрет я недолго. Она выбралась обратно, и, обожженная, снова поползла ко мне.

Вот он, дух-хранитель. Наверное, тут испокон веков жила семейка полозов-исполинов. Настолько больших, что они стали персонажами мифов.

…Второй раз выстрелить из огнемета не получилось. Все, топлива нет. Убить змею огнем не вышло. Та, будто почуяв это, замерла, выжидая. Сабля тут поможет мало, и я вытащил пистолет. У меня будет только один шанс.

…Когда тварь снова ринулась на меня, я направил пистолет ей в морду и нажал спуск. Хитрое устройство таинственного итальянского мастера не подвело — грохот выстрела разорвал тишину над болотом.

Пуля ударила в глаз твари и пробила череп. Змея хлестнула хвостом по земле и обмякла.

Я отпрыгнул, чтоб она в агонии меня не зацепила, и понял, насколько устал. Всё тело ломило. Но я был жив. Идол ждал меня. Однако первым делом я спешно перезарядил пистолет — вдруг тут не одна такая тварь⁈

Идол оказался тяжелым, как все золотое, но поскольку смесь уже была израсходована, нести оказалось вполне возможно.

Обратный путь оказался короче. Змеи больше почти не нападали. Я брёл по трясине, глядя по сторонам, и надеясь, что все закончилось.

Айне ждала у лодки. Увидев меня, вскочила, помогла снять снаряжение. Взяла идол и прижала к груди, шепча слова на своём языке.

— Спасибо, — сказала она по-русски. — Ты сделал то, что не смог никто из наших.

Я кивнул. Сил говорить не осталось.

Мы погрузились в лодку. Весло взяла Айне. Я не стал с ней спорить. Устал дальше некуда. Было одно желание — уйти подальше от этого места, хотя день не скрывал нас от дозоров Кучума.

— Надо все-таки остановиться, — произнес я. — Опасно.

Айне согласилась. Мы нашли подходящий клочок суши, вытащили лодку, развели небольшой костёр, прикрыв его со всех сторон, чтоб он не был заметен.

Я пошел купаться, чтобы смыть с себя болотную грязь. Устал и вымотался настолько, что не обращал никакого внимания, что рядом находится девушка.

Завтра будут новые заботы. Кучум собирает войско, пороха мало, помощи от Строгановых не видно. Но это будет завтра. А сегодня я жив и сделал то, что пообещал. Этого достаточно.

Огонь потрескивал, отгоняя комаров. Айне сидела рядом. Золотой идол был спрятан в мешок. Где-то ухнула сова. Надеюсь, это действительно сова, а не очередной вредный дух.

Я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.

…И снова оказался в призрачном лесу, где светило солнце, росла шелковистая трава и пели птицы. Айне снова стояла передо мной. В тонкой белой и почти прозрачной рубашке.

— Спасибо, — сказала она. — Ты вернул утраченное. Мой род этого не забудет.

Я хотел что-то ответить, но она приложила палец к губам.

— Ничего не бойся. Это всего лишь сон.

Она прильнула ко мне. Я почувствовал прикосновения ее рук. Она снимала с меня одежду и раздевалась сама. Её руки скользили по моим плечам, снимая напряжение, губы коснулись шеи. Это было странно: и реально, и призрачно. Я знал, что сплю, и словно находился сразу в двух местах — здесь, с ней, и там, у костра, где лежало мое тело.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Я хочу тебя отблагодарить, — улыбнулась она. — А еще ты мне нравишься. Очень. Ты не похож на других. Ты умный, можешь сопротивляться воле духов и никого не боишься.

Я не стал сопротивляться. Ведь все это ненастоящее, верно? Завтра проснусь, и всё станет, как прежде. А сейчас мне было очень хорошо.

…Разбудил меня толчок в плечо. Настоящая Айне тормошила меня.

— Вставай. Наступает ночь. Нам надо плыть.

Я сел, потирая глаза. Тело уже восстановилось. Сон — или что это было — снял усталость. Айне уже собирала вещи. На лице её не было и намёка на то, что я видел во сне. Будто ничего и не случилось. Может, и вправду приснилось? Случайное совпадение, почему бы и нет?

Шучу, конечно.

Шаманки — женщины очень опасные. Опасно спать не только с ними, но и просто возле них.

Мы сели в лодку. Я принялся грести, Айне устроилась на носу, высматривая путь. Драгоценный идол мирно валялся на дне лодки. Иртыш был спокоен и не мешал нам двигаться к Кашлыку.

….Когда показались знакомые берега, солнце уже начинало всходить. Айне тронула меня за плечо.

— Вот все и закончилось, — сказала она будто с некоторой грустью.

Мне тоже стало немного печально. У меня есть Даша, но приключение с Айне было захватывающим, хотя и чуть не погиб. Но таковы чуть ли не все приключения.

Я направил лодку к берегу. Туда же, где мы встречались с Айне. Слез на берег и выгрузил все свое снаряжение.

— Мы ещё увидимся, Максим.

— Откуда знаешь?

Она хитро улыбнулась.

— Я многое знаю.

— А как мы увидимся? Ты предлагаешь мне сидеть и ждать твоего внезапного появления? Я предлагаю вашему роду дружить с нами. Может, мы поможем вам разделаться с вашими бедами так же, как получилось достать золотого идола.

— Возможно… — кивнула Айне. — Я поговорю со своими старейшинами и вернусь. В любом случае ты теперь желанный гость у нас. А сейчас… сейчас иди к своей женщине. Она ждёт.

Затем она уплыла в своей маленькой черной лодочке, легко орудуя веслом. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась, и пошел к воротам.

— Открывайте, сони! — я забарабанил по дереву кулаком.

— Мы не спим! — сонным голосом обиженно ответили охранники. — Спать нельзя! Вот как сменимся, только тогда.

Дом встретил темнотой и тишиной. Даша спала, свернувшись клубком под медвежьей шкурой. Еще очень рано, хотя она обычно просыпается почти с рассветом. Я решил очень тихо раздеться и поваляться еще час — другой, но она проснулась.

— Максим!

Она кинулась ко мне, обняла так, что едва дыхание не перехватило.

— Все хорошо, — пробормотал я, гладя её по спутанным волосам. — Живой.

— Долго тебя не было, — проговорила она.

— Всё хорошо. Я вернулся.

Она оглядела меня с головы до ног. Ну да, ссадин прибавилось.

— Что там было?

— Потом. Устал я, Даша. Потом расскажу.

Расскажу, правда, не все. Но жизнь такая штука, деваться некуда.

Даша накрыла меня шкурой и прижалась, будто не хотела отпускать.

— Спи, — прошептала она. — Я рядом.

Я обнял её, вдыхая запах травы от её волос. Это был мой дом. Здесь я живу. И мне здесь хорошо.

Даша прижимаясь ко мне. Я поцеловал её в макушку и закрыл глаза. Сегодня будет новый день. Надо рассказать Ермаку, проверить кузни, узнать новости… Но это будет через час.

…Через пару часов я зашел к Ермаку. Атаман был в избе, в которой у нас обычно проводился Малый Круг и совещания, за столом.

— Ну что, Максим, как съездил к остякам? — устало спросил он, будто не видел меня пару часов и я мотался куда-то на дачу за яблоками.

— Добыл их идола со Змеиного болота, — ответил я просто. — Пришлось повозиться. Место гиблое — трясина, туман, змеи всюду. Большие и очень большие.

Ермак откинулся на лавке, покачал головой.

— Змеиное болото… Слыхал я про то место. Многие туда ходили, но не все вернулись. Как же ты управился?

— Осторожно шел, с помощью деревяшек, прикрученных к сапогам. От змей — кожаная одежда, ее они не прокусили, огнемет и сабля. В конце, правда, встретил такую тварь, что едва справился. Не то действительно дух, не то просто здоровенная змея вымахала. Остяки теперь нам благодарны должны быть. Пусть не все, но тот род — точно.

— И что взамен просить?

— Пока ничего. Но помним будут. А нам сейчас нужны любые союзники. Хотя они далеко. Но точно заинтересованы в дружбе с нами. Их род маленький, но они сильные бойцы. Не думаю, что многие умеют кидать ножи из-под воды. И скорее всего это далеко не все из того, что они могут.

Ермак хмыкнул, потер переносицу.

— Да, тут ты прав… а где они живут? Я всех местных остяков знаю, но это, похоже, другие.

— Далеко отсюда, — согласился я. — Ну да ничего.

— Это да… Ладно, иди к своим кузням. Там тебя очень ждут.

Я ушел от атамана. Утренний воздух был свежим, с Иртышей тянуло прохладой. Кашлык просыпался.

Дойдя до мастерских, я с вниманием заметил — новые кузни дымили. Наконец-то! Две недели сушили печи, затем даже разводили в них легкий огонь. Глина схватилась как надо, трещина не дала.

…Все, работа пошла. Теперь мы наконец-то начали полноценно готовиться к войне. У нас есть все, что нужно, чтобы даже в этих условиях противостоять в десятки раз более многочисленному противнику даже без пороха.

Справимся ли мы с возложенными на нас самими собой производственными задачами — вопрос второй. Работы не много — ее очень много. Учиться придется на ходу. Осваивать ремесло не за месяцы и годы, а за недели, потому что большего времени у нас нет.

Мы будем делать множество арбалетов и постараемся встретить кучумовцев стеной стрел, раз уж нет пороха. Но хороший арбалет не намного хуже пищали, если вообще хуже. Кучума ждет много сюрпризов. Надеюсь, меня больше не будут отвлекать на несколько дней, и я смогу сосредоточиться на своей работе.

Хотя самому что-то делать сейчас будет некогда. Только показывать, направлять и так далее. Но куда деваться.

— Что у нас получается, Макар? — спросил я у старшего кузнеца, когда мы сели на бревно.

— Все хорошо, — он махнул рукой. — Выучим народ. Казаки — они только с виду ленивые, так что втянутся. Некоторых из кузниц повыгоняем, совсем неспособных, а остальные будут работать.

— Лишь бы меня не отвлекали, — повторил я.

— Да, верно, — согласился Макар. — Одному мне мотаться от одной кузницы к другой чересчур тяжело. Даже с помощниками.

И тут около нас появился молоденький казачок — он часто был в Кашлыке посыльным из-за юного возраста и очень шустрых ног.

— Максим, тебя Ермак зовет! Срочно!

— Что случилось? — я от злости ударил кулаком по бревну. Только говорил, что моя мечта — пусть хоть несколько дней не трогают по посторонним вопросам.

— Я только что от него, что случилось? — повторил я.

— Откуда мне знать, — удивился казачок, — мне велено позвать, я и зову. Как стану сотником, тогда мож буду знать, а пока нет! Но Ермак что-то очень злой и задумчивый. Похоже, стряслось что-то!

Глава 25

…За столом сидели Ермак, Мещеряк и Прохор Лиходеев. Все трое были мрачные. Лиходеев подпер щеку ладонью и щурил глаза

— Что случилось? -спросил я.

— Кум-Яхор на стороне татар, — вздохнув, сказал Ермак. — Рассказывает им, что у нас происходит.

— Ничего себе, — покачал головой я.

С этим человеком я столкнулся с первого дня появления здесь. Старый шаман, лет шестидесяти, жилистый, с лицом, будто вырезанным из дерева жил в юрте в Кашлыке на краю поселения. Он сразу заявил, что во мне «темные силы» и меня надо уничтожить. Ермак тогда его не послушался, а отец Тихомолв сказал, что во мне нет зла, поставив точку в разговоре о моей судьбе.

Но люди не доверяли мне, пока я не спас в бою казака Никиту-грамотея, а потом не начал делать оружие. Та что мы с Кум-Яхором всегда смотрели друг на друга без симпатии.

Я и раньше говорил Ермаку, что шаман, скорее всего, водит дружбу с Кучумом. Но это были догадки. Улик не было, а Лиходеев каждый раз повторял: «Просто так шамана из Кашлыка не выгонишь. Вогулы встанут стеной. Политика».

— А как узнали? — спросил я.

Прохор поднял глаза.

— Казаки видели, как он ушел в лес, — сказал он. — С утра. Само по себе это ерунда, все в лес ходят. Но потом, когда он вернулся, наткнулись на татар почти в том же месте. Завязалась схватка. Один наш ранен, но двоих татар убили. Среди них один был не простой.

— Что значит «не простой?»

— Вид у него не как у татарина-разведчика, — сказал Лиходеев. — Мурза какой-то, не иначе. Кафтан, подбитый шелком, сапоги мягкие, тонкие, будто городские. На пальце перстень с резьбой. Он приходил разговаривать, точно. Такие под деревьями не прячутся, в засадах не лежат. А если разговаривать, то с кем? С кем-то важным, к кому простого разведчика не пошлешь.

Мда, Прохор прав. Если такой человек был там, где находился Кум-Яхор, то только к нему он и ходил, не иначе.

— И что делать будем? -спросил Ермак, обводя нас взглядом.

— Просто так выгнать его нельзя, — ответил Мещеряк. — А тем более повесить. Вогулов хоть и мало, но кинутся на нас все, и только этого нам не хватало. Если доказать, что он татарский человек — другое дело. Вогулы шаману этого сами не простят. Они нейтралитет держат, ни нам, ни Кучуму не кланяются.

В избе повисла тишина. Мыслей, похоже, не было ни у кого. Я тоже молчал. Вот как получилось. Все-таки прав я оказался, неспроста он хотел, чтоб от меня избавились. Почувствовал, видать, что пользу казакам принесу, вот и решил вмешаться. Но не вышло. И теперь я уже буду решать его судьбу.

— Нехорошо, — сказал я, — когда рядом с нами враг, а сделать с ним мы ничего не можем. Это неправильно.

— Да уж, — кивнул Ермак. — Даже убить его по-тихому в лесу не получится. Скажут, что это мы. Даже остякам это очень не понравится. Все начнут говорить, что мы — подлые люди.

— Надо придумать так, — произнес я, — чтобы стало очевидно всем, что он работает на Кучума.

Ермак поднял голову.

— Мысль хорошая. Но как?

— Надо, чтобы он узнал о деле, о котором знать может только он. И если татары об этом деле узнают, значит, он их человек. И это можно будет доказать перед всеми.

— Ну а как это сделать? — хмуро спросил Мещеряк.

Я пожал плечами.

— Пока не знаю, надо думать. Есть у нас кто-то, кто с ним в близких отношениях? Тот, кому он доверяет?

Прохор Лиходеев согласно кивнул.

— Есть, — сказал он. — Вогул по имени Алып. Уже год у меня в разведке. Поначалу было странно, все даже посмеивались, но потом привыкли. Он храбрый, лес знает, следы читает даже в темноте.

— Есть такой, да. Но можем ли мы ему до конца доверять? — спросил Мещеряк.

— Не знаю, -ответил Прохор. — У местных свои взгляды. У них старики в почете, шаманы — святые. Кто знает, может, Кум-Яхор ему ближе, чем мы. Тут не угадаешь. До сих пор не подводил.

Мы помолчали.

— Наверное, придется рисковать, — сказал я. — Иного пути нет.

— А что он должен будет передать Кум-Яхору, если согласится нам помогать? -спросил Ермак. — О чем речь вести?

— А если он спросит у шамана о месте? — сказал я. — Скажет, мол, то место заколдованное или нет. Плохое, или там можно появляться. А то слухи какие-то ходят. Причем по секрету. «Только никому не говори».

— Это правильно, — сказал Прохор. — К шаманам за таким и ходят — спрашивать, советоваться.

— А что за место? — поинтересовался Ермак. — Какое дело будет татарам до него? Как мы проверим, что он им сообщил?

— Например, где золото добывать можно, — ответил я. — Скажем, нашли место, где вроде золото мыть можно, но сомневается, вдруг оно проклято или духи против. Как раз удобно спросить.

— Ага, — уловил мысль Матвей. — Даже если место плохое, то нас по идее испугать это не должно. Казаки местных духов не особо боятся, и за золотом придут. Ну а татарам будет за счастье там засаду сделать. Если шаман им все передаст.

— Так… — насупился Ермак. — Продолжай.

— Ну а мы на их засаду нападем. И все станет ясно — и что шаман предатель, и татарский отряд уничтожим. Как тогда, на руднике, при помощи деревянных пушек.

— Хорошо придумал, — согласился Ермак, — но теперь так просто не выйдет. Татары уже ученые, будут думать и перепроверять, как там что.

— Если большой отряд уйдет из города вместе с тем, который пойдет добывать золото, враги точно заметят и поймут, что это на них охота. Надо будет действовать как-то иначе, — сказал Прохор.

— Значит, атаковать теми, кто будет в стругах. Высадить их пораньше, и пусть осторожно идут по берегу, заходят в тыл.

— Увидят татары, что людей на стругах мало, — пробурчал Ермак. Сегодня он был что-то очень скептически настроен ко всему.

— Тогда можно так: захватить с собой одежды какой-нибудь, соломы и нарядить чучела. Борта у нас сейчас на стругах из-за щитов высокие, особо не разглядишь, и будет казаться, что все на месте.

Прохор улыбнулся уголком рта.

— Хитро, но можно.

— Да, — согласился Ермак, и Матвей кивнул головой вместе с ним. — Понять татарам будет сложновато.

— А место такое есть? Чтоб было похоже на то, что там золото? Отмель должна быть или изгиб реки, под ногами галька и «черный песок» — в нем обычно и сидит золото?

Прохор задумался.

— Ну, что-то такое есть в паре дней пути отсюда. Сорум — Пугор, называют его вогулы. Там большие холмы, как раз отмель… а над этим местом обрыв и рощица, я помню. Если в ней спрячутся татары, то легко перебьют высадившихся из луков. Но если мы зайдем на холм, который выше рощи…

Он покачал головой.

— Тогда спрятавшиеся в засаде татары будут у нас в руках. Перестреляем.

— Точно так будет? — искоса посмотрел на него Ермак.

— На войне точно ничего не бывает! — пожал плечами Прохор. — Но если все сделаем правильно и нам повезет, то победим.

— А где Алып сейчас? -поинтересовался Ермак.

— В лесу, -ответил Лиходеев. — Смотрит, не приближается ли кто к Кашлыку. Все мои при деле. Не шатаются по Сибиру, к девкам не подкатывают.

— А что так? — мрачно ответил Мещеряк, будто воспринял это на свой счет и его казаки как раз успевают побегать по девкам. — Не работает кой-чего? Отлежали в засадах? Простудили? Ветки пусть подкладывают от холода, тогда и девки любить будут.

Кстати, о девках, подумал я. Какие девки, все должны быть в кузнях и в мастерских!

— Цыц, — остановил их Ермак. — Нам нужен Алып. Давай с ним и поговорим. Здесь не надо. — произнес Ермак.

— Хорошо, -ответил Прохор.

Мы вышли во двор, сели на коней и направились к южной окраине. Осень уже заметно брала свое: листья берез пожелтели, под копытами хрустела сухая хвоя. Лес начинался сразу за редкими пашнями и выглядел мрачным, дремучим. Сырая тишина давила, запах хвои смешивался с прелой листвой и гнилым мхом. По кронам перекликались воронье, и весь лес будто глядел на нас черными глазами.

Проехали с версту, потом еще, пока не оказались в самой чаще. Там, среди сосен, где росла орешина и валежник преграждал дорогу, остановились.

— Здесь, -сказал Прохор. — Тут его пост. Только тихо.

Он свистнул коротко, по-птичьи. В ответ из-за кустов раздался такой же свист, и появился человек — крепкий, невысокий, лет двадцати пяти. Лицо у него было широкое, скуластое, с узкими глазами. Волосы черные, гладкие, в затылке перевязаны ремешком. Одет в короткий серый кафтан, подпоясанный сыромятным кушаком, на ногах мягкие сапоги. В руках — лук, за спиной колчан.

Алып. Разумеется, мы все видели его неоднократно, но общаться мне с ним не приходилось.

Вогул приложил руку к груди. По-русски говорил сносно, хотя слова давались ему неохотно.

— Звали меня?

— Да, — сказал Прохор. — Садись.

Мы сели на поваленное дерево. Прохор посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай внимательно. Этот разговор никому не передавай. Даже своим. Понял?

— Понял, -кивнул он.

— Как ты относишься к Кум-Яхору?

Алып нахмурился, опустил взгляд. Молчал долго. Потом тяжело вздохнул.

— Если честно, не очень, — сказал вогул. — Не понимаю, кто он. Такое впечатление, что слишком много разговаривал с темными духами. И они над ним власть получили.

— А ты ведь к нему ходишь? -спросил Прохор.

— Хожу, -признался он. — Спрашиваю — какая погода будет, когда лед встанет, когда рыба пойдет. Тут Кум-Яхор не ошибается. Знает всё.

— Скажи прямо, -сказал я. — Он может на Кучума работать?

Алып молчал, переминался, смотрел в землю. Потом наконец сказал, с трудом выговаривая слова:

— Да. Иногда он спрашивал меня, куда идут казаки, что нового из оружия у вас. Я притворялся, будто не понимаю, зачем он спрашивает. Он думает, что я глупый. А я умнее, чем кажусь. Мне было стыдно говорить. Шаман ведь из моего племени. Но мне в своем роду скучно. С казаками веселее.

Лиходеев заговорил совсем жестко.

— Ты с нами или с Кучумом?

— С вами! — вытаращил глаза Алып.

— А Кум-Яхор — против нас. Готов помочь от него избавиться?

Алып грустно вздохнул.

— Да… если он враг, то он и мне враг! Если Кучум нас победит, то и со мной беда случится!

— Хорошо. Тогда слушай. Место Сорум — Пугор знаешь?

— Конечно, знаю, — ответил Алып. — Кто ж его не знает!

— Кроме местных да разведчиков — никто тут, — хмыкнул Прохор. — Но речь не о том. Мы хотим провернуть одно дело. Не вздумай никому говорить. И сам головы лишишься, и своих подведешь. Кум-Яхор точно дружит с Кучумом, но это надо доказать, чтобы не случилось войны между нами и твоими. Шаман заслужил кару, и чтобы не случилось плохо всем, тебе надо будет как бы прийти к шаману за советом. Скажешь, что казаки хотят отправиться на Сорум-Пугор попробовать добывать золото, вроде оно там есть. И ты у него спроси: можно ли там мыть песок или там духи? Только смотри, больше никому ни слова.

Алып нахмурился.

— Не хочется к своему идти с обманом… но делать нечего. Пойду, когда скажете. Но про духов там я ничего не слышал.

— Молодец, -сказал Ермак. — И не забывай, что шаман и твой враг тоже. Теперь иди. А мы назад в Сибир.

Алып встал, приложил руку к груди и снова растворился в лесу, тихий, как тень.

Мы остались втроем. Лес шелестел вокруг, будто прислушивался.

— Ну что, не обманет? -тихо спросил Ермак, глядя на Прохора.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. У местных все равно свои взгляды. Может, он к нам сердцем, а может, к шаману. Кто его поймет. Но мне кажется, к нам. Кучум, если захватит город, долго разбираться не будет. Кум-Яхор перед штурмом тогда не просто так сбежал к себе. Но ему есть куда бежать, а у Алыпа так не получится. За трусость жестко спросят. Он уже казак.

— Будем рисковать, — подвел итог Мещеряк. — Других вариантов нет.

Короче говоря, игра началась.

— За шаманом теперь следить надо. — сказал я. — Но не так, чтобы он увидел, что мы его от ворот провожаем. Уловит взгляд, насторожится. Надо чтоб в лесу постоянно был для него свой человек. Как только шаман пойдет, чтобы кто-то шел следом и смотрел. Ни за кем другим.

— Сделаем. -сказал Прохор. — Поставлю.

— А если он на лодке поплывет к своим? — вслух подумал я. — Сядет на рассвете и выйдет по пути, чтобы с татарами встретиться.

— Значит, организуем посты и вдоль реки. — ответил Прохор. — Его род тут не слишком далеко. Расставлю людей вдоль берега. Спрячутся в лесу и будут смотреть.

Потом мы договорились, что вечером Алып, как окажется в городе, пойдет к шаману. Раньше не стоит, чтоб все было правдоподобно.

Затем мы вернулись в Кашлык и занялись каждый своим делом. Я до вечера работал в кузнице, как будто ничего не происходило. В принципе, и хорошо — работа отвлекает от бесконечных размышлений о том, как сделать лучше. Лучше, конечно, когда сам молотком стучишь — это почти медитация, но и бегать-контролировать других тоже заставляет забыть обо всем другом.

К сумеркам я вышел на воздух и как раз увидел, как вдоль изб идет Алып. Он неторопливо двигался к юрте шамана.

Так, теперь ждем новостей, подумал я. Заслали разведчика. Лишь не стал двурушничать, не слил земляку информацию о том, зачем он здесь появился.

Через полчаса Алып вышел и, не оглядываясь, отправился обратно. Так. Значит, поговорили. Причем довольно долго.

— Пора -сказал я сам себе и пошел к Ермаку.

Мы подождали некоторое время и затем отправились в лес в том же составе — я, Ермак, Матвей и Лиходеев. Алып, как сказал Прохор, был уже в лесу.

Несколько минут пути — и мы на том же месте, где разговаривали с ним сегодня. Он уже ждал нас за деревьями.

Вид у него был как у человека после неприятного общения. Не хотелось ему обманывать, подумал я. Но деваться некуда, жизнь такая штука.

— Ну, -сказал Ермак, — говори.

— Шаман очень заинтересовался, — глядя в сторону, сказал Алып. — Он слушал молча, потом спросил, кто пойдет. Я сказал, что двинутся на двух стругах, по-тихому, и что я иду с отрядом, и Максим тоже. Он сказал, что место не проклятое, там можно искать золото, мыть песок и копать землю. Сказал, что духи там молчат. И обрадовался, что я иду.

— Обрадовался? -удивленно посмотрел Матвей. — Это как понимать?

— Я тоже не сразу понял, -сказал Алып и пожал плечами. — А потом сообразил. Он сказал, что так и надо, чтобы я шел. Сказал еще, что если это место с золотом, старшие в роду будут рады, когда принесем в город хороший знак. Но я подумал… Если он сказал так, значит, он считает, что меня там тоже убьют и никто не узнает о разговоре

— Наверное, да, -сказал я. — Думает, что заткнет все концы разом. Отряд ударят из засады, свидетелей не будет, никто не скажет, что он знал о том, куда идут казаки.

— Так шаман не должен поступать — сказал Алып глухо. — Шаман должен защищать свой род. Мой отец говорил, что шаман -тот, кто связывает наш род с тонким миром. А если шаман — плохой человек, то приведет род в мир мертвых, к голодным духам с окровавленным ртом.

— Вот такой он, — развел руками Мещеряк. — Но хватит об этом. С ним все ясно.

…В Кашлык я вернулся, когда на небе уже висел тонкий серп луны, а в окнах светились лучины. У нашего дома меня поджидала Даша. Сидела на ступеньках, обняв колени.

— Пойдем к речке. — сказала она. — Давно не были. А скоро наступят холода. Надо ловить время.

— Здорово, — сказал я.

Мы молча прошли сквозь ворота, прошли по темному лесу к воде. Иртыш светился под луной, словно металлическое зеркало. Вдали плескала рыба. Я разулся, собираясь искупаться, но Даша взяла меня за руку и притянула к себе. Никаких лишних слов. Мы упали на песок и пошли в воду только через полчаса, уже устав.

Домой вернулись так же молча и легли спать. Но ко мне сон не приходил. Очень уж сложную операцию мы задумали. Слишком много всего должно сработать, чтобы все получилось.

Глава 26

…В избе сидели трое — сам Ермак, Мещеряк и Прохор. У всех лица хмурые. Особенно у Ермака. Хмурый, злой и мрачный, будто не выспался из- за плохих новостей.

— Садись, — сказал Ермак, когда я зашел.

Я кивнул и опустился на лавку.

— Повтори для Максима, — бросил Ермак в сторону Лиходеева.

Тот вздохнул и проговорил:

— Вчера наш шаман, как мы и думали, встречался с татарами. Отправился к своим, но по дороге остановился. Рассказывают, что оглядывался и вертел башкой так, что думали, она отвалится. Мои близко не подходили, но видели, как свернул к берегу, потом ушёл в лес. Был там довольно долго, потом сел обратно на свою лодку, а из чащи, недалеко оттуда, вышли четверо татар, вскочили на коней и бегом умчались. Сейчас шаман вернулся, будто ездил к своим только поздороваться. И ещё — напротив Кашлыка на той стороне реки какие-то движения. Вроде татары, но я команды проверить пока не давал. Наблюдатели, скорее всего. Похоже, будут следить, куда мы отправимся и сколько человек поплывет.

— И что все это значит? — спросил Ермак, хотя все он прекрасно понимал.

— В округе около пятидесяти татар, — пожал плечами Прохор. — Может, и побольше. Думаю, они почти все будут в засаде. Им надо будет действовать быстро, чтоб никто из наших не успел убежать обратно на струги. Поэтому постараются засыпать стрелами. Еще один небольшой отряд будет где-нибудь на берегу, спрячется в лесу, чтоб добивать раненых и убить тех, кто останется в стругах, не высадится на берег. Но их будет человек десять, не больше.

— А сколько мы можем отправить для проверки золота? — спросил Ермак.

— Если больше двадцати и двух стругов — никто не поверит, что действительно пошли за золотом, — сказал Прохор. — Но можем захватить нескольких разведчиков. Их никто не хватится, потому что они не в городе.

— То есть получается двадцать пять против пятидесяти, — проворчал Ермак. — Да еще и разделиться надо будет, чтоб сразу два отряда уничтожить. Рискованно задумали.

— Если тихо снимем часовых и заберемся на холм, все получится, — ответил Лиходеев. Там человек десять будет нужно. И еще десять для второго отряда, который на берегу. Я знаю, где он будет. Слева в лесу, не доходя до места. Больше там спрятаться негде.

Ермак перевёл взгляд на меня.

— А у нас есть чем золото добывать? Я в этом не силён.

Я кивнул.

— Нет, но сделаем быстро. Нужны лотки для промывки, сита и все такое. Очень несложно. За день сделаем. Тем более, что мы пока что идем проверять, нам много не надо.

— Сложный бой, — повторил Ермак второй раз за два дня. — Очень сложный. Можем победить, а можем и потерять людей. Может, сделать как-то попроще? Дождаться, когда Кум- Яхор пойдет снова на встречу с татарами и всех их там положить? Вогулам так и объясним — были вместе, разбираться было некогда? Давай Малый Круг собирать. Пусть все скажут.

…Через несколько минут в избе сидели все сотники. Прохор рассказал о ситуации и о том, что запланировали делать.

— Молчите про шамана, — не то напомнил, не пригрозил Ермак. — Ни жены, ни десятники не должны про это знать. Ляпнет кто-нибудь по дурости — и ничего у нас не получится. А то и сами в засаду попадем.

Все закивали.

— Кто что хочет сказать, говорим.

К моему удивлению, обсуждать долго не стали. Все хотели наказать татар и шамана. При этом все понимали, что просто так с ним разделаться, действовать без доказательств — значит, привести к себе еще одну войну, теперь с вогулами.

— Я поведу людей, — снова повторил Мещеряк.

С ним спорить не стали.

Савва Болдырев, правда, выдвинул идею — перед тем, как отправлять струги, провести тщательную разведку. То есть не непосредственно перед нападением, а раньше. Как убедимся, что татары именно там, где мы и предполагаем, тогда и пойдем.

— А иначе может получиться плохо, — развел он руками. — На месте можно не успеть понять, как тут что. К тому же надо чтоб точно не заметили, что мы людей высаживаем, а вместо них кафтаны с соломой оставляем. Да и день- другой ничего не решат. К тому же, татары, пока посидят в засаде, расслабятся. Так человек устроен! И наши успокаиваются, долго сидючи на одном месте, и враги. И дозоры их перестанут смотреть пристально, а для нас самое главное — тихо с ними разделаться.

С ним все согласились. Ермак даже похвалил Савву.

— Молодец, рассуждаешь по- умному.

— И еще вот что, — сказал Иван «Гроза». — Врасплох их мы, может, и застанем. И с холма начнем бить, высота даст нам преимущество. Но дальше как? Кого-то убьем, а остальные спрячутся за деревьями около берега, и что с ними делать? Получится, что ни мы в них не попадем, ни они в нас. Ни мы к ним не подойдем, ни они к нам. Я помню то место. Деревья там и пищаль их не пробьет.

— Тоже правильно, — кивнул Ермак. — Что тогда будем делать?

— Можно вот как поступить, — пришла ко мне мысль. — Дымом выгнать их оттуда. Положить в горшок гриб-трутовик, хвою и навоз, бросить им в перелесок. Будет тлеть, и дымом им глаза выедать, не давать дышать. Выбегут, никуда не денутся. Даже если не выбегут, стрелять толком не смогут.

— Землей забросают, — скривился Иван.

— Мы будем кидать поближе, на открытые места, чтоб подойти не смогли. А если кто начнет забрасывать, того стрелами и пулями.

— Можно, — подумав, стали соглашаться сотники. — Хорошая мысль.

— Но добросим ли? — опять засомневался Иван. — Тяжелый камень на тридцать саженей не бросишь, даже если силы в тебе немеряно.

— А мы будет кидать пращой, — ответил я. — Вкладываешь бомбу посередине веревки, берешь в руку оба конца, раскручиваешь над головой, отпускаешь один конец, и бомба летит куда дальше, чем если б ее рукой швырнули. Мы потренируемся перед тем, как идти.

— Тогда решили, — подвел итог Круга Ермак. — Прохор — отправляй по берегу разведчиков или осторожно ночью, организуй наблюдение. Максим — делай бомбы и снаряжение для добычи золота. Нет, не так — пусть его делает Лапоть, он умеет. А ты займись другим. И надо будет найти из казаков кого поздоровее, чтоб бомбы кидал.

…Тогда, как говорится, поехали. Я поговорил с Лаптем, и он начал делать сита, желоба, широкие «промывочные чаши» и прочее.

Технология добычи золота проста дальше некуда.

Промывочная чаша, она же золотой лоток, она же вашка, представляет собой деревянную или металлическую чашу (но нам железная точно не нужна). Она широкая, плоская, с закруглёнными краями. В неё набирали песок и глину, заливали водой и круговыми движениями вымывали лёгкие породы. Так как золото тяжелее, оно оставалось на дне.

Жёлоб, или дражный лоток, делается в виде длинного наклонного ящика из досок. Внутреннюю поверхность выстилают шерстью, мхом или войлоком. Сверху подают смесь песка с водой. Вода уносит всё лёгкое, а тяжёлые золотинки задерживаются в волокнах. Позже мох или войлок вынимают и извлекают из него золотой концентрат.

Ситечко или решето — из ивовых прутьев либо из кожи с отверстиями. Оно нужно для первичной промывки, чтобы отделять крупные камни и гальку.

Для Лаптя эта работа элементарна. Самое сложное — за мхом сходить.

Лишних вопросов он не задавал, хотя прекрасно понял, для чего это все (в том смысле, что для добычи золота, а не для засады). Также он понимал, что всем рассказывать об этом не надо, но и особо прятать то, над чем работает, тоже нет необходимости, потому что я ему об этом бы сообщил.

Для нашего случая это было идеально. И не болтаем — и Кум- Яхор, приложив некоторые усилия, мог узнать, что в мастерских делают инструменты для золота.

Он, кстати, не замедлил появиться. Что- то ему было нужно в окрестностях мастерских. Прошел, как бы думая о своем, но скосил глаза на лежащий около входа в мастерскую почти доделанный желоб. Смотри — смотри, подумал я. И не забудь сообщить об этом своим татарским друзьям.

Дурак ты, шаман. До прихода Кучума сибирские татары хоть и были знакомы с исламом, но официальной религией он не являлся. А Кучум стал вытеснять их верования, когда мягко, а когда и железной рукой. Ты думаешь, тебя это не коснется? Еще как! Если Ермак огнем м мечом не заставляет менять веру, то у Кучума другие взгляды. Тебе не будет места в новом мире, если Кучум победит. Неужели это так сложно понять?

Чем же он тебя завербовал? На каком, черт побери, компромате? Или пообещал много чего? Покрыть твою юрту золотом?

Неизвестно. Да впрочем, и неважно. Что бы тебя не привело на эту дорогу — конец у нее будет один.

Кстати, о золоте. Грустно, если все эти сита и желоба так и останутся лишь заманухой для татар. Но интуиция мне усиленно подсказывала — не торопись печалиться, это только начало. В Сибири золото есть, надо только его найти, для начала разобравшись с текущими вопросами. А с золотом будет уже другой разговор. Уже можно будет не просить помощи у господ Строгановых, а самим покупать то, что нужно.

И это, как говорится, совсем другая история. Но я сейчас забегаю вперед. Через ступеньку прыгать не надо — большой риск поломать ноги.

Значит, так.

Лапоть — на золоте, а я — по грибы, точнее, за трутовиком. Его функция в наших химических бомбах — тлеть и жечь хвою с навозом.

Трутовик в Сибири есть, и его достаточно. И хвои, разумеется.

В окрестностях Кашлыка много берёзы и осины, на которых растут трутовики: так называемый «берёзовый» и «настоящий трутовик». Они массово встречаются на живых или погибающих берёзах и валежнике.

Трутовик надо просто собрать. Вот это уже лучше сделать аккуратно, без лишних глаз, поэтому в лес со мной пойдут только казаки из числа тех, кто отправится «добывать золото». Для этого я поговорю с Матвеем, пусть выделяет людей. Для таких мероприятий моих полномочий уже не хватает.

Затем трутовик надо будет высушить, потому что сырой гриб будет тухнуть и давать мало дыма.

Время сушки зависит от размера куска, погоды и выбранного способа. На открытом воздухе летом при солнце и ветре мелкие пластинки толщиной один–два сантиметра высыхают за три–четыре дня, а крупные шляпки могут сохнуть до недели–десяти дней. У костра или в печи при умеренном жаре, но не прямо в пламени, разрезанный трутовик подсыхает за полдня. Главное, чтобы он не обуглился, иначе потеряет тлеющие свойства. В помещении у печи, на жердях на приличном расстоянии над тёплой печкой тонкие пластинки обычно становятся сухими за два–три дня.

Значит, действуем по плану: снять трутовик с дерева, нарезать его пластинами толщиной с палец, чтобы быстрее сох, развесить их на жердях у костра на расстоянии около метра от огня или в наших избах- сушилках, и сушить медленно, пока куски не станут лёгкими и твёрдыми, без сырости. Если вплотную к печи, то это будет почти аналог костра.

Признаками готовности служат ломкость вместо гибкости, лёгкий вес и ровное тление от искры или уголька.

А сколько нам нужно бомб и сколько на них пойдет ингредиентов?

Я поговорил с Прохором, он описал мне рощицу над «заливом», в котором якобы будет собираться золото. По его словам, она площадью примерно двадцать на двадцать метров (но, конечно, не квадратная, и не в метрах он мне сообщал площадь). Там будет, скорее всего, около сорока татар, и еще десяток — на берегу.

Ну, с врагами у воды мы справимся другими способами — они окажутся в ловушке. Со стороны леса их будет теснить хорошо вооруженная вторая группа казаков, и, отходя, они попадут под выстрелы оставшихся на стругах.

А для основного отряда надо как минимум пятнадцать-двадцать пять бомб, насколько я смог прикинуть-посчитать.

Если взять горшки весом примерно от шести сотен граммов до килограмма, с крышкой и отверстиями, наполненные смесью сухого трутовика, сырой хвои и навоза, они будут давать устойчивый дым десять–двадцать минут. При слабом ветре или штиле этого хватит, чтобы заполнить перелесок дымом и вынудить людей покинуть укрытие.

При раскладке шестнадцать горшков надо швырять их через каждые несколько метров, чтобы дымовые облака перекрывались и не оставляли чистых зон. Для большей надёжности лучше использовать двадцать пять горшков, тогда дым равномернее ложится под кронами и не остаётся «пятен» воздуха.

Сначала закинем большую часть горшков, примерно две трети, а через три–пять минут добавим остальное, чтобы дымовая завеса не рассеялась. Несколько горшков всегда стоит держать в резерве, чтобы быстро перекрыть те места, где «что-то пошло не так».

Если будет ветер, даже легкий, то бомб надо побольше, хотя в кустах и среди деревьев дым сгустится.

То есть, пятнадцать-двадцать пять, как учит наука математика. Но мы сделаем немного больше. Округлим число. Я вообще люблю круглые числа. На сколько округлим?

Вдвое. Увеличим число бомб ВДВОЕ.

Да, именно так. И это будет не паранойей. Кто-то очень умный сказал, что если что-то может пойти не так, то оно обязательно пойдет не так — для военных действий этот закон справедлив еще больше.

Может, бомбы наши упадут не туда. Может, Лиходеев что- то перепутал. Может, татары окажутся очень устойчивыми к дыму. Да все что угодно случится, причем запросто! Задуманная операция очень сложная. Стрельба на руднике из партизанских деревянных пушек рядом с ней — первый класс по сравнению с институтом.

Да и, кроме шуток, кидать для начала придется на простреливаемое нами пространство, чтоб создать распознающееся облако. А потом, когда видимость у татар ухудшится, можно будет и дальше.

Так что — пятьдесят бомб, не меньше. Нести их на позицию будет непросто, но мы справимся. Несколько человек станут носильщиками. Пусть тащат и жалуются на судьбу.

Итого. Сведем дебет с кредитом.

На пятьдесят литровых бомб надо собрать двадцать- тридцать килограмм трутовика, хвои из расчета на одну бомбу сто-сто пятьдесят грамм и столько же навоза. Из чего делать корпуса бомб?

Думаю, из бересты. Ее много, и работать с ней легко.

Снимаем с березы бересту, из неё сворачиваем цилиндр или коробочку, затем сшиваем края сыромятными ремешками либо закрепляем деревянными шпильками. Чтобы получившийся сосуд не воспламенился от жара, его можно обмазать глиной. После высыхания получится лёгкий и прочный горшок одноразового использования. Сверху делается крышка из доски или плотного куска бересты, в которой оставляем несколько отверстий для выхода дыма.

Внутрь мы набиваем смесь слоями. На дно кладём сухой трутовик, чтобы поддерживать устойчивое тление. Сверху добавляем сырую хвою или мох, которые дают густой белый дым. Для едкости подмешиваем навоз. Смесь утрамбовываем так, чтобы оставались небольшие промежутки воздуха, иначе тление быстро гаснет.

Чтобы поджечь такую «бомбу», мы делаем пропитанный жиром фитиль. Его поджигаем факелом, он горит и разжигает содержимое. После этого горшок начинает тлеть и выпускать густой дым через отверстия в крышке.

Использовать такие устройства мы можем по- разному: бросить рукой или запустить при помощи пращи. При ударе о землю берестяная оболочка может треснуть, и дым тогда будет выходить ещё сильнее.

Один такой горшок чадит до двадцати минут — этого нам должно хватить.

Отлично.

Довольный собой, я пошел к Мещеряку и тот мигом команду собирать трутовик, бересту и хвою. Сам я остался в Кашлыке, не царское это дело (шучу, много другой работы, которую за меня не выполнит никто). За навозом отправлю кого-нибудь из рабочих нашего старосты, так уж и быть. Мне это «кастовое» разделение очень не нравится, но сейчас бороться с ним нельзя — начнется недовольство, возгласы и прочее, а в условиях секретности операции это очень неуместно.

Из оружия у нас уже есть два с половиной десятка арбалетов- многозарядников и два с «английским воротом». Многозарядники хороши тем, что смогут отразить атаку лобовую татар своими тяжелыми болтами — здесь они гораздо эффективнее луков, а мощнейшие с «английским воротом» смогут пробивать ветки в перелеске, в котором будут прятаться враги и «снимать» часовых.

А потом мне в голову пришла еще одна идея.

Просто гениальная! Дымовые бомбы — это хорошо, но можно их дополнить так, что мало не покажется никому. И это все нам по силам!

И тут около мастерской, в которой я был, появился Ермак.

Собственной персоной. Не отправил кого-нибудь, чтоб позвали меня к нему, а лично пришел. Заглянул в открытую дверь, заметил меня и мой удивленный взгляд, и жестом позвал меня на улицу.

Что- то случилось, понял я, вздохнул и вышел.

Ермак отвел меня подальше и сказал вполголоса. Так, чтоб другие не слышали.

— Все отменяется. Алып — тоже предатель

* * *

Конец 2-го тома.

Продолжение истории — в третьей книге!

https://author.today/reader/483757

Content

Военный инженер Ермака. Книга 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26