Елена Генделева-Курилова

«Жизнь – счастливая сорочка». Памяти Михаила Генделева

Составители выражают сердечную благодарность всем, кто помогал им в работе над сборником:

Арсену Ревазову, Марии Лапушкиной, Елене Пастернак, Анастасии Бродоцкой, Ирине Озерной, Анне Клятис, Владимиру Хазану, Льву Меламиду.

Полные тексты всех цитируемых произведений Михаила Генделева можно найти на его сайте: www.gendelev.org

© М. С. Генделев, наследники

© «Время», 2025

I

«Жизнь – счастливая сорочка…»

Ателье разбитых сердец

I

Жизнь

счастливая сорочка

мальчукового покроя

на

здоровье

что в цветочек

кроме

с красной строчки

кроме

из смирительной фланели

ни

кармана чтоб для денег

на

души на черном теле

из другого сновиденья.

II

Где

командуют

как дети

немцы

в раздевалке

будто

жил всю жизнь легко одетым

в жизнь

в нее же и обутым

в оболочке дыма полой

выйти голым

опасаясь

душу

кутая по голос

застегнувшись как красавец.

III

Жизнь

счастливая рубаха

распахни была свобода

вся

от паха и до паха

нам с любовью на обоих

вон

любимая

бедняжка

руки вместе

ноги

врозь

эй

отдай мою рубашку

на плеча ея набросить.

IV

Даром

в кожице

гусиной

пусть

на то пошло

отдельно

позовите

господина

из другого сновиденья

из несмежной раздевалки

одиночки

предположим

а

счастливая сорочка

что в цветочек что в горошек.

V

Стихотворец что красавец

жизнь

счастливая сорочка

а

что жизни не спасает

потому что все короче

потому

что

вся из счастья

как

мы

были молодыми

а не

пепел за плечами

легче возгласа и дыма.

VI

Легче

возгласа

и дыма

а

не

пепел за плечами

все

с подбритою бородкой

субалтерны англичане

все

с

зенита тренировки

только глянь из подворотни

смерть моя дегенератка

в золотой косоворотке

VII

Вот

как вся она

по локти

а

вернее

вся по плечи

с рукавами будто плети

вся

в борще от польской речи

только вот она на теле

из примерочной

в подвале

на полу возле постели

к изголовью

рукавами.

Из книги «Уроки симметрии»

Михаил Эдельштейн

«Он мог бы стать первым, а стал единственным…»

Прижизненная и посмертная судьба Михаила Генделева парадоксальна. Поэт невероятного, головокружительного масштаба, он явно не занял того места в русской словесности, которое ему полагается по праву.

Можно спросить, конечно – а кто занял? Кто из равновеликих ему поэтов его поколения (впрочем, таковых там один-два человека, едва ли больше) прочитан, освоен, усвоен, изучен? А у Генделева и прижизненное собрание сочинений (пусть в одном, но толстом томе), и – атрибут только совсем уж очевидных классиков – посмертный «НЛОшный» том «Генделев: Стихи. Проза. Поэтика. Текстология», и посвященные ему прекрасные аналитические статьи, и песни Андрея Макаревича на его стихи, и блюзы Евгения Маргулиса. То есть на любой вкус, куда уж, казалось бы, больше.

Да и этот сборник, в котором под одной обложкой уживаются избранные стихотворения, фрагменты прозы, филологические разборы, дружеские воспоминания, – он разве не свидетельство признания и признательности?

Но при этом все равно ощущение, что, скажем, Елена Шварц внутри и даже в центре, а он, Генделев, не то чтобы на окраине, а просто снаружи, вовне. Вовне чего? Да, собственно, помянутой выше русской словесности.

И это тем загадочнее, что фигурой спорной, пререкаемой Генделева тоже не назовешь. Люди очень разных поэтических вкусов и предпочтений вполне сходятся на признании его значения, да и просто на любви к его стихам. Но при этом те же самые люди, перечисляя пять-десять-двадцать крупнейших русских поэтов последних десятилетий, Генделева вспомнят едва ли. То есть дело не в нелюбви, не в недооценке, а в чем-то другом. В чем же?

Об этом много раз говорил сам поэт – и в стихах, и в разных подсобных видах прозы, вроде интервью: «Мои темы для русской литературы вполне маргинальны, – понятно, почему не выстраиваются колонны пионеров с ожерельями из цветов каждый раз, когда я вхожу погулять в русскую литературу».

На самом деле Генделев тут свою особость скорее преуменьшает, чем преувеличивает. Вся его проблематика не то чтобы маргинальна для русской поэзии – точнее будет сказать, что генделевских тем, мыслительных ходов, даже лексики, терминов, имен собственных, всего этого в русской поэзии просто не существует. Ну в самом деле, как перевести на русский язык такое, скажем:

…и принесли бы святые мальчик и девочка

наши

Мохаммад и Алия

незабудок мне

и

их перекрестил бы я

а потом облокачивался на стогна твоих площадей Эль-Кудс

искупив

Грех Первородства и все прочие из паскудств…

Или:

Так что выйдя на гладкое место плац

с листа

я обращаюсь к тебе: Барух мой Ата

Царь Всего-и-Прочего Господин

был Ты Бог и Господь Твоего народа

а хочешь ходить один будешь ходить один

но отсюда не быть тебе

так господин и знай

Барух Ата Адонай!

Отдельные слова, допустим, понятны, не все, но большинство. А вот целое – едва ли. И не потому, что генделевская поэтика так уж сложна – не сложнее многих иных. А просто вся система категорий другая, не из этой культуры взятая. А это, между прочим, «Первое послание к евреям», вещь для Генделева ключевая, без которой понять его очень сложно. И точно так же непереводимы «Стансы бейрутского порта», или «Ораниенбаум» (в котором от петербургской топики – одно название), или «Спор Михаэля бен Шмуэля из Иерусалима с Господом Богом нашим…», или «Триумфатор», или «Картина».

На вопрос о причинах этой непереводимости с легкой руки самого Генделева обычно поминают изобретенный им концепт «израильской литературы на русском языке». Дескать, принадлежал к ней, а потому для «основной» русской поэзии сознательно выбрал быть маргиналом. Наверное, в этом есть часть правды – но только часть, и вряд ли самая главная.

Генделевская поэзия и его персональная метафизика во многом вырастают из еврейской теологии (я очень люблю фразу Майи Каганской, что он «поэт теологический, но совсем не религиозный», эта мысль кажется мне ключом к Генделеву). История, пейзажи, ближневосточные реалии – все осмысляется им через призму иудейской мистики, через каббалистические коды. В результате даже привычные слова часто значат здесь не то, что они значат в рамках русской поэтической традиции.

Причем это слова самые важные и частотные – любовь, смерть, война («Любовь, война и смерть в воспоминаниях современника» называлась последняя книга стихов Генделева). Он и сам всячески эту несходимость акцентировал:

По-русски вся любовь – ямбы лицейских фрикций

по-русски как война

иваны гасят фрицев

а

что

по-русски смерть

а

следствие она она же и причина

переживаний интересного мужчины…

Впрочем, с русской поэзией, с русским языком у Генделева отношения были двойственные. На замаскированное под вопрос недоуменное восклицание интервьюера: «Что же получается? Вы – израильский поэт, оперирующий категориями, не востребованными современной израильской культурой, и пишущий на русском языке, с которым себя не идентифицируете?» – он отвечал: «Нет, почему, коль скоро я пишу по-русски – я его (язык!) охотно высовываю (он у меня даже не первый, а последний), я до некоторой степени себя с языком идентифицирую. Я очень ценю этот язык, просто он для меня не более чем инструмент, у меня нет религиозного к нему отношения». И с полным правом горделиво заключал: «Я умею его готовить».

Он и книгу свою так же «раздвоенно» назвал «Из русской поэзии» – то ли «избранное из русской поэзии», то ли «прочь из русской поэзии».

А теперь представьте, что вы русская поэзия. И вам надо признать, что вот этот человек, постоянно от вас отрекающийся, говорящий о своей принадлежности к совершенно другой поэтической, культурной, мыслительной традиции, – лучше всех умеет вас готовить. Естественная же реакция – захлопнуть дверь перед носом наглеца (который, заметим, вовсе не рвется войти) и заняться своими домашними делами, делая вид, что вовсе не замечаешь того, кто остался на лестничной клетке, не думаешь о нем.

Та самая «израильская литература на русском языке» была авантюрной и заведомо обреченной на неудачу попыткой приспособить совершенно другому обученный инструмент – собственно, русский язык – для выражения чуждых ему смыслов и ценностей. Нужны были дерзость и гениальность Михаила Генделева, чтобы эта попытка удалась – пусть даже новоизобретенная литература и состояла, по сути, из одного человека. Сам себе литература. Сам себе контекст. Он мог бы стать первым, а стал единственным.

Сергей Шаргородский

Михаил Генделев: краткий биографический очерк

Михаил Генделев родился 28 апреля 1950 года в Ленинграде (Санкт-Петербурге) в семье А. М. Слозиной и С. М. Генделева.

Предки поэта по отцовской линии происходили из старинного городка Торопец под Великими Луками, с XVIII века относившегося к Псковской губернии. На городском кладбище сохранились еврейские могилы конца XVIII в. Как считал Генделев, его предки обосновались в Торопце еще во времена Екатерины II. Дед поэта, Мендель, был бедным ремесленником, красильщиком, резчиком надгробий. Возможно, именно от него Генделев унаследовал некоторые способности к рисованию и скульптуре. «По семейному преданию, был он, дед, талмудистом, полиглотом и умницей, чему я почему-то верю», – писал Генделев в набросках автобиографии.

Престарелый красильщик Мендель и его жена Бася были расстреляны немцами во время пятимесячной оккупации Торопецкого района (август 1941 – январь 1942 г.). По свидетельствам очевидцев, расстрелы производились в ноябре 1941 г. у двух ям, вырытых во дворе общежития рабочих льнозавода, куда предварительно согнали все небольшое еврейское население городка.

Материнский род Слозиных относился к кантонистам-поселенцам Новгородской губернии. Семья переехала в Ленинград в 1929 г. Дед по материнской линии, Шмай Шмуэлевич Слозин, попал под коммунистические репрессии, вышел из лагеря смертельно больным и умер от туберкулеза в возрасте пятидесяти лет.

Отец поэта, Самуил Менделевич Генделев (1912–1991), сельский учитель, позднее студент ленинградского техникума, в 1941 г. был призван в ополчение. Военная служба продолжалась недолго: едва обученный новобранец участвовал в боях с муляжом винтовки или с катушкой провода связи на спине и уже во второй или третьей атаке поздней осенью 1941 г. был тяжело ранен взрывом мины, лишился обеих ног, была повреждена рука и сетчатка глаза.

«Без сознания отец пролежал двое суток измочаленными культями в крошеном льду мартовской Невы. Ледяная вода стянула сосуды – он не истек. Спасли отца часы – на них, дедовский презент, позарились мародеры, они же санитары. Снимая с остатков отца часы, человеколюбивые мародеры обнаружили, что – пульс!..» – писал М. Генделев в романе «Великое русское путешествие».

С. М. Генделев был награжден орденами Великой Отечественной войны I и II степени и орденом Красной Звезды. Оправившись после ранения, встал на протезы, получил должность инженера-технолога на ленинградском заводе «Вибратор», где проработал всю жизнь.

Мать поэта, Ася Маевна Слозина (1915–2007), была химиком-лаборантом на военном заводе штурманских приборов. Семья жила в маленькой двухкомнатной квартире на Черной речке.

В школьные годы Генделев баловался скульптурой, но с гораздо большим увлечением предавался занятиям боксом. В документальном фильме А. Стефановича «Все мои сыновья» (1967) семнадцатилетний Генделев с солидными роговыми очками на носу рассказывал, что мечтал стать «и историком, и литератором, и журналистом», и в конечном счете, «не без влияния» писателя Ю. Германа – автора знаменитой трилогии о врачах, избрал медицину. В 1967 г. Генделев поступил в Ленинградский санитарно-гигиенический медицинский институт.

Следует заметить, что выбор был вынужденным: как еврей Генделев подпадал под негласную советскую «процентную норму» и при всем своем желании не мог надеяться поступить в гуманитарный вуз (тем более что в школе не отличался прилежанием, а семья не располагала необходимыми связями). В поздних интервью Генделев признавался, что «врачом стал случайно» и в основном потому, что его тетка работала в ЛГСМИ старшим преподавателем кафедры иностранных языков.

Писать стихи Генделев начал в 17 лет. В студенческие годы продолжал активно сочинять: написанная с его слов краткая биография перечисляет сборники «Авеля не было», «Книга треф», поэмы «Желтые звезды», «Игра», «Факт дождя» и проч.; некоторые ранние тексты сохранились в архиве поэта.

В 1972 г. начинающий поэт был представлен писателю Д. Дару, покровителю и наставнику многих неофициальных молодых сочинителей Ленинграда. Благодаря Дару и будущему заклятому врагу, поэту К. Кузьминскому, Генделев вошел в богемное сообщество молодых поэтов, познакомился с В. Кривулиным, В. Ширали, Б. Куприяновым, Е. Игнатовой, Е. Шварц, Ю. Вознесенской, О. Охапкиным, Е. Вензелем, С. Стратановским и многими другими литераторами.

К середине семидесятых годов стихи Генделева распространяются в самиздате, включаются в подпольные журналы и антологии, он выступает на полуофициальных и неофициальных литературных вечерах. Произведения тех лет демонстрируют общий для младшего поколения ленинградских поэтов «петербургский текст» с его культурной, исторической и городской ностальгией. А также перегруженность библейскими аллюзиями и тяготение к еврейской тематике, подававшейся в популярном ключе.

По позднейшим оценкам поэта, принадлежность к «петербургской школе» и в особенности жесткая критика, принятая в тогдашней поэтической среде, помогла ему овладеть формальной, технической стороной версификации. Генделев, всегда читавший много и жадно, но беспорядочно и бессистемно, также вынес из этого круга общения и немалый культурный багаж.

«В среде андерграунда была чрезвычайно высокая конкуренция… Конкурс на место поэта в Ленинграде того периода был чрезвычайно высок, как и уровень письма. То есть нужно было нечто предложить. Поэтическая традиция была отчетлива, бушевали неоклассицизм, постакмеизм, вспоминались обэриуты. Имели место пристальное внимание к стиху и, скажем так, технологическая широта. Писала тьма народу, быть поэтом было престижно. И поэты были замечательные», – вспоминал он.

Согласно записям Кузьминского, в 1970-е Генделев подрабатывал «на лесоповале, санитаром в больнице для душевнобольных, фельдшером на скорой помощи, литредактором в газете, в этнографической экспедиции на Севере, фельдшером в психосоматической больнице, грузчиком в Таллинском порту, художником на стадионе, скульптором в совхозе, почтальоном, ныряльщиком за рапанами, спарринг-партнером, лоточником на Сухумском пляже, режиссером и сценаристом агитбригады» и т. п. В набросках автобиографии по этому поводу сказано кратко: «Переменил ряд неожиданных профессий и источников дохода, главным образом находился на содержании мамы с папой».

В 1974 г. поэт женился на Н. Бродоцкой; в том же году родилась дочь Ася. Брак оказался недолговечным. В 1975–1976 гг. Генделев работал спортивным врачом в клубе «Буревестник». В 1976 г. женился на Елене Глуховской, надолго ставшей его поэтической музой и навсегда – ближайшим и преданным другом.

Друзьями юности Генделева были Е. Марков, Т. Павлова, О. Егудина, Л. Щеглов, Т. Терехова, М. Когн, А. Рюмкин, А. Земцов, А. Тронь, А. Григорьев, Б. Трахтенберг; близко общался он с филологами А. Лавровым и с С. Гречишкиным, критиком и переводчиком В. Топоровым, художником А. Белкиным, театральным режиссером и поэтом Н. Беляком, писателем Ю. Гальпериным.

Под влиянием массовой эмиграции в Израиль 1970-х стремление к отъезду постепенно крепло и у Генделева. Сионистских убеждений у него в то время не было. Позднее Генделев мотивировал свой отъезд политическими и эстетическими расхождениями с советской властью и невозможностью разделить ценности, принципиальные для русского писателя, в частности – ответственность за судьбу страны. Вместе с тем он не представлял себя и русским литератором в изгнании, считая такую позицию «смешной» для еврея.

Препятствий не чинили – 11 мая 1977 г. Генделев, по собственным словам, вместе с женой «вылетел пулей» из СССР и 19 мая 1977 г. очутился в Израиле. Семья поселилась в Беэр-Шеве, где Генделев работал анестезиологом в больнице «Сорока». В 1978 г. родилась дочь Тали.

Первая израильская и первая официальная публикация Генделева состоялась в 1977 г. в журнале Сион, где он напечатал размашистую и пафосную поэму «Диаспора». В 1979 г. вышла в свет первая книга «Въезд в Иерусалим», подытожившая «петербургский» период. Эту раннюю книгу Генделев не любил по причинам ее незрелости и большого количества опечаток и стихи из нее не включал в позднейшие собрания.

Генделев рвался в Иерусалим, и в 1979 г. семья перебралась в Неве-Яаков – в те годы захолустный район на окраине израильской столицы. В конце 1979-го – начале 1980 года Генделев прошел четырехмесячную армейскую подготовку и был выпущен офицером-резервистом медслужбы. Но Генделев уже не мыслил себя врачом: он отказался от медицинской карьеры и избрал поэтический путь. Последствия не заставили себя ждать. Постоянной работы у Генделева не было, как многие и многие безработные репатрианты, время от времени он нанимался на ночную охрану стройплощадок, офисов и учреждений.

На литературном фронте дела складывались куда удачнее. В Израиле Генделев нашел наставника в лице блестящего петербургского поэта А. Волохонского, с конца 1973 года жившего в Тверии. Глубоким влиянием Волохонского отмечена вторая книга Генделева «Послания к лемурам» (1981).

В беседах с Волохонским, эссеисткой М. Каганской, прозаиками Л. Меламидом и Ю. Милославским и другими литераторами мало-помалу вызревала концепция особой израильской литературы на русском языке. Основные положения ее сводились к утверждению, что в условиях Израиля возникает новая литература, независимая от литературы России и русской эмиграции. Это литература иного культурного подданства, создатели которой видят себя прежде всего жителями Израиля и опираются на быт, культуру и духовное наследие страны.

В разные годы к израильской русскоязычной литературе причислялись самые различные авторы – зачастую весьма далекие от Генделева и его круга. Концепция так и не нашла должного теоретического воплощения, а многие из тех, кого поэт по тем или иным соображениям считал своими единомышленниками (А. Волохонский, Л. Гиршович, Ю. Милославский, К. Тынтарев, Ю. Шмуклер и др.), вскоре покинули Израиль.

Но несомненно и другое: в 1970-е в Израиле оказалось немалое число поэтов, писателей. Литературоведов, критиков, журналистов и переводчиков, искавших новые воплощения русско-еврейского или русско-израильского опыта. Эти новые голоса зачастую встречались в штыки как «ура-сионистами», так и людьми, унесшими в эмиграцию вполне советские представления о целях и средствах литературы. В русскоязычных газетах тех лет публиковались постановления о борьбе с «антинациональным и антисионистским течением небольшой группы модернистов»; в то же время в среде израильского культурного истеблишмента муссировалась вечная тема «русского гетто». К примеру, уже в 1979 г. Генделеву, наряду с другими литераторами, пришлось вступить в резкую полемику с печально известной журналисткой Р. Рабинович-Пелед, напечатавшей в одной из ведущих израильских газет пасквиль под названием «Коньяк и разврат в Москве, гашиш и депрессия в Иерусалиме».

В начале 1980-х совместно с П. Криксуновым Генделев начал переводить великих еврейских поэтов средневековой Испании, в первую очередь Шломо ибн-Габироля (Гвироля). Позднее он переводил и стихи современных израильских поэтов, что не мешало ему в целом весьма критически относиться к современной ивритоязычной поэзии (с которой, впрочем, он был знаком преимущественно из вторых рук по подстрочникам и чужим переводам). Наиболее сильным литературным впечатлением восьмидесятых стал для него Х. Л. Борхес, чьи эссе и рассказы поэт определил как «взрыв в сознании».

В июне 1982 года Генделев был призван в действующую армию в связи с началом ливанской кампании (операция «Мир Галилее», переросшая в затяжную войну на территории южного и горного Ливана). В качестве военного врача он участвовал во взятии городов Дамура и Сидона, операциях в районе гористого массива Шуф и озера Караун.

Определяющими событиями войны для Генделева явились морской десант и ночной бросок через апельсиновые плантации на Дамур, штурм бейрутского порта и резня, учиненная ливанскими фалангистами в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила. Поэтические отголоски этих впечатлений обнаруживаются во многих его текстах, и прежде всего в книге «Стихотворения Михаила Генделева» (1984).

Появление книги, именовавшейся поэтом и его друзьями «черной» по цвету обложки, было воспринято соратниками Генделева как значительное литературное событие и выдвинуло автора в первые ряды русско-израильских литераторов. Отъезд А. Волохонского из Израиля в 1985 г. дал ему возможность претендовать на вакантное место «первого русскоязычного поэта» страны. Главное же состояло в том, что эта книга ознаменовала переворот в поэтическом сознании Генделева, который в пустотном эмигрантском существовании наконец обрел реалии «почвы и судьбы» или, по собственной формуле, «войны, любви и смерти». Весной 1983 г. Генделев развелся с женой и купил «под ключ» (с фиксированной помесячной оплатой) двухкомнатную квартирку на улице Бен-Гилель в центре Иерусалима, куда и въехал 3 июля 1983 г. Это жилище под крышей, которое Генделев немедленно окрестил «мансардой» и неоднократно перестраивал, стало центром «русской» богемной, артистической и литературной жизни города – поэт умел быть радушным и обаятельным хозяином и обладал великим талантом объединять самых разных людей. А в 1984–1986 годах Генделев жил с перерывами в Яффо с художницей И. Рейхваргер (1952–2001); в ее старинном арабском доме часто собиралась тель-авивская богема. Тексты этого периода вошли в книгу «Праздник» (1993).

Финансовое положение Генделева в середине 1980-х оставляло желать лучшего: проработав некоторое время спортивным врачом в иерусалимской YMCA и Израильской футбольной ассоциации, он окончательно оставил медицину, перебивался случайными литературными заработками и благотворительностью друзей. Немало времени отнимала резервная служба в армии (в последний раз Генделев был призван на военные сборы в 1992 г.).

Литературная ситуация также казалась тупиковой: с 1979 г. еврейская эмиграция из СССР была фактически пресечена советскими властями, приехавшие в Израиль варились в собственном соку, читателей становилось все меньше. Иллюзии культурного взаимообмена развеялись (за вычетом людей, нашедших пропитание у официозных кормушек). Израиль отторгал «русский» культурный анклав и не желал поддерживать его существование, предлагая на выбор абсорбцию или изоляцию.

Хотя Генделев бодрился, утверждая, что видит свой путь как «литературное приключение, творческое путешествие» и может прожить с горсткой читателей (или вовсе без них), он вынужден был признать, что «никаких контактов с израильской культурой у нас нет. Не в “потребительском” смысле – потреблять ее мы при желании можем. Но конвергенции, но обмена нет… От них к нам что-то проходит, от нас к ним – практически ничего».

Буквальным спасением стала политическая перестройка в СССР. Мало-помалу начали налаживаться культурные связи, в Израиль потек ручеек репатриантов, превратившийся к концу 1980-х в бурный поток, расцвели новые периодические издания, книжные магазины. Новые лица (А. Гольдштейн, Е. Игнатова, А. Бренер, К. Капович, А. Бараш, В. Панэ, А. Носик, Д. Кудрявцев, А. Карив, А. Горенко, В. Орел, Е. Штейнер, М. Король и многие другие) обогатили культурный ландшафт Иерусалима и Тель-Авива.

А в 1987 году Генделев стал одним из первых «русских» израильтян, посетивших Советский Союз; впечатления от поездки легли в основу писавшегося в 1988–1989 годах неоконченного романа «Великое русское путешествие» (первый том вышел в 1993 г.).

В 1988–1994 годах Генделев неоднократно ездил в СССР (позднее РФ и страны СНГ) с лекциями и литературными вечерами; большая часть была связана с гуманитарными и аналитическими проектами Еврейского агентства, Израильского культурного фонда или организации «Натив» («Бюро по связям с восточноевропейским еврейством» при канцелярии главы правительства), в то время еще остававшейся засекреченной.

В ходе этих поездок и встреч в Израиле Генделев познакомился с писателями и поэтами Москвы и Петербурга – Г. Айги, В. Вишневским, А. Вознесенским, В. Ерофеевым, Г. Сапгиром, И. Холиным, Б. Окуджавой, Д. Приговым, Е. Поповым, Е. Рейном, Л. Рубинштейном, Т. Кибировым, И. Иртеньевым, Н. Искренко, А. Кабаковым, В. Пьецухом и др. В числе российских собеседников Генделева были и журналисты, и критики, и политтехнологи, и политики.

Первые встречи Генделева с российскими читателями, надо признать, были проникнуты известным недоумением – прежде всего вызванным его позицией «пишущего по-русски израильтянина». Многие читатели и собратья по литературе видели в нем лишь певца ближневосточной экзотики и незнакомого военного опыта, своего рода «израильского Киплинга».

Ездил Генделев не только в Советский Союз: он побывал в Европе и США, участвовал в международных поэтических фестивалях, познакомился или возобновил знакомство с В. Максимовым, В. Марамзиным, В. Аксеновым, А. Хвостенко, В. Некрасовым. Б. Парамоновым, Ю. Алешковским, А. Синявским.

Генделев стал одним из основателей и президентом Иерусалимского литературного клуба, образованного в марте 1991 года и объединившего поэтов, прозаиков, переводчиков, эссеистов и филологов.

В том же году он начал публиковаться в ведущих русскоязычных израильских газетах (во «Времени», позднее – в «Вестях»), собравших под руководством главного редактора этих газет Э. Кузнецова и его заместителя Л. Меламида цвет русскоязычной журналистики и литературы Израиля. В 1991–1996 годах поэт напечатал в этих изданиях несколько сотен политических обзоров, фельетонов, колонок, эссе и пр. Из популярных у читателя еженедельных кулинарных полос сложилась книга иронических этюдов о кулинарии «Книга о вкусной и нездоровой пище, или Еда русских в Израиле» (2006).

В 1993 г. Генделев получил премию фонда Р. Эттингер за достижения в области литературы, а в 1995 г. премию Я. Цабана (премия министерства абсорбции) в номинации «поэзия» – в те годы высшие израильские литературные премии для литераторов-репатриантов, пишущих на родных языках.

И все же, несмотря на эти успехи и относительно стабильные заработки, поэт тяготился газетной поденщиной и по-прежнему не находил долгожданного признания вне «русского» анклава. «Я не согласен с культурной реальностью, унизительной для моего существования в культуре, настаивающей на моем несуществовании», – с горечью писал он.

В 1996 г. Генделев опубликовал книгу «Избранное». В 1997 г. одновременно вышли книги «В садах Аллаха» и «Царь», над которыми поэт работал с 1995 г. В этих книгах любовная лирика соседствовала с эсхатологическими ожиданиями, реминисценциями прошлой и провидением будущей Катастрофы и обвинениями в адрес Всевышнего, характерными для поэтики зрелого Генделева.

Журналистская карьера Генделева завершилась в 1996 году, когда он вошел в группу копирайтеров «русского штаба» предвыборной кампании Б. Нетаньяху (занявшего в итоге пост премьер-министра). С этого момента основным и главным источником дохода для него стала политическая аналитика и пиар-технологии. В 1999-м Генделев работал в том же статусе в предвыборном штабе русской партии Н. Щаранского.

Между тем поэтическая деятельность Генделева резко пошла на убыль. В 1997-м он начал работать над книгой стихов «Уроки симметрии» и автобиографическим романом в стихах «Жизнеописание, составленное им самим». Но «стоглавый» роман, смутивший автора «лихостью и скоростью движения текста», не продвинулся дальше 20-й главы, затем был утрачен (позднее Генделеву удалось восстановить 13 глав). В начале 1998 г. наступил период поэтического молчания, продолжавшийся около пяти лет.

Осенью 1999 г. по приглашению олигарха Б. Березовского (1946–2013) Генделев приехал в Москву и принял участие в разработке проекта «Единство». С тех пор он жил в основном в Москве, занимаясь политической аналитикой и различными проектами, связанными, главным образом, с Березовским.

В Москве Генделев оказался в ситуации двойного отчуждения – в положении обитающего в России израильского поэта, пишущего по-русски. Но самого поэта положение это не слишком беспокоило: он был увлечен новообретенной финансовой состоятельностью и возможностью жить на широкую ногу, путешествовал по Западной Европе и российским провинциям, познакомился со своей будущей женой Н. Коноплевой.

Как и в Иерусалиме, в московском доме поэта, где царил нежно любимый кот, вислоухий шотландец Васенька, бывали люди самых разнообразных занятий и убеждений. Среди друзей и собеседников Генделева московских лет музыкант и певец А. Макаревич, политолог С. Белковский, писатели В. Сорокин и В. Аксенов, кинорежиссер П. Лунгин.

В 2000 г. в Израиле вышла книга избранных стихотворений и поэм Генделева «Хаг» («Праздник») в переводе на иврит П. Криксунова. В том же году состояние здоровья Генделева существенно ухудшилось; он уехал в Швейцарию, где лечился от бронхиальной астмы, позднее перешедшей в эмфизему легких.

В 2003 г. вышло однотомное «Неполное собрание сочинений», в которое Генделев включил все изданные с 1981 г. поэтические книги и, как отдельные разделы, неизданные «Уроки симметрии» и восстановленное «Жизнеописание». Книга, очевидно, задумывалась как итоговая. В послесловии, напоминавшем литературное завещание, Генделев декларировал отказ от поэтического творчества, заявляя, что с 1998 г. «потерял всяческий интерес» к своим стихам и поэмам.

Смелая декларация была перечеркнута уже в 2004 г., когда Генделев выпустил книгу стихотворений и поэм «Легкая музыка». В 2006 г. за ней последовала книга «Из русской поэзии». Последней книгой поэта стал вышедший в 2008 г. сборник «Любовь, война и смерть в воспоминаниях современника», куда вошли «Легкая музыка», «Из русской поэзии» и не издававшаяся отдельно поэтическая книга «Памяти Пушкина». В 2008 г. был также выпущен компакт-диск Генделева «Записки военного энтомолога» с авторским чтением стихов. К этому времени болезнь заставила Генделева перебраться в Иерусалим. Его состояние продолжало ухудшаться, несмотря на перенесенную операцию по резекции верхушек легких. К себе в «мансарду» по крутой лестнице подниматься он был не в состоянии. Генделев снял квартиру на бульваре Бен-Маймон в респектабельной Рехавии, передвигался все чаще на электрической инвалидной коляске. Неисправимый жизнелюб, Генделев и здесь находил источник веселья – он с лихими поворотами и гиканьем гонял на коляске по иерусалимским улицам, напялив ковбойскую шляпу, колониальный шлем или котелок «под костюм» и галстук-бабочку.

В июне 2008 года у Генделева и Н. Коноплевой в Иерусалиме родилась дочь Серафима.

Несомненно, поэт смог так долго бороться с болезнью исключительно благодаря своей неизбывной витальности и бескорыстной духовной и материальной помощи многочисленных друзей. Но теперь единственной надеждой оставалась пересадка легких.

В начале февраля 2009 г. Генделев написал свое последнее стихотворение под названием «Первая баллада бульвара Бен-Маймон». 10 февраля около восьми вечера раздался звонок из больницы – найден донор. Решать следовало немедленно, и Генделев решился.

Операция оказалась неудачной и осложнилась послеоперационной инфекцией. В ночь на 30 марта 2009 г. Михаил Генделев умер в больнице Бейлинсон под Петах-Тиквой. За несколько часов до смерти он сложил из карточек-букв (говорить не мог из-за трубки в горле) слова «не могу» и попросил поставить на маленьком проигрывателе диск со своими стихами.

Поэт был похоронен на кладбище Гиват-Шауль в Иерусалиме.

II

Генделеведение

Эссе

Майя Каганская

«Я хочу рассказать вам…»[1]

Я хочу рассказать вам о большом, очень большом поэте – Михаиле Генделеве.

Песах уже стоял при дверях, когда мы его хоронили. На улицах верховодила по-летнему липкая жара, но здесь, на холмах Гиват-Шауля, из низко опустившегося, как будто из любопытства, неба, сильно дуло, и поминальные свечи яростно и страшно рвались навстречу ветру из своих застекленных камер.

Несколько подоспевших московских друзей стыдливо прячут за спины, а то и просто выбрасывают загодя припасенные букеты цветов. Какие цветы, когда хоронят еврея? Камни, камни и камни…

Жестокая, воистину самурайская красота еврейского погребального обряда пронзает.

(Евреи! Если вам не все равно, где истлевать бесчувственному телу, не зарывайтесь ни в подзол, ни в чернозем, ни в суглинок: еврейские кладбища, что в Подмосковье под березами, что под Парижем и платанами, одинаково неприглядны и по-особенному жалки, как нищие на паперти чужого храма. Лучше уходите в камень под каменным небом, – так оно и красивей, и достойней.)

По случаю месяца нисан надгробные речи запрещены, и правильно: жизнь нашего общего друга Миши Генделева кончилась, а вот жизнь поэта Михаила Генделева… Нет, она не начинается, напротив, она в разгаре, в послеполуденном зените, и еще преподнесет сюрпризы, так что последнее слово и не может быть сказано.

На 59 отпущенных ему лет приходятся 33 года моей с ним беспорочной дружбы, не отягощенной никакой обыденностью. Мы дружили, как дружили бы ассонансные рифмы, если бы были людьми.

Из тех же 59 лет более четверти века, с 1977 года начиная, Генделев безотказно провел в Иерусалиме, потом какое-то время кочевал между Израилем и Россией, пока не осел в Москве со всем и со всеми, что оседлому образу жизни – и поэта тоже – полагается: дом, семья, друзья, издатели, читатели и почитатели.

Россия встретила его лучше, чем Израиль проводил.

В ивритоязычном Израиле людей, понимавших поэтический калибр Генделева, было меньше, чем пальцев на одной руке.

Зато среди оценивших оказался Хаим Гури.

Русского он не знал, а Генделев на иврите скорей рычал, чем изъяснялся. Вот по этому-то рыку Гури его признал, плюс жестикуляция и подстрочники. Поэту достаточно. Гури его любил, они дружили.

Хаим Гури участвовал в составлении и издании единственного сборника стихов Генделева на иврите, в прекрасных переводах П. Криксунова. Сборник назывался «Хаг» («Праздник»), опубликован в 2000 году.

Сборник не заметили. Он и уехал.

Ивритяне! Не кайтесь в свойственной вам дурной манере самобичевания, неотличимого от самолюбования: дескать, ах! ох! – какое же мы неприветливое закрытое общество! Если кто не «один из нас», – он другой, он чужой, мы его не принимаем, знать не хотим. Да, вот такие уж мы, не взыщите.

Но и вы, русские израильтяне, не спешите вчинять очередной иск Израилю, с неустранимым акцентом хамства: мол, не принимаете вы нас, потому что не понимаете, а не понимаете, потому как мы выше и для вас недоступны…

А на самом деле никто не виноват ни в чем, а просто: современная ивритская поэзия и поэзия Генделева настолько разной породы и природы, что даже не оспаривают одно экологическое пространство.

Так осевшая под грузом маслин олива не сцепится за место на холме с вытянутым в струнку тополем, что по весне, как мягкой пародией на снег, засыпает округу белым пухом.

Тополиный пух и старинное русское напутствие усопшему: «Да будет земля тебе пухом» – сопрягает Генделев в одном из ранних воспоминаний о родном городе, устланном тополиным пухом в мраморно-гранитном гнезде русских поэтов: «тополиный вам пух красавцы пух земля по краям лица…»

Срочный перевод общеязыковой идиомы в приватную поэтическую речь – это уже росчерк зрелого Генделева. Не язык, а речь, не Россия – русские поэты. Так он начинался.

Между тем: кто ж не знает, что родина поэта – это его язык?

Поэту негоже искать свои корни, ведь они всегда при нем: корни слов.

А вот вернуться к своим корням – это совсем другое дело, это значит «отсадить» корни обратно, вернуть в родную языковую почву.

Неудивительно, что стоило России сменить свой всегдашний медвежий оскал на сколько-то дружелюбную ухмылку, как многие новые русские израильтяне – не обязательно поэты, но связанные русским языком по ногам и рукам, профессии и судьбе, – потянулись обратно. Сколько? – Не знаю, не считала. Для меня – много, раз я не досчиталась Генделева.

Он, правда, регулярно наезжал в Израиль, и у него, в отличие от многих, из Израиля съехавших, хватало ума и такта, чтобы не изливать потоки и патоку израильского патриотизма и разогретого расстоянием сионизма. Что производит впечатление одновременно комичное и неприличное, как секс по телефону.

Чем больше доставала его болезнь, тем дольше он здесь оставался. Пока не остался навсегда.

Печально. Особенно для родных и близких. Но, положа руку на сердце, мало, что ли, у Израиля своих печалей? А русского поэта пусть Россия и отпоет, – разве, по справедливости, не так?

И все бы так, но: до последнего дня, до последнего вздоха без выдоха Генделев именовал себя пишущим по-русски израильским поэтом. Заметьте: не еврейским, но – настойчиво – израильским.

В Москве сборники его стихов выходили под названием на двух языках – русском и иврите. Как эпиграф к двуязычию его иерусалимского надгробья. Иврита Генделев так и не выучил. Но он потрясающе его слышал, слушал и подбирал; так музыкально одаренный, но не обученный нотной грамоте человек подбирает любимые мелодии на знакомых инструментах.

Он умер за тридцать дней до своего дня рождения, а день тридцатый со дня его смерти («шлошим») совпал с днем рождения государства Израиль и поминовения за него павших.

Какая плакатная, едва ли не назойливая символика! Но все правильно: смерть поэта – это посмертный слепок с его поэтики.

…Когда-то Хемингуэй советовал начинающим авторам попробовать, а затем описать самоубийство: без травматического личного опыта в литературу лучше не соваться.

Русскоязычные литераторы, поэты и прозаики заплыва 70-х, независимо от того, кем они были в прошлой жизни, почувствовали себя начинающими: вокруг, куда ни глянь, простирается до самого горизонта чужая речь, чужой ландшафт, чужие застолья. И тогда они, не сговариваясь, коллективно, скопом, последовали совету Хемингуэя. О! не пугайтесь, в сильно смягченном варианте: они заменили самоубийство лютой ностальгией. Они эксплуатировали ностальгию, как южные плантаторы своих черных рабов, выжимали ностальгическое отчаяние до последней капли пота, до последней слезинки плача и снимали по два урожая в год.

Вряд ли где-нибудь когда-нибудь эмигранты или беглецы из России так надрывно голосили по ней, как эти добровольно ее покинувшие русские литераторы, евреи по происхождению и сионисты по убеждению.

А в это самое время Генделев буквально изнемогал от острых приступов счастья. Он не успевал и не уставал записывать застывшие в иерусалимских камнях метафоры. Камней было множество, метафор – тоже, притом самого широкого профиля. Так появились «каменные воды», «каменное небо» и «губы тоже камень». В виду близкого и жадного присутствия нового пространства – Иудейской пустыни, что начиналась сразу за порогом дома в Неве-Яакове, по-иному заговорило время, привычно запертое в часах: «…степенная пара грегорианских минут оборотясь к пустыне свою бормочет латынь». Выяснилось также, что прибрежная крепость (Акко) – это «антистрофа волне».

…В связке человек-поэт поэт – это существительное и подлежащее, а человек – прилагательное и сказуемое. Человек Генделев был о ту пору молод, сух, быстр и ловок телом, лицо же имел смугло-бледное, как и полагается выходцу с Востока.

Марселя Пруста сравнивали с персом, Пастернака – с арабом и его лошадью вместе, ну а Генделев был вылитый бедуин или марокканец. Как будто родовые гены, очнувшись от зимней спячки, рванулись наружу, к солнцу. Он так естественно и быстро врос в Иерусалим, как будто тот был паззлом, а Генделев – его недостающим фрагментом. Стоило мне выйти в город, и я на него налетала, даже в тех задушенных закоулках, где и себя-то не чаяла встретить.

Вот он окликает меня с того берега улицы, военная форма, хоть и великовата по размеру, но с ним в ладу, даже тяжеленные солдатские бутсы ему идут, и чувствуется, что «М-16» не угнетает плечи. Это Ливанская война отпустила его на малую перемену.

Господи! Ну почему в нашей земной глуши время так тупо прямолинейно?! Ведь он все еще ждет меня на углу, как мы и договаривались, напряженный (новые стихи в рюкзаке) и напоминает стрелу, натянутую на нерв.

А еще, как и большинство из нас, был он в те годы по-эмигрантски надрывно беден, любил свою красавицу-жену и маленькую дочь, но семья разваливалась: вместе с опустошенными чемоданами он снес в подвал муниципальной квартиры планы трудо- и жизнеустройства ради беспрепятственного сочинения стихов. И честно оповестил об этом. Он праздновал новую страну, как празднуют новоселье.

Из города, перекормленного стихами, Генделев приехал во всеоружии стихотворства. Но стихотворца в поэта превратила только Первая Ливанская война, – он отслужил ее в качестве военврача («полкового лекаря» его словами), и война в благодарность, как орденом или медалью «За отвагу», одарила его Темой. А тема – это тело поэзии.

Междуречье, Тир, Сидон, Вавилон, Ливан… Какие свежие, какие незатоптанные земли! Здесь воистину не ступала нога ни русского солдата, ни русского поэта. Исполнение желаний: вырваться из магнитной ловушки русской поэзии, на волю, на вольные хлеба: «Мне так хотелось бы уйти из нашей речи, уйти мучительно и не по-человечьи». Потому что: «Господь наш не знает по-русски и русских не помнит имен».

Господь, Наш, ваш, всехний, Адонай, Аллах, Христос… Сплошные псевдонимы. Но каково бы ни было его настоящее имя, еврейской традицией запрещенное к произношению, – после Ливана и до конца в поэзии Генделева Господь господствует безраздельно. Более интересного собеседника он так и не сыскал. Вера? Но вера не в счет: «Я верил бы в бессмертие души, да две метафоры перегружают строчку». Иудаизм, правда, и не настаивает на вере как непременном условии общения со Вседержителем, скорей на доверии. Только где ж его взять?

Жанр отношений с еврейским Богом Генделев определил сам, ясно, просто и – для еврея – вполне традиционно: спор. «Спор Михаэля Бен Шмуэля из Иерусалима с Господом Богом нашим о смысле…». Резоны спора, точнее, вызова у Михаэля Бен Шмуэля, в сущности, те же, что были у Иова, только помноженные на шесть миллионов.

Именно после Ливанской войны Катастрофа как кислород входит в состав воздуха, которым дышит генделевский стих, и пепел оседает даже на ликующие пейзажи. Не тот пепел, что стучит в сердце, а тот, в который само сердце превратилось.

Думаю, что Катастрофа, как ничто другое, понудила Генделева резко поменять регистр старинного спора евреев между собой и Вседержителем.

Строка из вида на Бейрутский порт с греческим судном в фокусе окуляра: «И видим надпись на корме: “Метафора”, чего? – Зиянье».

Так вот: если двигаться по теологическому вектору поэзии Генделева, получим не безадресную метафору («зиянье»), но метафору зиянья, и это есть Бог.

Разумеется, поэзия Генделева трагична. Но трагизм – пустотелое слово, начинка разнообразна: трагизм социальный, национальный, исторический, конца истории, конца века, конца света, индивидуальный трагизм «бытия – к – смерти» (по Хайдеггеру) и т. п. Трагизм Генделева – космический. О! совсем не в смысле глобальности, всеохватности или там особой безнадежности, – нет: на дальних рубежах поэзия Генделева соприкасается с современной научной космологией, рельеф его стихов тянется к звездам.

Только это другие звезды, они не переговариваются, они не «жемчужины», не «плевочки» и не «полицейские птички» («…звезды живут… полицейские… птички»). Хотя… Хотя… Мандельштамовские «полицейские птички», пожалуй, всего ближе к современной космологии, которая пользуется таким, например, понятием, как «космическая цензура». («Это когда Бог[2] не терпит голой сингулярности[3], то есть, чтобы за ней подглядывали». Стивен Хокинг, «Теория всего»).

«Черные дыры», «темная материя», хаос, Бог как ироническая метафора, образ и понятие непонятного. Генделев: «Тьма это тьма, а не где-то заблудший огонь повтори: не свет не отсутствие света и не ожиданье зари».

Вопреки книге Бытия, тьма не отделена от света, но существует сама по себе, самодостаточно и целокупно. Да и вообще, состоялось ли оно, это великое разделение? Между светом и тьмой, порядком и хаосом, жизнью и смертью и прочими благонамеренными оппозициями?

Нет, не состоялось: «есть война не мир обратный, но мир, в котором все как есть…» Или: «… внутри нас труп желает воли из тела выбросить побег…»

Но это еще что!.. К небытию стремится центр, нерв, самая сердцевина поэзии: Слово. Вопреки наказу («…и слово, в музыку вернись»), слово возвращается не в музыку, но – в звук, шум, гуд, гул.

Слова распадаются, как империи, высвобождая для конфликтов свои составные части: окончания захватывают места приставок, суффиксы внедряются в корни, членораздельность, гарантированная синтаксисом, – ликвидируется.

Пример (почти что первый попавшийся):

петля бочка и кувырок

и бабочка вылетев наискосок

при

седая

обводит зал

от солнца на бреющем

глядя в глаза.

Неудивительно поэтому, а, напротив, закономерно, что именно «Спор Михаэля Бен Шмуэля из Иерусалима с Господом Богом нашим» завершается инфантильной бессмыслицей: «Эники-бэники-сиколеса эники-бэники ба!»

Детская дразнилка с высунутым языком. И кто кому показывает язык – автор Богу или Бог автору, – это еще вопрос. Поэма состоит из пронумерованных главок, и эта, последняя, обозначена числом 0 («ноль»).

Ноль, ничто, однако, столь же конец, сколь и начало: смыслы слов и их сочетаний распадаются, но не исчезают, они уловимы, восстановимы и, более того, порождают новые. Так, слово «приседая», обозначающее движение при распаде, высвобождает свойство: «седая». Тоже, кстати, похоже на детскую игру в слова. Как выяснилось, хаос структурен (см. «Теорию хаоса»).

…Что же до «близкого зарубежья», которое, в отличие от «дальнего» – науки, есть художественная словесность, то соратников и «подельников» Генделева я вижу не в современной русской поэзии (там их нет), и уж, конечно, не в последних корчах и потугах реалистической прозы, но – в фантастике, научной, ненаучной, «фэнтези» русской (Пелевин, Сорокин) или зарубежной (неисчислимо).

Можно ли Генделева переводить на иврит? Можно. Но для этого нужно сначала перевести его с русского на русский. Ведь только русский читатель способен оценить опустошения, которые Генделев произвел в русском языке, безжалостность набегов на все его «улусы», от фонетики и морфологии до орфографии и семантики.

Откуда у меня ощущение, что Генделев на иврит уже переведен? Не на слова, а на то, что за ними… Он так приник, прилип, прикипел к нашему острову, окруженному со всех сторон засушенной сушей, к нашему безразмерному небу, всегда красной от притока свежей крови земле, нашему дикому неукрощенному солнцу и такой же судьбе… Край вселенной, где всё – процесс и ничего – результат, где тьма не наступает, а наваливается, и дневной свет не светит и не греет, а – сжигает. Такой край не может не заговорить на генделевском языке. А слова… Слова – это стада, послушно идущие на зов хозяина. И они придут.

…Он больше не будет раздражать тех, кто высоко ценил его стихи и не очень высоко – их автора, и не обворожит других (и было их немало), которые не только что генделевскими, но и вообще стихами отродясь не болели. Обаяния в нем было с избытком.

Был он поэт старинного, очень старинного рода, то есть с сильным зазором между бытовой и поэтической личностью. О таких сказано: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон» и так далее, по тексту, но с существенной оговоркой: суетность была, а вот малодушия не было. Храбр и мужествен был он редкостно, не только как мужчина, врач, солдат, но особым мужеством поэта – мужеством любопытства: сгодится ли на стихи?

Нынешние поэты от не-поэтов не отличаются, такой же, в общем, служивый народ, как и все. Только что стихи пишут, и хорошо, если хорошие. Поэты – «умнейшие мужи» своих эпох и народов, как Гете, Пушкин, – ау! Где вы? – Нет ответа.

Мышление поэта Генделева было самым сложным из тех, с кем мне довелось встретиться на моем веку. Я счастлива, что еще при жизни успела ему сказать слово, которое считается собственностью мертвых: Гений…

Михаил Вайскопф

Каменные воды[4]

Генделев переселился в Иерусалим из Ленинграда в 1977 году. Первая его книга создавалась еще в СССР, но вышла уже в Израиле под названием «Въезд в Иерусалим». Справедливо было бы назвать эту книгу «Выезд из Ленинграда». Она несла на себе все родовые качества и все фамильные бородавки тогдашней «ленинградской поэзии», включая ее заживо-малахольную петербургскую ностальгию по себе самой. Последующие его писания сразу же показали, что на деле один нарочитый город сменился другим, еще более нарочитым. Пустотность и выморочность стали стержневой темой (не содержанием!) его сочинений. Единственной реальностью для тогдашнего Генделева выглядела сама поэзия, понимавшаяся как метафора нуля, небытийности. Доминировал игровой, но отнюдь не шуточный пафос разрушения, дискредитирования любой действительности. Бытийной была только сама игра, в которой обнаруживал себя, по слову Б. Эйхенбаума о Гоголе, «веселящийся дух художника». Эта барочно-романтическая позиция во многом отвечала, однако, действительному положению вещей: и статусу поэта во владениях прозы, и традициям ленинградской – а равно эмигрантской – поэзии, и статусу русскоязычного сочинителя в Земле обетованной.

В первой книге, написанной в Израиле, – «Послания к лемурам» (Иерусалим, 1981), – уже наметились те свойства генделевской музы, которые связывали не интимно, но едва ли не декларативно его поэзию с барочной риторикой. Эта преемственность высвечивается и в тематических ходах (пир, охота и пр.), и в некоторой куртуазности, не сказать жеманности книги, и в ее игровых позициях, жестах, ужимках и экивоках. Генделев занимается здесь неким приручением, одомашниванием символов, превращая их затем в домашние аллегории. Аллегории же, как известно, отличаются некоторой самостоятельностью знака, бытующего вне своего условного смысла. Это тривиальное обстоятельство широко использовалось автором. Аллегорические фигуры, вроде Змея, Тельца, Льва, парадоксально выступали у него в своем «природном», собственном зоологическом значении. Выстраивалась новая сюжетность (аллегории низводились к фигурам зверинца), которая, однако же, немедленно компрометировалась, ибо проводилась в нарочитом соотнесении с привычным, традиционным восприятием образа. Иными словами, вещность уничтожала аллегорику, а аллегорика – вещность. Уже в «Лемурах» ярко заиграл один из употребительнейших приемов Генделева – сюжетное развертывание каламбуров, как и обыгрывание любых клишированных знаков культуры. Пример – историческая станковая живопись, вроде «Утра стрелецкой казни»:

Но убедимся, сколь согласно спит зверье:

стрелец и дева залегли в хлеву.

В хлеву – известно – девы безотказней.

А поутру, в виду стрелецкой казни —

повествование короче на главу.

«Бестиарий»

Каламбуров такого рода нашлось великое множество. Приведу несколько, взятых наугад: «Пахнет сладостно труп врага, запасенный впрок», «стеченье Тибра с Ефроном», «Она хранила меж стоических грудей мятежный дух». Всюду рисовалось самоуничтожение, взаимное и встречное осмеяние идиоматических смыслов, сталкиваемых друг с другом. Другой настойчивый генделевский прием – расслоение словесного штампа. Оно диктовалось иногда интересом автора к этимологической основе слова («Мы андрогин. Нам трудно по полам»), но чаще – теми конструктивными возможностями, которые таят в себе идиомы, эти сгустки потенциальных сюжетов. К примеру, стих «в уши вошел караван с грузом иголок» («Вид на крепость в ясную погоду») представлял собой не что иное, как сюжетное обыгрывание затертого евангельского речения насчет верблюда и игольного ушка[5].

Отсюда еще одна знаменательная особенность этой поэзии: в ней изначально отвергалось и блистательно опровергалось пресловутое правило о предельной точности поэтического слова. Генделев, наоборот, постоянно озабочен поисками наиболее неточного, приблизительного и условного образа. Его слова – это лицедеи, торопливо перебегающие из одного смыслового поля в другое, иногда противоположное. Примеры? Их сколько угодно.

Стояла на верху холма одна

На холме – на пустом – ветру.

«Разрушения с птичьего полета»

Попробуйте-ка установить, к чему относится слово «пустом» – к холму или к ветру? Так обстоит дело практически со всеми его образами. Они, в сущности, не визуальны – поэзия Генделева ориентирована на слуховое восприятие. Впрочем, при чтении следует обращать внимание и на графическую симметрию, «бабочку» танцующего текста. Бабочка – это вообще сквозной генделевский символ, и не только метафизический (как у символистов, Маяковского, Набокова, Пастернака, Тарковского, Катаева, Бродского, Аронзона и др.), но и знак той повсеместной симметрии, тягой к которой поэт был всегда одержим. Это вовсе не значит, будто автор не умел создавать впечатляющие визуальные изображения. Напротив, великолепны и эти реалии, эти его «зрительные образы» – такие, как «часов пробивается стебель в петлице вокзала»; или вполне набоковская ремарка о «сове-иронии», что «тушки теплые приносит на обед, то в скобках клюва, то в когтях кавычек».

Но если уж дается пейзаж, то, конечно, это «пейзаж луны под небесами сна»; всё условно, у каждой вещи двойное, тройное, четверное значение, любая тварь – оборотень, призрак. Соловей, к примеру, оборачивается попугаем, туз – валетом; мир только прикидывается подлинным – «холмы имеют горный вид холмов», и честный стихолюб, упорно принимавший вселенную Генделева на веру, обнаруживал себя включенным в сновидческий лунный ландшафт. Подлинная реальность вовсе не там: «картина нанесена навеки, с той стороны, где красная сторона»: стало быть, изнутри. Что же до внешней, «черной» стороны мира, то ее удел – исчезновение, гибель, вся фактура повседневного мира стремительно разрушается, распадается, разваливается: пространство – ноль, втягивающая свистящий ветер дыра, ориентиры утрачены, верх и низ тождественны:

и вид паденья в небо ищут птицы,

то вверх, то вниз свисая головой.

«Кавалькада въезжает под гостеприимные своды»

С временем происходит что-то невообразимое. Оно течет вспять, взрывая причинно-следственные связи, и попросту исчезает:

захватывает дух —

но прежде, чем его испустит тело —

оно совсем было уже перелетело

из лап могильщиц в лапы повитух.

«Ужин с участием отравителя из числа охотников»

Как показала следующая его книга – «Стихотворения Михаила Генделева. 1984», – мотив этих «могильных повитух», соединяющих в себе конец и начало жизни, получил у Генделева дальнейшее пространное развитие, обусловленное чрезвычайно интенсивным ощущением единства времени, присущим, может быть, только и лишь Израилю. Это недемократическое чувство придает отдаленнейшим событиям осязаемую актуальность и, в конечном счете, отменяет само понятие времени. Библейские пророчества сращены со стратегией ливанской кампании; но и то, и другое пропущено через русскую одическую традицию, взятую в саркастическом освещении.

Отхлыньте каменные воды

от ледяных брегов реки

где бывшие сидят народы

посмертно свесив языки

чудь весь и жмудь и рось – этруски

на ложе Каменной Тунгуски

Аккад под ледниковым льдом!

дивись как дым масличной рощи

пламена жирные полощет

и где он Тир и где Сидон!

«Ода на взятие Тира и Сидона»

Если пульсирующая действительность для автора есть иллюзия, метафора статики и небытия, то единственно достоверным содержанием истории остается монотонность смерти. Отсюда производный мотив нескончаемой битвы как раскрытия и интригующего изобличения подлинной реальности:

Что поражает на войне —

Обилье тварей интересных —

……………………………

а поражает на войне

что нагулявшись на свободе

назад приходит смерть – извне —

чтоб нас своей вернуть природе

«Стансы Бейрутского порта»

Ибо:

война – не мир обратный

но мир в котором все как есть

«Ода на взятие Тира и Сидона»

Иными словами, война у Генделева освобождалась тогда от всяческого бытового и биографического трагизма, превращаясь в ритуал, в веселую и злую игру с повторяющимися ходами. У кого еще можно было встретить такое вот, столь же колоритное, сколь и колористическое описание:

Сириец

внутри красен темен и сыр

потроха голубы – видно – кость бела

он был жив

пока наши не взяли Тир

и сириец стал мертв

– иншалла

«Стой! Ты похож на сирийца!»[6]

В ливанском цикле запечатлен ночной, а вернее – мертвенный мир: «посмертный небосклон заря проносит мимо»; луна источает мрак – «черный свет»; «нас рассматривала тьма луной своих глазниц», «тьма лун». Вместо дома – могила: «лежит лицом вся на лунный свет в морщинах каменная кровать»; вместо собеседника – отражение, двойник: «с кем и кому я стелю на полу кто мне по каменному столу кружку подвинет и пищу жителя в нашем жилище». Телесное воскресение бессмысленно, смерть и бессмертие однозначны, заря – аравийский морок, трупный арабский фантазм, напор пустыни, хаоса и энтропии:

Тогда на горбе дромадера

– и вид его невыносим —

и вылетит заря-химера

приплясывая на рыси

на холме пепельном верблюда

переломив хребет Джаблута

в бурнусе белом мертвеца

разбросив рукава пустые

по каменной летит пустыне

с дырою розовой лица

«Ода на взятие Тира и Сидона»

В «Простых военных октавах» сказано: «Рассвет начнется там где был закат». Это значит: восхода нет, восток и запад тождественны, пространство – такая же тавтология, как время.

Но, уничтожая вещественные формы бытия, война тем самым вскрывала их элементарную, осязаемую реальность; с другой стороны, именно эта вещественность синонимична была бренности, статичности, косности и потому – неподлинности мира.

На такой двупланности неуклонно развертывается главный, скрытый сюжет книги и всей вообще первой фазы генделевской поэзии, – сюжет, который я определил бы как парадоксальную попытку автора удостовериться в собственном существовании. Исходный момент – стремление лирического героя обрести телесность и пространственность – воплотиться:

Я встал запомнить этот сон

и понял где я сам

с ресниц соленый снял песок

и ветошь разбросал

шлем поднял прицепил ремни

и ряд свой отыскал

«Ночные маневры под Бейт-Джубрин»

Герой Генделева как бы воссоздает себя, собирает, выстраивает по частям:

Взят череп в шлем

в ремни и пряжки челюсть

язык

взят

в рот.

«Война в саду»

Коль скоро внешние реалии долженствовали закрепить и засвидетельствовать бытие героя, становилась понятной его манера подтверждать свое присутствие ссылкой на внешние же обстоятельства. То есть, хотя автор постоянно выступает в роли свидетеля, функция этого мотива состоит как раз в его обратимости. Примеры тому – тексты стихотворений «Затмение луны» или «С войн возвращаются если живой значит и я возвратился домой».

Но в процессе разлома и крушения реалий ссылки на них все резче обнаруживают свою несостоятельность. Смерть не дает «опоры телам», настоящее бытие – не в косной материальности «фигур», а в чистом движении, в линиях жестов, вслепую вычерчиваемых бабочкой-Психеей:

За то

что мотыльки в пространстве чертят

развертки жестов а не контуры фигур

что

не найдя телам

опору даже в смерти

мы через сад прошли и вышли на Дамур.

«Война в саду»

В цикле «Вавилон» Генделев, отойдя от описания войны, переводит в иной регистр тему снятия реальности, разрабатывая мотивы тягостной тавтологичности истории. Здесь отстраняется то, с чем скреплено представление о поэте, – фетишизация языка. Земля возвращается к исходно-элементарной данности, к первобытному состоянию глины, к «мычанию неразделенной речи»:

Не родись в междуречье в законноположенном мире

глинобитной грамматики —

ею ли не пренебречь?

«Вавилон»

В хаосе разрушений и обновлений отыскивается твердое неразложимое ядро – бытийствующее сознание автора. В начале цикла говорится: «ни нас нет ни теней»; в конце – провозглашается «день восьмой», то есть воскресение, явленное в творчестве и избавленное от унизительного бремени телесности:

И все-таки

я – был

и белый свет

поил глаза мои на день восьмой творенья

о разве клинопись

на каолине птичий след —

предполагает зоб и оперенье?

«Вавилон»

Другая незыблемая данность, обнаруживаемая в переменчивой, но однообразной веренице исторических событий, – Иерусалим, «вечный город», а уже не тот выморочный двойник выморочного Ленинграда, о котором мы говорили в начале. И, декларируя онтологическую связь с Иерусалимом, автор закрепляет за собой новое право смотреть на мир извне, именно отсюда («Смотри на вавилон со стен Иерусалима смотри на вавилон»), признавая одновременно свою вещественную, пространственную включенность в набор исторических реалий. Однако этот оприходованный, инвентаризованный в книге быт истории отбрасывается в ненадежное вместилище «памяти», обреченной погибнуть вместе с личностью автора. Последней действительностью – памятником творческого сознания – делается сама книга «Стихотворения Михаила Генделева»:

и себя понимая включенным в опись

при тишине читанную и при тьме

где от когда

не отличная вовсе

здесь

я ставлю себя как подпись

на пустых полях

в твердой памяти и уме.

«Война в саду»

Так найдена была некая, пусть полуиллюзорная, точка опоры, то основание, на котором Генделев начинает созидать собственную версию мира – и собственный образ Израиля, который всегда трактовался им как понятие скорее метафизическое, нежели посюсторонне-географическое. При всем том Генделевым явственно овладевает имперский настрой, являющий собой другой аспект усвоенной им ленинградско-петербургской традиции и роднящий его книги с некоторыми темами Гумилева, а опосредованно – Р. Киплинга.

И тогда же, во второй половине 1980 годов, в книге «Праздник» проявляются и другие главенствующие константы его последующей поэтики. Я бы определил их как постоянный взаимообмен и отождествление бинарных оппозиций, включая самые фундаментальные из них – смерть и жизнь, внешнее и внутреннее пространство, плоть и дух, верх и низ. Если в «Лемурах» Генделев вводил этот принцип всеединства в сферу несколько жеманной барочной игры, то в последующих книгах он все более зримо ориентируется на метафизические модели, на поиски абсолюта, в котором снимаются и взаимоотождествляются все антитезы. Немало примеров тому мы найдем в поэме «В первый праздника день когда»:

что впереди – то снаружи нас

и шаря в листве рукой

себя собой представляя раз

– раз! —

и

вернись рывком

чтоб лязгнуло

чтоб

взгляд

вперился лобовой

тьма

это если смотреть назад

то есть перед собой

Поэтика, исходящая из такого принципа, всегда чревата этическим релятивизмом, тягой к хаосу и размыванию всех граней, любой иерархии. Снятие оппозиций может оборачиваться также смыканием или разрастанием тавтологий, каждое понятие становится инобытием другого или же попросту им самим; явление «представляет» самое себя или разыгрывает некую смежную реальность; мы живем в заведомо вторичном царстве убогих отражений, следов, намеков и повторов. Сравним со строками той же поэмы:

небо для бедных

дом бедняка

приют его и ночлег

где

известь сыплется с потолка

собой представляя снег

где словно это может помочь

свет напролет в дому

где темнота

которая ночь

собой представляет тьму

В другой, современной и столь же блистательной его вещи – «Бильярд в Яффо», где развертывается тема бытия как выморочного, подводного пребывания, а мира – как мертвой «игры костяных шаров», зловеще обыгрывается самоназвание Бога из библейской книги Исход – Сущий; бытие и небытие уравнены, и герой размышляет о себе:

“не был – есть – не буду”

всплывает

“был ли?”

Там же снимается, в частности, само различие между субъектом и объектом:

нет скажем тебя без меня

зевака

а

наоборот

меня —

и потому лирический двойник Генделева постоянно смотрит на себя чужими глазами: «так что же на веках прочла моих мне / покуда я спал и мне снилась ты» («Колыбельная с видом на небеса», книга «В садах Аллаха»). Такая позиция граничит уже с солипсизмом и в любом случае предполагает чрезвычайно сложные отношения с Творцом, обусловленные как определенным самоотождествлением с Ним (что поддерживается, среди прочего, барочной темой поэта как второго Бога), так и отталкиванием от Него:

Что-то мы с тобою Божик на одно лицо

похожи

и похоже держим ножик только Ты

за рукоять

«Осенние уроки симметрии»

Таким образом, отвергается и сам акт творения: оно (почти в каббалистическом ключе) может парадоксально толковаться у Генделева как самоумаление или даже самоуничтожение сверхбытия; начало вселенной смыкается с ее концом; творящее Слово, голос немеет в металлической пучине хаоса, и первородный свет сменяется тьмой:

В первый праздника день когда

закончился фейерверк

и

в небе осталась всего одна

свет у которой мерк

то

выкатывался и сверкал

то

ни

зги

как будто голос упал в металл

и

разошлись круги

«В первый праздника день когда»

В ходе своего поступательного развития гротескная генделевская теология вводится в ту фазу, где сам Бог претерпевает катастрофическое расслоение. Из Господа выделяется, как некий иррациональный остаток, Его сумрачный антипод – чумное порождение воинствующего, обезумевшего, потерявшего в себе Божественное ислама, персонаж, прорастающий из песка пустыни, праха высоких культур, пепла нацистских крематориев. Он созидает антирай – железный сад, могильный негатив парадиза (пардеса) как померанцевого сада. Это зона тщеты, смерти, ужаса и бессмыслицы, воплощенная в «железных апельсинах» – плодах, свисающих из небесной мглы:

мы

кислоту во рту месили

полусонно

с черным эхом

в Садах Железных Апельсинов

в ночных Садах Аллаха

и вот я снюсь себе живой и сильный

как снился бы чужому сыну

что я с лицом войны иду под небом темно-синим

через Сады Железных Апельсинов

в аллеях лунных ужаса и страха

в своем мундире драном

и

то ли звезды там смердят то ли в прорехах

оранжевых дерев

зияют раны

«Ораниенбаум»

Со времени Ливанской войны в его стихах нарастает угрюмый метафизический скепсис, странно сопутствующий развороту к политическим актуалиям. Сама Ливанская война, в которой он участвовал в качестве военного врача, воспринимается им как абсурдное поражение: «Славную мы проиграли войну – и неизвестно кому». Всякое данное сражение трактуется как эпизодический фрагмент в мороке монотонной последовательности, как нечто уныло далекое от грандиозной апокалиптической определенности. Впрочем, в генделевской позиции было немало и от того недоумения, которое было свойственно очень многим репатриантам, пораженным диспропорцией между исполинским прошлым и чахлым настоящим Израиля. Кто бы мог подумать, что Синайская гора разродится палестинской мышью? Что гигантский многовековой цикл увязнет в тине убогой политкорректности? Что мировой эпос пробуксует в либеральной колее? Война почти всякий раз переживается у Генделева как бессмысленная пульсация истории и как спуск в низины исторического небытия. Он берет на себя роль библейского пророка, облик которого окарикатурен теперь самой повседневностью. Вся еврейская история в ее сегодняшнем танковом антураже нисходит в этот постисторический котлован под пасторским присмотром пророка-урода:

VII

Когда

свинцовые до колен

то бишь

от каски и до культи

внуки с лысых сошли Голан

свой клин поведя пасти

по склону стертых высот

многоглазых потомков нас

клин с хоботами наискосок

к месту слова «дамаск».

VIII

Я свисаю с карниза моей страны

вниз головой урод

в перепонках моей спины

шевелится ветерок

не оставь Господа мой народ

без тебя Он так одинок

и мал

марш!

мы спускаемся в котлован

таков церемониал.

«Церемониальный марш»

И лишь позднее, в финальном крещендо книги «В садах Аллаха», появляется сам этот владыка. Это и есть «триумфатор» – заглавный герой поэмы, завершающей всю четвертую книгу.

Сюжет поэмы даже не вызывающ, а скандален. Некто, от чьего лица идет повествование, еврей, переживший концлагерь (что, если позвонить по номеру, вытатуированному на его предплечье? Кто ответит? Сатана? Гиммлер?), просыпается в своей квартире через, как он понимает, несколько лет после своей физической смерти. Просыпается здоровым (хотя шокирующе андрогинным) существом. Уже догадываясь, что в мире один, он спускается из мансарды в совершенно пустой и абсолютно безлюдный Иерусалим и, услышав музыку, выходит на звук: навстречу ему на двуногом чудовищном верблюде выезжает… Аллах (или тот, кто кажется ему Аллахом). Его облик у Генделева с ошеломляющей полнотой предвосхитил смрадные и жуткие реалии отнюдь не виртуального исламского фундаментализма, со всяческими шахидами, взрывами, бойнями и прочей нескончаемой гнусью. У Генделева эта тема подключается к его персональному мифу о двубожии, мифу, где еврейский народ, как и весь западный мир иудео-христианской цивилизации, отождествляется с самим Создателем, а последнему противопоставлен Аллах:

03

эта колоннада возникла оскалилась и застит запад

головою взрыва вперед от хвоста в узлах

вдруг

урановая клоунада на задних лапах

от ампутации к горлу прижатых рук

и тогда я крикнул ему «Аллах!»

а

как член конь Аль Бурак в паху дай я договорю мотается чугун жеребячий

и в каждом ядре табун его жеребца

и

спит на гробу

Аллах

с небольшой

улыбкой стоячей

на пустом краю позолоченного лица

02

хальт

я крикнул Аллаху который спит

то есть видит меня во сне на белых пустых полях

мразь

скажи своему гибриду погонщик его копыт

затоптать меня потому что я не свидетель тебе Аллах

в твою позолоченную дыру

мой народ был Бог

Бог-Народ

плюясь завизжал я обезьянкой-матросом на удилах

я еврей пойду умирать

и

пойду умру

потому что я не Свидетель тебе

Аллах

01

Мой мертвый народ

был Бог

Бог а не ты мразь

«Триумфатор»

Как видим, текст, сообразно перевернутой нумерации строф, движется вспять, то есть, по сути, – к первоначалу творения. И в этом исходном пункте повествователь взывает к подлинному Божеству – заступнику и своего народа, и всего человечества, всего мироздания. Поэтому поэма «Триумфатор», вместе со всей книгой «В садах Аллаха», завершается одним молитвенным призывом, одной строчкой, обозначенной цифрой ноль:

0

Адонай цваот

!

«Адонай цваот» – это тот образ Божества, который в синодальном переводе Библии обозначен как Господь Саваоф, то есть Господь воинств.

Разумеется, пространство генделевской поэзии не заставлено сплошь эпическими монументами, даже если эпическая тема принимает у него подчас совершенно иное направление, как, например, в поздней книге «Царь», где иудеи и еврейская история вводятся в средиземноморский культурный круг, перенасыщенный гомеровскими аллюзиями. Здесь я предлагаю читателям присмотреться к поэме «Одиссей привязанный», которая станет значительно яснее, если учесть, что вся аллегорика странствий Одиссея сплетена здесь с темой больничных страданий самого автора, боровшегося тогда со смертью. С этой, уже почти трансцендентной позиции повествователь словно переоценивает шаблонно-романтические трактовки Эллады, нагнетаемые в байронической традиции, в частности, у того автора, которого Генделев называет Joseph Brodsky I (Первый) и подозревает в квазиметафизических ухищрениях, в банализации потустороннего, в политической услужливости… В исторической пошлости, наконец.

Вторая половина 1990-х знаменует резкое заострение богоборческого пафоса в генделевской поэзии, стимулированное и унылой политической явью, и неизбывной знобящей памятью о Катастрофе. Это звучит, например, в «Осенних уроках симметрии» или в небольшой поэме «Гимн»:

III

Что

Господи

Ты за Зверь

Сам

Самоед от Своих потерь

Ты есть

будь здоров от Своих даров

падали

полный

Рот

IV

а судья

Жид ты Судия

Самосуд на Свой на Самонарод

народ по веревочке Твой бежит

не от

от и до

а наоборот

а бздынь что струна дребезжит едва

звать на публике надлежит

гармонией существова

(«Гимн»).

Этот богоборческий пафос, вообще говоря, очень традиционный для еврейского религиозного сознания, нагнетается у Генделева посредством прежнего самоотождествления с Всевышним, с которым его героя роднит общее «уродство» поэта-создателя: «Господь урод / Себя в экземпляре Себе одном», – а давнее пространство мира как текста («пустых полей на самом краю письма») расширяется теперь до пределов всей ойкумены, окантованной пеплом Треблинки и Аушвица. Здесь, в этой «Почте из Кракова», Генделев обращается и к соотнесению изгнанного и истребляемого народа с брошенным псом, соотнесению, уже укорененному в еврейской образности (сравним: у Гейне в «Царице-шаббат») – только пес здесь бунтует против своего господина. Кажется, подобного развития «кинологической» топики до Генделева поэзия вообще не знала. Народ Израиля, совместно с народом русским, записан в Господни шуты, обреченные вечно разыгрывать одну и ту же комедию:

Год еще год

еле

чумы от и до чумы

как Ему Нерусскому надоели

мы такие какие мы

с бубенчиками с каймы

«Уроки симметрии»

Анна Исакова

Генделев: дендизм, нравственный императив и прочие странности[7]

Первое явление мне Генделева произошло в окне второго этажа здания, в котором проходил семинар израильских писателей, пишущих по-русски. Было это в конце семидесятых – начале восьмидесятых, Генделев был тогда в Израиле новичком, а я уже могла считаться старожилкой, опередив его с приездом на семь лет.

Явление зачем-то вскарабкалось к моему окну по водосточной трубе, хотя могло подняться по лестнице и постучать в дверь. Оно носило берет, цветастый шарфик под кадыком и подтяжки на голое тело. К подтяжкам были пристегнуты полубрюки-полушорты, вообще-то называемые в Израиле «бермудами», хотя в генделевской версии они не походили ни на что, имеющее право на имя собственное. Что точно это было, не помню, но, вспоминая ту, первую встречу, могу поручиться, что ни о дендизме, ни о нравственном императиве речь не шла.

Поэт протянул мне в окно фляжку и высказал желание выпить на брудершафт по поводу двойного совпадения интересов – по медицинскому и литературному цеху. При этом неожиданный собеседник, оседлавший водосточную трубу, был явно нетрезв, нес несусветную чушь, неизобретательно использовал банальный мат, короче, не вызывал особого интереса, хотя определенный шарм в дикаре, несомненно, был.

Не помню, на том ли семинаре или на другом Генделеву было предъявлено нелепое обвинение в краже чьей-то образной системы. Не помню и того, по этому поводу или по другому поэт ухитрялся почти одновременно скандалить во всех помещениях, коридорах, проходах и тихих закоулках скучно-пристойного профсоюзного места, где происходил семинар. Знаю точно, что знаменитые генделевские дуэли происходили не там. Еще помню, что расстались мы тогда почти друзьями, чтобы поссориться при следующей встрече и еще лет на десять оставаться друзьями-врагами, пока обе стороны не научились распознавать и обходить заложенные в каждой из сторон мины.

Лучшая пора нашей веселой дружбы пришлась на девяностые годы, когда виделись мы почти ежедневно. Потом Миша уехал в Москву, объявляясь в Иерусалиме два-три раза в год. Звонил он прямо из аэропорта или уже из дома, но непременно в день приезда, словно спешил зарегистрироваться. И тут же сообщал, что, несмотря на поэтическую бесплодность и принципиальное обещание стихов больше не писать, кое-что за это время все же накропал и ввечеру явится к нам выпить и зачитать. В последнее же время в связи с Мишиной болезнью медицинская тема, перемежаемая наблюдениями о смысле жизни и искусства, стала доминирующей. Сил, моральных и физических, хватало только на отточенные остроумием фразы, иногда на двустишия.

Поэтому немалое количество совершенно неизвестных мне стихов Генделева в сборнике «Любовь, война и смерть в воспоминаниях современника», прочитанном мной уже после смерти поэта, явились для меня полным сюрпризом. Неожиданным оказалось и то, насколько поэзия Генделева нуждается в комментарии.

Образная система поэта вырабатывалась на глазах, слова и темы переходили из повседневного обихода в стихи и оттуда попадали снова в застольные беседы или телефонные разговоры. Поэтому значения самых неожиданных генделевских метафор укоренялись в сознании незаметно, порой они казались лишь отголоском совместно увиденного и услышанного.

Книги, подаренные автором, надписанные, а то еще и пронумерованные, мы с мужем, Я. Цигельманом, пролистав, просто ставили на полку, поскольку стихи, составлявшие эти книги, приходили к нам в рукописных черновиках, компьютерных посланиях, а чаще – с голоса самого поэта по телефону или за чашкой коньяка по мере их написания и задолго до издания.

Во всех этих случаях Генделев находился рядом и стоило сказать: «В этом месте объясни, пожалуйста», как комментарий – часто взволнованный, сопровождаемый задыхающимся: «Поняла? Тогда слушай сначала, нет, слушай, мне это важно!» – решал загадку текста.

Изредка случалось и так, что запинка превращалась в разговор и даже спор по поводу слова или понятия в тексте, заканчивавшийся нецензурной лексикой и хлопаньем дверьми. Правда, уже назавтра можно было услышать умиротворяющее генделевское мурлыканье по телефону. А поскольку подобные стычки происходили, когда какое-то замечание глубоко задевало поэта, зачастую разговор этот отражался тем или иным образом в последующих стихах.

Поэтому, на мой взгляд, фиксация воспоминаний о том, «как это делалось», и соображений о том, «что это может значить», имеет немалое значение в понимании и толковании генделевских текстов. Исходя из этих соображений, я и хочу прокомментировать строфу из «Баллады о страшном судье», датированной августом 2006-го – июлем 2007-го, с обозначением места написания: Иерусалим – Москва, помещенного в последний прижизненный генделевский сборник.

Отмечу сразу, что данный текст я от Миши ни разу не слышала и он его в моем присутствии не комментировал, поэтому догадки – мои, и ошибки в трактовке текста тоже мои.

Итак:

В

Не есть человечину

Кроме

Дендизма я вкус находил

Ведь лично свободою воли

Меня Командир наградил

Затем я врожденную ловкость

За место причины схватив

Всегда был за твердый как логос

За нравственный императив.

Присутствие в этом тексте в непосредственной близости друг от друга таких понятий, как «дендизм», «свобода воли» и «нравственный императив», не оставляет у меня сомнений в том, что стихотворение это написано под влиянием одного эпизода, входившего в комплекс обычных между нами взаимоотношений: «разговор-спор-ссора-порча дверей», состоявшегося между Мишей и мной, очевидно, в августе 2006-го, как отмечает поэт. Точной даты я не помню и разговор не записывала, однако могу пояснить, что имелось в виду под словом «дендизм» в этом разговоре, а также откуда взялся в непосредственной связи с «дендизмом» твердый, как логос, нравственный императив.

Что до свободы воли – это тема особая. К упоминаемому разговору термин был приплетен ввиду обсуждения одного из моих романов. В ходе этого обсуждения неожиданно для меня выяснилось, что по вопросу о свободе воли между мной и Мишей существуют кардинальные разногласия, что и подвигло Генделева на очередное свержение нашей несчастной двери с петель. Относительно же двух других понятий согласие было почти идиллическое и разговор журчал, как родник среди мирных незабудок. Именно потому ограничусь комментариями только к этим консенсусным понятиям, оставив освещение спорного понятия усилиям другого комментатора.

Дендизм означает для одних только помешательство на модных тряпках, но для других – это сложное этико-эстетическое построение, стоящее на эстетстве, интеллектуализме и солипсизме особого героического толка.

В последние десятилетия вопрос о сути дендизма стал весьма актуален, и ему посвящено немало исследований. На мой взгляд, самым интересным из них является 500-страничная монография Мартина Грина «The Children of the Sun: A Narrative of Decadence in England after 1918». Об этой книге и о книге Ольги Вайнштейн «Денди» мы с Мишей и говорили, обсуждая дендизм как явление.

Общий интерес нашего времени к дендизму не случаен. Современный бухгалтерский историцизм, требующий дать название и определение любому явлению, не может пройти мимо того факта, что между Байроном и Дизраэли, Мюратом и Бодлером, Оскаром Уайльдом и Саррой Бернар, Марселем Прустом и Вирджинией Вулф, Дягилевым и Маяковским, группой «Битлз» и Василием Аксеновым, а также – да! – Михаилом Генделевым есть нечто общее. Это нечто по своим внешним проявлениям весьма похоже на феномен, определяемый как дендизм, то есть особый стиль поведения, являющийся реакцией на любое «дежа вю», на все залежавшееся, заплесневевшее и требующее полного обновления – от стиля прозы, музыки и танца до стиля жизни и политического мышления. А поскольку встречают нас все-таки по одежке, этот фасад личного стиля имеет для денди далеко не последнее значение.

Не стану настаивать на том, что Миша всегда относил себя к денди, что и понятно: болеть дендизмом, имея за плечами Кембридж, а в списках гостей – одних лишь выпускников Тринити-колледжа, легко и приятно; иное дело – играть в эту игру, в лучшем случае, с выпускниками «Сайгона». Вместе с тем, во время памятного разговора у меня создалось впечатление, что определение пришлось Мише впору и не требовало перешива, что доказывается строчкой из упомянутой баллады.

Поэтому, помня и принимая во внимание суть наших бесед с Мишей на эту тему, а их было несколько, я бы толковала строчку «В не есть человечину кроме дендизма я вкус находил» таким образом: дендизм не находит прелести в том, что является обыденным развлечением масс, но мне не нравится есть человечину еще и по другим причинам. А далее, как мы помним, упоминаются свобода воли и нравственный императив. Однако мне бы хотелось задержаться на феномене дендизма.

Одной из отличительных черт дендизма, во всяком случае, в интерпретации Оскара Уайльда, коего Миша весьма почитал и, по собственному его признанию, любил перечитывать, является игра с масками. Понятие маски у Уайльда весьма близко к понятию индивидуального стиля, если понимать стиль не как нечто соприродное индивидууму и вырабатываемое им как продукт секреции, а видеть в нем личину, которую можно надеть и снять. Личина, или маска, определяет все проявления личности и вовсе не подлежит частой смене, но всегда предполагает наличие еще одного себя, некой дополнительной сущности, контролирующей деятельность маски. Сущности, ощущаемой как внутренняя сущность более высокого порядка. Или как присутствие портрета Дориана Грея в потайной комнате души, если хотите. Или как нравственный императив.

Сравнение портрета Дориана Грея с суперэго не кажется мне релевантным именно ввиду игры масок или перемены мест слагаемых в этом произведении. Эго – это обычно нечто соприродное не только данному индивиду, но и всему человеческому виду, тогда как суперэго есть нечто выпестованное. А у Уайльда и, смею предположить, у Генделева портрет и оригинал суть взаимозаменяемые маски. Портрет Дориана Грея не есть естественное состояние героя одноименного произведения, о чем мы узнаем из первых строк уайльдовского романа. Это – всего лишь идеальная маска, созданная третьим лицом – художником.

Вопрос масок интересовал Мишу бесконечно. Состояние третьего Генделева, наблюдающего за вторым Генделевым, являющимся маской Одиссея по отношению к истинному Генделеву, очень четко представляет одиннадцатая строфа «Дома в Яффо» (стихотворение написано задолго до наших с Мишей разговоров о дендизме):

Снаружи

Припавший к оконной раме

Загляни он в дом <…>

Себя очевидец не обнаружил

И по словам его

Из сада

(если смотреть снаружи)

в доме

не было никого

или в «Арионе», стихотворении из того же цикла:

Даже

последнюю строку

мою

припишут двойнику

а – я

лицо свое второе

лицо соленое пловца

в стекло зеленое зарою

до тыльной

стороны лица

Надо сказать, что закамуфлированная тема маски или масок, от имени которых поэт не только пишет, но и действует, – сквозная тема генделевского творчества. И хотя Генделев-поэт гораздо шире этой темы, проблема лилий в букетах, бабочек на бумажном листе и под подбородком, а также стилистического различия между поэтическим «я» поэта в зависимости от тщательно подобранного к маске берета или котелка будет продолжать занимать и читателя, и генделеведа, которые генделеведы в скором времени непременно появятся.

К их сведению небольшой эпизод из жизни Генделева: после того как с Мишей случился парез лицевого нерва, он некоторое время жил у нас. Как-то я застала его перед зеркалом в позе, предполагавшей продолжительное занятие самосозерцанием. Посчитав, что подобная процедура вредна травмированной психике окривевшего поэта, я напустилась на него с требованием оставить зеркало в покое.

– Отзынь! – возмутился Миша. – Должен же я понять, какие стихи могу писать от имени этой рожи.

Петр Криксунов

Пунктир о Генделеве[8]

Памяти Майи Каганской

Некоторые соображения о стихах Михаила Генделева я решил записать «пунктиром»: в виде набора цитат, объединенных логическими связками – как можно более краткими и динамичными. В теперь уже далеком 2000 году вышла в Израиле на иврите 80-страничная книжка моих переводов из Генделева – «Хаг» («Праздник»). Ее появлению предшествовали годы работы с автором. Мы обсуждали по многу раз каждое стихотворение, его контекст, возможные варианты перевода. Некоторые итоги этих обсуждений, переводческой работы и моих последующих размышлений о текстах и поэтике Генделева и предлагаются ныне вниманию читателя.

I

Пух у Генделева: «Романс ностальгия»

Немедленно возникает вопрос: ностальгия – по чему? Или – по кому? Ответ мы получаем далеко не сразу.

Приведу только часть стихотворения. Здесь настойчиво повторяется слово пух:

И вода отпускает на сушу

наигравшись тела

пусти!

по домам

мою душу

мертвецов своих отвести

тополиный вам пух красавцы

климат континентальный сух

в отлетающем парке царском

пух

земля

по краям лица вам!

и

под ягелем

тоже – пух!

Этими строками уже занималась Майя Каганская, но жанр некролога не позволил ей войти в детали:

«Тополиный пух и старинное русское напутствие усопшему: “да будет земля тебе пухом” сопрягает Генделев в одном из ранних воспоминаний о родном городе, устланном тополиным пухом мраморно-гранитном гнезде русских поэтов: “тополиный вам пух красавцы <…> / пух / земля / по краям лица…”.

Срочный перевод общеязыковой идиомы в приватную поэтическую речь – это уже росчерк зрелого Генделева. Не язык, а речь, не Россия – русские поэты»[9].

Итак: ностальгия по русским поэтам, от Пушкина до Мандельштама. Где бы они ни находились: от Царскосельского парка, заметаемого пухом знаменитых тополей, до ГУЛАГа, где – ягель (олений мох).

Парономастический намек на Пушкина можно расслышать и в самом троекратном упоминании пуха. И юные бачки у него такие же, «по краям лица», и пахнет безвременной смертью от этой юности. У самого Пушкина слово пух в этом значении встречается дважды, причем в знаменитых текстах:

Не только первый пух ланит

Да русы кудри молодые,

Порой и старца строгий вид,

Рубцы чела, власы седые

В воображенье красоты

Влагают страстные мечты.

«Полтава», 1828, опубл. 1829

…Любезный сердцу и очам,

Как вешний цвет едва развитый,

Последний имени векам

Не передал. Его ланиты

Пух первый нежно отенял;

Восторг в очах его сиял;

Страстей неопытная сила

Кипела в сердце молодом…

И грустный взор остановила

Царица гордая на нем.

«Клеопатра», ред. 1828

В первом из этих двух отрывков еще не оперившаяся юность, почти детство, семантически смыкается со старостью, словно бы очерчивая полный жизненный цикл. Во втором речь идет о том безымянном юноше, что отдал жизнь за ночь хотя и плотских, но поистине неземных наслаждений с Клеопатрой – самою Смертью.

Но и Мандельштам утверждает: «мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года». И у него же – родственный карнавалу венский вальс, «из гроба в колыбель переливающий, как хмель»[10].

Эта архетипическая парадигма «очень низко плавает», как любил говорить Генделев. Недаром на языке еврейских мудрецов материнское лоно зовется могилой[11], да и русская формула мать-земля несет в себе тот же самый оксюморон. Она, (русская) земля, родит и безвременно призывает в свое лоно (русских) поэтов, по которым – романс «Ностальгия»:

пух

земля

по краям лица

II

Певец-пловец. От Ариона к нарциссорфею или орфеонарциссу

Итак, подчиняясь симметрии рождения и смерти, поэт умирает, чтобы родиться в вечность, иную форму бытия (ср. в романсе «Близнецы»: «Смерть и бессмертие – два близнеца: / эта усмешка второго лица / так же придурковата / и у сестры и у брата»). Да и при жизни ему случается описывать мир как бы оттуда. Метафизический двойник, «симметрия», «зеркало» – главные орудия генделевского постижения-описания мира. Не зря все его стихи уложены «бабочкой», имеют четкую ось симметрии. Но дело в том, что его симметрия – лишь сложная оптическая иллюзия, утверждающая знак тождества между объектами и явлениями, ни в коей мере не идентичными и порой даже друг другу не близкими по своей сути, и зеркала никогда не отражают того, что перед ними находится. При этом поэт чаще всего выступает в роли наблюдателя, натуралиста, объективного исследователя, чуть ли не беспристрастно изучающего и описывающего потусторонние глубины собственного я, явленные в зеркале. Причем нам, читателям, никогда не ясно, с какой стороны ведется наблюдение – оттуда или отсюда:

Опыт изображения живой природы

Он в черном блеске времени возник

мой ангел, брат мой, мой двойник,

и в миг

как слёзы заблистали

лик ослепительный

исчез,

тотчас звезда рассыпала хрусталик,

а об другой расплющил ноздри бес.

Из книги «Послания к лемурам», 1981

Бес неслучаен, и очень скоро мы увидим, почему. Но в данном кратком этюде поэт еще не преодолевает пренебрежимо-тонкую, исчезающую границу «зеркальной поверхности» между лицевой стороной и изнанкой мира, лишь плотно прижимаясь к ней и отражаясь в виде беса. Либо – «бес» есть вполне материальный Генделев, увиденный «близнецовым» собой с той стороны «времени». Кроме того, уже здесь мы наблюдаем поэта-Нарцисса, завороженного собственным отражением-двойником, оборачивающимся поэтом-Орфеем, который нисходит в ад ради неизбывной любви к Смерти. Процесс этот взаимообратим: Орфей вновь обретает Нарциссовы черты и т. д. Ниже речь пойдет о перевертыше Нарциссорфее-Орфеонарциссе.

Зеркала явно и неявно присутствуют во многих текстах Генделева, но, пожалуй, наиболее декларативен в этом смысле «Новый Арион, или Записки натуралиста». Это цикл из семи небольших стихотворений, а точнее – маленькая семичастная поэма. Почему именно «записки натуралиста» – более-менее понятно из отмеченного выше. А вот при чем тут Арион и почему он «новый», не помешает прояснить. Арион (конец VII – начало VI в. до н. э.) – легендарно известный эллинский лирический поэт и блистательный музыкант-кифаред. Однажды он плыл на корабле с заработанными своим искусством сокровищами. Моряки решили убить Ариона, чтобы завладеть его богатством. Арион высказал последнее желание: спеть перед смертью. Ему позволили, и, спев, он бросился с корабля в открытое море – в смерть. Но не погиб! Очарованный волшебным пением, дельфин подхватил Ариона на спину и вынес на берег.

Однако в наши дни Арион куда менее знаменит, чем многие другие мифологические персонажи. Могут вспомнить о нем разве что благодаря хрестоматийному, но вяловатому пушкинскому «Ариону» (1827), из-за которого Генделев и назвал своего «Ариона» «новым». Пушкин уподобляет себя в этом стихотворении оставшемуся в живых певцу, в то время как всех корабельщиков погубила буря[12]. Согласно традиционному толкованию, имеется в виду подавленное восстание декабристов. Нет, трудно признать какую-либо по-настоящему глубокую связь между двумя «Арионами»[13]. Вместе с тем и у Генделева «Арион», похоже, маскирует собой кого-то другого, более известного и значительного.

Сосредоточимся на первой главке его маленькой поэмы:

Даже

последнюю строку

мою

припишут двойнику

а – я

лицо свое второе

лицо

соленое пловца

в стекло зеленое зарою

до тыльной

стороны

лица

чтобы

один в себе одном

со вкусом хруста амальгамы

лететь

я

знаю что над самым

я знаю что над самым

дном.

Здесь мы видим, что поэт буквально врезается в зеркальную поверхность – до «хруста амальгамы» – которая оказывается на поверку как бы водной средой, где можно легко перемещаться вплавь. Точно как в двух первых фильмах знаменитой орфической трилогии Жана Кокто: «Кровь поэта» (1932) и «Орфей» (1950)[14]. В первом из них Поэт, пока еще прямо не названный Орфеем, нырнув в зеркало как в вертикальную стену воды, плывет во тьме «над самым дном» и попадает в коридор с четырьмя комнатами. По очереди он припадает к замочным скважинам, в конечном счете узнавая среди непонятных предметов и явлений себя и только себя. Изнанка замкнулась на «двойника», отказываясь показать исследователю что-либо новое. В ярости от несостоявшейся попытки самопознания, вернувшись, он разбивает прекрасную статую, которую сам ранее создал. Внезапно обретя дар речи, она-то и понудила его вплыть в зеркало. От этого заплыва остается ощущение визита в своеобразный сюрреалистический ад, являющийся изнанкой собственного «я» героя.

Вот и у Генделева в заключительной главке тоже получается, что ничего путного не вышло из путешествия вплавь в зазеркально-подводный антимир:

Как

на берег толкнув волну слепую

сразу

глубокая вода

берет ее назад

как

возвращается закончивши гримасу

язык мой

в пасть

откуда был изъят

на миг к поверхности всплывает в темной фразе

смысл

брюхом серебра и ржавым дымом ран

и

погружается

а

слезы рыбы

разве

что

увеличат океан.

Но навязчивый образ вплывания в вертикальное настенное зеркало, как в воду, повторяется у Кокто через восемнадцать лет после «Крови поэта», в фильме «Орфей». Здесь поэт, названный Орфеем, вплывает сквозь зеркальную поверхность в безошибочно узнаваемый ад в поисках своей давней возлюбленной Смерти. И Смерть жертвует собой, чтобы спасти Орфея.

Таким образом, через Кокто раскрывается тайна генделевского псевдонимного Ариона. Под маской легендарного поэта и кифареда древности скрывается не кто иной, как Орфей[15]. Он прямо назван в стихотворении «Черный мед Орфей тополиный пух». И теперь становится понятным, что Орфей обязательно отчасти еще и Пушкин, – ибо тут Генделев не обошелся без пушкинского пуха в паре с черным смертельно-поэтическим медом:

ах

и губы в меду

и пух тополиный

пух

в волосах!

И здесь же прямым текстом говорится об аде. Это возвращает нас к «Опыту изображения живой природы», объясняя, откуда там взялся бес.

Но и это еще не всё. В первой главке «Нового Ариона» неожиданно отозвалось последнее стихотворение Набокова (1973):

Влюбленность

Мы забываем, что влюбленность

Не просто поворот лица,

А под купавами бездонность,

Ночная паника пловца.

Покуда снится, снись, влюбленность,

Но пробуждением не мучь,

И лучше недоговоренность,

Чем эта щель и этот луч.

Напоминаю, что влюбленность

Не явь, что метины не те,

Что, может быть, потусторонность

Приотворилась в темноте.

Ряд ключевых слов здесь слишком напоминает атмосферу генделевской поэтики: сон («не явь»!), щель, луч, потусторонность, тьма. Размер тот же, да и рифма в первой строфе совпадает с рифмой первой главки «Нового Ариона», только в обратном порядке:

а – я

лицо свое второе

лицо

соленое пловца

в стекло зеленое зарою

до тыльной

стороны

лица

А между тем по одному из центральных набоковских стихотворений «Как я люблю тебя» (1934) мы можем догадаться, что и в написанной сорок лет спустя «Влюбленности» речь идет о чувстве Нарцисса по отношению к собственному поэтическому я. Нарцисс этот, подобно Орфею Кокто и «новому Ариону» Генделева, вплывает во тьму, в бездонно-потусторонний нарциссорфеевский ад[16].

Лена Зайдель

Сферическое зеркало Генделева

Переводы стихов, естественным образом, заставили меня предельно пристально вглядеться и в поэзию, и в поэтику Генделева. Для того чтобы услышать, как именно Генделев должен звучать на иврите, мне пришлось его поэзию и поэтику, в полном смысле слова – прожить. А чтобы прожить, мне необходимо было определить точку отсчета. Нужно было отыскать местонахождение наблюдателя. Другими словами, найти, откуда смотрит Генделев, под каким углом, в каком предполагаемом ракурсе он устремляет свой поэтический взгляд.

Оказалось: он смотрит почти отовсюду. Кружит взглядом. Глядит из многочисленных углов и точек. И постоянно перемещает ракурс. Эта вездесущность взгляда поэта особенно остро ощутима в следующем тексте:

Никого нет

у меня в дому

только заметим вслед

их нет

но не потому

что нет их

их вовсе нет

поэтому

ляжем

песком

кровать

по пояс занесена

пора переночевать пора

по ту сторону сна.

Из цикла «Второй дом»

Похоже, что текст указывает не на одну однозначную ситуацию, а на несколько сразу. Выстроенные ситуации длят свое существование во времени и пространстве, словно вложенные одна в другую и приумножающие друг друга.

При первом прослушивании текста может сложиться впечатление, что речь идет о вполне представимой ситуации, где живой автор во плоти бродит по опустевшему дому, мысленно обращаясь к своей отсутствующей возлюбленной с несколько загадочным предложением – «переночевать по ту сторону сна». Можно также предположить, что в тексте слышен голос некой возлюбленной поэта, которая так же, как и он (или одновременно с ним) бродит по его опустевшему дому, мысленно обращаясь к нему отсутствующему либо умершему.

В-третьих, можно предположить, что автор обращается вовсе не к возлюбленной, а к своему двойнику. И оба они – и двойник, и автор – еще здесь. Еще по эту сторону сна.

Но оба они вот-вот исчезнут, пропав – сначала «по пояс», а потом и «вовсе», – в зыбучих песках кровати, которая, конечно, никогда не остается у Генделева обычной кроватью.

Кровать Генделева всегда еще и каменная. Как и на все свои образы, на кровать Генделев взирает с обеих сторон бытия. Кровать Генделева всегда расстелена на двоих; на жизнь и на смерть; его кровать всегда – и ложе любви, и каменное надгробие.

В-четвертых (и это предположение представляется мне наиболее правдоподобным), здесь звучит единственное, что осталось в живых, – голос умершего поэта. Живой голос обращен к неживому двойнику. К мертвому дому. Ничего и никого уже нет…«Вовсе нет».

И теперь Генделев взирает на стены своего бывшего дома посредством потустороннего звука собственного голоса… И этот голос-взгляд прежде всего направлен в самый центр, вовнутрь, на самоё себя. И оттуда взгляд Генделева устремляется в зеркало:

Даже

последнюю строку

мою

припишут двойнику

а – я

лицо свое второе

лицо

соленое пловца

в стекло зеленое

зарою

до тыльной

стороны лица

Затем взгляд дробится, разбегается, бесконечно умножаясь в отражениях по всей сферической, зеркальной поверхности «дна» генделевского мира, которое, конечно, тоже всегда двойное и тройное, и на самом деле никогда не является дном в обычном смысле слова. У Генделева звуковые вибрации дна всегда порождают новые образы.

И – наоборот:

чтобы

один в себе одном

со вкусом хруста амальгамы

лететь

я

знаю что над самым

я знаю что над самым

дном.

Из цикла «Новый Арион»

Двойники Генделева сталкиваются, сливаются, разбиваются вдребезги о собственные отражения, всегда и до бесконечности повторяя эхом самих себя, чтобы впоследствии, очертив головокружительное сальто в воздухе, вновь возвратиться к самим себе, к центру, к автору.

Михаил Эдельштейн

Послесловие к книге «Из русской поэзии»[17]

Смысловым центром (одним из) предыдущей книги Михаила Генделева «Легкая музыка» было стихотворение «К арабской речи», где отказ от речи русской («Мне так хотелось бы уйти из нашей речи / уйти мучительно и не по-человечьи») мотивировался непригодностью ее для сколько-нибудь действенного решения стоящих перед израильским поэтом (а Генделев неизменно определяет себя именно как израильского поэта, пишущего по-русски) задач, отсутствием в гуманистической традиции адекватного ответа на вызов арабской культуры, которая начиналась с поэзии цитировавшихся в том стихотворении Аль-Маари («страшного брата») и Ибн Хамдиса («тысячелетнего гения») – и заканчивается в наши дни торжеством шахидов. По ходу текста выяснялось, что в русском языке не только «любовь как акт лишена глагола», как писал недолюбливаемый Генделевым Бродский, – в первую очередь лишена подходящего глагола война:

По-русски вся любовь – ямбы лицейских фрикций

по-русски как война

иваны гасят фрицев

а

что

по-русски смерть

следствие она она же и причина

переживаний интересного мужчины

на улице давно в живых Елены нет моей царицы

гороха паники просыпанного

средь

………………………………………

Мне

смерть как нужно на крыльцо из нашей речи

хоть по нужде хоть блеяньем овечьим

зубами

выговорить в кислород

желание Война!

На языке не что висит из горла

и был раздвоен был глаголом горним

но

языке на том

чья тишина во рту у смерча

или пред музыкою будто не она.

Казалось, прощание поэта с русской культурой и обращение его к арабской традиции с ее почти биологической простотой удались – вместо смирения и милости к падшим в финале стихотворения «К звучала гордость «тигра», выходящего на бой с «псами»:

я

думаю

что

стоя перед псами

в молчанье тигра есть ответ брехне

и

предвкушение

клыки разводит сладко мне

не

трудной

крови под усами

Но вот перед нами новая книга стихов Генделева, относящаяся к предыдущей – с ее центральным «я ухожу из нашей речи не проснуться» – как антитезис к тезису (будет, видимо, и синтез – книга «Любовь, война и смерть в воспоминаниях современника»). Собственно, теперь кажется, что нечто подобное можно было предсказать (предсказывать назад, известное дело, вообще легко) – уж слишком двусмысленна сама эта ситуация израильского поэта, пишущего по-русски, ситуация, которая заведомо предполагает сложность, напряженность, двойственность, наконец, отношений автора с языком (языками). Понятно, что если после цитированных строф не перестать все же писать по-русски, то надо заново выстраивать отношения и с русской речью, и с русской культурой. И в самом названии новой книги – «Из русской поэзии» – очевидно и осознание этой двойственности (читай – раздвоенности), и трагическая ирония как следствие такого осознания.

Иронии в избытке и в стихах, составляющих книгу. Вообще по всему название «Легкая музыка» подходит ей больше, чем предыдущей. В очередной раз подтвердилась правота формалистов-морфологов, вот только те закономерности, которые они выводили как общие для всей истории литературы, теперь восторжествовали в творчестве одного отдельно взятого поэта. Произошло то, что на языке Шкловского и К° называлось канонизацией младшей линии. Поэзия прежнего Генделева все же достаточно четко и почти без остатка делилась на «высокую» и «низкую», теперь же лексика и приемы из эпиграмм, стихов на случай и прочего балагурства хлынули в оды и элегии. Как результат – существенные изменения в просодии и интонационном строе генделевского стиха, элиминация одического начала. Привычная барабанная дробь заглушена в новой книге нервной медью духовых, трагическое шутовство обернулось едва ли не скабрезным гаерством, эстетский юмор – грубой комикой.

Впрочем, при всем стремлении Генделева до конца скрыться за маской скомороха, прирастить ее к лицу, она по-прежнему ему ощутимо мала, оставаясь, по замечанию русско-израильского прозаика и одного из самых тонких читателей генделевских стихов Анны Исаковой, полумаской венецианского карнавала – хотя применительно к новой книге речь должна идти, наверное, скорее о свирепом лике какого-нибудь брутального языческого божка. Так или иначе, в поисках ответа на детский вопрос «О чем эта книга?», а также на вопрос несколько более серьезный: «Что в данном конкретном случае превращает сборник отдельных стихотворений в цельную книгу стихов?» – мы неизбежно обращаемся к темам и мотивам, давно и хорошо знакомым прилежному читателю Генделева.

Едва ли можно сколько-нибудь адекватно воспринять книгу «Из русской поэзии» без учета ее палимпсестной природы, яснее всего проявившейся в одном из ключевых стихотворений – в «Балладе»:

и

вид сверху

я в Рим читай в Ерусалим

весь

вид сверху

шел по краю песка

Вот это «в Рим читай в Ерусалим» и задает основную тему книги и одновременно – способ ее решения. Все дороги ведут поэта отнюдь не в Рим, а именно в Землю Израиля. В значительной степени «Из русской поэзии» представляет собой попытку посредством диалога с русским языком – и как бы через голову (прошу прощения за катахрезу) оного – объясниться с ивритом и определить свое место, место своего поэтического «я» в пространстве между двумя языками, шире (для поэта скорее – уже) – в пространстве между двумя культурами, между Израилем и Россией. Эту особенность генделевской поэтической техники надо постоянно иметь в виду при чтении книги – во избежание недоразумений и недопонимания. Так, например, травестия воскресения, Пасхи Христовой, в цикле «Ниже нуля» —

а что касаемо воскресения как новоселья

то во-первых подумаешь метаморфоза

во-вторых есть сомнения в необходимости воскресения

для того Кто

есть

и пребывает

и да пребудет

вечно

вечно свежим помимо пролежней и некроза

– лишена всякого смысла и кажется кощунством ради кощунства, если не принимать во внимание внутреннюю рифму, связывающую цитированный фрагмент с травестией Пасхи еврейской, Песаха, с ситуацией невыхода из Египта, обозначенной в открывающем книгу тексте:

я

поэтому

за манной за народной

из страны египта не ушел

(отметим также авторскую датировку этого стихотворения – Пятый день праздника Песах, 28 апреля 2005 г.).

До некоторой степени верно, впрочем, и обратное – за библейскими топонимами и ситуациями то и дело проступают местности не столь экзотические для русского читателя:

в рукопашной

ли спою ли во

рыботворящем

иле нила дона отмели-реки

(и надо сказать, что введение «русской темы» и соответствующей топики провоцирует появление текстов такой обнаженной лирической откровенности, какая для Генделева прежнего была не слишком характерна, – речь идет прежде всего о «Втором московском романсе»). Но от перестановки слагаемых результат не меняется. В любом случае основная коллизия остается прежней: необходимость / невозможность выхода из Египта / России и отказа от русской речи. Приверженец биографического метода мог бы сказать, что поэтическая рефлексия автора в значительной степени порождена фактом его пребывания между Израилем и Россией. Пожалуй, точнее будет эту формулу перевернуть: географическое местопребывание автора в данном случае есть факт его поэзии и, как и она, определяется «промежуточностью» его самосознания.

На первый взгляд, впрочем, при всей напряженности отношений поэта с Землей Израиля, с Иерусалимом и еврейским языком, ни о каком равенстве полюсов в случае Генделева речи идти не может. «Молчание иврита» понимается как метафора (а точнее даже не метафора, а одна из форм проявления) богооставленности и оттого осмысляется трагически:

и так

царь грозный

молчит иврит

и при скрипе месяца что никак нельзя написать «почить»

вместо «повесицца»

– а русская поэзия и русский язык характеризуются без всяких сантиментов (что может показаться несколько даже парадоксальным, если вспомнить название книги):

Когда я ввязался в русскую речь как супостат в сраженье

в гари пороховой в гари пороховой

но во рту дыра

когда озирался как второстепенный член предложения

на

щупывающий смысл на краю ура

когда

принимал парад провинциальных глаголов

зря залупались превыше чем купола зря

среди не взошли всея великой нашей равнины голой

а верней всей ея

поганого пустыря

«Эльба»

Происхождение «дыры» из первой строфы становится понятно при сопоставлении этого стихотворения с неоднократно уже цитировавшейся «Балладой»:

и ангел взял коготь как острие

вскочу я или умру

злой Иблис вырвал сердце мое

сердце мое сердце мое

и уголь он не вложил в дыру

мне не вложил в дыру

и

но

планетянин

сердце мое

фамильное сердце изъял мое

ещерусалимской работы литье

с трещиной по серебру.

Интерпретация классического сюжета, как видим, вполне четкая: злой Иблис вместо ожидавшегося шестикрылого серафима, коготь вместо меча. И главное: итоговая пустота там, где было «фамильное сердце». Ни поэтический дар, ни пророческое служение (а угль – в варианте Генделева сниженный «уголь», – пылающий огнем, можно понимать как метафору и того, и другого; отметим попутно очень характерный для поэтики Генделева прием – отсылку одновременно к пушкинскому «Пророку» и его источнику, книге пророка Исайи, так что русский подтекст слит с еврейским до полной неотделимости) в качестве замены не даны. Не случайно то самое стихотворение о невыходе из Египта, о котором речь шла выше, включает и травестию поэтического ремесла как такового:

скажет

Голос!

жопу покажу

Итак, образные константы, кажется, ясны: дыра в сердце на месте Иерусалима, дыра во рту на месте иврита. Но в лучшем стихотворении книги «Спор Михаэля бен Шмуэля из Иерусалима с Господом Богом нашим о смысле музыки и пользе пения на пленэре» излюбленная старинная тема Генделева-каббалиста – тяжба с Богом за народ Израилев – разрешается неожиданным парадоксом, выворачивающим смысл целого наизнанку. Именно русский язык («грамматика эта не та / и нет не тот алефбет не тот») позволяет поющему на пленэре удерживать Иерусалим от обрушения в бездну:

мой

игрушкою елочной

Ерусалим

свис

но не падает за

карниз

пока

я этого не хочу

в бездну пока звучу.

Станислав Белковский[18]

Зима. Страшный суд

Вскоре после смерти Михаила Генделева – наверное, осенью 2009-го – у него дома встретились две дюжины тех, кого он считал друзьями. Развеселиться не удалось. Без живого Генделева вся эта машинка магического удовольствия перестала работать – и навсегда.

Один из так называемых друзей – известный на Москве создатель придворных композиций – сказал мне прямое в левое ухо:

– А я вот думаю, Генделев будет забыт. Он слишком сложен, чтобы о нём помнили.

Я наскоро посчитал, что реплика эта какая-то низкая и подлая. Тем более что Миша этому человеку незадолго до (генделевской) смерти оказал серьёзную услугу, чего создатель композиций никогда публично не подтверждал. Ну не делиться же каплей славы с бедным поэтом, не способным даже замолвить словечко перед начальством!

И я смалодушничал тогда. Не стал внятно возражать. А пробурчал что-то в духе «может, и так». А может, просто не (с)мог сформулировать, оттого и ушёл в необременяющее бурчание.

Сегодня ясно, что оно ровно наоборот. Генделев – в отличие от автора ехидной версии – забыт не будет. Ещё и потому, что он пугающе, фатально и смертельно прост. Ведь это именно и лично Генделеву посвящено всем известное пастернаковское:

В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

Миша в долгу не остался. Всеобщему, вселенскому Пастернаку он направил одно из своего лучшего – «Дальняя дача зимой».

* * *

Когда-то в самом начале XXI века мы с бодрым Генделевым встречали Новый год у меня на даче. Весьма себе дальней, 60 км от Москвы. Сначала была шумная тусовка. Потом гости разъехались. К сумеркам первого января мы остались вдвоём. За опустевшим столом, где водка и закуска подразумевались, но куда ещё не добрались. Вокруг мёртвая тишина. Сплошные сосны и прозрачная стена снега. Интернет уже где-то вдали придумали, но к нам пока не подключили.

– Как думаешь, Стасик, так и выглядит рай? – утвердительно спросил Генделев.

– Не иначе, – ничего не ответил я.

Тихо, прохладно и через тройное окно. Вдали от жизни как формы существования белковых тел.

* * *

А вот мы обсуждали одну большую (полу)официальную биографию Пастернака. Я уже к тому времени её прочёл, Генделев – ещё нет.

– Ты можешь сказать, Стасик, о чём оно?

– Могу. Ролевая модель. Поэт, который живёт на даче.

– Всё понятно, – Генделев внезапно выпрямился лицом.

Дальняя дача зимой становилась всё ближе.

* * *

Формально стихотворение – про тот самый разговор Пастернака со Сталиным (точнее, наоборот) – о Мандельштаме. Но и вообще.

«Но ведь он же мастер, мастер?» Пастернак ответил: «Да дело не в этом…» – «А в чем же?» – спросил Сталин. Пастернак сказал, что хотел бы с ним встретиться и поговорить. «О чем?» – «О жизни и смерти». Сталин повесил трубку.

Ходатайствовали за собрата

тоже

литератор

писали я читал итак

С ума сойти товарищ пантократор

Вы полагаете

э

литератор Пастернак.

Но в действительности это – любимая генделевская тема периода последних предчувствий. Поэт перед лицом царя, который же и Бог. Индивидуальный страшный суд. В пространстве, где нет посюсторонних предметов, в том числе – и особенно – одушевлённых. Только платоновские идеи Поэта и царя-Бога, шуршащие генделевским языком. Логосом, не побоюсь этого Слова.

в саду смотрю белым

а выше в небе чёрном

роится снег жужжа по памяти как пчёлы

с полей натуры всё ещё сбирающие смерть.

Повтор черновика повтор

детали

уходят в белые поля пере

ворачиваем лист

Товарищ правда это ад товарищ сталин

Как думаете сам

наш

материалист

У этого страшного суда нет и не может быть никакого вердикта, кроме того, что А ровно Б. Поэт – царебогу. И оба они потому обречены одиночеству. Чистому и далёкому, белому и холодному. Ну а что зима – метафора смерти, это нам давно известно. Из той самой русской поэзии, которую Генделев пытался оставить, бесспорно и безуспешно. Себя губя, себе противореча (с).

И неизменный флешбэк для этой встречи на страшном суде – тоже излюбленное Генделевым видео детства. С чего всё начиналось, и куда, по принципу неотменимого Возвращения, всё и вернётся. Каждому Одиссею – своя Итака. И раз никому не удаётся сказаться безумным, чтобы не отправляться на войну, раз всякий очень не вовремя и поспешно разоблачён – приходится искать пути возвращения по запахам и наощупь.

Бы

тушку сердца боль-тоска не свежевала

бы

психануть ребёнком в коридор

и стрекоча на этот зимний с кружевами

к калитке где в сугроб

с войны не корчевали

секретный змерз ревень тогда ещё майор

Здесь появляется и его любимая ученица Анна Карпа, она же Анна Горенко. Встреча всё ближе, за полустанком или за туманом, – в общем, в самом что ни на есть дачном и Пастернаковом интерьере.

и

маргариток вдоль

в грунты снегосуглинка

зарытых в клумбы где

анютины глаза где многолетней арлекинки

захлопнуты

земли

в схватившейся воде.

Когда ты точно знаешь, что смерть близко, но тебя это совершенно не беспокоит – тогда ты поэт и царь в одном флаконе. Генделев устал от ближневосточной жары. За занавесом ему был нужен холод его детства – ну хотя бы любимого (с его слов) Карельского перешейка. Но только не здесь и не летом.

Как сказал один из важных генделевских предшественников практически на заданную тему:

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Ты, все душевные способности губя,

Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;

Лишь как бы напоить да освежить себя —

Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,

И, проводив ее блинами и вином,

Поминки ей творим мороженым и льдом.

И дальше уже – классический финал. В виде вальса и одного единственного трёхсложного: на-на-всегда.

Это то самое навсегда, на которое Генделев остаётся. С музыкой и под снегом. Кто бы что прежде на незаданную тему ни рассуждал.

Демьян Кудрявцев

Генделев. Поэтическое служение

Память начинает меня подводить – еще бы, сегодня я старше, чем был Генделев, когда мы познакомились. Даже обстоятельств нашего знакомства я не помню. Это было в Иерусалиме 34 года назад, но ни места, ни деталей, ни первых сказанных слов я не могу восстановить. Дистанция, возникшая между нами с его уходом, и так все время растет, и нет нужды увеличивать ее отстраненностью и объективностью свидетельства: Миша Генделев был для меня фигурой практически отцовской, с годами и пришедшими с ними болезнями и капризами стал (как часто бывает в семьях) фигурой почти сыновьей, а после смерти ученическая моя роль превратилась чуть ли не во вдовью, так часто мне приходится писать и говорить о нем. Так что если о чем мне сегодня осталось и имеет смысл говорить, то не о Генделеве, каким его помнят и без меня – с его халатами, сковородками, инвалидной коляской, мансардой и котом, – не о генделевских стихах (тут читайте вайскопфовские разборы, которые сами по себе – одна из высших поэтических наград), а о Генделеве-литераторе, Генделеве – практике и организаторе поэтической работы.

Понимая и уместность и необходимость именно такого воспоминания, я также признаю, что нынешнее восприятие его слов и поступков, сегодняшнее понимание его роли и заслуг пришли ко мне не сразу, и мне приходится вычленять подходящие кадры и эпизоды из плотной, но нерезкой суммы воспоминаний, наводить фокус на то, что я так по-юношески бездарно оставлял на периферии восприятия. Генделев, как очень дешевый фокусник, постоянно отвлекал тебя цветной мишурой внешнего – кичливого, нарочитого, витиеватого, вздорного, мелкого, – ничего не пряча и не скрывая, кроме того самого факта, что дешевым фокусником он не был.

Формально генделевская поэтическая установка была проста, и совсем не оригинальна. Он требовал от поэта уникальности позиции, уникальности интонации, примата служения и мастерства.

Служение он понимал так: ничто в жизни не стоит выше поэтической работы и не должно помешать ей, все происходящее должно быть частью поэтического восприятия себя и действительности, и такое восприятие должно побуждать к поэтическому труду. Конечно, Генделев придрался бы к такой казенной формуле из любви к точности и из страсти придираться, но пока он мертв, я настаиваю, что эти слова почти полностью его передают его представление о поэтическом служении, в котором он был и истов, и последователен, требователен к себе и к остальным.

Предначертанность и судьбоносность поэтической миссии долгие годы являлись вполне общим местом для русской литературы, равным образом устраивая и романтиков, и модернистов весь XIX век и вплоть до середины XX. Публичный разрыв с этой позицией стал зарождаться именно в генделевском поколении, став декларативным у следующего – прежде всего у Дашевского и Гронаса, где отказ от особого поэтического права, от позы, носит не только идеологический, но и эстетический характер. В этом отношении Генделев – абсолютный новатор во многих формальных аспектах – был консерватором и пассеистом, до комичного старомодным. Но приверженность к романтической шелухе утверждений Генделев оплачивал абсолютной последовательностью и серьезностью поступков. Он неизменно отвергал любые действия и соблазны (карьерные, географические, бытовые), которые могли, с его точки зрения, помешать его стихосложению – или общественному отношению к нему как к поэту, в первую и единственную очередь. Изучение иврита, врачебная карьера, любая «обычная» деятельность и работа, все, на что вынужденно или с интересом соглашались другие литераторы в эмиграции, а после прихода капитализма в Россию – и в метрополии, были для него неприемлемы. Неудачи на внепоэтическом поприще фиксировались с облегчением и возводились в принцип: «иврит не выучил из гигиены творчества».

Поэтическое служение Генделева не имело ничего общего с гуманистическими декларациями шестидесятничества или полурелигиозным восприятием миссии поэтов серебряного века. Полная выкладка поэтической причастности, верность поэтическому в себе и в мире, были для него формой ответственности исключительно перед собой, перед собственным даром – и формой эгоизма, безусловно.

Генделев нередко цитировал Давида Дара, с эмиграцией в Израиль отказавшегося от советского комфортного положения вдовца писательницы Пановой, и умершего в иерусалимской бедности и относительном забвении: «Заниматься нужно только литературой, остальное – неинтересно». Превращение жизни в литературу и постоянная попытка претворения литературы в жизнь, были с точки зрения Генделева единственными достойными его занятиями, и именно эти умения он более всего ценил и в других поэтах.

Уникальность позиции Генделев обрел во время Ливанской войны, и с ней пришла уникальность интонации – хотя лучшие тексты «Послания к лемурам» уже полны ее предчувствия, а формальный контур бабочки уже найден, пусть еще не наполнен поэтическим содержанием, не оправдан ритмически и синтаксически, но уже заявлен. Превращение опыта и географии в поэтическое мировоззрение случай совсем не новый, но все более редкий, если не брать в расчет спекуляций новейших донецких киплингов. Но уже и в восьмидесятые он был мало приличен с точки зрения обновленных гуманитарных представлений. В нем было слишком много хемингуэевского, гумилевского, он был чужд и противоположен до противного общекультурному представлению о текущей роли поэта. Еще более он был бы невозможен сегодня. Но понимать и описывать генделевские пафос и позу исключительно как милитаристские в корне неверно.

Герой Генделева не нападает и не мирит, он не идет во главе войска, он просто придан ему – и поэтому предан, это пафос иного толка, отчасти сходный с врачебным. Генделевский текст из раза в раз выполняет лихой финт, который в жизни выполнял его автор, – притворяется не тем, что есть, при этом никого не обманывая. Вот притворная полная ярости «элегия», а вот бравурный марш со словами похоронного извещения. Вся уникальность позиции Генделева именно в его подчиненности войне, в его признании и согласии с причастностью, в его непротестной вынужденности – участь военной мошки, мотылька, не выжившего, а опоздавшего на собственную гибель. Невероятно мощные и яркие тексты Генделева-солдата, Генделева-воина это тексты о смирении, в которых война не призвание, а судьба, долг – но ни капли не священный, скорее древняя задолженность, которую проще отдать, чем оспорить.

Генделев избрал очень личный угол зрения и способ проговаривания в стихе. Это потребовало от него очень акцентированного местоимения. Генделевское «я» все время норовит вырваться за грань лирического, точнее, свести к личному нечто эпическое, всеобщее. В этом разрыве, в противопоставлении армейской, врачебной, цеховой принадлежности и личной отдельности, образуются большие поэтические возможности, своего рода ассонанс, который для тонального разрешения требует от читателя некоторой работы – работы ожидания и внимательного, почти вслух, прочтения. В ответ читателю дарится радость узнавания и присвоения генделевской тропики: «там в метрополии решат, что мы воскресли, так долго были безупречны мы»; «я младшей родины моей глотал холодный дым»; «а нам читали “прорвались они за Иордан”», и так далее. Пока существует поэзия несдавшегося меньшинства, поэзия сгрудившихся изгоев, проще говоря, пока галутный еврей выдумывает в себе израильтянина, поэзия Генделева будет востребована, даже если не будет известна.

Интонация Генделева отталкивается, отжимается от общепоэтического поля, я бы сказал, набором визуальных, почти изобразительных и почти музыкальных средств. Любимым словом Генделева в описании собственной строфики было слово «масса». «Эта строка, (метафора, строфа) еще не набрала массу», чтобы ее «свести», «схлопнуть», «разрешить»: это не синонимы, а перечисление, варианты завершения сложного пассажа или катрена, на протяжении которого Генделев «накручивает», набирает «массу» до почти мучительной невозможности эту сложную конструкцию сбалансированно удержать. Иногда интонация Генделева принимает слегка пританцовывающую форму, с повтором небольшого па для нового разгона: «даже последнюю строку мою припишут двойнику а я лицо свое второе лицо соленое пловца»; «я к вам вернусь от тишины оторван от тишины своей и забытья»; «лететь я знаю что над самым я знаю что над самым дном».

Избегая словотворчества, Генделев достигает семантического перехода на синтаксическом сломе, используя скупые, иногда псевдо-тавтологические конструкции: «не смерть моя, а смерть меня»; «не оставляют когти когтей следы»; «я засыпал яму ночи морщась»; «на русском языке – последнем мне». Интонация, как и тропика Генделева, работает на разносе и разъятии схожего и резкого ритмического и образного сведения противоположного. Взрослый Генделев избавляется от избыточных внутренних рифм и любых словесных игр, только смыслом и ритмом то загущая строку до шаманского мычания, то дробя ее как барабанную партитуру.

Представления Генделева о поэтическом мастерстве зародились в нем раньше обретения собственных позиции и интонации – еще в рамках так называемой петербургской школы, которую Парщиков обвинял в склонности к благозвучию. Композиционная сбалансированность, точность рифмовки, резкий слом или сшибка тропа, другие приемы и каскады таковых всегда казались Генделеву важным элементом мастерства. Считая поэзию онтологическим искусством, он отдавал почти шаманскую дань ритму и иным принципам сквозной оркестровки текста. Будучи современником, хотя не поклонником постмодернизма, он обильно использовал наработанный им опыт: скрытое и явное цитирование, смысловую инверсию, противопоставление вокабуляров. Публично признавая возможность и даже необходимость современного верлибра, Генделев на самом деле требовал от стиха явленного гармонического строя, с опорой на прямую или обыгранную традицию в ритме и рифмовке. В этом он был схож с Бродским, и сегодня это действительно кажется архаичным подходом, но генделевский текст не выглядит старомодным, наоборот – изощренно новаторским: эти гармонизированные рамки, в которые он загоняет стих, становятся скорее средствами для усложнения исполняемых им пируэтов. Требования к классическому оснащению текста регулярным метром и рифмой, с точки зрения Генделева, – не решение задачи, а ее условие, которое дисциплинирует текст, а не является опорой и поддержкой для автора, как часто кажется начинающим.

Генделев обладал нюхом (кулинарным, а не охотничьим) на подающих надежды начинающих. Как врач, сразу списывая неизлечимых графоманов, с остальными он был готов возиться годами, хотя наиболее ценной школой сам считал присутствие молодого автора в кругу себе (Генделеву) подобных. Он отсылал учеников к Иртеньеву и Айги, сажал за долгие выпивания с Аксеновым, сводил с Гольдштейном, Сорокиным, Макаревичем, Гробманом… Нечастые разборы приносимых ему текстов были не так осмыслены с литературоведческой точки зрения, как полезны каким-то иным образом, прикладным – он декламировал прочитанное, будто пробовал его на вкус, и безошибочно указывал проседание или недокрученность конкретного фрагмента. Удивительно, что критика прославившегося своей скандальной язвительностью Генделева никогда не была обидной, она долго и критикой не была. Только потом, уже со стороны наблюдая его работу со следующим поколением визитеров, я понял, что его претензии растут вместе с качеством написанного учеником. Он повышал требовательность незаметно, но неуклонно, и за этим не было выверенной методологии, только поэтапное признание, требующее серьезности, и постепенно прорастающие побеги ревности, порождавшие в нем удивление и даже радость. Генделев был, вероятно, не учитель, а тренер, но несмотря на очень ограниченный набор того, что он ценил в поэзии по-настоящему, несмотря на его постоянную нетерпеливость и нетерпимость к возражениям, он не натаскивал своих молодых гостей на определенный тип письма, иронично вычеркивая «явно генделевское» из чужих сочинений.

Он был плохим организатором, впрочем, от поэта и не ждешь таких способностей. Однако его начинания удивительным образом сочетали в себе те же, что в стихах, уникальность позиции (позиционирования), уникальность интонации и полное вовлечение (вплоть до страшной занятости и немыслимой суеты). Наиболее важным его детищем была концепция «израильской русскоязычной литературы» и привинченный к ней «Иерусалимский литературный клуб», практически ежедневная колонка в институционально важнейших газетах «Вести» и «Время», передачи на радио и постоянно открытый дом – та самая мансарда, которая, как квартира Гиппиус и Мережковского, дом Синявского и Розановой в Париже, определила лицо целого поколения поэтического зарубежья.

Прошло почти тридцать лет, и понимание, что израильская литература на русском языке – как и все такое искусство, в частности театр – действительно отличается от материнских для нее русской и израильской культур, стало всеобщим. В Израиле снимаются фильмы и ставятся спектакли на русском языке, интонационно и предметно не понятные русскому зрителю, но очевидно не провинциальные по качеству исполнения. Как франкоязычный дискурс в Канаде отделен от французского во Франции, так постепенно русскоязычная культура в Израиле вычленилась – и не обособилась, но отпочковалась от породивших ее ветвей. Сама возможность этого была предсказана и во многом предопределена тем кругом прошлой эмиграции, которому принадлежала фигура «поэта и солдата» Генделева (с автоматом, в каске и в подтяжках на голое тело). Она не была центральной, потому что у этой эмиграции не было никакого центра, но без Генделева эта эмиграция была немыслима, как неполна и даже невозможна была бы без него эта литература.

Александр Лавров

«На заре туманной юности»

Перелистываю в очередной раз прозаическое сочинение Михаила Генделева «Великое русское путешествие» (Том первый. М.: Текст. 1993) – причудливое сочетание комической автобиографии с тем старинным жанром, который сейчас принято обозначать заморским словом «травелог»: бесшабашно-бурлескный стиль, смесь документализма и фантасмагории, каламбурно и аллюзионно вплетающихся друг в друга, безудержная игра воображения. Изготовить такой «травелог» по впечатлениям от своего первого приезда с исторической родины на доисторическую способен только Генделев. Попытки бежать за ним, задрав штаны, в усилиях на свой лад и в то же время в лад с героем живописать нечто на тему «Генделев и я. Узлы и закруты памяти» заведомо обречены на неудачу – поэтому и пытаться не берусь: быть эпигоном – некрасиво, а не только непрестижно. Попробую оставаться в рамках ремесла, которому предавался на протяжении ряда десятилетий и в котором несколько поднаторел на своем историко-литературном поприще, – в рамках комментария к вышеозначенному тексту. Комментария, однако, «по праву памяти» расширенного и с репликами в сторону. В приложении будет и небольшая публикация – из juvenili’й мастера.

Книга «Великое русское путешествие» начинается с обложки. Так что – комментарий к обложке.

Триединство: национальный флаг; «бабочка» – иконографический образ-знак строфической симметриады, управляющей стихотворчеством Генделева, каким оно определилось в период пребывания на исторической родине; фотография с изображением автора на переднем плане. Автор облачен в длиннополую шинель, которая в данном случае совершенно свободна от классических ассоциаций: ничего гоголевского, ничего от всей плеяды литераторов, ту шинель примерявших. Шинель Генделев получил от щедрот друзей во время своего пребывания в Петербурге в 1987 году – того самого «Великого русского путешествия». Стоимость шинели бартерная: одна бутылка водки емкостью 0,5 л. Именно столько заплатил за нее наш общий друг Коля Сулханянц, находясь на военных сборах: наглядный пример коррупции, главной живительной силы Советской армии. Эта длиннополая шинель вызывала в нашем микросообществе бурю восторгов: она являла собою точную копию облачения генерала Хлудова в исполнении Владислава Дворжецкого (фильм А. Алова и В. Наумова «Бег» по пьесе М. Булгакова) и давала нам возможность, ощущая ее на своих плечах, представлять и себя героями-мучениками и героями-наследниками Гражданской войны; застолья-возлияния сопровождались фотографированием – по очереди – участников, возвещавших о своей готовности «делать жизнь с кого». Так что, даря Мише эту реликвию, мы отрывали от сердца самое дорогое. Но потом не сокрушались, узнав, что он, разгуливая в хлудовской шинели по Иерусалиму, вызывает в народных массах исключительный фурор.

«Великое русское путешествие», с. 43 (место действия – Николаевский (ныне Московский) вокзал в Петербурге): «…по перрону бежали они, те самые персонажи изгнаннического кошмара, но – самые необходимые, которые, и как сравнительно со сном, постаревшие! и Танька Павлова ревет, дура, и Лев хмыкает! – ну чего ты!..»

Второе заглавие романа «Виконт де Бражелон» – «Десять лет спустя». Вот и эту запечатленную сцену можно обозначить титром «Десять лет спустя» – после прощания 11 мая 1977 г. с Мишей и Леночкой в аэропорту «Пулково», прощания – предполагалось почти с неизбежностью – навсегда: провожающих – десятки, многие десятки лиц (лишь часть их заполнила целиком час или два спустя – на своего рода «поминки» по родившимся в новую жизнь – ресторан Витебского вокзала, постоянное место наших тогдашних посиделок).

«Персонажи» встречающие номинированы двумя личностями, восходящими к относительно ранним временным слоям генделевской биографии: Танька Павлова, его сверстница, знала Мишу еще до того, как он надел пионерский галстук (равно как и его ближайшего друга с отроческих лет Женю Маркова, воспетого в «травелоге» под именем Жо Гималайского), и до сих пор всею душой благодарна ему за то, что он способствовал перерастанию ее восприятия мира из эмоционального в интеллектуальное; позднее она станет, не без усиленного воздействия того же Миши-альтруиста, моей драгоценной женой (для краткости формулирую в величальном лапидарном стиле, исключающем все радости и козни бальзаковской «физиологии брака»).

Лев – Лев Моисеевич Щеглов, один из пионеров отечественной сексологии, прославленный постсоветским телевидением, позднее выступавший на радио как политический публицист, человек исключительных артистических дарований и редкой витальной силы, ныне ставший, увы, одной из бесчисленных жертв коронавирусной эпидемии. Он – из круга близких друзей Миши еще в ту пору, когда тот числился студентом Ленинградского санитарно-гигиенического медицинского института и параллельно предпринимал первые опыты на поприще творческого самовыражения – «самодеятельные песни на музыку Л. Герштейн и Л. Нирмана» (формулировка из «Краткого биобиблиографического очерка» за подписью Леонида Кациса[19]). Тогда, в начале 1970-х годов и сформировался в основе своей «ближний круг» генделевских друзей, встречавших его на Московском вокзале после десятилетней разлуки, а до того, на протяжении десятилетия, ежегодно 28 апреля, в день его рождения, собиравшихся в «родовом гнезде» – у его родителей на Ланском шоссе (именовавшемся тогда проспектом Н. И. Смирнова), в крошечной квартирке из двух сугубо смежных комнат на первом этаже типологического «хрущобного» дома: праздновали, созванивались с новорожденным и по кругу всем застольем поздравляли его.

Поразительно, что Мише удавалось сплотить некий конгломерат совсем разных людей в сообщество даже в ту пору, когда мы могли перекликаться с ним лишь раз в году по телефону; память оставалась живой, освещала настоящее светом из пережитого. Миша был наделен особым даром коммуникации, благодаря чему спонтанно возникавшие компании и сборища преображались в коллективное действо, заряженное исходившей от него энергией: он фонтанировал каламбурами, насмешками, «неполиткорректными» суждениями в адрес присутствующих, даже издевательствами – и при этом излучал доброту, талант, душевную щедрость, которую не мог утаить под всеми взятыми напрокат личинами. На него могли обижаться только те, кто наблюдал его эпизодически, со стороны, или был невосприимчив к самоценности игровых и словесных бурлесков. В «ближнем кругу», образовавшемся вокруг Генделева, нормы внешнего этикета были не в почете; причуды и эскапады, которые порой вытворял протагонист этого неформального сообщества, воспринимались с полным пониманием как неотъемлемая особенность его поведенческого почерка. Его понимали, потому что любили и ценили.

Я вовлекся в этот «ближний круг» позже других, когда он уже вполне сформировался, – за два года до Мишиного отъезда.

«Великое русское путешествие», с. 73: «Миша решительно глянулся прелестной Леночке – “Малютке” ККК, которая малютка и сбежала с большим личным облегчением от Константина Константиновича к все-таки в каких-то рамках поддающему и не в пример благоуханному Генделеву».

Комментарий: упоминаются поэт К. К. Кузьминский (1940–2015), в первой половине 1970-х годов едва ли не лидер петербургской неофициальной литературы, составитель девятитомной антологии поэтического самиздата «У Голубой Лагуны»,[20] и Елена Глуховская, девушка родом из Екатеринодара (советского Краснодара), покинувшая Кузьминского и ставшая подругой Генделева (с 1976 г. его второй женой). Описываемая личная метаморфоза произошла в 1975 г. и была, так сказать, творчески и прилюдно запротоколирована на публичном выступлении Кузьминского в супружеской квартире Леона Карамяна и Тани Алексеевой (дочери академика М. П. Алексеева, чьим референтом я состоял в Пушкинском Доме с 1971 года). Рано погибший по нелепой случайности Леон Карамян (1947–1980), ближайший друг с детских лет Коли Сулханянца, нашего с Сергеем Гречишкиным общего друга со студенческой поры, пытался тогда устраивать в своей квартире нечто вроде интеллектуального салона, куда приглашались знаменитости и рядовые представители «другой», несоветской культуры. Кузьминский, конечно, проходил по статусу знаменитостей и собрал изрядное количество интересующихся. То был единственный раз, когда мне довелось видеть и слышать светило питерской богемы, славившееся своими экстравагантностями. Выступление включало рассуждения на общеэстетические темы (запомнилась чем-то досадившая оратору «Жоржзадница»: что ему эта Гекуба?), а также чтение стихов, в их числе – целый цикл сугубо интимных, продиктованных уходом возлюбленной. О ней самой, впрочем, говорилось не особенно много, весь творческий пафос был поглощен инвективами в адрес Генделева. «Отдай мне мое тело, Миша Генделев», – взывал Кузьминский на разные лады. Леон шепнул мне: мол, разворачивается скандал, здесь присутствует героиня этих излияний – и сделал не очень определенный указательный жест в сторону двух сидящих рядом особ: одна юная, обаятельная и красивая, но более пышных форм, другая – тоже всем хороша, но отчетливо субтильная (так в тот момент и остался я в неведении, что первая особа – героиня декламации Кузьминского, а вторая – ее подруга Таня Павлова, с которой Генделев познакомит меня несколько месяцев спустя). После окончания чтения Леон представил меня Генделеву, деликатно тершемуся в коридоре, в преддверии «салона»; первое впечатление: неужели этот щуплый юноша отнюдь не аполлоновых статей мог приворожить подлинную красотку и побудить ее пренебречь во всех отношениях «харизматичным» любовником – высоким, импозантным, густобородым и пышноволосым, с раскатистым голосом, в кожаных штанах и с тростью в руке?

У последующих моих встреч с Генделевым уже другой доминирующий основной фон – «кафетерий на углу Владимирского и Невского» (Виктор Ширали).

«Великое русское путешествие», с. 144: «Сайгон! Мы еще вернемся. Сюда умирать… Я терпелив! И родина моя Сайгон. На мне татуированные знаки».

Эпиграф к мемуару Андрея Чернова:

У совка агония.

Вот и пью в «Сайгоне» я.

Школа Олега Григорьева. Начало 1990-х[21]

Комментарий к «Сайгону» не требуется; его роль уже с лихвой исполнил процитированный восьмисотстраничный фолиант. Собственно местом действия многих наших встреч с Мишей Генделевым в 1975–1977 годах послужил не сам «Сайгон», где пили в основном кофе (а я его не пью – не люблю), а примыкающее к нему по Владимирскому проспекту кафе-мороженое: «Сайгон» № 2 (Олег Охапкин) или «Придаток» (Виктор Топоров, по свидетельству Льва Лурье, мною подтверждаемому)[22]. В «Придатке» и происходили события, отраженные в стихах школы Олега Григорьева. Еще до моей первой встречи с Генделевым Витя Топоров и Тоня Славинская облюбовали это уютное место в непосредственной близости к сакральному центру, где можно было без протестов со стороны администрации употреблять принесенные с собой спиртные напитки (чаще всего сухое вино, пустых бутылок оставалось много – дополнительный заработок продавщице мороженого: сдача стеклотары по тем временам – доходное дело). К содружеству посетителей «Придатка» присоединился и я. Обычно встречались в «Сайгоне» или рядом, отоваривались в одном из двух гастрономов напротив, на разных углах Невского, и затем коротали время, нередко до самого закрытия заведения. Миша естественным образом был впитан этой микросредой, а за ним потянулись и многие из его «ближнего круга» (помню, именно в «Придатке» я впервые встретился с Левой Щегловым и его женой Тамарой Тереховой).

Сайгонская атмосфера для Генделева была органичной и вполне комфортной, тому свидетельство – ностальгические иронические зарисовки, какими он в «Великом русском путешествии» запечатлел это пристанище и его обитателей. «Сайгон» – врата в воображаемый поэтический Эдем, тем более притягательный, что в него невозможно проникнуть через горнило Союза советских писателей, а здесь у всех на виду дефилируют все подлинно творческие силы. Занимаясь стихописанием всё с большей энергией и упорством, Миша немало был озабочен формированием своей поэтической репутации в кругу блистающих на сайгонском небосклоне беззаконных звезд, но в предотъездные годы она была безупречной только среди друзей-поклонников из «ближнего круга». Составитель антологии неофициальной петербургской поэзии В. Топоров утверждал, что Генделев «был в своем поколении не первым и не вторым, а, скажем, седьмым, одиннадцатым, шестнадцатым»,[23] а в дружеском послании, описывающем наши домашние посиделки, он же без обиняков заявлял:

И Генделев Миша

Решит заглянуть.

Ужасные вирши!

Прекрасная грудь!

(последняя строка подразумевала спутницу Миши – Леночку). Миша не обижался на Топорова (чего еще от него, Зоила, ждать!), но, конечно, бывал иногда уязвлен. Правда, уже в статусе маститого «израильского поэта, пишущего на русском языке» (его формульная самоаттестация), он фактически солидаризировался с Топоровым – о своих ранних, петербургских поэтических опытах отзывался исключительно непечатными словами; выстраивал эволюцию: от изданного в 1979 г. «Въезда в Иерусалим» (о котором просил не упоминать) к «Посланиям лемурам» (книга переходная, в которой местами звучит формирующийся собственный голос) и затем к «Стихотворениям Михаила Генделева. Иерусалим, 1984», уже вполне адекватному воплощению творческого «я».

В своем поэтическом самосознании Миша большое внимание уделял школе мастерства, технологии стихотворчества в тесной связи с положениями общеэстетического порядка (экстракт этих соображений дан в «Заметках о поэзии», приложенных к рукописи сборника «Въезд в Иерусалим»); свои творческие интуиции он пытался поверять филологическими трудами по поэтике: изучал, среди прочего, книгу Б. Эйхенбаума «Мелодика русского лирического стиха» (свой экземпляр «опоязовского» издания ее перед отъездом подарил мне). Не получив, в отличие от старших представителей андеграундного поколения, таких как Виктор Кривулин, Елена Шварц или Сергей Стратановский, университетского филологического образования, Генделев готов был на свой лад мифологизировать факт профессиональной филологической специализации как некое «избранничество», овладение особым слухом, дающим возможность интерпретировать плоды словесного творчества согласно подлинной ценностной шкале, наиболее тонко и глубоко. Думаю, что причастность к профессиональному историко-литературному труду была веской причиной того внимания, которое Миша выказывал по отношению к моей персоне. В тех немногочисленных случаях, когда мы оказывались вдвоем, он чаще всего инициировал разговор на литературные темы и, конечно, о своих стихах; моим достаточно невнятным и косноязычным суждениям о них он готов был придавать какой-то особенный вес, в наивной убежденности, что диплом «филолога-русиста» наделил меня особым даром распознавания художественных ценностей. В первые месяцы нашего общения он закончил и сформировал второй сборник стихов «Танец (Книга Треф)», вокруг которого в основном тогда и велись дебаты; машинопись книги, мне подаренная, датирована 18 октября 1975 г.

«Великое русское путешествие», с. 55: «Женщина-химик Лариса Гершовна», она же «женщина строгого поведения и хороших манер, отличный товарищ и дама достойная во всех отношениях, но тоже из друзей моих веселых лет» (переоформляю цитату из дательного падежа в именительный, других искажений оригинала нет).

Подлинное имя – Ольга Гершовна Егудина, многолетний, наверное, самый преданный друг Генделева из числа петербуржцев (в 2024 г. ушедшая вослед Мише, Леве Щеглову, Саше Рюмкину, Тане Алексеевой, да и многим другим посетителям ее гостеприимной квартиры в угловом доме на Фонтанке, напротив Михайловского замка). Мы встречались с Мишей до его отъезда в коммунальной квартире на Таллинской улице (Малая Охта), в которой он с Леночкой снимал комнату, и в нашей микроскопической комнате в коммуналке на Большой Зелениной (Генделев тогда в непосредственной близости работал – точнее, имитировал трудовую деятельность – спортивным врачом в клубе «Буревестник» на Малой Невке), и у Щегловых, но в жилище Оли Егудиной проходили, помимо дружеских пирушек, и «Генделевские чтения» – Мишины публичные выступления, на которые приглашались, помимо «своих», сторонние слушатели, в том числе малознакомые и незнакомые мне люди. Обычно все начиналось чинно и «тонно», но с переходом творческого вечера в завершающую алкогольную стадию собрание приобретало свой естественный вид и иногда продолжалось уже вне дома, под колоннами Михайловского замка. После знаменательного возвращения Миши в 1987 году последовали его регулярные, уже почти будничные, наезды в Петербург, и квартира Оли по-прежнему служила основным местом встреч с ним всё тех же друзей детства, отрочества, юности.

Преимущественно там же проходили и предотъездные действа весной 1977 года. Решение об отъезде вынашивалось долго: Генделев был крепко связан со своей средой, с родным языком (а способностями к усвоению иностранных языков не блистал), никаких профессиональных заделов к адаптации в другой, незнакомой социальной обстановке не имел, – однако чувства возобладали над доводами разума: «шестая часть земли с названьем кратким Гнусь» (слова Есенина в редакции Генделева) становилась, усилиями властвующих в ней «шестикантропов», все более невыносимой. Родители очень тревожились – понимали, что предстать в советской стране советским поэтом Мише не светит и впереди лишь статус люмпен-интеллигента из «Сайгона», им уже обретенный, но что его ждет в новом мире – полная неясность. Самуил Михайлович, Мишин отец, вызывал меня на доверительные беседы (видимо, Миша внушил ему свою убежденность в особой весомости моих суждений) – спрашивал, правильное ли решение принял его сын, сможет ли он себя обеспечить, получит ли он литературное признание и т. д.; конечно, я не мог ответить ничего определенного и обнадеживающего, кроме того, что хуже, чем в СССР, ему на новообретенной родине не будет.

Тема национальной самоидентификации разрабатывалась Генделевым и в ранних стихах, но в преддверии отъезда она вышла на первый план. Последнее крупное произведение, написанное им в Петербурге, – поэма «Диаспора», насыщенное трагическими мотивами и риторическим пафосом многословное величание своему народу и своей исторической родине. Казалось, что поэт наконец преодолел во многом надуманную метафизику, пронизывавшую и отягощавшую его прежние тексты, и заговорил о жизненно для него важном и подлинном. Все близкие восхищались, только Топоров после чтения поэмы в Олиной квартире огорошил автора экспромтом: «Генделев протянет ноги на пороге синагоги». Закончив поэму, Миша взялся за подготовку итогового для своего «петербургского периода» сборника, в котором избранные стихи из ранее сформированных книг «Сад» и «Танец» вместе со стихами последующего времени объединялись в новую композицию под заглавием «Въезд в Иерусалим». Не доверяя собственному вкусу и приобретенным навыкам, Генделев решил привлечь к составлению книги меня. Разумеется, в лексическую фактуру и ритмическую организацию стихов я не вмешивался, но делился с автором советами по части отбора текстов, их оформления в циклы и выстраиванию общей композиции. Была сохранена та же семичастная структура, которая ранее послужила каркасом для книги «Танец». Так возникла книга – творческий багаж, приносимый автором в дар прекрасному новому миру, одновременно отчет о проделанной работе и «охранная грамота» объемом в 161 машинописную страницу, к ней прилагались пространные «Заметки о поэзии» (45 страниц), в печатное издание, насколько мне известно, не включенные. Говорю с неуверенностью, потому что «Въезд в Иерусалим» – единственная из преданных тиснению книг Генделева, которой у меня нет и которую я даже в руках никогда не держал. Зато вполне аутентичный машинописный экземпляр ее сейчас у меня перед глазами; возможно, ему можно доверять более, чем опубликованному сборнику из-за уродующего его, как сообщалось, «большого количества опечаток»[24]. На титульном листе машинописи – автограф, дарительная надпись:

Не право правым быть, когда ночует смерть

всю жизнь с тобою под одними простынями.

Стыд мудрым над могильными камнями

и горе нищим, коим нечего иметь.

Но право есть ушедшему свободным

от мертвой памяти в дымящемся дому

странноприимство губ ее холодных

оставить в поцелуй любимцу своему!

Генделев. 11 V 1977 г.

Дорогой мой, прощай.

«Великое русское путешествие», задняя сторона обложки. Библиографический перечень:

«Сочинения Михаила Генделева.

В ожидании лодки. Стихотворения и поэмы. 1972–1977. Ленинград.

Свидетель. Поэмы. 1974–1986. Ленинград.

Вид на крепость в ясную погоду. Стихотворения и поэмы. 1977–1981, Иерусалим» и т. д. (еще пять названий).

Не помню, делился ли я когда-либо с Мишей давней, но так и не реализованной идеей – составления псевдо-библиографического перечня книг, объявленных как готовящиеся к печати или даже печатающиеся (в списках, помещенных в авторских изданиях, – «книги того же автора», в альманахах, сборниках, журналах), но в свет не вышедших (или вышедших под другими названиями или в другом составе текстов). В русской литературе рубежа XIX–XX веков такая практика была широко распространенной: Юргис Балтрушайтис, например, в дореволюционную эпоху издал всего две авторских книги, а объявлял готовящимися гораздо больше. Аналогичным образом процитированный библиографический список Генделева – чистая мистификация. В его полном корпусе текстов имеются сочинения, поименованные выше, но печатные издания под указанными заглавиями отсутствуют. Насколько мне известно, «петербургский» период творчества Генделева в печатном изводе представлен только книгой «Въезд в Иерусалим».

Уезжая в эмиграцию, Миша оставил мне свой рукописный архив на сохранение до лучших времен. Громоздкая картонная коробка, доверху заполненная автографами и машинописными текстами (содержимое имело сугубо творческий характер, никаких писем или личных документов) на протяжении десятилетия претерпевала с нами все бытовые пертурбации – квартирный ремонт, переезд в новое жилище. В целости и сохранности я вернул Мише в 1987 году сбереженные плоды его деятельности – и сокрушаюсь, что поступил так легкомысленно. Оказалось, что Миша, получив на руки свою коробку (вместе с кем-то из спутников: одному без помощи коробку было трудно уволочь), вынес ее на ближайшую помойку, которая поглотила все juvenilia Генделева. У меня, однако, остались кое-какие его тексты, подаренные им ранее, в том числе сборник «Танец (Книга Треф)» (64 стр. машинописи), сформированный за два года до составления итоговой предотъездной книги и в значительной части в нее инкорпорированный. В нижеследующем приложении – краткое описание композиции и состава этого сборника в соотнесении со сборником «Въезд в Иерусалим» (далее – ВИ)[25] и несколько стихотворений, в ВИ не включенных.

Приложение

ТАНЕЦ

(Книга Треф)

1975

Тексты книги распределены по семи разделам, каждому предпослан эпиграф.

Вступительное стихотворение ко всей книге: «Дымок меж пальцами течет…» (оно же в другой редакции – 7-е стихотворение в разделе III «Упражнения с предметом»; в ВИ – вступительное и заключительное в кн. 3 «Танец»).

«I. Перевернутый семисвечник» – цикл из семи стихотворений (то же – в ВИ, кн. 7 «Эхо»).

«II. Город» – цикл из 10 стихотворений (вошел в ВИ, кн. 2 «Книга Треф», с изъятием трех стихотворений).

«III. Упражнения с предметом» – цикл из семи стихотворений (в ВИ кн. 4 того же названия, в составе одного стихотворения – «Неназываемые сны…»).

«IV. Дом» – цикл из пяти стихотворений (вошел в ВИ, кн. 2 «Книга Треф», с изъятием двух стихотворений).

«V. В ожидании лодки» (в ВИ вошло в кн. 3 «Танец»).

«VI. Свидетель» (в ВИ вошло в кн. 3 «Танец»).

«<VII>. Упражнения с эхом» – цикл из пяти стихотворений (в ВИ отсутствует).

Ниже приводятся не включенные в ВИ три стихотворения из раздела «Город» (посвящение 8-го стихотворения «Л. К.» подразумевает Леона Карамяна) и два стихотворения из раздела «Дом».

<Из раздела «Город»>

3

А по снегу следы перелетных, от крыл босоногих.

Попроси у них косноязычья, немой —

Дрожи затемно встать для далёкой-далёкой дороги,

словно это – канун возвращенья домой.

Без возврата проси, всё равно будет голос украден.

Загостился в зиме, так и дальше гости —

подающий надежды себехристаради,

утоливший себя из протянутой к небу горсти.

А следы перелётных позёмкой затянет к рассвету,

или не было их, или памятью их нареки.

Память пенья и всё – оставляют отчизне поэты,

кинув за плечи край всё же вставшей в морозы реки.

8

Л. К.

Не седлай Росинанта – в России такие снега…

Потерялась отчизна – что ж тыкаться слепо.

Проклинать ли себя, пожалеть ли врага —

только скачке конец – дальше низкое небо.

Вот и скачке конец. В иноходцы вербуется одр.

Это мода такая – мы все дилетанты.

Дальше пешим ступай, ибо конь подозрительно бодр —

ветряки не враги, а друзья. Ветряки-секунданты.

На утоптанном снеге, по сердце в снегу,

сам не зная на что, но я всё-таки выйду к барьеру.

Я еще столь наивен, что даже могу

вляпать пулю за честь, и за милую душу – за веру.

И за милую душу… Но нет ни души; ни лица:

в мелодрамах вступаются всё же за честь персонажа.

Персонаж, оседлав Росинанта, россиянина и молодца,

убежал в фаворитки и не откланялся даже.

И стою я по сердце в снегу, и по горло мне снег.

А вокруг поцелуи летят упадать на излёте.

Как в снегу я кляну свой прельстительный век,

свою честь, словно город, построенный на болоте!

Не седлай Росинанта другим, а подковы сдери —

твоя собственность, да ничего не осталось другого.

Отвести. Отвезти душу, душу смирить —

на несчастье никто не отыщет подковы.

9

Это сказке конец. Это все без вины.

Это все прощены. Это надо ведь!

Как под бритву, ступал я под жизнь без страны —

А она – точно лишняя заповедь.

Проживешь без гордыни, в твердыне живя —

так играй, мой оркестрик, наяривай!

Подтяну на скрипчонке про жизнь свою я,

увезенную ссыльной боярыней.

И поеду за ней, раз о ней говорил

в страшноватой причастности к счастью.

Всё недолго-то как! А подольше б царил —

и могла основаться династия.

Ах, играй, мой оркестрик, уже без меня,

из-за ставней монетки подхватывай.

И конечно же в фальши меня обвинят —

серебром, серебром похохатывай:

Всё недолго-то как. Коли темы даны,

тут уж хочешь не хочешь, а  надо ведь.

На помосте была эта жизнь без страны —

А потом – точно лишняя заповедь.

<Из раздела «Дом»>

1

В доме моем время шуршит,

В доме моем – василиски души —

смотрят в лицо зеркала.

Как водоем покоен мой дом —

лучше вдвоем спустимся в дом,

или дойдем до угла.

Где за стеной совершается парк,

где к небесам подымается пар

из черных канав.

Там деревья ведут балет —

в воздухе жесты их тянут след,

тем подрывая крепление лет —

зиму зимой поправ.

Ибо зима. А на старом столе

в пепле табачном, почти в золе

только черновики.

Тени в них бродят, как старики,

и в безвоздушии чертят круги

горестным взмахом руки.

Там дерева, взведенные ввысь —

но, как капканы для умных крыс,

хлопают дверцами дни.

К сводам растения тянут стволы

из катышков омертвелой золы.

Черновики одни.

Но вот прошмыгнул дымок по столу,

сполох сцепился с тенью в углу,

тронул на зуб листок…

Чёрт побери, мы уже горим,

подобно горел и блистательный Рим,

и, через час, – восток!

3

Келейных дум, развратных дум тяжелый дым,

Мой тесный дом, холодный дом, мой вечный плен.

Стены твоей коснувшись, стал седым,

стал зимним Сад – ему не встать с колен.

Я гость судьбы своей, пространств и стен.

Все странствия мои заключены

в обозначения размеренные те,

где я кружу, и нет путей иных.

Мой дом, мой век, мой круг, моя зима.

Поэзия отторгнутых от дней,

поэзия, поэзия сама

заключена в пределы слов о ней!

Келейных дум, угрюмых дум тяжелый дым.

Я повторяюсь – нижутся круги.

А через Сад незаметенные следы

людей, и непонятные – других.

…А в доме можно запалить свечу

или окно в погасший Сад пробить.

И между стен и возведенных чувств —

еще любить, о Боже мой – любить!

III

Воспоминания современников. Легенды о Генделеве

Михаил Веллер[26]

Михаил Генделев: любить – так всех[27]

Он был человеком необыкновенно общительным, необыкновенно дружелюбным, – жил дружбой. Его квартира в центре Москвы – сначала на Патриарших, потом на Цветном бульваре – была подлинным литературным салоном – давно забытое слово. Наверное, вся творческая, вся литературная Москва текла через его дом. Здесь можно было встретить Аксенова и Макаревича[28], Лунгина и Охлобыстина, Соловьева и Ярмольника, Сорокин, Ерофеев, Кабаков, – всех не перечислишь, и все это были его друзья. «Он держал открытый дом», – было в XIX веке такое понятие.

Через этот гостеприимный проходной двор с вечным и приподнятым дружеским застольем двигались пестрые вереницы эксклюзивных индивидуальностей. Масса знакомств произошла здесь, родственные души находили друг друга, здесь становились друзьями, и даже люди, друг друга не переносящие, терпеливо уживались за одним столом.

Обычным делом был генделевский звонок:

– Слушай, ты вообще к Сорокину как относишься? А к Ерофееву? Подъезжай сегодня к восьми. А то кто уехал, кто не может, кто не переносит, не сидеть же вдвоем. Сейчас я попробую еще Аркану позвонить и Ярмольнику.

Сам он про себя говорил: «Я – человек стола!» Все гости принимались за столом, и видно того стола не было под выпивкой и яствами. Стол был большой, за него садилось человек 12–14 – это была норма. Сам Мишка очень любил готовить, и готовил отлично, обильно и с изыском, причем из любого подручного материала. Эти консоме, профитроли и супы из бычьих хвостов ввергали гурманов в раж. Много лет он вел в газетах колонку рецептов, которые затем собрал под обложкой хита «Книга о вкусной и нездоровой пище». Настаивал настойки на всем от кизила и корицы до табурета, делая чудные и экзотические напитки из простой водки.

Несерийный был человек какой-то, совершенно нестандартный. Сам про себя иногда говорил – да, я урод! Он был не то чтобы Квазимодо, но какой-то антикрасавец. Коротковатый, туловище какое-то плосковатое (Лермонтова так описывали). Черты лица грубовато-рубленые. И человек, совершенно лишенный страха, застенчивости, неловкости. Абсолютно уверен в себе. К любой цели он шел кратчайшим путем, прямо глядя вперед. Без малейших колебаний говорил и делал все, что хотел и считал нужным.

Он в юные годы занимался боксом. Кто из нас этим не увлекался? Боксом он занялся потому, что его, как говорится, били по роже, а не по паспорту за какую-то суровую семитскую внешность. А он с его характером этого стерпеть не мог. Тогда эта весовая категория называлась «в весе пера» – наилегчайшая. В те времена Генделев весил килограммов сорок. Но при этом был резок, задирист и абсолютно бесстрашен.

В те времена товарищи спортсмены ездили на сборы. Нам давали талоны на питание: кормили хорошо. Частично талоны мы продавали, на вырученные деньги частично выпивали, и вообще в лагерях люди как-то оттягивались и жили хорошей жизнью. Вот там Генделев массу народу привел в раздражение своей наглостью и издевками. Наконец общество решило, что Генделеву нужно воспитательно набить морду. После ужина провести сеанс педагогики.

Но после ужина обрушилось небо. Там же были гимнастки, волейболистки, легкоатлетки, и вечера мы проводили с девушками. И вот от них подошли крайние и пообещали, что если кто тронет пальцем Мишеньку Генделева, то больше в гости могут не приходить, двери будут закрыты. Вот как ужин кончится, так все двери вечером будут и закрыты. То есть все охренели… Лисистраты, трах-тибидох! Ультиматум, трах-тибидох! Девки его носили на руках. Он им стихи читал. Змей ползучий. Что делать? Пришлось на всякий случай не бить…

От него вообще была масса неудобств. Выпив, двадцатилетний Генделев обожал затевать драки. Он выбирал в чужой компании самого здорового, подходил, подпрыгивал и давал ему по морде. Человек совершенно ошеломленно смотрел – что это за наглый шплинт на него поднял руку?! Тут уж волей-неволей подваливали свои, предупреждали, – вы его не троньте, это наш. И совершенно счастливый Генделев принимал посильное участие во всей этой махаловке, а еще лучше – отваливал в сторону и оттуда любовался. Мог еще совет подать.

Еще он обожал знакомиться. Пожимал руку и представлялся:

– Михаил Генделев. Еврей. – И, ехидно глядя в глаза: – А вы, молодой человек, из чьих будете?

Такова была, понимаете, юность поэта – нечто антисоциальное и отвязное. Видимо, в настоящем поэте это всегда есть – к несчастью близких и радости дальних.

В конце концов Генделев перестал портить личную жизнь всем приятелям и женился. Ну потом там было еще несколько жен, нравилось ему это дело и вошло в привычку. Вот та первая жена, Ленка, была ослепительной миловидности с идеальной фигурой блондинка. Не более чем на две головы выше мужа. Когда они шла по улице, то рядом с ней Генделев не замечался на фоне пейзажа. Это был просто предмет невдалеке, средний между мопсом и хозяйственной сумкой. Когда обнаруживалось, что это муж, у людей просто челюсти отвисали. Учтите эпоху нищего равенства: видимого материального смысла этот принц-невидимка также не имел. Но он умел нравиться женщинам.

И каким женщинам! Я был свидетелем, как шла по Петроградской стороне из бани рота курсантов морского училища. Увидев Ленку Генделеву (с Мишкой на поводке), они сбились с ноги, остановились и стали на нее смотреть, пытаясь сказать какие-то приветственные слова.

А потом мы кончили институты и разбежались кто куда, на долгие года. Мишка уехал по распределению и сгинул, говорили, что эмигрировал в Израиль. А я шлялся по Союзу, а потом вообще переехал в Таллин. […] И в 90-м году я увидел город из истории, из мифологии и газетных сказок, из другого измерения и вообще из Библии – Иерусалим. В Израиле нашлась масса каких-то общих знакомых, потому что привалил гигантский вал наших на постоянное место жительства. В СССР слухи о погромах, жратва по карточкам, магазины пустые, крушение устоев, – и ломанулась «Большая Алия»: крошечный четырехмиллионный Израиль принял за год полмиллиона приезжантов, которые в Союзе назывались эмигрантами, а в Израиле – репатриантами. А советским туристам меняли на поездку деревянных рублей только на 230 долларов, валюта в СССР была запрещена, рубль не конвертировался, вывозить запрещено, да за границей их нигде и не принимали. Для денег я напечатал в израильских русских газетах три первые новеллы из «Легенд Невского проспекта». А там русские журналисты всех заметных русских в стране знали, уж тем более пишущих. Генделев оказался в Иерусалиме.

Мы лет пятнадцать не виделись. Нам было уже по сорок.

Он жил как полагается поэту. В Божьем граде Иерусалиме, в суперцентре, в мансарде на шестом этаже. Мы были еще все бодрые, легкие, худые, здоровые. К нему все рысью карабкались наверх с бутылками и закуской.

В этой мансарде с видом на крыши Иерусалима народ не переводился. Там кипел клуб в дыму коромыслом. Я не помню случая, чтобы я туда зашел, и Генделев оказался один. Только в том случае, если у него была подруга, и друзьям приказывалось зайти через час. При этом Генделев был абсолютно нищ, потому что жизнь русского поэта в Израиле – это отдельная горестная статья.

Он приехал по еврейской линии, как порядочный, как врач-анестезиолог. Прошел, как полагается, абсорбцию, профессиональную переквалификацию, выучил иврит. Стал работать в больнице анестезиологом. Но характер у него оставался независимый, и склонность он имел к богемной жизни. И задумываясь о жизни, о мире, о стихах, он иногда забывал какие-то вещи.

И вот однажды – операция у пациента: брюшная полость, полный наркоз. Генделев анестезиолог: наркоз дал и поддерживает. Больной лежит на столе: хирург оперирует, сестра подает. И вдруг мужчина – не открывая глаз, с раскрытым животом, на операционном столе – садится!.. Хирург от ужаса уронил скальпель. У сестры из рук зажимы на пол посыпались. Все остолбенели. Генделев открыл рот – не понимает, как он может сесть. Тогда думает и начинает считать: дал обезболивающее… дал снотворное… забыл дать обездвиживающее?!. Ну да, он с похмелья… было дело.

Врачей в Израиле некоторый переизбыток. А он, вместо того чтобы рыдать и валяться в ногах с мольбой: «Никогда больше!..» – с суровым достоинством парировал нападки: «Это медицина. Всякое бывает. Все понятно, хватит мотать мне нервы». Больше он врачом в жизни своей не работал.

Правда, его еще в 82-м году как врача призвали в армию, в таком качестве он принимал участие в израильско-ливанской войне. На самом деле война была не с Ливаном. Мы ввели войска, чтобы блокировать зону между ливанцами-христианами и мусульманами сирийцами, когда сирийцы вырезали ливанских христиан. Это совершенно отдельная история, что там творили сирийцы с мирным населением; потом в отместку ливанские христиане вырезали исламский лагерь в Шатиле, а советская пресса по обычаю навесила все на израильтян. Ну, сохранились фотографии, где усталый Генделев с М-16 наперевес, в каске и бронежилете на фоне своего санитарно-эвакуационного бронетранспортера. Вид прожженного вояки. Остановите израильскую военщину. Об этой войне у него есть цикл стихов, потом он издал сборник «В садах Аллаха».

я пройду среди своих

и скарб свой уроню

в колонне панцирных телег

на рыжую броню

уже совсем немолодой

и лекарь полковой

я взял луну над головой

звездою кочевой

холмы горели как дымы

уставшие сгорать

и снились несравненны мы

в искусстве умирать.

На войне хоть кормят. Но все войны Израиля – короткие. А все мирное время в мансарде сидит нищий поэт на вольных хлебах. Воли невпроворот, с хлебом труднее. Вдобавок страна теплая, но зимой бывает холодно, а отопления нет. Зима – не зима, снег выпадает раз в три года на минуточку, но все-таки при плюс десяти и снаружи и в комнате через неделю становится неуютно. У Мишки была чудная солдатская шинель, типа старинной кавалерийской – до пят. Он ходил в этой шинели, как нищий наполеоновский ветеран, гордый минувшими походами. В этой шинели он «шаркающей кавалерийской походкой» неизменно направлялся в четыре часа в пятницу в свою пивную посидеть и выпить кружку пива перед наступлением шабата. Когда человеку нечего делать, он все равно устанавливает себе какие-то привычки.

У этого инфанта террибля исправно была полна дупа огурцов, в смысле хата народу, причем каждый второй – это подарок психиатру и прокурору пополам, нечто совершенно непереносимое. Среди людей нормальных, даже умных, даже ярких, расселись и радуются своему счастью уроды, сбежавшие из интерната для дефективных. Конечно, тянет стукнуть по голове. И не хочешь, но необходимо время от времени осаживать гостя едкой хозяйской фразой, чтоб много о себе не мнил. Однако Генделев при этом с равной мерой дружелюбия относится совершенно ко всем.

Денег у него не было никогда, но гостевыми деньгами, протекавшими через мансарду, он рулил, как будущий олигарх присвоенным бюджетом. Когда я приехал, моих обмененных по советскому лимиту грошей было все-таки больше, чем у Мишки вообще. Он тут же, на секунду изобразив смущение, отобрал у меня полтораста шекелей, сбегал заплатил долг за электричество, и в мансарде включили свет. «Мне осточертела эта детская романтика жить при свечах и без холодильника», – объяснил он.

Он мгновенно избавил меня от комплекса зависимого гостя и денежных забот одновременно. Распоряжения звучали: «Сходи на рынок, купи курицу, я приготовлю. И в ларьке две пачки сигарет «Бродвей-100». Водку бери «Голд», за 12 шекелей, она самая хорошая и дешевая. Кило помидор и две луковицы. В магазине возьми пачку риса». Свешивался на лестницу и кричал вслед: «Хлеба не забудь! И возьми еще на рынке немного маслин!» Когда я, распаренный жарой, вволакивал эту гуманитарную помощь, мне делался выговор за то, что: первое – я долго ходил; второе – курица жирная или наоборот недостаточно мясистая; третье – я идиот, потому что забыл кинзу; четвертое – я в принципе очень бестолков и меня только за смертью посылать. «Ладно, сядь отдохни». Следует отметить, что Генделеву была близка высшая справедливость: мои деньги тратились с максимальной пользой для максимального числа людей.

Апофеозом дружбы явился температурный грипп у очередной бывшей жены. Он женился и разводился легко, как фигурист на льду. И как поэт и интеллигент, поддерживал со всеми женами прекрасные отношения. Он был создан для гарема. Всех жен и подруг нагружал поручениями и обязанностями – но и посильно проявлял о них многостороннюю заботу. Он счел, что больную нужно навестить. Тем более что Иерусалим – город маленький, все живут рядом друг с другом.

Надо же что-то купить больной. Ну типа пакетика апельсинов, возможно чего-то из еды и даже лекарства. Деловито поинтересовавшись, есть ли у меня еще деньги, он велел идти с ним. В магазине он снимал с полок и кидал в тележку, а я платил и складывал в пакеты. Потом он шел в аптеку, а я нес за ним покупки. В аптеке разделение труда продолжилось. Со всей этой гуманитарной помощью мы ввалились к приятной даме, которая была от смерти дальше, чем енот от алгебры. И Генделев с суровой заботливостью опекуна возвестил: «Я тут купил тебе еды и лекарств» – сделав мне жест поставить означенное на стол. Экс-жена изъявила признательность всякими словами и семейными интонациями. Генделев поймал мой взгляд (я, видимо, слегка вытаращил глаза и как-то идиотски улыбался, побалтывая при этом головой) – хмыкнул скупой мужской усмешкой и в знак признательности поощрительно похлопал меня по шее. Такими ощутимыми шлепками по шее одобряют исправную лошадь.

Поскольку Израиль – страна религиозная, то по шабатам – это начиная с захода солнца в пятницу и до захода солнца в субботу – закрыто всё. Но не у всех. Как в Западной Европе ночью и в выходные могут втихаря работать магазинчики, принадлежащие полякам, югославам или арабам, – так же в Израиле арабские лавки исправно функционируют в шабат. Вот в еврейском Иерусалиме все вымерло – а в арабской части города благополучно кипит жизнь. Кому приспичило купить чего-то в шабат – идут в арабские лавочки. И мы с Генделевым отправились в Старый Город в арабский квартал за хлебом. И заодно выпили пива. И водки, не больше капли. Ибо без этого нельзя. Потому что невыразимо прекрасна жизнь под небом голубым и солнцем золотым Божьего Града Иерусалима в святой шабат!

«А сейчас, – сказал Генделев, – я прочитаю тебе свою новую поэму». Вот тут я понял, что мне конец. Всё было так хорошо, и вид прекрасный, и вообще это же настоящий Иерусалим, и пиво холодное! И вот сейчас мне будут читать поэму… Почему не эпитафию? Я чтение поэм не переношу с пятого класса. Вот как нам стали учительницы читать поэмы, так от этого дела у меня легкая депрессия и приступ сонливости. В тоске сознанье отлетает. А что делать? Неудобно. Хозяин. Так хорошо принимает. Надо терпеть!

Я вернул власть над своим лицом и изобразил трепетный интерес. Приготовился терпеть. Генделев походным тоном сказал: «Церемониальный марш».

Ибо нас аллах

в рот целовал

шерстяною губой

мой род спускается в котлован

и могилы сержантов берет с собой

чтобы кто присягу разбинтовал

роты мертвые взбунтовал

нет

мы спускаемся в котлован

с Голан барабан с Голан

Приказов флаги свисают вниз

аллах скоро подъедет сам

покосив на скальный карниз

это ровно куда промазал десант

вся капелла

на стропах висела

а сабля напополам

отбой

сейчас протрубят отбой

мы оползем с Голан.

Черт. Это была совсем не такая поэма, которую я ожидал услышать. Через две минуты я уже не хотел, чтобы она кончалась. Это были стихи, звучание которых хотелось принимать. Я перестал притворяться и внимал с откровенностью.

повар горлицам кормит корм

придурок

из сыра его рука

лекарь с полулицом из тьмы

другая из горних медовых сот

смирно ребята однако мы

валторна

идем с Высот.

Я свисаю с карниза моей страны

вниз головой урод

в перепонках моей спины

шевелится ветерок

не оставь Господа мой народ

без тебя он так одинок

и мал

марш!

мы спускаемся в котлован

таков церемониал.

Из поэмы «Церемониальный марш»

Там было от силы десять строф, в этой короткой поэме. Редко получал я такое впечатление от чтения стихов. Считаные разы в жизни, честно говоря. Концентрированность смыслов и звучаний, чистота обнаженных слов, внутренняя организованность прихотливого ритма. Да ни хрена себе, сказал я себе. Да он лудит настоящие Стихи! Откуда что. В сорок-то лет, пьяница и бездельник! Сука, золото мужик. Меня забрало.

Мы вернулись к арабам и пропили все деньги. Мишка читал и рассказывал. Я слушал и думал, что вот не только в книжках, а в жизни бывает – есть у тебя какой-то приятель веселый разгильдяй, а у него на самом деле настоящие Стихи…

Вот после этого шабата в арабском квартале я начал воспринимать Мишку иначе. И так воспринимали его все, кто знакомились просто с каким-то там веселым общительным парнем, злым, остроумным, добрым на самом деле разгильдяем, – а потом оказывалось, что вообще-то он Поэт.

Как раз были восстановлены дипломатические отношения между Россией и Израилем. Ну, посол России в Израиле – это отдельная песня. Александр Бовин, с которым мы дружили в последние годы его жизни, с которым мы познакомились в Израиле, – он был гениальный посол, его все обожали. Он сидел прямо за столиком на тротуаре, пил пиво, заговаривал с прохожими. Он был такой умный, обаятельный, толстый, вкусный, добрый, аппетитный, что просто невозможно было пройти спокойно мимо.

В новой России стали образовываться корпункты израильских газет – «Маарив», «Едиот Ахронот» – крупнейшие газеты. Естественно, понадобились журналисты с русским языком. Миша поехал в Москву корреспондентом. Газета снимала ему квартиру и платила зарплату в 400 долларов. Я прошу вспомнить и сообразить, что такое в 93–94 годах была зарплата в 400 долларов в месяц на одного. Просто очень большие деньги. Откуда у кого деньги-то? Генделев везде являлся полезным и уже потому желанным гостем. Он приходил с блоком сигарет или бутылкой виски. Дорогие подарки! Он стал обрастать московскими знакомствами и друзьями.

Причем по мере возраста инфант делался всё менее террибль. Если когда-то я мог рассказывать, например, ну хоть как работал на съемках в цирке и у нас там загорелся ковер, – это мне с рук не сходило. Хорошая компания, все веселые и тепленькие – и вдруг холодный, колючий взгляд и издевательская интонация: «Веллер, хватит врать, в цирке не бывает ковров!» И говорится с такой непререкаемой уверенностью – аж теряешься. Может, в цирке правда нет ковров?.. Стоп… но я же помню, как вылетела горящая сажа из прожектора и затлел пятнами вот тот малиновый плюшевый ковер. Я говорю: «Мишка, как же нет ковров, если есть такая профессия – коверный». Он говорит: «На арене опилки». Я говорю: «Ну конечно опилки. А на опилках – ковер, его униформисты свертывают, когда, допустим, лошади выходят, – а вот когда наоборот акробаты, они его быстро расстилают. Обычно стоят шесть человек у входа в две шеренги. А амплуа циркового клоуна – коверный, так?» – «Да? – говорит. – Ну не знаю! Ну ладно».

Генделев теплел и добрел. Были когда-то у Евтушенко стихи: «Давайте, мальчики! Но знайте – старше станете, и, зарекаясь оступаться впредь, от собственной жестокости устанете и постепенно будете добреть». Ну так то самое.

Материальный достаток способствует раздвоению личности. Русско-еврейская сущность поэта получила возможность разделиться в пространстве. Генделев поселился в Москве, а одновременно продолжал жить в Иерусалиме. В Москве многие живут на два мира: Москва и Венеция, Москва и Нью-Йорк, Москва и Афины, Москва и Лондон. Москва втягивает в себя российские деньги и вместе с ними рассеивается по хорошим иностранным местам. Генделевская мансарда в Иерусалиме, на улице Бен-Гилель, никуда не девалась, просто хозяина подолгу не было дома. И в Москве на Патриарших его тоже иногда подолгу не было дома.

Опять же, в Израиле медицина. В Иерусалиме можно подышать чистым воздухом и поправить здоровье. В отпуск слетать. А чем дальше, тем Израиль становится для жизни дешевле по сравнению с Москвой.

Однажды в декабре я слетал на неделю в Эйлат избавиться от московского невроза. Море, одиночество и масса солнечного кислорода. Возвращаясь через Иерусалим в аэропорт, я прошелся по Бен-Гилель: окно генделевской мансарды светилось.

Интерьер бедной обители впечатлял сюрреализмом. На большом голом столе, площадке нищих пиров, стоит в такой блестящей проволочной качающейся установке пятилитровая бутыль дорогого 12-летнего виски «Чивас Ригал». А рядом, в таком же ажурном устройстве для удобства наклонения и наливания – аналогичный полуведерный флакон элитной водки «Смирновская». И аристократические этикетки сплошь медалями усыпаны.

– Наливай себе, – велел Генделев вместо приветствия. – Лей больше, стакан нормальный возьми!

– Ты получил гонорар натурой за рекламу спиртоводочного завода? – не мог постичь картину буржуйской сказки я.

– Я действительно получил гонорар и, улетая из Шереметьева, увидел это в дьюти-фри на распродаже, скидка пятьдесят процентов, это очень дешево. Ну не мог же я это не купить, – рассудительно объяснил Генделев.

– И велик гонорар?

– Десять тысяч.

– Рублей или шекелей?

– Долларов.

– Кто платит десять тысяч долларов за стихи?!

– Успокойся, за стихи никто.

– А за что?!. Инструктаж по сексу?

– Я работаю у Березы.

– У кого?

– Ты про такого Березовского слышал?

– Кем ты работаешь у Березовского?! Тамадой?

– Почти. Я занимаюсь политтехнологией.

– Ты?!

– Я.

Он заделался политтехнологом. Если у кого есть знакомые политтехнологи, те понимают, что профессия эта совсем не такая сложная, как кажется. Еще Наполеон говорил: «Политика – это здравый смысл применительно к большим вещам». Так вот, люди, которые занимаются большими вещами, здравого смысла имеют не больше, чем мы с вами. А Генделев – человек достаточно образованный и разумный, причем с безмерным апломбом. То есть сначала его приспособили в Израиле по знакомству помогать на каких-то выборах какому-то кандидату куда-то. И он на этом заработал несколько тысяч шекелей. И это было прекрасно! А жизнь тогда в Израиле была сравнительно дешевая, мы уже поминали.

А тут вдруг у него обнаружились общие знакомые с Березовским. А Березовский тогда был в полной силе. Он был магнат, он был председатель Совета Безопасности, он был первый из олигархов России, и он думал о выборах 2000 года – о преемнике Ельцина, каковым и явился в конце концов Путин, на его и на наши головы. Преемника нужно было выбрать, преемника нужно было провести в президенты. И нужно было нейтрализовать клан Лужков – Примаков, которые сами имели виды на то, чтобы стать Лужков – премьером, Примаков – президентом, а хоть бы и наоборот. Потому что Примаков был более политиком, а Лужков был более хозяйственником. Довольно сильный был тандем, надо сказать. И отодвинуть его было не просто.

И тут Березовскому в один из приездов на Святую Землю между делом помянули, что в Иерусалиме полезный есть такой Генделев, который себя хорошо проявил на выборах в передовой стране Израиль. И в результате, демонстрируя всемерность своей работы на дело мирового олигархата, устроили Березовскому показ Генделева.

В передаче Генделева это выглядело так. Березовский сказал с самого начала: «Ну, Миша, называй меня просто Боря. Значит, на какие деньги ты претендуешь?» К этому вопросу Генделев был готов. Он сказал, что вот вы знаете, вот когда я работал на избирательной кампании в Иерусалиме, я получал 15 тысяч долларов в месяц. Ну, он так немного завысил, кроме того, полный месяц он не работал. На что мгновенный ответ олигарха был (классическая формула: «Деньги были – деньги будут – сейчас денег нет») – ну, поскольку мы еще не знакомы, я тебе плачу 10 тысяч в месяц. Устраивает? Генделев помолчал. Контракт на два года. «Ну хорошо», – сказал Генделев, не веря своим ушам и своему счастью, потому что 10 тысяч долларов единовременно он в руках не только не держал, он не мог себе этого представить. Тогда мы, люди нашего круга, все слабовато могли себе столько денег в собственных руках представить собственными мозгами.

И Генделев начал резко поправлять свое материальное благополучие. Была такая пиратская песня: «Отогревая наши души за все минувшие года!» Он купил свою первую собственную квартиру в Москве, однокомнатную на первом этаже, зато на Патриарших прудах. Он мог жить только в центре – чтобы к нему ходили люди.

Материальное благополучие он понимал как пространство равных возможностей для себя и своих друзей. Потому что воспринимал это пространство как единое. Бесцеремонность безденежного дона обернулась противоположной стороной. Абсолютно не важно, чьими-то или своими деньгами ты распоряжаешься для общего блага и удовольствия – смысл процесса один. И теперь он сам платил за всё и за всех. И с видимым удовлетворением самоутверждался наконец и как финансовый покровитель. «Ничего не надо! – кричал он в телефонную трубку. – Всё есть, приходи так!» И все очень быстро привыкли, что дом полная чаша, ешь-пей-веселись. «Ты телятину в сливовом соусе уже пробовал?» – беспокойно заботился хозяин и подкладывал с очередного блюда. На кухне булькало, пахло, шкварчало, парило, дымилось и перемешивалось, и он то и дело выходил туда продолжать кулинарный процесс.

С гостями стали возникать проблемы. То есть он любил Аркашу Дворковича и Стасика Белковского среди прочих своих любимых друзей. Но политтехнолог Белковский был ярый и ядовитый оппозиционер и власть ехидно разоблачал, а экономист Дворкович знания свои ставил стране на службу со стороны власти и был помощником президента Медведева. Их реноме были несовместимы за одним столом, как две составляющие части убойного бинарного газа, и Генделеву приходилось комбинировать состав компаний, чтоб некоторые друзья лучше все-таки друг с другом не встречались. Необходимость этих политических мер огорчала Мишку страшно.

И все это время, чем бы он ни занимался, он писал стихи. Устраивал поэтические вечера. Он записывал диски. На этих дисках хорошие певицы исполняли его стихи на музыку самых разных людей. Всё это постоянно, кропотливо, медленно, тщательно и как бы в параллельном пространстве, между делом. А как только новые стихи были закончены – каждому приходящему он в доверительный миг поведывал: «Я тут только что написал новую вещь, сейчас я тебе прочту». Всё обкатывалось на всех и опробовалось на всех.

Как вы понимаете, человек с годами не здоровеет. Мишка к своему здоровью, конечно, относился жестоко потребительски. Тело дано нам для удовольствия, так его и надо использовать. Пить, есть, курить, любить по полной мере возможностей. Отнюдь не став выше ростом, он развил способность выпить безмерно и имел привычку высаживать пару пачек сигарет в день. И в конце концов нажил болезнь легких. У него проявилась наследственная эмфизема, скверная штука. Которая свела в могилу его отца. Годам к пятидесяти он стал страдать от приступов. Врачами, конечно же, было категорически запрещено курить. Ему было запрещено пить, ему было запрещено много есть, особенно жирного, острого и тяжелого. А предписано было вести здоровый образ жизни и сидеть на диете. А кроме того, уехать из ужасной, загазованной в центре как черт знает что Москвы! Спасительно и целительно дышать горным воздухом Иерусалима – все чистое, экология замечательная, 900 метров над уровнем моря, солнечная радиация убивает злых микробов.

Но там ему уже было скучно, потому что он привык здесь. Через его московский дом проходило все то, что составляло его жизнь.

Надо сказать, что Березовский своих не бросал. Хотя сейчас уже много лет фамилия Березовский – это синоним исчадья ада какого-то, врага народа и прочая. Но как помнят люди постарше – так было не всегда. Кроме того, видали мы много врагов народа, которых потом реабилитировали или вовсе даже наоборот. Герцен – эмигрант, а потом колокол, все святое. И так далее. Березовский отправлял Мишку в Швейцарию лечиться в хорошем дорогом санатории и проходить там реабилитацию. И месяцы спустя он возвращался оттуда здоровый, веселый, розовый, подлеченный! И начинал вести прежнюю прекрасную жизнь. Очень хорошую, очень веселую, очень, черт возьми, поэтическую. Но очень малополезную для здоровья.

И вот как-то раз под его полтинник мы с ним сидели, и он говорит, что слушай, ну как же так – бах и 50 лет! Вот в Израиле у меня выходили сборники стихов, а в России – ни одного… Есть шанс пошутить над старым другом. Я говорю:

– Слушай, тебя устроит, если сборник твоих стихов издаст Борис Пастернак?

Он говорит:

– До непонятности дурацкая шутка.

Я говорю:

– А если не шутка?

– Да вроде ты не пьян, но мозгами явно поменялся с кем-то по дороге.

Главным редактором издательства «Время» на тот момент работал действительно Борис Пастернак. (Ну, не тот, что Борис Леонидович – нобелевский лауреат, давно скончавшийся. Борис Натанович.) И как раз он мне недавно рассказывал, что они прекрасно издали подарочный четырехтомник Жванецкого – в такой картонной кассете, такие шикарные томики. Вот они издают элитную литературу. И хорошо бы, кстати, если бы автор мог чем-то помочь, допустим, взяв на себя половину расходов. Потому что они делают малотиражные некоммерческие издания, просто чтобы были хорошие книги. Так что, если я кого захочу порекомендовать?..

И глядя сейчас на Генделева, я беру телефонную трубку и говорю, что решительно рекомендую: есть совершенно элитный поэт, у которого сборники выходили только за границей, которого глубоко ценит литературная общественность Москвы, и начинаю перечислять имена всех на свете, начиная с Андрея Вознесенского: Владимира Сорокина, Андрея Макаревича, Александра Кабакова и так далее.

– Кстати, Михаил Самуэльевич сейчас сидит рядом со мной, ему будет приятно, если вы скажете ему это сами. – И даю Генделеву трубку.

Генделев слушает, и выражение на его лице приближается к оргазму. Потому что Борис Пастернак приглашает заходить завтра, извиняется, что до сих пор ему не позвонил, и вообще ценит крайне, крайне высоко, книгу издадут за три месяца.

И в результате через полгода выходит очень красивый и толстый сборник. Он такой квадратный, он такой зеленый, он в таком каком-то бархатистом, но твердом переплете с золотым тиснением на такой белой бумаге. И там на пятистах пятидесяти страницах все лучшее, что Генделев за всю жизнь написал. Полное избранное. И называется: «Неполное собрание сочинений».

Пир гремел в несколько смен. Генделев надписывал стопы книг. Самыми любовными словами. Почерк у него был еще хуже, чем у меня. Но у меня он угловатый, а у него какими-то такими размашистыми кругами. Такой почерк чаще всего у врачей с годами вырабатывается, когда им приходится много заполнять историй болезни.

Он сделался светским человеком. Посещал выставки и вручение разнообразных премий. Мгновенно оказывался со всеми на короткой ноге.

И с годами очень полюбил одеваться. Может, он это всегда любил, но возможностей не было. Так украшают себя маленькие некрасивые люди, отлично знающие неказистость своей внешности, над ней посмеивающиеся, ее обыгрывающие – и при ней отлично живущие. «Какой я страшненький», – говорил он зеркалу: но был чрезвычайно выразителен и привлекателен в своем нетипичном едком обаянии, черт возьми!

Он шил не очень дорого, не у самых дорогих в Москве портных (на это у него просто денег не было) какие-то эксклюзивные изысканные костюмы. Носил кремовые шелковые сорочки. Обожал галстуки-бабочки. Леня Ярмольник однажды принес ему в подарок две коробки, два планшета бабочек. Один планшет – дюжина разноцветных шелковых галстуков-бабочек, а второй – энтомологический аналог – коллекция из дюжины реальных красивых бабочек, которые в планшете точно такой же формы и размера сидели на булавках. Это выглядело необыкновенно художественно.

А шляпы! У него была коллекция котелков. Котелков там было штук десять. Вот он иногда на нас на всех надевал котелки, устраивал из нас какую-то композицию, и эта композиция осталась на фотографии, где Аксенов, Макаревич, Соловьев, я и еще группа заговорщиков выглядим словно партия РСДРП(б) на дагерротипе в 1903 году. Подпольная сходка со спиртным.

Однажды Макаревич купил какой-то суперстильный костюм, баснословно дорогую сорочку и, слегка посмеиваясь над собой, заметил: «Я одет, как Генделев!»

Все чаще он уезжал на несколько месяцев в Израиль, латать здоровье. Его приводили в порядок, накачивали гормонами, прокачивали и кровь, и лимфу, оперировали. Он возвращался почти новенький и начинал опять бесчинствовать.

Это ему в огромной мере принадлежит заслуга устройства так называемого «Аксенов-феста». Впервые это произошло в 2007 году. Нашему главному достоянию Аксенову исполнилось 75 лет. А поскольку тогдашний мэр Казани был не просто другом – он был с юных лет поклонником и фанатом Макаревича, а Макаревич был другом Аксенова и другом Генделева же, который был просто лучший друг всех, то возникла идея: в Казани (в конце концов, Аксенов родом из Казани – это украшение Казани) устроить там ему юбилей. А поскольку всё это очень трудно утрясти, трудно организовать, трудно совместить – смета, места, приемы и так далее – именно Генделев, который уже пыхтел и задыхался каждые 100 метров, брал организационную увязку на себя.

Его последний поэтический вечер стал последним, который посетил Андрей Вознесенский. Два больных, с трудом передвигавшихся человека забыли о болячках.

– Андрюшенька, спасибо, что пришел, – обнял его Генделев.

– Мишенька, гениальные стихи… – тихо сказал Вознесенский.

И этот поганец, в смысле Генделев, суя в ноздри раздвоенный шланг кислородной колонки, в рот иногда норовил ткнуть сигаретку на затяжку.

Его старшая дочь вышла замуж, и примерно в то же время родилась младшая – от «младшей жены», статной красавицы блондинки моложе его на какую-то четверть века. К младенцу наняли няню – и более ни в чем жизнь дома не изменилась. Такое ощущение, что няню больше заняли по кухне для гостей, чем хлопотами по ребенку.

Здоровье, которое восемь месяцев копилось в Иерусалиме, спускалось за четыре месяца осенне-зимнего московского разгула. Нельзя же любить друзей, и при этом не выпить и не закусить.

В израильском госпитале ему пересадили легкое. Оперировали успешно, но ресурс организма был исчерпан.

Он лежит на кладбище Гиват Шауль, на горе над Иерусалимом.

На его поминках через 30 дней была масса народа. Мансарда была забита. Прилетели из разных стран. Народ не помещался. Только там можно было увидеть, как бомж пьет коньяк из одного стакана с Березовским, потому что посуды не хватает.

Он был Поэт и жил как Поэт. Сказать о ком другом это было бы банальностью, а вот о нем – правда. Редкий случай. Вот был некий центр литературной жизни, литературного притяжения, московского литературного слоя – что было так характерно для XIX века, потом для двадцатых-тридцатых годов века XX. А сейчас этого больше нету вообще. Он был последний из могикан.

И веселый, даже когда злой. Необыкновенной витальности человек. Когда мы собираемся его помянуть, что-то никакой скорби не получается, одни хорошие воспоминания и хорошее настроение. Его здесь нет, а все его настроение осталось здесь. И пьем мы за него, чокаясь как за живого.

И даже если я погиб

от всей любви невыносимой

из пасти бьет еще язык

сухой как спирта пламень синий

и если я погиб погиб

погиб еще достанет силы

привстать на голос над Россией

на мостик вороной дуги

что я еще смогу посметь

еще закинуться из крыльев

чтобы бессмертие и смерть

по обе стороны раскрылись

а две последние слезы

я положу

на дне

вокзала

и синим пламенем язык

еще я высуну

как жало

Из цикла «Привокзальные стансы», глава IX

Лев Меламид

Мишка, пельмени и черный ворон

Первая половина 80-х годов выдалась тяжелой в моей жизни – война, развод, безденежье. В «русском» гетто иерусалимского, как сегодня говорят – спального, квартала Неве-Яаков царило уныние. Многие из творческой элиты, приехавшей в 70-е, перебирались в центр страны – Тель-Авив и окрестности. И именно тогда я сдружился с Генделевым, с которым познакомился в первые дни его приезда в Израиль (в конце семидесятых). Он тоже прошел боями через Ливан (в 82-м), тоже разводился, а уж о безденежье и говорить нечего. Только Мишка с его невероятным чувством юмора и неиссякаемым оптимизмом был, в отличие от меня, полон творческих идей. И тогда он читал мне первому, сочиненное ночью: «Смерть и бессмертие два близнеца / эта усмешка второго лица / так же / придурковата / и у сестры и у брата». А уже поздно вечером, после разговора о жизни, женском коварстве, кулинарии и выпитой бутылки только-только появившейся в израильских магазинах местной водки «Голд» (тогда совсем неплохой) мы ходили по неве-яаковским улицам и орали «Черный ворон, что ты вьешься над моею головой!». Мы будили жителей этого спального района и слышали из окон возмущенные ивритоязычные крики, но иногда нам и подпевали на русском.

Кстати, о кулинарии. Кулинария была Мишкиным коньком. Говоря о ней, он входил в экстаз и если бы не наши тогда стесненные обстоятельства (денежные), то бежал бы в магазин деликатесов, которых было немало в Иерусалиме и накупал бы самые изысканные ингредиенты для придуманного им очередного блюда, которых у него в мозгу было множество. (Через десять лет Мишка реализовал рецепты этих блюд в постоянной рубрике газеты «Вести» под названием «Общество чистых тарелок». А позже издал их в книге «О вкусной и нездоровой пище». Насколько замечательны были эти рецепты – не знаю, тем более что у меня с ним всегда возникали споры по поводу количества добавленного сахарного песка в них (Мишка утверждал, что без сахара ни одно блюдо не достигает совершенного вкуса. Я был сторонником соли.) Но, читая их, нельзя было не восхититься – нет, не вкусом, а тем юмором, с которым они были изложены.

Но вернусь к тем годам первой половины 80-х, когда упомянутое выше безденежье особо донимало нас. И тогда неожиданно в Мишке забилась практическая жилка.

– Я договорился. Мы будем делать пельмени, которые станем поставлять в кафе (это кафе держал русскоязычный хозяин; оно просуществовало совсем недолго и его название кануло в Лету. – Л. М.). Я назначил цену, и хозяин согласился оптом покупать у нас пельмени, – радостно сообщил Мишка в один из осенних иерусалимских вечеров.

На следующий день он притащил с рынка все, что нужно для варки пельменей.

– Фарш мы будем делать из двух сортов мяса, – сказал Мишка, вываливая покупки на стол. – Основная составляющая курятина. И туда добавим немного бараньего жира и куриного. Мне мясник дал его бесплатно: куриный жир вместе со шкуркой. В мясорубке все перемелется, – Мишка довольный взглянул на меня. Довольный тем, что совершил выгодную сделку, получив задаром ошметки курятины.

Обильно присыпав фарш различными специями, мы стали лепить наше денежное благополучие на ближайшую неделю. Отмечу лишь, что после Мишкиных кухонных изысканий всегда остается много грязи. Поэтому, на этот раз, в качестве помощницы и заодно уборщицы была призвана Леночка (любимая Мишкина жена, с которой он тогда разводился). Она безропотно следовала указаниям мужа, раскладывая фарш на кружочки теста (впрочем, я тоже). А в конце этого утомительного вечера, в течение которого мы приготовили на продажу чуть более ста пельмешек, Леночка оттирала грязно-розовые следы (такого цвета был фарш) нашего кулинарного действа, оставленные по всей комнате. Леночка мыла пол, я ставил стаканы на стол и вынимал бутылку «Голда» из холодильника, Мишка помешивал кипящую воду в кастрюле с пельменями. И вот первая порция готова!

Мишка выложил на тарелки каждому по три штуки и сказал: «Пробуйте!» Мы попробовали и промолчали. Мишка тоже попробовал и ничего не сказал. Но если мы молча смотрели на него удивленными взглядами, то у Мишки лицо приняло грустный вид.

– Да, – протянул он. – Надо, пожалуй, добавить чуть сахара.

– Лучше соли, – возразил я.

Леночка лишь бросила осуждающий взгляд на уже скоро бывшего мужа. А Мишка снова приняв свой неунывающий вид, сказал: «Заказ выполнен. Завтра отвезу вот это заказчику, – бросив взгляд на пельмени, – и получу деньги».

Деньги он получил, возможно, эти пельмени и стали причиной скорого закрытия кафе, с женами мы развелись, а в тот вечер, выпив, снова ходили по Неве-Яакову, распевая во всю мощь наших еще молодых глоток: «Черный ворон, что ты вьешься…».

Александр Верник

Осколки[29]

Это не воспоминания, и не анализ его текстов, и, тем более, не попытка что-то обобщить в его жизни.

Но это, безусловно, попытка. Для меня писать канонические, последовательные воспоминания, анализировать и обобщать пока невозможно, рано, больно. Но разные картинки прошлого, отдаленного и близкого, отдельные фразы и, главное, его голос – ходят за мной по пятам, будят, тормошат.

Битое стекло, осколки общей жизни.

Вот, пожалуй, эти разрозненные фрагменты, да еще пара снимков из того, что мне хотелось сейчас показать.

Есть такой район в Иерусалиме – Неве-Яаков, поля Иакова, пастбище, жилище Иакова, такой удивительный район, «там жили поэты, и каждый встречал…» – далее по тексту. Тогда, тридцать лет назад, было странное время, такое удивительное время, пасторальное совершенно, казалось, кроме нас самих, здесь вообще никого не было, разве что грузин или марокканец статистом шел по улице над обрывом в пустыню – так, по крайней мере, мы знали тогда и даже были уверены. Тогда ягненок пасся рядом со львом, и никто никого не трогал, не обижал, не убивал, не ел. По крайней мере, сейчас, через тридцать лет после этого, в новом веке и в новом тысячелетии, когда кладбище в Гиват-Шауле посещается мной чаще домов моих друзей, – мне видится, что тогда была полная пастораль. Конечно же, вздор, но чувство теперешнее именно такое.

…Шел человек, ладный такой, маленький, подтянутый и тащил кресло поперек себя шире, выше, больше. За ним семенила очень красивая и столь же, то есть, очень молодая женщина. Я был не один, я был со своим товарищем, товарищ нас познакомил, сказал: это Михаил Генделев, а это Саша Верник. Я не выдержал и тотчас же выпалил, что из-за таких женщин люди стреляются. На что немедленно Генделев ответил:

– Меня вызывали на дуэль в Ленинграде…

– И что же? – живо заинтересовался я, – Вы благородно выстрелили в воздух?

– Я отказался, – сказал он.

– Как? – говорю я. – А честь?

– Вы понимаете, – возразил он, нисколько не смутившись, – с одной стороны честь, это верно, Пушкин, то-се, Лермонтов, а с другой – если бы я стрелялся и меня убили, то я не написал бы того, что мне назначено. А мне суждено было, я и прежде знал свое предназначение.

Вообразите: ровный тон, полная серьезность.

Вот так мы познакомились с Михаилом Самуэльевичем Генделевым, и мы дружили, и разговаривали, и виделись в течение тридцати лет – неровно, конечно, по-всякому…

За сутки перед тем, как он отчаялся на последнюю операцию (в течение пяти минут ему надо было решиться, нашелся донор для пересадки легкого), он мне позвонил, было уже достаточно поздно, и прочитал, прокрякал самое новое стихотворение, только что закончил… Прежде читал звонко и очень молодо. Потом он стал крякать, потому что душили стероиды. Устроен же он был следующим образом: любой чужой, но, главное, свой собственный изъян, порок, комичность доводил до пароксизма, до упора и дальше, чтобы никто потом не мог потешаться, поскольку все равно никто не сделает это лучше, смешней и злей, чем делал сам. Таким образом, кислород иронизирующим был перекрыт. Он позвонил:

– Верник, я тебе стихи прочитаю.

Я говорю: да, конечно, Мишенька, разумеется. Мы последние полгода только так и разговаривали – Мишенька, Сашенька. Да еще он, раздражаясь или торопясь, крякал: Верник? либо отрывисто: Сашка? Он прочитал стихи. Не помню ничего, ни единого слова. Кто ж знал, что надо сразу запомнить. Ну я сказал, что мне нравится – всякая фигня, которая в таких случаях говорится, впрочем, и не солгал – понравилось, – мол, ты мне покажешь потом текст, я почитаю, так мне трудно сразу на слух, и вообще, я сплю уже…

Тогда он вдруг начал говорить об удивительно важных вещах, сбивших полностью сон, касающихся ремесла, касающихся дела, утверждал, что никто сейчас о поэзии вовсе не думает, и как-то так беспомощно – чего с ним не было никогда, – он сказал:

– Я стараюсь теперь успеть написать только то, что кроме меня никто не может. Времени-то остается всего ничего.

И потом как-то уже совсем неуверенно, по-детски спотыкаясь, спросил:

– А как ты думаешь, такое есть, что кроме меня никто не может?

Я сказал:

– Конечно, Мишенька, непременно такое есть. Много такого есть. Другого нет.

Вот так мы с ним поговорили, потом что-то о стихах вообще, о том, что занятие поэзией это занятие высокое…

Вообще-то, когда пишешь о ком-то, хорошо бы полностью себя исключить, чтобы тебя там не стояло, а был только тот человек, о котором ты думаешь и говоришь. Но так не получается.

Он говорил о том, что высокие стихи подменяются трамвайной скороговоркой. Здесь же очень важно сказать о его отношении к коллегам (любимое им слово), а особенно к начинающим. Он был учитель и собеседник совершенно потрясающий. У него был «гумилевский» синдром, он, может быть, даже осознанно, очень сильно хотел учить, и, если он видел в человеке хоть что-то, что, как ему казалось, было не графоманством, готов был сидеть с ним часами. Иногда орал. Потому что был быстр, скор и нетерпелив к медлительности. Но совершенно при этом ястребиный глаз. Он сразу видел огрех.

Я помню, прочитал ему одно стихотворение, там было: «она со сна». Он: как же так можно, какая сосна? Сосна – это елка. Елка, олива… Олива – слово, им любимое. И дерево, и слово в стихах. Здесь важно еще вот что: он без всякого кокетства, чванства и жеманства принимал сам любые слова – ну, естественно, от тех людей, чья точка зрения ему была небезразлична, – о том, что написано им. Я знаю много случаев, когда предложишь ему слово, строку, он звонит утром: я подумал и ее взял, вот она. И читает стихотворение уже с ней, и потом всегда благодарно об этом помнит. А второе – это то, что он легко сам раздаривал другим. И – повторюсь еще раз – он был замечательным собеседником, невероятно доброжелательным и терпимым. Не знаю теперь, так было на самом деле, действительно, или же я сейчас, после его смерти, так думаю.

Он относился к молодым поэтам так, как ему казалось, поступал Пушкин, который, если вы помните, ни о ком молодом, ни о ком начинающем не написал дурного слова. Ни в качестве старшего коллеги, ни в качестве редактора журнала. И Миша в этом смысле был просто безупречен. Это притом, что он был торопыга и часто капризный, и грубый вдруг, и какой угодно еще.

Он не сочинял стихи семь или даже восемь лет. И после этого он начал это делать с какой-то поразительной скоростью, каждый раз звоня и спрашивая: а ты не думаешь, что я повторяюсь? Больше всего не хотел, боялся повторов. Он и не повторялся. Не хотел паразитировать на отработанном. И буквально за несколько лет написал, кажется, шесть или семь книжек. Они все уже изданы. Он ведь делал то, чего не делал никто. Я не говорю о бабочке «поэтиного сердца», с которой он носился и не только в стихах, бабочка у него даже на лацкане сидела, на шее повязана была, и было в этом одновременно и продуманное, и детское. Например, он видел книгу еще не написанных стихотворений сразу всю. Знал безошибочно, где ее начало и где конец. Пропись стихотворения интересовала его, особенно в последние годы, меньше, чем общая архитектура и замысел. Он об этом и толковал – совсем недавно, совсем незадолго перед тем, как все случилось, или, наоборот, как все случаться перестало. Говорил в ту последнюю ночь, когда позвонил, о том, что уже сейчас написал половину книжки, но это неважно, поскольку он не обращает внимания на детали, на пропись слов, а ему очень важна структура, общее строение раздела, всей книжки. И лишь потом можно работать подробно с текстом, синтаксисом, словами. Огромное количество черновиков. В дом войдешь – всё устлано листами.

Вообще, он же был еще и боксер когда-то, классно скроен, строен, хорош. Такой изящный, верткий, он иногда совершал в воздухе боксерские жесты, удары наносил.

И сразу же перескакиваю – Миша однажды вернулся из Москвы, сравнительно недавно, он все время сюда наезжал, там он жил совсем по-другому. Но он не уехал бы отсюда, сумей здесь зарабатывать тем, что умел. А умел многое. И, оправдываясь перед всем белым светом, говорил, что он уезжает только потому, что – вот ты, дескать – это мне – служишь, и у тебя всякие там пенсии и прочие защиты, а у меня ничего, что заработаю, то мое. И ни гроша не отложено. Жил Миша свободно, широко и изящно, красиво. Никогда не считал своего, никогда не стерегся переплатить. Резко меняя направление, русло, в сущности, всю свою жизнь. Так в один день перестал служить врачом, отказался от зарплаты и «защищенности». Результатом стала через несколько месяцев, кажется так, черная книга «Стихотворения Михаила Генделева».

Все, что он делал, он научался делать лучшим образом. Я совершенно не представлял себе, что он станет политологом, а он им стал. И пиарщиком стал, и кем только нет. Было время, когда он здесь долго работал журналистом. Он писал, с одной стороны, политологические статьи, а с другой – кулинарные рецепты. Он говорил, печалился о том, что его знают только по кулинарным рецептам, и никто не знает ни по чему больше. Не знает, что он «Сочинитель Стихов и Поэт»… И вот тут-то как раз мостик к тому, что я начал говорить: он как-то приехал из Москвы, я его расспрашивал… Спросил: как к тебе в Москве относятся? У тебя есть круг, друзья есть? Я ни разу не был в Москве, пока он там жил, и ни разу не был в его московском доме. Теперь думаю, что ревновал его к Москве. Он сказал, что у него есть близкие друзья, и он ими гордится, и он им радуется. Я спросил: а к стихам относятся как? А твои коллеги? Потому что среди близких друзей, судя по именам, далеко не все были сочинителями.

И снова необходимо сказать, чтоб не забылось, Миша никогда не был снобом в дружбах и привязанностях. Дружил по интересу, по сердцу, а то и по капризу… От поэтов и олигархов до строителей, торговцев и уборщиц. Кто угодно приглашался в дом и был одинаково накормлен и обласкан.

Он с такой тоской ответил мне: ко мне относятся, может быть, и с уважением, почтением даже, я стал уже как бы и классик, по-ихнему, но вся беда, Сашка, что меня никто не читает. Стихов моих никто не знает. Стихи мои, в сущности, никому не нужны. Шутки повторяют, эпитафии. Не стихи. А имя, что ж, оно есть. И это была настоящая боль – боль, конечно, дурное слово, не его, он бы так никогда не сказал, это было бы слишком высоко, надо было занизить тотчас, сказать что-то ироническое. Но это была именно боль. Даже скорей недоумение: отчего же так?

Перед ним всегда были силуэты четырех людей, четырех поэтов. Это, конечно, был Пушкин и был Лермонтов, затем Гумилев. И всегда Мандельштам.

Мы редко виделись, когда он приезжал, потому что вокруг него всегда были вечные именины, встречи и отвальные, прорва людей роилась, пила, ела… Остаться потолковать вдвоем было почти невозможно. Редко звонил и кричал – не любил телефона: приезжай сегодня, кормить буду тебя вкусно. И быстро скороговоркой, чего он наметил приготовить.

И всегда кипела жизнь вокруг него. И быть с ним было приключением, праздником и в радость. И это состояние праздника, и само прекрасное слово «праздник» были близкими Мише в жизни и в стихах.

И после кладбища, когда мы приехали к нему в мансарду под крышей, там тоже было сто человек, и все пили и ели. Никого не могло удивить, что его не было, потому что в последние годы, когда он болел и задыхался, он часто сидел у себя в кабинетике, окруженный подругами, книгами, бывшими женами, они ему что-то там печатали (с компьютером не сложились отношения…). А он сидел и дышал кислородом из машины. И никогда в этом не было даже оттенка жалкости. И если кто-то хотел с ним поговорить, заходил к нему туда. Поэтому в общей комнате его не было, как и в этот раз.

Еще о стихах. Я думаю, что своим учителем – живым – он считал Анри Волохонского.

И тут же такая картинка: в Тель-Авиве был не то поэтический турнир, не то какое-то действо, я туда поехал. Это было через месяц после того, как я «взошел в страну», приехал сюда, то есть тридцать один год тому назад, и там – уже не помню, где «там», – были три мушкетера и д’Артаньян: Анри Волохонский, Михаил Генделев, Владимир Глозман и Лев Меламид. И все четверо были бесконечно молоды, прекрасны, стройны, смешливы, они все были замечательны, и у них были шпаги и были береты с перьями, и они читали стихи. Словом – нет слов.

Так вот, учителем своим он полагал Волохонского. Он даже писал: «…моим собеседником был Анри, он летал в поднебесье…». Я приходил в гости к Мише, Анри приезжал с Тивериадского озера, лежал у него на кровати и читал «Три мушкетера», всегда одну и ту же книжку, говоря, что это самая лучшая книга на свете, потому что ты не можешь дождаться следующей страницы, тебе хочется читать все дальше и дальше. Я это помню хорошо, и для меня это, безусловно, важный литературный критерий: если тебе хочется быстро переворачивать, читая и возвращаясь, идя до конца, и тебе ни секунды не бывает скучно, и только оттого грустно, что книга скоро закончится, и ты вовсе не думаешь о том, что чтение это труд… И есть, конечно, совершенно другая, известная точка зрения, – Саши Гольдштейна, который полагал, что чтение это труд и что читателя нужно заставлять трудиться, что плотность текста должна быть крайне высокой.

И как не сказать здесь о том, что проклятые легкие убили в два года двух удивительных таких людей и таких замечательных писателей: они убили Сашу Гольдштейна, и они убили Мишу Генделева.

Знаете, Миша был замечательный товарищ, просто классный. С ним у меня всегда было ощущение тыла, защищенности. Когда у меня родилась вторая дочь (то есть двадцать пять лет назад), жена заболела, она лежала три недели в больнице, и Генделев приезжал ко мне, готовил еду (что он делал мастерски, впрочем, это классика, все это знают) и помогал мне пеленать и купать дочь. Наверное, есть еще его друзья, у которых такой же опыт отношений с ним.

Однажды он уехал за границу, по сути дела, это была первая поездка в Европу, я уже не помню, где он был, но помню совершенно точно, что в Монте-Карло он играл ночью в казино, новичкам везет, а он вообще был такой везунчик, который умел выигрывать, ни черта не зная при этом. Он выиграл и тут же ночью купил себе потрясающий светло-бело-кофейный костюм и лаковые белые туфли. Утром прилетел в Израиль и приехал из аэропорта к нам. Он приехал к нам, говоря, что дома пусто, никого нет, а ему хотелось, чтобы на него посмотрели. Тогда же он написал такие вот пронзительные стихи:

«Никого нет / у меня в дому / только заметим вслед / их нет / но не потому / что нет их / их вовсе нет…»

И я тут же вспомнил, что у Брэдбери есть рассказ, который называется «Великолепный костюм цвета сливочного мороженого». Он был в этом костюме, он был похож на молодого Бальмонта, он был кудряв и прекрасен. Мы сидели и завтракали, завтрак затянулся до вечера, днем стали приходить какие-то люди, вечером тоже, а Миша рассказывал о своей поездке и победах в казино и не только в нем.

Вероятно, с этого следовало бы начать. Для того, чтобы написать о человеке, которого любишь, а я Мишу люблю, и мне его недостает, и не потому, и не столько потому, что он был высокий поэт (ведь остаются книжки), – нужно все время видеть его, этого человека, и не видеть, не помнить себя. А это невероятно трудно.

И вот сижу я месяца четыре назад на джазовом фестивале в «Культурном центре» на улице Гилель в Иерусалиме. А тут он въезжает на своей электрической телеге, азартно въезжает, такой вот Хаджи-Мурат. Подкатывает ко мне, я достаю фляжку, и мы начинаем, оба со знанием дела, обсуждать, на каком кладбище лучше лежать – на Масличной горе или в Гиват Шауле. Рассказываю ему о красотах кладбища на Масличной горе, откуда весь город на ладони, и Старый, и Новый, и Храмовая гора вот она, рядом – у меня там товарищ лежит давно уже, – а он не соглашается, говорит, что тяжко тем, кто придет, подниматься в гору тяжело. Так странно, раньше бы так не сказал. И вот, на тебе, как в воду смотрел. Так мало времени ухнуло – а он уже здесь, в Гиват Шауле. И я, пространственный идиот, легко нахожу дорогу…

У Генделева было неприятное, трудное мне свойство. Проводишь с ним вместе день и вечер, такие Герцен и Огарев, Воробьевы горы, под тобой Москва и весь мир. Потом он вдруг останавливается и говорит: ну всё, Сашка, я пошел. Поворачивается – и как будто этого дня не было, уходит. Не прощался, нет. Разворачивался и уходил. Мне же надо было еще стоять, говорить что-то, продолжать, а вернувшись домой, снова звонить, чтобы ничего не заканчивалось еще долго… И вот его смерть, к которой я не был готов… Никто не был готов, потому что все думали, что его невероятная витальность, внутренняя энергия вернут Мишу жить. Такой ведь непобедимый ванька-встанька, и все ждали, что вот ему сделают операцию, и он, конечно, вернется…

За вечер до смерти я говорил по телефону с его женой Наташей, и она сказала: ты не волнуйся так, потому что Мише лучше. А потом утром я включил компьютер, а там на экране уже написано, что его нет. Он ушел так же вдруг, как расставался с тобой, когда гуляли вместе. И хотя я понимаю, как мелодраматично, на грани вкуса, а то и за гранью, это сравнение звучит, но было именно так, а не по-другому. Однако стоит отстраниться, заглянуть вспять, вспомнить, и тут же понимаешь, что никакого стремительного «вдруг» не было. Те, кто читали его стихи, знают, что в последние годы он много писал о смерти. То есть смерть была персонажем, живым собеседником его была смерть. Смерть и Бог, Господь (Тот самый, что «не знает по-русски и русских не помнит имен»), с которым он разговаривал в стихах, как и положено еврею, на равных, упрекал, корил Его, острил… Многие могут решить, вероятно, что это своего рода святотатство. Он же считал, что еврей, а тем более еврей-поэт, имеет право беседовать с Всевышним. Он просто не может позволить себе иначе. Вот это, я думаю, чрезвычайно важно для понимания и сочувствия к нему, поэту и человеку, и, конечно, к его стихам. Сочувствие означает всего лишь попытку, интенцию чувствовать сообща, а если невозможно, то хотя бы параллельно, рядом, вслед…

Он говорил, что так смешно чувствует, что постарел. Есть, к примеру, женщина, за которой ухаживаешь очень долго, и вдруг она приглашает тебя в гости в другой конец города. И ты долго размышляешь, ехать или нет, и решаешь: нет, не поеду. Почитаю книжку. Или начну писать сам.

Пожалуй, что и все.

Думаю, надеюсь и жду, что его прочтут, и потом еще читать станут долго, так долго, как вообще будут еще читать стихи, любить и думать.

Признаюсь: после чтения его стихов, а в особенности, если он сам читает вслух, другие стихи других поэтов, хоть и самых-самых великих, читать трудно.

Стихи Михаила Генделева, даже самые горькие, сверкают празднично.

Марина Концевая

«…Мне со стихами Генделева становится легче…»

Сначала Генделев был для меня поэтом, восхищение которым заменило мне мое увлечение Бродским. Потом он стал другом, родным человеком, которого просто очень не хватает. Первое, что я прочла у него, вызвало у меня просто восторг – это было написано по-русски, и одновременно я чувствовала какую-то библейскую суть в его стихах, полное отсутствие длиннот; ясность и необыкновенная музыка его поэзии покорили меня сразу. Это было первое мое знакомство с его поэзией, и оно состоялось в книжке «Послание к лемурам».

Я только что приехала в Израиль. Шел 1985 год, я приехала из Москвы, где печатала для Самиздата стихи Бродского. Они были у меня в кончиках пальцев. И тут – этот Генделев… Я «проглотила» его книжечку, восторгаясь удивительной архитектурной формой его стихов (я еще не знала, что это форма «бабочки»). И «Лунная ночь в Иерусалиме», и «Вечернее пьянство в Хайфе» – все мне нравилось. «Какой потрясающий поэт», – думала я, – и, наконец, дойдя до последнего стихотворения «Серебряная осень Палестины», – я окончательно была пленена. Это стихотворение было так близко, так понятно мне тогда, в дни, когда я думала, что теперь прошлого мне не вернуть, и вот теперь я здесь, где все мне непривычно, все непонятно, но со стихами Генделева становится легче.

Это было мое первое знакомство с Генделевым, а потом – довольно скоро – меня с ним познакомил Лев Меламид. Я тогда очень обиделась, потому что Лева предъявил меня Генделеву на предмет оценки – вот с какой «новоприбывшей» москвичкой познакомился, дескать, зацени! И Генделев «заценил», видимо так, что Лев потом на мне женился, и мы, собственно, до сих пор с ним женаты и даже родили двух сыновей…

Мы очень подружились с Мишей, он даже учил меня готовить, дал мне несколько чудесных рецептов и звал меня «Манюня», и я совсем не обижалась. О том, что он большой поэт, мне было ясно давно, но истории с ним происходили всегда какие-то невероятные, и все это было в духе его бурного характера, яркого, сумасшедшего. Я думаю, что не ошибусь, если подчеркну, что Лева Меламид был самым близким для Миши человеком, и не только потому, что они какое-то время жили вместе, а по многим и многим другим причинам. Миша, кстати, очень требовательно относился к Леве, считал его хорошим, но «ленивым», как он мне говорил, писателем. «Писать он должен! У него отлично получается!», – вскрикивал он, когда виделся со мной.

И вот во времена их совместной жизни в мансарде Генделева с ними произошла одна из таких сумасшедших историй.

Кафе «Атара», которое так любили многие иерусалимцы, и которого сегодня уже нет, – в те времена, в 80-е годы, было одним из самых популярных в Иерусалиме. Однажды Генделев и Меламид, проживавший у Миши, обнаружили, что запасы их спиртного закончились. Без алкоголя вообще? Как можно? Но на дворе был поздний вечер, ночных магазинов тогда еще не было, но вот «Атара» была открыта по доброй традиции «до последнего клиента». Они зашли в кафе и увидели на верхней полке в баре вожделенные бутылки водки и всякие другие алкогольные напитки. Но водке было отдано преимущество. Спросив у бармена, можно ли приобрести пару бутылочек и получив положительный ответ, они были приятно удивлены тем, что здесь водка стоила намного дешевле, чем в супермаркете. С тех пор, как только спиртное заканчивалось, они отправлялись в соседнюю «Атару» и затаривались там своей водкой. Но вот однажды, когда они пришли пополнять свои запасы, хорошо знакомый им бармен, оглянувшись, присвистнул и сказал, что «чего-то нет вашей водки, пойду посмотрю в кладовой». Его долго не было, наконец, он вернулся и, глядя на друзей расширенными глазами, сказал фразу, ставшую легендарной. Он сказал: «Ребята! Вы выпили все запасы водки со времен Британского мандата!»

Я даже не могла представить, как будет не хватать нам Миши Генделева – Миши-поэта, Миши-кулинара, Миши-собеседника, Миши – близкого друга. Эта книга воспоминаний о Генделеве оживит о нем память, откроет его талант, возможно, совсем другим людям, а главное – не даст и нам забыть его и его стихи.

Аркан Карив

Мишенька

Фрагмент из романа «Однажды в Бишкеке»

Когда мы познакомились пятнадцать лет назад, он был моложе меня сегодняшнего, он был нищим и бешеным, а в его мансарде диваном служила уложенная на две табуретки доска. Сидя на этой занозливой доске, я декламировал наизусть его стихи и признался, что приехал в Израиль по двум мотивам – чтобы смыться от родителей, и чтобы подружиться с величайшим из ныне живущих русским поэтом. «После Бродского!» – воскликнул Генделев. Он записал меня в любимцы и сразу же удостоил чести быть его секундантом. Какой-то обманутый муж вылил на Поэта ведро словесных помоев, не оставив другого выхода, как только предложить рогоносцу выбрать оружие. Но время для поединка Генделев назначил сам. В пять утра мы спустились к площади Сиона. Над безлюдным городом парил тонкий романтический туман, сливаясь с белой рубахой дуэлянта. В пять тридцать Генделев объявил, что, согласно дуэльному кодексу, считает не явившегося противника трусом, а себе записывает победу, и мы на радостях пошли пить кофе в кафе «Атара». Это была не первая и не последняя из многочисленных дуэлей. Генделев разбрасывал картели направо и налево, как Пушкин, – при малейшем намеке на задетую честь, и так же, как у Пушкина, все его дуэли оканчивались бескровно. Но, если Александр Сергеевич иногда все же вставал к барьеру, а уж там, после того как противник промахивался, стрелял в воздух и с криком «Кончай дурить, чучело ты этакое!» бежал обниматься, то поединки Михаила Самуэлевича расстраивались без единого выстрела. Потому что в наше подлое время утеряны понятия о чести, и никто из тех, кому он бросал вызов, не воспринимал этого всерьез.

А до того, как мы познакомились, Мишенька был совсем молодой. Не пытаясь реконструировать его жизнь в тот период, когда я еще не служил ее очевидцем, скажу только, что в ней всегда царили две страсти: война и тоска по большой и белой русской женщине – значительно более крупной, более белой и более русской, чем сам Генделев. Имейте в виду все, особенно дамы: романтический выбор ни в коей мере не отражает изощренности нашей умственной жизни.

Войны в те времена случались в Израиле чаще, чем большие русские женщины, и Генделеву подфартило с Ливанской. Он большой выдумщик, наш Поэт, но на войне действительно побывал. Военврачом. Есть фотографии и свидетельства очевидцев, не говоря уже о свидетельствах поэтических:

Сириец

внутри красен, темен и сыр

потроха голубы – видно – кость бела

он был жив

пока наши не взяли Тир

и сириец стал мертв

– инш’алла —

В следующей главе, когда Генделев будет выступать при большом стечении народа, вы сможете услышать его стихи и убедиться, какое гипнотическое воздействие оказывают они на публику в авторском прочтении. Это всегда так было. Но понадобились долгие годы, прежде чем Дар принес Поэту славу и достаток.

* * *

– Что ж, мальчик мой, даже не знаю, как мне теперь к тебе относиться. Да: это уже литература! Это, безусловно, литература. А ты у меня, значит, теперь писатель? Я должен к этому привыкнуть, мой мальчик, я должен к этому привыкнуть.

Длинными сухощавыми пальцами Генделев теребил воздух. У меня по животу разливалось тепло. Говори, Мишенька, говори! И делай так пальчиками.

– Но! – отпечатал Генделев и взял паузу.

Какое еще «но»?

– Это, конечно, не роман.

Не роман? А что же?!

– Это – заявка на роман.

Моя расширявшаяся вселенная съежилась в точку.

– Значит, я предлагаю следующее: мы с тобой вдвоем садимся и начинаем работать. Да. Не откладывая, прямо сейчас. Давай-ка, мой мальчик, за клавиатуру!

Мне захотелось убежать и надраться в одиночестве, но я покорно сел за клавиши. Отказать мэтру было немыслимо, он бы на полном серьезе смертельно обиделся, а я скорее сожгу свою рукопись кнопкой «Delete», чем обижу Мишеньку.

«В детский сад мою любовь приводил дедушка».

– Здесь нужна инверсия, мальчик. Здесь необходима инверсия. В детский сад любовь мою приводил дедушка. Ну! Совсем другое дело! Сам-то чувствуешь?

Поглумившись таким образом надо мною с полчасика и наскучившись ролью наставника, Мишенька обратил свой никогда не остывающий пыл на общение с Джумагюль, а я с облегчением закрыл файл, велев компьютеру ничего не сохранять. […]

Я обещал Генделеву, что, когда он умрет, я буду водить в Иерусалиме экскурсии по его конвертированной в дом-музей Мансарде. И я уже начал репетировать.

Все, что вы видите перед собой и вокруг, было нажито долгим и непосильным собирательством. По блошиным рынкам, по свалкам и комиссионкам, по квартирам подруг. Яркие предметы гардероба: котелки, фуляры, пенсне. Жалкие элементы роскоши: бранзулетки, лепнина, пепельницы. Ну и Педро, конечно, – железный рыцарь размером со взрослого пингвина. Похищен в Лондоне и доставлен в Израиль поклонниками. Это что касается гостиной. Перейдем в спальню.

Как нетрудно заметить, она напоминает каюту корабля. Здесь тесно, сумрачно и много книг. Хозяин их читал, курил через длинный мундштук сигареты, наслаждался сериалами. Корабль плыл, гости не переводились. Но однажды приходило вдохновение. Тогда он наглухо запирал двери Мансарды, отключал, если он еще не был отключен за неуплату, телефон и порывно брался за перо. Ни компьютера, ни машинки Поэт не признавал. Он был умней своего народа, но печатать не умел совсем. Зато как готовил! Вернемся в гостиную, друзья, и скорее к столу.

Его авторская стряпня была дитя брутальной бедности. «Из качественных продуктов чего-нибудь приготовит даже невеста», – горько усмехался он и, добавляя щепотками снадобья, варил суп из топора. Дом Генделева никто не покидал голодным.

Нужда способствует поэзии до известного предела, а потом начинает злить и тяготить. Генделев на нищету злился ужасно, спортивной такой злостью: «Того, кто произнес: “поэт должен страдать”, найду в аду! – чтобы по рылу дать».

Помню хмурый зимний день. Мы сидели вон там, у окна, пили кофе. Под окном, на улице щипал арфу одетый царем Давидом рыжий американец. Желтый иерусалимский камень зданий плакал вместе с погодой. Генделев щелкнул суставами своих паганиниевских пальцев и пробормотал: «Пора становиться чистеньким старичком».

Знаю, кабинетные исследователи жизни и творчества со мной не согласятся, но я-то абсолютно убежден: новый Дар открылся после того, как Генделева хватил инсульт и его перекосило. Если до удара у кого-то еще были сомнения, похож или не похож, то после ни у кого вопросов уже не возникало. И вместе с подтвержденным обличьем иностранного консультанта пришла гипнотическая сила. Раньше перед Поэтом были не способны устоять только женщины, теперь наступил черед банкиров и олигархов. Они искали его общения, млели от звуков его речи, таяли в лучах его ауры и были счастливы платить за сопричастность любые деньги. В образе полюбившегося всем нам Воланда началось триумфальное шествие Михаила Самуэльевича к бессмертию.

Лена Зайдель

Первое знакомство

«Часов пробивается стебель в петлице вокзала…»([30])

Я внимательно разглядывала начало шестой строфы стихотворения «Вокзал Инферно», опубликованного в литературном разделе газеты «Наша страна». Под стихотворением стояла подпись: М. Генделев. Стихотворение показалось мне занятным, я запомнила фамилию автора и вернулась к первой строфе:

Пес к ней приблизился руки лизать смирный —

белые она подставляла руки.

Помню, я тогда задумалась: стала бы я подставлять свои руки под язык пса?.. Затем поморщилась, перечитала еще раз, представляя как, сидя в кафе на вокзале, мой спутник галантно произносит:

…и, пожалуйста,

вермута – даме…

Я обнаружила это стихотворение в конце 70-х, задолго до встречи с Генделевым. На момент обнаружения мне было лет приблизительно пятнадцать. Тогда я еще не имела четкого представления о вкусе вермута, но предположила, что вермут, должно быть, не лучший алкогольный напиток, так как было сказано:

в мертвом море есть мертвые броды.

Перейдя, и заказывают эту отраву.

В январе 1976 года мы, в составе двух семей (мои родители, я и семья моего дяди), приехали из Ленинграда в Израиль. В те времена я читала все без разбора, иногда по своей прихоти, иногда – следуя советам родителей, учителей и друзей. Мой юношеский список литературы тех лет был довольно пестрым: я читала Стефана Цвейга (по совету мамы), Эмиля Золя (потому что все читали), Хаима Нахмана Бялика (потому что его стихи были обязательной частью школьной программы), Шауля Черниховского (по той же причине), Солженицына (потому что его книги долго были под запретом), Светлану Аллилуеву (потому что все обсуждали «Двадцать писем к другу»), Лао-Цзы (по совету Бори Юхвеца, считавшего, что каждый художник должен иметь представление о Великом Дао), а также Блока, Хармса, Цветаеву, Давида Авидана[31], Йону Волах[32] и других популярных израильских поэтов. Кроме того, я старательно отслеживала журнальную периодику на русском языке, заглатывая абсолютно все, что попадалось под руку. В первые годы жизни в Израиле я читала газету «Наша страна» от корки до корки, отчаянно надеясь понять хоть что-то про эту загадочную страну, жадно вчитывалась в тексты журналов «Время и мы», «Эхо» и «Сион»… Во всем этом литературном хаосе, бродящем в моей подростковой голове, предо мной периодически всплывало имя Генделева. Нарвавшись на очередное стихотворение, я обычно перечитывала его по нескольку раз, иногда заучивая наизусть. Позже, уже будучи солдаткой (тайно пишущей стихи в стол), патрулируя на дежурстве и разглядывая от скуки панельные домики военной базы, я не раз повторяла про себя строку:

…Совсем – и безнадежно запустили заслуженный

колониальный стиль…[33]

Первая встреча

Как-то раз, (в году, приблизительно, 1984-м), в возрасте 22-х лет, уже будучи студенткой художественного вуза, я оказалась на чрезвычайно многолюдном литературном вечере в Тель-Авиве. Вошла в переполненный зал и услышала голос Савелия Гринберга[34], звучно читающего на иврите стихи Гавриэля Мокеда[35], которые сегодня, в 2024-м, кажутся мне как-то неожиданно похожими на военные стихи Генделева:

Эйнэни иш хэрев, амар иш хэрев, / ха’рауй ленаэль крав казе. /  Эйнени иш хэрев, амар иш хэрев, / ха’матим лехатхиль крав казе…[36]

(Не я тот меченосец, сказал меченосец, / Не я удостоюсь вести эту битву

Не я тот меченосец, сказал меченосец, / Не гожусь я в зачинщики этой битвы…)

Правда, я тогда еще не знала, что эти строки принадлежат Гавриэлю Мокеду, они просто врезались мне в память. «Эйнени иш хэрев, амар иш хэрев…»[37] тихо повторяла я, пробираясь сквозь толпу. И тут, словно из ниоткуда, предо мной возникла стильная невысокая фигура, одетая в черное. Улыбаясь смуглым лицом и слегка покачиваясь, фигура произнесла ласковым голосом:

– Здравствуйте, меня зовут Миша Генделев. Вы меня, наверное, не знаете, я поэт…

Так как я молчала, он продолжил:

– Мне бы очень хотелось с Вами познакомиться. Как Вас зовут?

В течение нескольких секунд я пристально разглядывала Генделева и успела заметить, что он как-то не слишком твердо стоит на ногах и жестикулирует несколько невпопад. Несмотря на подмеченную мной легкую неустойчивость генделевской фигуры, мне почему-то не пришло в голову сделать несложный вывод: стоящий передо мной человек попросту изрядно пьян. Я решила, что он, наверное, всегда такой и сказала:

– Меня зовут Лена Рабинович[38]. Я знаю кто Вы.

– Ах вот как! – обрадовался Генделев, – Тогда не могли бы ли Вы дать мне номер Вашего телефона?..

Тут бы мне обрадоваться такому неожиданному вниманию со стороны заочно любимого поэта; взять бы да рассказать, как мне нравятся его стихи, и что слежу за публикациями, и рада знакомству… Но вместо этого я сказала:

– У нас есть общие знакомые. Я служила в армии вместе с Э. Г. и П. К. Если Вам так необходим номер моего телефона – можете обратиться к ним.

– Простите, а не проще ли будет, если Вы сами…? – спросил Генделев, раскачиваясь, словно в спину ему дул сильный ветер.

– Нет, не проще… – ответила я, направляясь к выходу.

Вторая встреча

Генделев позвонил на следующий день. Мы договорились встретиться в кафе на улице Кинг-Джордж. (Сегодня этого кафе уже нет.) Генделев принес букет бело-розовых гвоздик. Мы уселись за столик в узком, как коридор, интерьере, похожем на вагон-ресторан. Генделев задал мне два-три коротких вопроса и заговорил о себе. Я внимательно слушала Генделева, изучая его выразительное лицо.

– Я восхищаюсь Вами! – неожиданно произнес Генделев.

– И почему же? – спросила я.

– За весь вечер Вы не сказали ни одного лишнего слова, – твердо произнес Генделев.

– Боюсь, что я просто не сказала ни одного слова, – ответила я.

Генделев улыбнулся, а дальше – привычный уклад обеих наших жизней, на некоторое время, пошел наперекосяк.

Что было дальше

Сначала Генделев уставил благоухающими букетами роз, гвоздик и пионов всю мою студенческую квартиру в Неве-Яакове. Потом Генделев приготовил изысканный ужин с обилием рыбных деликатесов, креветок и устриц, приправив всю эту роскошь экзотическим соусом по авторскому рецепту. Потом Генделев пригласил меня прогуляться по старому городу, где мы долго бродили по узким рыночным закоулкам, оглядывая каменные купе цветастых магазинчиков. Потом Генделев удивил меня магической фразой из детства: «Мы с тобой одной крови, ты и я», – и предложил встречаться каждый день (или по крайней мере через день). Потом Генделев заметил, что я постоянно сдаю зачеты, экзамены, рисую картинки и прилежно выполняю все домашние задания. Потом Генделев заметил, что на выходные я периодически уезжаю к родителям. Потом Генделев возмущался и обижался, потому что мне все время надо было куда-то уходить. Потом Генделев возмущался еще сильнее, потому что мне все чаще нужно было куда-то уходить, снова и снова – сдавать экзамены, снова рисовать картинки и снова – уезжать к родителям. Потом Генделев воскликнул: «В гробу я видал это сраное студенчество!» И еще: «Твое студенчество – это рабство!»…Потом Генделев позвал меня в Париж, но я отказалась. Потом Генделев предложил мне переехать к нему, но я отказалась. Потом Генделев позвал меня замуж, но я отказалась. Потом Генделев сказал: что-все-это-невыносимо-и-дальше-так-жить-невозможно – и я согласилась. Потом Генделев сказал, что никогда не простит мне (!) нашей-изломанной-любви-и-наших-поломанных-жизней – и я не знала, что на это ответить. Потом Генделев с горя напился до чертиков, а я испугалась за него и принесла ему две большие бутылки кока-колы (так как он сказал, что кока-кола – лучшее средство от похмелья). Потом мы плакали вместе из-за того, что мы не можем быть вместе. Потом Генделев пожаловался на меня своим друзьям, потому что ему было очень больно и плохо. Потом Генделев все время повторял: что-он-страшно-несчастен-и-что-теперь-мы-оба-всегда-есть-и-будем-навсегда-несчастны-без-друг-друга. А потом Генделев посвятил нашему несчастливому роману это стихотворение:

Е.

Смерть и бессмертие два близнеца

эта усмешка второго лица

так же

придурковата

и у сестры и у брата

с кем и кому я стелю на полу

кто мне по каменному столу

кружку подвинет и пищу

жителя

в нашем жилище

с войн возвращаются

если живой

значит и я возвратился домой

где на лицо без ответа

смотрит лицо до рассвета.

Елена Толстая

Уроки декабря

Мишу Генделева я впервые услышала на его вечере в 1985 году. Это был период «Бильярда в Яффо». Он был бедный и высокомерный. Мы подружились позже, когда я разводилась и бедствовала. Все давали мне советы, но деньгами помогал только Генделев. Правда, у него и самого тогда еще денег не было или было очень мало. Поэтому само слово «денег» в его стихах застывало в родительном падеже: нет кого-чего: денег, даже когда есть:

На свете счастья нет,

Но есть покой и денег.

Зато, когда у него их вдруг было, он легко давал пятерку на автобус.

Когда-то один мой московский знакомый, очаровательный собеседник, как бы не желая прерываться – портить удавшийся вечер, намеренно забалтывался и засиживался, пока не закроется метро, получал от благодарных уболтанных хозяев на такси, топал к себе в Бескудниково пешком, а на трешницу покупал хлеб и кофе. По этой же методе можно было пойти пешком с Гива Цорфатит на рынок Маханей Иегуда в восемь часов вечера, когда все уже закрывается, и на генделевскую денежку купить

на шекель – десять пит,

на два шекеля – коробку переспелых помидор: вот-вот потекут,

на два же шекеля – кило ужасного крупного черного винограда с косточками.

Ужасного потому, что весь он был в засохших белых разводах какой-то химии, отпугивающей живых существ. Глупых существ, потому что умные существа вроде меня этот виноград замачивали и отмывали до черного блеска. Лучше всего было бы стирать его в машине, но ведь тогда и машины не было.

Несколько позже Генделев завел серую солдатскую шинель с кровавым подбоем и объявил себя генералом от русскоязычной израильской литературы. Это была большая художественная удача. Образ «маленький капрал» – «мой генерал», выводящий войска из зачумленного Яффо и занимающий стратегические чердаки в центре Иерусалима, чтобы напасть на неподготовленных местных с воздуха и рассеять их ряды гордым требованием признания своей равновеликости, надолго озадачил саброзубых динозавров. ИЛК – Иерусалимский литературный клуб – процветал, его хроника печаталась в ведущих газетах, из развалившегося союза приехала молодежь и пошла к Генделеву в ученики и эпигоны. Мюриды и гаремы уже не вмещались в мансарду, и тронутый Генделев, протирая запотевшее пенсне, поднимал тост с обращением: «Мой народ!»

Четверговые «Вести» с фельетонами Генделева расхватывали, и весь русскоязычный Израиль от реки до моря готовил вкусную и нездоровую пищу по его аппетитнейше изложенным, но совершенно несбыточным рецептам.

И вдруг… пришел интернет, газеты стали хиреть, а в России стало интересно, ученики и эпигоны свалили обратно и взяли с собой мэтра. Все разбогатели, и Генделев тоже, но я уже за этим не следила…

А потом он начал болеть. И быстро постарел. Но как он сопротивлялся! До последнего момента принимал толпы гостей, ставил наливки, жарил, пек и солил. Назанимал денег и купил квартиру, женился и родил дочку, покупал картины, заказывал портреты.

Я иногда думаю кощунственно: почему замечательная израильская медицина пасует, когда ей попадаются наши? Рисунок событий в четырех известных мне случаях одинаков: блестящая операция. С восхитительным прогнозом. Но потом… менее чем блестящий уход, инфекция, осложнения. Незамеченная мелкая гадость… Врачи, которые меняются каждый день… Отсутствие ответственности в одних руках. Семь нянек и т. д. Так было и с Мишей.

Через год после смерти он ко мне пришел. Совершенно живой, босой в своей любимой тельняшке. Теплый – мы обнялись – и глаз блестел. Меня залила горячая волна счастья, что Генделев опять жив. И я проснулась счастливая.

От времен расцвета у меня случайно сохранилась вырезка – рецензия на вечер Генделева 14 декабря 1997 года. Мы ужасные дураки – ничего не записываем, а потом удивляемся: куда все девалось? Ведь остается только та малость, что была записана, как эта случайная заметка.

Тут схвачено самое начало понимания того, что такое был (вернее, чем тогда уже становился) Генделев. Да, помню, тогда он уже ходил и говорил поучительно: «Я пишу то, что нельзя».

Свой тогдашний псевдоним я придумала сама и им горжусь.

Вечер Генделева или Уроки декабря

Иван Оборванель

14 декабря в Общинном доме поэт Михаил Генделев провел свой вечер по рубрике мастер-класса – наверно поэтому в зале было много юных лиц. Начал Борис Голлер, обнаруживший у виновника торжества редкую по нынешним временам то ли досадную деформацию, то ли старомодную добродетель: пафос. Тут на кафедру взошел сам поэт: перевернув обычную программу, он «торжественную часть» вынес в конец, а начал с читки. Читались четыре большие вещи из готовящейся книги «Уроки симметрии», и все четыре показались просто чудесными, особенно «Текст» и еще одна, где есть детский дождик, бузина и еврейский Бог в ленинградской грозе и буре.

Зал, почуяв новость и восхитившись – а нельзя было не восхититься, – закипел здоровой литературной завистью, и там и сям слышалось полемическое бульканье и шипенье. Когда поэту отхлопали, растворилась дверь, и поэтесса Дана Зингер внесла под мышкой элемент оживления в виде рукотворного (из фанеры) памятника в генделевский полный рост с фотопортретом в головах. Тут настал мастер-класс. Состоял он в том, что Генделев мастерски задавал сам себе вопросы или переводил угрюм-бурчанье местных Митьков на внятный разуму язык. Устав от этого двояковыпуклого диалога, автор сказал тронную речь: стихи писать замечательно, и они лучше всего, что есть на свете. Они идеальны, в них нет и не должно быть ни личности, ни психологии, ни биографии, ни надышанной атмосферы, «когда понятно без слов», – стихи самодостаточны. Израиль же идеальное место для писания стихов, в нем нет ни быта (он «инофонный», как сказал поэт, и посему не мешает), ни литературной жизни – ничто не отвлекает и не предлагает эрзацев.

Все эти совершенно правильные и полезные вещи и высказаны были хорошо – холодно-страстно. Однако публика бунтовала: мол, вы, конечно, «профи» и осетрина первой свежести, но только про то, что вас в наших стихах нет, это вы нам не заливайте… и так дальше, – пока не встала Тетенька-Которая-Всегда-Задает-Вопросы (вы ее знаете), и я понял, что пора уходить.

И шел, и думал, что, наверно, там, в тучах, все внимательно прислушиваются, как Генделев честит и костит небеса. И по старой традиции умиляются, гордясь удачным ребенком.

Игорь Иртеньев

«Эффект бабочки»

Мы познакомились в Иерусалиме в самом конце 80-х. Худющий, смуглый, с шапкой черных волос, он выглядел как типичный выходец с арабского востока, родом из какого-нибудь Йемена. Одет был в длинную до пят шинель, хотя бурнус подошел бы ему куда-больше. Жил в самом козырном месте, которое только можно себе представить – на улице Бен-Гиллель, ну это, как если бы, допустим, в Москве в самом начале Тверской. Крохотная двухкомнатная гарсоньерка находилась в пятиэтажном доме без лифта под самой крышей. Более тусовочное место трудно было себе представить. Казалось, вся тогдашняя богема паслась там. Народ толпился постоянно, выходили одни, заходили другие. Впрочем, в какой-то момент, если нужно было что-то срочно писать в номер для «Вестей», крупнейшей русской газеты, – выпроваживал всех без лишних церемоний. Беден был как церковная мышь, не знаю, водятся ли они в синагогах, но при этом невероятный эстет. Бокалы синего стекла, какая-то старая, с благородной патиной, медная посуда, на стене клинок, испещренный арабской вязью. А жил впроголодь настолько, что я, в тот момент тоже не Березовский (о котором позже), однажды заплатил за него в какой-то рыночной забегаловке. Кормили там, надо сказать, прекрасно. В еде Генделев, впоследствии издавший кулинарную книгу, разбирался не меньше, чем в поэзии, про которую знал все, и сам был одним из самых больших поэтов, которых я встречал.

Его биографию можно прочитать на фундаментальном, очень стильном сайте, который ему не довелось увидеть, наверняка бы оценил, так что пересказывать ее не имеет смысла. Скажу лишь, что родился он в Ленинграде, там же закончил мединститут, активнейшим образом поучаствовал в жизни литературного андеграунда, и в начале 70-х поднявшаяся отъездная волна вынесла его в Израиль. Псевдоисторическая родина представляла тогда, я бы сказал, культурную целину, которую вновь прибывшие с энтузиазмом принялись осваивать.

Однако главным событием в этой, да, пожалуй, и вообще в жизни для него стала Первая ливанская война. И тут Мишенька, как он сам себя называл, а теперь уже военный врач Генделев, нюхнул пороху в самый затяг, и это было куда круче формалинового запаха мединститутской анатомички. Война оказалась купелью, в которой ЦАХАЛ по полной программе окрестил поэта Генделева, что называется, огнем и мечом. И если уж докрутить этот образ до совсем неземной красоты, можно сказать, что, войдя в нее Грушницким, вышел он оттуда Печориным. Байронизм-лайт, свойственный многим литературным юношам, подкрепился жестоким опытом. Выдающийся критик Майя Каганская, близко дружившая с ним, писала в своем прощальном эссе: «Генделев и Лермонтов – это не тема, это родословная по материнской линии, той самой, где молоко впитывают с поэзией. Что ж до отцовской ветви, то Лермонтов для Генделева почти что Отец небесный… страж, ангел-хранитель».

К середине 80-х он стал, тут многие на меня обидятся, первым поэтом Израиля и одним из первых – русского зарубежья. Публикации в престижных изданиях, международные конференции, внимание критики, словом, всё как положено большому писателю, кроме, правда, денег, их по-прежнему хронически не хватало. Они появились в 1996 году, когда он в качестве пиарщика вместе с еще совсем юными ту пору Антошей Носиком, Демой Кудрявцевым, Арканом Каривом, а также Марком Галесником – редактором популярнейшего сатирического издания «Бесэдер», поучаствовал в избирательной кампании партии Исраэль-ба Алия. Первые двое впоследствии стали одними из основателей Рунета. Партия в итоге оказалась в кнессете, сам же Генделев в Москве, где задержался почти на десять лет.

О, это был совсем другой Генделев. Какие, к черту, забегаловки! Теперь он обедал сам и щедро угощал друзей в лучших ресторанах. Тут, конечно, нужно учитывать, что обеды эти по нынешним временам стоили копейки, но хлебосольство было у него в крови. Я помню, как на свое пятидесятилетие, которое отмечал в родном Питере, он заказал корабль. Правда, мы с Аллой сошли на первой же стоянке – слишком бессмысленным оказалось это мероприятие. Но размах безусловно впечатлил.

Вообще, я тогда многое открыл в нем для себя. Помню, как он легко жонглировал именами – Андрей, Белла, Булат, меня это просто бесило, я вообще не выношу амикошонства. Но на первый же его вечер, который состоялся в Пен-центре, все они пришли, и со всеми он был на ты. Как выяснилось, каждый из них побывал в разное время в его иерусалимской голубятне. А с Аксеновым они близко дружили. Однажды он решил навестить В. П., жившего тогда еще в Вашингтоне. Звонит консьерж: мистер Аксенов? К вам хочет пройти какой-то странный человек в шинели и босой. А-а, это, наверное, Генделев, пусть поднимается.

Эту шинель я тоже вспоминаю, но на память от него мне досталось умопомрачительное пальто горохового цвета на шелковой подкладке, с черным шалевым воротником, купленное в дорогом лондонском магазине. Пальто это подарила мне его последняя жена Наташа Коноплева. А на полке среди других его книжек стоит одна с дарственной надписью «Алке и ее олуху от господина Коноплева».

Точное количество жен его сказать не берусь, лично знал трех, но женщины клубились вокруг постоянно. На моих глазах начался один его долгий, изматывающий роман. В конце концов возлюбленная не выдержала и вышла замуж. На очередной свой день рождения он пригласил ее с мужем, скучным и невыносимо положительным. Весь вечер она и Мишка неотрывно смотрели друг на друга, это электричество ощущалось почти физически. Сейчас уже не помню, кто там был еще. Вообще в ту пору он не сильно въехал в московские дела, и за столом у него собиралась довольно пестрая публика, чего стоил один Соловьев. Березовского, врать не буду, я там не встречал. Однако знаю, Генделев принимал участие в ряде проектов БАБ и дружили они на равных.

В начале нулевых стряслась большая беда – на улице его остановили менты – сперва не понравился внешний вид, а потом и тон, запихнули в машину и отвезли в отделение, где зверски избили. После этого у него был инсульт, следы которого видны на поздних фотографиях, потом развилась жуткая эмфизема. Березовский, контракт с которым к тому времени закончился, оплатил ему операцию и последующее лечение в швейцарской клинике, из которой он навсегда вернулся в Иерусалим. Последний раз я видел его в инвалидной коляске, передвигался на ней он столь лихо, что однажды едва не угодил под автобус. Одет при этом был по обыкновению элегантно.

В свое время он придумал особый способ записи стихотворения – бабочкой, когда стихотворная строфа делится пополам условной осью симметрии. Это стало его фирменной фишкой, а сама бабочка не тотемом, разумеется, но чем-то вроде этого. Через год после Мишкиной смерти, вновь оказавшись в Иерусалиме, я первым делом попросил нашего общего приятеля отвести меня на его могилу на кладбище Гиват-Шауль. Мы долго шли в гору среди бесконечных рядов одинаковых плит, пока не оказались в той части, где располагались привычные глазу надгробья с фотографиями и датами. Но и там никак не могли ее отыскать. Собирались уже вернуться, и тут я вдруг увидел ту самую бабочку…

Марина Ариэла Меламед

В мансарде на Бен-Гилель

Миша, как ты любил закатывать праздники! Хочется снова поздравить тебя с днем рожденья, и снова, и опять, пройтись по Бен-Гилель, задрать голову – там над мансардой по-прежнему особое небо… и самая уютная в мире мансарда, где поэт пишет свои стихи, курит, принимает друзей, светится далеко вверху, на седьмом небе…

Как об этом напишешь… ну хотя бы так:

Когда мы с Женей Дрейером вышли из генделевской мансарды, когда мы сидели и вспоминали его, когда Мишка уже был высоко в небе, и тут пошел дождь.

А мы нахально и даже как-то обидевшись, сказали куда-то в небо: «Эй, Михаил Самуэльевич, ты бы дождь прекратил, а? нам бы домой добраться…»

И дождь перестал. Пока я не села в автобус. Это было даже галантно, если хотите – для Женьки дождь снова пошел, они пошли вместе по Иерусалиму…

Или так: как-то я шлялась практически зеленого цвета от голода по улице Яффо, учась в театральной школе и забывая о жизни. Поэт и кулинар Генделев зорким глазом врача выцепил меня из толпы, отвел домой, накормил и сообщил, как поступать, буде наступит спазм. Ложка сахара. Да. Это всегда было жутко актуально…

Кстати, именно тогда там обедал и Леонид Гиршович приглашенным гостем, кажется, с сыном, и обеда хватило на всех. Даже если бы еще зашли бродячие друзья…

Как-то мы с Дрейером сочинили вдвоем словесный памятник поэту. Звучал он так:

«Одним словом – Генделев! Двумя словами – Генделев… Тремя словами – Генделев!..» – Действительно, лучше не скажешь…

Или так: он приготовил роскошный обед в честь ремонта, который устроили в мансарде друзья, и мы с Олегом Шмаковым тогда пели в честь ремонта и Генделева, а Мишка носился вокруг, накрывая на стол, не забывая попутно объяснять, как это нужно петь, на каком языке, зачем и кому это нужно под какую закуску и с какими приправами…

После чего сообщил этим разгильдяям, что мы можем гулять хоть до утра еще где-нибудь, а ему завтра вставать и писать, нужно сдавать материал…

Или такая картинка:

В русском центре на Штраус шляюсь по узкому бордюрчику, все выше и выше, и уже довольно высоко, а внизу рядом со мной ходит Миша, и поскольку он не только поэт, но и врач в прошлом, а в настоящем продолжает заботиться об окружающем мире, как о неразумном ребенке, приговаривает с тревогой:

– Только вы, пожалуйста, не ёбнитесь! Только не ёбнитесь, пожалуйста!

Или так: приехали в Иерусалим Игорь Иртеньев и Алла Боссарт с Веркой, а Мишка – он был уже в своем кресле на колесах – скомандовал мне ответственно: сначала приведешь ко мне на обед, а потом гуляйте, где хотите… И закатил роскошный обед, и звонил каждые полчаса, и контролировал каждый шаг…

У него были потрясающие женщины. Все. Хоть я и не входила в их число, но все равно входила, потому что не влюбиться в него было невозможно.

Как-то он одарил меня шарфом и жилеткой, когда мы с Дрейером собрались в Ган Сакер прямо от него на очередной фестиваль. Миша тогда распахнул шкаф, перебрал жилетки и выбрал то, что должно было сиять и переливаться, невзирая на лес и фестиваль. Стилист, что скажешь…

Он сочинял предисловие к книжке стихов Тарасова, такое вкусно-литературно-хулиганское, где б его найти-перечитать, я печатала тогда первые варианты под его диктовку, Миша тогда осваивал компьютер и, боже мой, на улице Бен-Гилель всегда было куда зайти, сначала задрав голову, теперь и до сих пор я обхожу эту улицу стороной, там пустыня…

А в ближнем небе Иерусалима по-прежнему летает генделевская «бабочка»…

Тали Генделев-Узиэль

Мой папа

О том, что у меня есть старшая сестра Ася (папина дочь от первого брака), я узнала в 16 лет. Моя младшая сестра Сима (папина дочь от четвертого брака) родилась, когда мне исполнилось тридцать. Так что росла я в убеждении, что именно я главный человек его жизни, и мне по праву принадлежат его внимание, время и он сам. А он, сам Генделев – поэт, врач, художник, скульптор, боксер, писатель, знаменитость, гуру и самый крутой человек в русской тусовке.

Не было для меня большего удовольствия, как, одолев 110 ступенек лестницы, оказаться в папиной мансарде, устроиться в уголке дивана и целый вечер наблюдать, как он принимает гостей, среди которых нередко были и знаменитости. Помню, как Хаим Гури и папа играют в шахматы или перебрасываются шутками за чашкой чая. В школе мы «проходили» Гури как классика ивритской литературы и сдавали экзамены по его книгам, а здесь он был Хаим, старший друг и дорогой гость.

Я впервые привела в мансарду своего будущего мужа Алона, когда родители уже давно были в разводе. Во главе стола сидел папа, рядом сидела мама, а остальные места занимали красотки, все сплошь папины «бывшие», некоторые со своими новыми мужьями. Все оживленно и весело болтали друг с другом. Алон до сих пор спрашивает: «Как это у вас получалось?» «Это – папа», – отвечаю я.

Если я кое-что и понимаю в кулинарии, то это – тоже папа. Сидя на его крохотной кухне, я много раз видела, как в ожидании гостей он создавал свои необыкновенные кулинарные композиции. И всегда, как бы ни был занят, коротко и четко объяснял мне что и зачем делает. Это стоило курса кулинарной академии.

Его не стало 29 марта 2009 года. Я видела его в последний день в больнице. Я простилась с ним, когда он умер. Но каждый год в день своего рождения я немножко жду его звонка. Запах сигарет в лифте – это папа. Первый осенний дождь – наш поход за грибами в Иерусалимский лес. Он всегда в моей душе и памяти, он – часть меня, самая важная составляющая меня сегодняшней.

Новогодний вечер в доме моего детства. Марафон приготовлений на финише: все уже убрано, постирано, приготовлено, нарезано, накрыто.

Теперь – успеть накраситься. И, не успевая, уже слышу скрип поднимающегося лифта и знакомый кашель. Дверь открывается, шум приветствий перекрывает папин голос: «Дочь!..» Меня обнимает облако парфюма с горьковатым запахом табака. Праздник начинается.

Иногда среди гостей оказывается пара-другая израильтян, удостоенных приглашения на эксклюзив, и папа знакомит их со мной: «Это моя дочь», – говорит он гордо с тяжелым русским акцентом. Рядом мама мягко кладет руку мне на плечо: «Моя дочь. Уже познакомились?»

В полночь квартиру сотрясает многоголосое: «Пять, четыре, три, два, один. Ура!» Улыбки, поцелуи, смеющиеся лица… Самое счастливое время моей жизни…

Мебель отодвигается, начинаются танцы. Они танцуют под шлягеры семидесятых-восьмидесятых, и я вижу их, какими они были тогда, – легкими, веселыми, беспечными…

Вот уже много зим в моем доме празднуют «Новигод». Елка, игрушки, подарки, нарядный стол, любимая семья – все, как должно быть. И все совсем не так. В этот день я особенно скучаю по папе, и тогда память легким прикосновением смягчает печаль.

Но время идет. Я с радостью и гордостью нахожу его в своих сыновьях – Роми и Офеке, в их мимике, жестах, характерах. Генетика работает – это утешает и обнадеживает.

Я тебя люблю, папа. Надеюсь, ты счастлив там, наверху.

Леонид Гиршович

На краю обрыва. Михаил Генделев

Не изливать елей на мощи – сколь же это не по-рыцарски: покойник не лягнет тебя в ответ. Но Генделев, какой же он покойник? Пятнадцать лет назад сыграл отвальную: отвалил в альтернативную реальность и теперь честно трудится на макаронной фабрике.

С Михаилом Самуэльевичем (Ильф-и-Петров нам не чужд) я познакомился в Центре консервативного иудаизма на рехов Агрон. Кириллический печатный станок уже работал на полную катушку, и русская литературная общественность что-то праздновала в этом притоне нечестия – по категорическому утверждению раввината. Меня окликает небесное созданье, которому самим Небом предписано носить – чуть было не написал «не снимать» – строгую черную мини-юбку. И не просто окликает, кастальский ручей так сладостно не журчал. Я уже приготовился каркнуть во все воронье горло, как вдруг выскакивает этакий чертик из табакерки и гнусно усмехается:

– Мою жену клеите?

В продолжение всей жизни цветник из дев, «блюмен-мейдхен» – животворящая среда поэта Генделева. Он не Казанова и подавно не Дон-Жуан. Он – Клингзор, черный колдун. Они, эти оперные девы-цветы из «Парсифаля», им околдованы, они лелеют его, исполнены заботы о нем, даже готовы устроить его судьбу. Главная из них – Леночка Генделева, чье сладостное для моего слуха щебетанье предшествовало моему знакомству с ее Мишечкой – как называла она за глаза своего супруга. И не скажешь: «бывшего». Он останется ее Мишечкой (с оттенком позволительной лишь ей одной иронии). Покуда смерть не разлучит их.

О Генделеве ходит много историй – из которых можно составить город мертвых. Я доверяю только кадрам лично мною отснятого фильма. Замечу: Генделев-поэт, выбирая между «фильмом» и «фильмой», выбрал бы последнее. Это город Ленинград, помесь заемной ностальгии и выпендрона. (Лосев: «В старом фильме, в старой фильме». Кстати, город, составленный из позабывших меня – Бродский).

Раз я играл халтуру в Беэр-Шеве, в тамошнем камерном оркестре, и после концерта чета Генделевых пригласила чету Гиршовичей заглянуть к ним. Дорогой Генделев этак, между прочим, понадеялся, что мы не очень голодны, а то у них хоть шаром покати. Входим, стол накрыт – от неожиданности вдвойне отрадное зрелище. Я еще не знал, что Михаил Самуэлевич завзятый хлебосол, чей конек – своеручное приготовление пищи. «Книга о вкусной и нездоровой пище» была венцом его кулинарных совершенств, а всенародное их признание выразилось в том, что на билборде между Иерусалимом и Тель-Авивом красовался счастливый Генделев с кастрюлей.

Готовил он вдохновенно, крупными мазками. Следы этого вдохновения иерусалимские кухни еще долго хранили. Как-то на заре своего израильского бытия Генделев-кулинар накормил оголодавшую толпу если не пятью хлебами, то за пять минут. С присущей ему стремительностью измыслил гастрономический изыск: берется замороженный цыпленок, пара банок консервированного ананасового компота, все это отправляется в советскую скороварку. На выходе цыпленок по-китайски-тайски. Каким он был на вкус? Сейчас 2024 год, пятнадцать лет без Генделева пролетели, унося с собой одних, а других приближая к заветному финишу, но тогда, в 1978 году, все были молоды, голодны, а на столешнице наверняка высился незабвенный «Голд», под дулом горлышка требуя закуску.

Семейство Генделевых, включавшее совсем крохотную Тали (Тальку), не задержалось в Беэр-Шеве, где брало курс на абсорбцию вполне даже, на первый взгляд, респектабельную. Выпускник ленинградского медвуза получает место в отделении анестезиологии, но… воспользуюсь рассказом самого Генделева. С больным на операционном столе случилось чудо: он – сел. Смешно, не правда ли? Лазарь в больничных пеленах, воскрешенный посредством целебного ножа. Так еврейская медицина осталась без своего Авиценны, а русский Иерусалим обрел несравненного Генделева, врача-расстригу, как он рекомендовался.

Свои ежегодные полуторамесячные отпуска под иерусалимским солнцем я не могу себе представить отдельно от Генделева, в нос, как муэдзин, поющего «Войну в саду». («Известно, что Пушкин пел, когда декламировал», – говорил Генделев.)

ладно!

мы проиграли войну

и можно еще одну

что ж

мы вернемся в свою страну

и будем в голубизну

невинных небес

то есть

в неба свод

смотреть

и займем свой рот дудкой.

Чувствовалась близость минаретов. Эта декламация пробила брешь в моем, признаюсь, невосприимчивом к стиху ухе. Зуб за зуб, ухо за ухо – в конце концов, русские поэты страдают аналогичной глухотой к музыке.

Первая ливанская война уравняла в правах на вечность «врача-расстригу» с «полковым лекарем», лирическим героем его стихов. Но Генделева – стража Израилева, в армейской робе, с алым магендавидом на белой повязке мне знать не довелось, иудейские войны на моей памяти все были короче нынешней, последней, начавшейся ветхозаветным кошмаром: уровень мирового дна неизменен.

Новое лето, новый кадр. Много летних отпусков кряду, между которыми нет зазора. Та же слепящая синь небес. Разве что у Генделева каждое лето свежая бутоньерка в петлице. Он не из тех, кто цветник променяет на гербарий. Из новостроек Неве-Якова они с Леночкой перебрались в самое сердце Иерусалима, тогда еще почти светского. Но жили на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга. «Да куда ж это ты, Елена? Как же это я без тебя, Ленок?!» («Великое русское путешествие Михаила Генделева, санкт-петербургского стихотворца и полкового врача Армии обороны Израиля, правдиво изложенное им самим».)

А вот бутоньерка долго не живет. Ее держат в холодильнике, с навощенным стебельком, обернутым в полиэтилен. Перед этим еще неплохо часиков пять подержать в воде. Никогда не мог понять: влюбчивый государь, это он выдавал своих фавориток замуж или по своей женской оглядке, а то и по другой причине, они сбегали, душой сохраняя ему верность, но не телом. Когда очередным иерусалимским летом мы встретились на пешеходной Бен-Иегуде, он внимательно посмотрел на спящего в коляске полугодовалого младенца и сказал с непосредственностью, делавшей ему честь: «Нет, это ваш», – словно возражал каким-то своим сомнениям.

Просматриваю на свет – на сей раз электрический, за окном темно – отснятые памятью кадры.

Редкий случай, когда Михаил Самуэлевич явно сконфужен: я заметил на его постели словарь рифм. Получалось, что рифмы легкие навстречу мыслям не бегут. Хотя мне, глухому на поэзию, и в голову не пришло, что застать поэта за словарем рифм – это застать поэта врасплох. На стыдном.

Или такое: играем в прятки (!), я вожу. Генделев последний, кого мне осталось найти. В «салоне» его нет, в «пинат охель» – кухонке – нет («кухонка» без «ь», как учит нас русская грамматика, как завещал великий Ушаков). В опочивальне под кроватью тоже нет. Искать-то особенно негде. Приоткрываю платяной шкаф – в темноте сверкают два глаза, горящая сигарета делает картину инфернальной. Вздрогнув, я непроизвольно захлопнул дверцу. В следующий момент хозяин квартиры вылезает из шкафа с разбитым лбом. А почему, собственно говоря, мы не могли затеять игру в прятки? Играли же без конца в шарады – и по сей день те, что живы, играют. Анри Волохонскому, изображавшему торшер, ввинтили в рот лампочку, и Леночка Генделева всплеснула руками: именитый гость еще обидится. («Над небом голубым» – ленинградский шлягер на музыку энтузиаста лютни Вавилова, прикинувшегося миланцем эпохи Возрождения, в чем Волохонского и Хвостенко ничего не стоило уверить).

Уже перед самым вылетом, имея билеты только «туда», мы устроили прощальную вечеринку с раздачей предметов домашнего хозяйства, которые не повезешь в Германию. Генделев озирает свой трофей: «Пришел, как граф Монте-Кристо, а ухожу с мясорубкой». Навряд ли я снедал впоследствии что-нибудь, пропущенное через нее, котлет по-советски Генделев не жарил – на своей-то адской кухне.

Были ль мы близки? И да, и нет. В конце концов, Михаил Самуэльевич открыт всем, как артист открыт публике – я же всегда рад его обществу. Сразу вовлечен в погоню за праздником. Даже если обещание праздника заведомо невыполнимо, все равно не скажешь себе наутро: какого черта… Уж точно будет о чем вспомнить.

Неподалеку от рынка, на Агриппас, я повстречал знакомую, в девичестве обладательницу фамилии, говорившей русскому слуху не меньше, чем если б она была урожденная Загоскина или Соллогуб с двумя «л». И с ней за ручку кудрявый ангелочек лет пяти, в другой руке у нее была какая-то склянка. «У нас в садике вши, а что в Германии?» Приглашение зайти, «там Миша небось заждался», охотно принимаю. В ожидании хозяйки Генделев прикорнул, под головой у него подушка подхватившего заразу ребенка.

Срочно-обморочно! Парикмахерские закрываются в шесть, осталось десять минут. Я составляю ему компанию в марш-броске до ближайшей парикмахерской. Фигаро опешил, услыхав, что клиент с чащей волос на голове желает быть обритым наголо. «Я порноактер», – объясняет Генделев. Преклонных лет бухарец, потомок тех, кто в незапамятные времена переселился на Святую Землю, с уважением смотрит на него – с детства был приучен уважать русских. Большие люди, ученые, но порноактеров среди них не встречал. Огненно-красные шальвары и впрямь предполагали неординарный род занятий. Когда шевелюра Генделева переместилась с головы на пол, «Мишечка» нелицеприятно прокомментировал свою новую внешность: «сизая…», с присовокуплением слова, неупотребительного в светском разговоре, как выразился Николай Васильевич Гоголь.

Самоирония Генделева – доспех, в который облачено уязвимое для насмешек тщеславие художника: приберегите силы, я сам умею над собою посмеяться, как вам и не снилось. Но в первую очередь его самоирония позволяла насмешничать над другими. Генделевых – два в одном. Первый весь вечер на ковре, второй же на порядок умнее тех, кто, покатываясь со смеху, злословит артиста из зависти к чужой славе, чем ее преумножает. Синий джинсовый комбинезон, надетый на голое тело, не по-ленинградски смуглое, или шальвары, что «ярче солнца красного». были профессиональным дресс-кодом, подобным фраку, жилетке, бабочке на мне, оркестранте. («Когда мой фрак висел на гвозде, ты был еще в ***изде» – это во избежание иллюзий насчет моей профессии.) Но и Генделеву знакома униформа эстрады – не только арены. Черный бантик, смокинг, мрачная, под Маяковского, физиономия, будто только что проиграл в рулетку состояние. Уже живя в Москве, он предложил мне выбрать любой из его коллекции бантиков. Его артистизму претит продевание головы через резиночку с пришитой к ней бутафорской бабочкой. Это как вешаться. Для подлинного артиста театр начинается не с вешалки, а с умения двумя движениями повязать бантик.

Но до этих времен еще далеко – когда Генделев попадет в услужение к олигарху, мечущемуся, как «форц ин росл» («Шишков, прости, не знаю, как перевести»). Покамест он перебивался с хлеба на воду, не брезгуя никаким заработком. Поздний пятничный вечер. Я захожу навестить Генделева – ночного сторожа на складе в Санедрии, которая отходит к благочестивому субботнему сну. Набожным евреям, коих в Санедрии легион, по субботам предписано исполнять важнейшую позитивную заповедь благочестия – и приятнейшую к тому же, все прочие отрицательные: нельзя пользоваться электроприборами, нельзя разводить огонь, нельзя стрелять из лука, только молись, плодись и размножайся. В своей будке – слово, понятное даже сабре в пятом поколении: «бэ-будка» – Генделев сидел за столом и гнал нетленку. Выражение «гнать нетленку» я впервые услышал от него, мечтательно сказавшего: «Сидишь, гонишь нетленку – спустился, поел хумуса (прямо у него в доме была знатная хумусная), и дальше идешь гнать нетленку».

Писал он, как и готовил: вдохновенно. На столе гора исписанной бумаги. Размашистая пара строк двухэтажными буквами – берется новый лист. В разговоре со мною, год как отсутствовавшим, восхищается своей новой пассией: умница-красавица, всем трамваям мать. Еще сказал, что познакомился с Хаимом Гури, предложившим издать в его переводе книгу стихов Генделева: слева по-русски, справа на иврите. Постоянно определял по звездам свое местонахождение во вселенной: в Израиле среди русских он номер один. Анри? Генделев даст Анри десять очков вперед. Что Бродский звезда, спору нет. Погасшая звезда. Читал ли я статью Наврозова о нем? Рассказывал и про Давида Яковлевича, каким тот был в Ленинграде. И никакой вовсе не гомосексуал. Старик любил брать на пушку. Ювеналист – да. (Давид Яковлевич Дар, к этому времени уже покойный, в своем ленинградском прошлом собирал вокруг себя молодых гениев – подкармливал их и, пока те ели, прочил каждому из них литературное бессмертие. Генделева он не любил: некрасивый.)

К нам «бэ-будка» неуверенно заглядывает набожный еврей лет тридцати пяти – сорока, в белых чулках, по-праздничному в субботнем шелку, лицо писаной красоты и благородства, по краям лица спускаются аккуратные длинные трубочки пейсов, в волосах под меховой, как у шотландского стрелка, шапкой белые нити первой седины. У него что-то стряслось с холодильником, надо пойти и нажать кнопку, он покажет какую. Генделева он принимает за араба – какой ид в шабэс будет сторожить махсан. Но тут по нашему русскому понимает свою ошибку и, страшно смущенный, удаляется. Хотел еврея подрядить шабэс-гоем, стыд какой. «Вы видели эти глаза со слезой?» – говорит Генделев.

Как артист цирка, помимо клоунады, он мог бы выступать в разных амплуа. В роли мага-иллюзиониста он произвел неизгладимое впечатление на моего тестя. Борис Самойлович разложил по столу много-много разных предметов. Едва бросив на них взгляд, Генделев тут же отвернулся. Борис Самойлович что-то убрал со стола, какую-то мелочь. Снова повернувшись, Генделев назвал исчезнувшую вещь. Мой тесть – подполковник медицинской службы в отставке, такого на мякине не проведешь. Он ахнул. Еще одно амплуа – воздушного гимнаста, когда ахнул я. На повороте с Газы в Гиват-Мордехай, рядом с пожарной командой установлен бетонный прототип пожарной лестницы, «Лестница Иакова», по которой, однако, ни одному пожарному не взобраться: зазубрины ступеней с внутренней стороны. Генделев поспорил со мной, что взойдет на семь повернутых к земле ступенек, и выиграл обед. Переобув танахи – сандалии на кеды, с разбегу, хватаясь за лестницу с боков, по-обезьяньи взлетел аж до середины. Свою победу он пожелал отпраздновать в румынском ресторане на углу Царицы Елены и Рабби Шамая (давно закрылся). По его совету я заказал телячью печенку с мамалыгой и не пожалел. «Кухонный мужик знает в этом толк», – он произносил «кухонный» с ударением на второй слог: «кухо́нный». Родная речь бесстрашна по части дорогих ей ошибок, она сплошь в родимых пятнах себя самой.

Генделев первым из моих израильских знакомых побывал в стране исхода – еще в восемьдесят восьмом году. В таких случаях говорят: не было счастья, да несчастье помогло. Умер его отец (если я ошибаюсь, поправьте меня). Генделев получил, выражаясь по-нынешнему, «гуманитарную визу» – тогда гуманитарными были только факультеты.

«Ну, как это было, в Ленинграде?» – спрашивал я. «Нажрался славы, – отвечал он. – Подсказывали из зала». Так и вижу на эстраде Дома культуры Крупской Генделева – в алых парусах, с лицом черта, тогда как это «ангелов Божьих бригада, небесный чудесный десант, свалился на ад Ленинграда» (Л. Лосев). В зал несется песнь муэдзина:

«В белой халдее моей темь, и в черной халдее тьма».

Всё я забыл, что хотел,

и —

знаешь, моя любовь, —

и что хотел бы —

забыл вместе с тем —

вот и пишу о чем:

«В белой халдее моей тьма, и в черной халдее ночь»…

Я не в курсе обстоятельств, при которых Генделев был заброшен к нам – в смысле к ним – на ловлю счастья и чинов, но одно очевидно: рыбалка была успешной. Представить его оплачивающим проезд в московском общественном транспорте мне так же трудно, как представить его идущим в шортах по Иерусалиму.

В Москве мы встречались несколько раз. Он снимал апартамент во дворе, довольно-таки непрезентабельном, зато на Патриарших, куда одно время подъезжал лимузин, похожий на таксу, и в сопровождении фотографа белоснежная невеста проделывала под руку с женихом круг почета, точнее, квадрат почета имени Булгакова. Поздней Михаил Самуэльевич станет собственником квартиры – тоже в знаковом месте: возле цирка. Молодые женщины за его столом – в моей мысленной картинке они всегда за столом – наделены способностью преображаться до полной своей противоположности. Вчера она европеянка с хорошо поставленной университетской речью, сегодня она же вульгарная бабенка и говорит, как те. Даже душой не будет хранить тебе верность, что уж говорить о теле. Она и себе-то неверна.

А вот Генделев себе верен: праздник ожидания праздника. Москва – край родной, навек любимый, где найдешь еще такой? – самое подходящее для этого место. Меня приветствует батарея графинчиков с разноцветными настойками по рецептуре хозяина, их задача радовать глаз, а не вкус. В остальном употребляются напитки гордых марок.

Там же я знакомлюсь с гостем, куда более памятным, чем куст ракиты за столом. Снаружи «бентли» с шофером внутри. «Внутри и вне все так же тесно», – мог бы сказать он о себе словами Ибсена и потому поглощает рюмку за рюмкой. Ни капли не помогает. С Генделевым они сослуживцы, их служба сводится к беспрерывному обещанию праздника, в чем олигарх так нуждался. Как последний дурак, я спрашиваю у Генделева: его работодатель лично отдавал приказ кого-нибудь убить?

Нашел у кого спрашивать. Спросите вы у тех солдат, что под березами лежат (между собой подчиненные ласкательно называли своего работодателя «Березой»). «Я тоже об этом задумывался», – говорит Генделев, – задумчиво-задумчиво, как литератор литератору. И вдруг ни с того ни с сего добавил, переходя, так сказать, на теневую сторону улицы: «Вот этот – страшный человек». Скоро, очень скоро, и его олигарх, и страшный человек, что прогуливался через дорогу, оба окажутся в нетях.

В другой раз Генделев познакомил меня со знаменитостями, пожать руку которым было отнюдь не зазорно: с Аксеновым, Юрием Ростом, еще была журналистка, чья армянская фамилия вылетела у меня из головы, еще кто-то. Кафе-плот на Чистых прудах. Я ненароком запустил глазенапа в меню: как назло, очень поздно пообедал и потому ограничил себя чашечкой эспрессо за десять тугриков в переводе на деньги, которыми со мной расплачивался мой работодатель – ганноверский оперный театр. Томительный вечер, говорить не о чем, каждый занят собой. Аксенов держался сумрачным Ураном, а Генделев – воздушный гимнаст. Одно дело по лестнице Иакова взлететь в резиновых кедах на небо, и совсем другое – взвалить это небо на плечи. На фотографии, сделанной Ростом (думаю, что Ростом, он же фотограф, ноблесс оближ), Генделев похож на Аксенова больше, чем Аксенов – на себя.

Новая новость: к лицу Генделева навсегда пристала кривая усмешка: парез. Веселый прищур сразу сделался пугающим: «Сейчас я тебя, голубчика…». Но это было только началом разрушения стен. Организм не справлялся со стилем жизни. Игорь Стравинский прибегнул к метафоре, назвав задыхающийся восторг Скрябина эмфиземой легких. У Генделева это был диагноз. Предпраздничной гоньбе, не знающей продыху, положен предел. Какое-то время он проходил лечение в Швейцарии, расходы взял на себя олигарх. Игроман, сластолюбец, едва ли не достигший высшей власти, он, может, и стоил своих миллиардов, альпийские вершины которых, однако, быстро растаяли. Олигарху-расстриге стало не до врача-расстриги, и Генделева теперь снова можно встретить на иерусалимской улице – страшно раздутого от лекарств, едва передвигавшегося, с экспрессивно съехавшим набок ртом. В последнее лето его жизни мы виделись, о чем я когда-то писал:

«„Вскочила на последний сперматазоид“, – Генделев о беременной жене-москвичке. И правда, его средняя дочь годится младшей в матери (о старшей, жительнице Ленинграда, я здесь умолчу, это особь статья – я болею всей душой за нее и ее близких). В своей коляске Генделев носится по Старому Городу, народ почтительно расступается, торговцы принимают его за сумасшедшего американца. Просить: „Миша, не разгоняйтесь“, бесполезно. Я эскортирую его. Прогулка с ним – отличный способ для похудания. На нем пробковый шлем, жилетка с театрального развала, короткие клетчатые штаны. На гербе написано: „Верен себе до гроба“».

Ожидавшаяся сложнейшая трансплантации легких и сердца его не беспокоила, по крайней мере, внешне. Со мною он делился лишь опасениями, что необходимость затем всю жизнь принимать гормоны отразится на его потентности. Из искусственной комы, в которую его погрузили в больнице, он уже не выйдет.

Генделев… С кем-то капризен, к кому-то снисходителен. Одновременно притягателен и неуместен: притягивает его арлекинада, смущает назойливость, с которой он желал быть признанным солнцем поэтического мироздания. Личность поэта. Более того, просто незабываемая личность. Его мечта стать израильским Киплингом на русском языке заведомо несбыточна, как и любое обещание праздника, счастья. Погоня за синей птицей. И все же он не скажет себе наутро, когда книга захлопнулась: «Какого черта…». Кому-кому, а уж ему точно будет о чем вспомнить. Немногие, прожившие правильную жизнь, могут этим похвастаться. Боже, Боже, умей он писать на иврите…

Я повторяю: «„Медь“ в квадрат двенадцать!»

Немного – пять… ну три минуты «меди»

в квадрат двенадцать… по дороге к «Габриэле»!

…туда, где догорает «Габриэла».

Кто ляжет и заснет в дороге к «Габриэле»?

Кто будет двигаться по гребню силуэтом?

Неуязвимый, словно ангел,

как ангел, продолжающий подъем, и только

просящий «золота» – прикрытья до вершины.

Еще немного, и вдали отсюда

Зарыдают.

«Жертвенник» Хаима Гури в переводе Михаила Генделева.

Лена Генделева-Курилова

Эпизод из «Жизнеописания, составленного им самим»

Как-то в застольной беседе Миша упомянул вскользь, как о чем-то совершенно обычном, что в детстве видел ангелов, парящих в открытом небе.

В шуме застолья фраза затерялась, и интересная тема продолжения не имела. Меня же этот мельком упомянутый эпизод чрезвычайно заинтересовал.

Вскоре у Миши выдался тихий вечер, гостей не предвиделось, он скучал и по ближайшему соседству вызвонил меня на чай.

На мои расспросы об эпизоде из детства отвечал охотно, объясняя и уточняя детали, как о чем-то ясно запечатлевшемся в памяти.

Поздний синий морозный вечер. Мише года три-четыре, потому что взрослые кажутся высокими. Темное питерское небо точно подсвечено дальним фейерверком. Александровский сад, детская площадка у памятника Пржевальскому, который Миша видит снизу.

Небо – синее, ночное, открыто ввысь. Оно иерархично, уходит вверх уровнями, уступами. Между уровнями летают ангелы – снуют деловито, как будто по делу, они – вроде связных между верхними и нижними уровнями. Ангелы маленькие, как самолетики в небе, они светлые и ясно видны.

Еще выше, над верхним уступом неба – уходящие вверх престолы, на которых сидят гигантские фигуры, грандиозные, больше человеческого роста, в виде крылатых быков.

На каком-то этапе эпизода он понимает, что все это видит только он один и никто больше.

Рассказывая, Миша набросал на листке что-то вроде массивной фигуры быка с человеческой головой, увенчанной зубчатой короной.

Предельная интенсивность и убедительность переживания стирала границу между сновидением и реальным событием. Миша допускал и то, и другое.

В обоих случаях, это был заряд духовной информации огромной плотности, оказавший сильнейшее влияние на строй его личности, мироощущение и творчество.

Вот как этот сюжет был описан им в стихотворении 1997 года из цикла «Жизнеописание, составленное им самим»:

Года в три

не позднее позднее исключено

в отличном в зимнем в адмиралтейском как

в колонном небе выше чем прожектора

выше собора купола и города потолка

он

увидел пролом в тверди величиной

что в проеме роились ангелы как мошкара

ниже перелетая по поручению или что-то чиня

а выше густел их рой золотой уже

или

строясь стояли столбы

легкого

нет дальше не разглядеть

огня

там на втором там

за коркою неба

головокружительном этаже

чего не замечали папа мама сестра в санях

ах которой сестры никогда не было у меня

Андрей Макаревич[39]

Другое небо

Поэзия есть музыка слов. И точнее не скажешь. И если мы не очень хорошо понимаем, что такое музыка, то с музыкой слов еще сложнее. Те, кто полагают, что стихи – это слова, уложенные в рифму и размер, сильно ошибаются. Рифмованные заголовки «Комсомольской правды» и рекламные слоганы имеют к стихам такое же отношение, как вибратор к космической ракете – в общем похожа форма. Мой друг Миша Генделев однажды сказал, что стихи пишутся вообще не для людей. Нет, не возбраняется, конечно, читать – если кому интересно.

Подозреваю, что он прав.

Поэзия – абсолютная вещь в себе. Я не помню, чтобы настоящий поэт даже попытался написать стихи на чью-то музыку – никто не имеет права задавать твоему сердцу ритм. (Бывало, что хорошие стихи пытались положить на музыку – это другое. Тоже, кстати, получается черт знает что.) Поэты слышат музыку внутри своего стиха – она и делает стих стихом, выстраивая единственно возможные слова в единственно возможный порядок. Поэтому поэты всегда так странно читают свои стихи – совсем не так, как разговаривают. Первомузыка стиха распирает их изнутри, они слышат ее и подсознательно пытаются дать услышать нам.

Миша писал очень непростые стихи (случалось, правда, и простые, позитивненькие: «Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая!». Я, впервые столкнувшись с ними много лет назад, не сразу сумел войти в его пространство, густо заполненное скрытыми созвучиями, казалось бы, случайными ритмами и их неровными отзвуками, неожиданными ассоциациями. В случайности обнаруживался железный порядок – единственно возможный. Миша выкладывал свои стихи на бумагу в виде бабочек – я ни у кого не видел подобной строфы. И уже не увижу – это будет пародия на Генделева. Ловил их в одному ему ведомом саду, расправлял им крылья, осторожно сажал на лист. Каждую эту бабочку можно при желании утрамбовать в общепринятый брикетик четверостишия – ни одно слово не вывалится. Казалось бы. Нет, ребята, – не получится – музыка стиха не позволит. Не полетит. И не почувствуем мы запаха пустыни и раскаленной на солнце брони, и черно-белого, в мокром снегу, Ленинграда пятидесятых, и не скривимся от вкуса железных апельсинов в садах Аллаха.

Когда Миша чуть-чуть обижался, он всегда говорил: «Я тоже к тебе на похороны не приду!»

Уже не придет.

Последний раз мы виделись незадолго до Мишиной операции. Я был в Тель-Авиве, жил в какой-то башне на набережной. Миша позвонил и сказал, что сейчас приедет повидаться. Он уже почти не ходил тогда, передвигался на черной электрической коляске. Я вышел на набережную его встречать. Картина, которую я увидел, меня потрясла: по тротуару, опасно наклоняясь на поворотах, несся Генделев. Несся на скорости, сильно превышающей допустимую. Глаза его горели веселым бешенством. Из-под колес разлетались прохожие. Сзади, задыхаясь, бежала жена Наташа. Когда мы общими усилиями вернули Мишу на землю и вкатили его в холл отеля, я возмутился – что за каскадерство? «Ну у тебя же есть машина?» – спросил Миша. «Есть» – ответил я. «А у меня нет. И никогда не было» – сказал Миша. И улыбнулся.

Лежит Миша на кладбище Гиват Шауль близ Иерусалима, и с его террасы открывается невероятный вид на Святую землю – холмы и долины, долины и холмы до горизонта, и пейзаж этот не тронут ни тысячелетиями, ни цивилизацией. Я даже позавидовал.

У нас принято вспоминать ушедших два раза в году – в день рождения и день смерти. А я вспоминаю Мишу каждый день – смотрит он на меня из рамочки, выпить зовет.

Пойдите в магазин, купите книжку стихов Миши Генделева. Хотя боюсь, вряд ли найдете – не женский детектив. Стихи ведь пишутся не для людей.

Для неба.

Вероника Долина

«Увидеть Генделева и не умереть»

Не так легко теперь, когда события, и самые горькие, сменяются на календаре так стремительно, что мы едва хватаем воздух… вспомнить о том дне, о том времени в конце 80-х, когда я увидала Мишу Генделева.

То было на книжной ярмарке, на ВДНХ, пожалуй.

Все это было, когда у нас всех ничего не было.

Кроме наших близких.

Не было ни жилищ – какие мы задумывали.

Ни свобод – они нам едва снились.

Ни денег – конечно уж.

Но внутри каждого из нас – была не то чтоб уверенность в чем-то, а вот именно что вера. Было будущее. Была молодость.

И вот солидно и неторопливо мы прогуливались по территории книжной ярмарки, поглядывая на стенды, стараясь обходить какие-нибудь людные и шумные площадки.

Мы шли с Диной Рубиной, и в эти минуты, а может за несколько минут до сцены знакомства с Мишей – к нам присоединился А. М. Володин.

Этот волшебный момент был, кстати, и запечатлен на фото.

Так мы и вошли в израильский павильон.

Где вращался, я бы так и сказала, вокруг собственной оси – некий молодой человек. Как боксер на ринге. Никакого второго боксера в поле зрения не было.

Свободная рубашка. Нечто вроде шальвар. Какой-то шелковый, что ли, шарф. Пушистая голова и цепкий взгляд.

Мы с Диной бодро назвали свои имена, да и фамилии. «Ой, ну как же!» – радушно сказал он. Напомню, что это был павильон израильской книги, почти не виданной в Москве… И мы, москвичи, еще не начали выезжать, мы не были нигде… Израиль был далек и незнаком, как и все прочие франции, англии и соединенные штаты.

И пришли эти шальвары ко мне домой.

Я же была солидный московский поэт. С неплохой трехкомнатной квартирой в самом центре города, прилагавшейся к мужу и троим детям.

Шальвары огляделись в коридоре и робко сказали: «У тебя пожрать чего-нибудь найдется?»

Вспомним кое-что. Отодвинув склероз-артроз-анабиоз. Харчевни в Москве были редкостью. Это же и не Питер. И 80-е.

Малосъедобные шашлычные, недоступные по ряду причин рестораны, непроходной Дом литератора. То есть вопрос-то был совершенно здравый. Просто шарф и загадочный образ заезжего шейха – не очень монтировались с вопросом «есть ли у тебя что пожрать». Но чуть погодя – смонтировались.

Я солидный московский литератор чуть за 30, и у меня всегда был обед и ужин. Ну и завтрак мог найтись.

Мишка приезжал нерегулярно. Но тут-то я стала обучаться прилетать в Израиль. Обыденным это не стало еще, но и в обморок уже мы не падали. Мы – то есть такие как я. Пройтись в Иерусалиме по Старому городу, с общим уже другом Женей Терлецким – бродили так, будто не сознавали, что это чудо.

Не ценили. Ничего мы не ценили. Ни тот воздух. Ни свою молодость.

Но я совсем недавно слушала Мишины очерки на «Свободе», «Великое русское путешествие».

И голос, и интонацию запомнила.

И вот увиделись…

Мишка, Мишка…

Шло время. Приезды в Израиль.

С концертами и без.

Мишка звал заезжать к нему, заботливо и хлопотливо кормил. Если осилить лестницу и вскарабкаться – то тут вполне ожидала самобранка. Мишка потчевал.

Меж тем выходили книжки в Москве и в Израиле тоже.

Он входил в дом с небольшой квадратной книжечкой, полной новых стихов.

Это были 90-е годы, и Миша совершенно обжился в Москве, с ее нескончаемостью, неуемностью, жадностью ко всему допрежь невиданному. Генделевские жилеты и галстуки-бабочки, шальвары и цилиндры имели успех.

А видеться мы стали редко. Просто все стали такими взрослыми и занятыми… Хоть и жилища теперь располагались близко. Хоть и малые дети завелись. Но это не было легкой и расслабленной близостью. Мы все, из литературы, журнализма, театра и музыки – жили очень напряженно, просто физически.

Видимо, пытались надышаться.

Мишины стихи.

Мишино дружелюбие.

Гостеприимство.

Гастрономия.

Все же всему этому дал расцвести Израиль.

Там и стоило встречаться.

Как написал друг моей юности Бережков – тогда и надо было жить…

Когда тогда?

Вот тогда.

Когда мы увиделись на старой книжной ярмарке в старой Москве.

Ура

Мы едем в Ленинград

о как мы рады как мы рады

чему ж ты рад дегенерат

да на оно тебе не надо

ад отраженье наших да

и

палиндрома домочадцы

ад наше прошлое куда

не докричать не застучаться

ад это рай

не на всегда

и в дне

чтоб лучше отражаться

где не шевелится вода

in vitro или полная всеобщая элегия памяти ленинграда

Евгений Штейнер

Жизнь со смаком

Мы не были с Мишей близкими друзьями, да, пожалуй, не были друзьями вообще. Случилось так, что я вселился в его квартиру на уличке Бен-Гилель еще до того, как с ним познакомился. На второй день по приезде в Иерусалим осенью 1990 года знакомые устроили вписку в его мансарду – он уезжал на три месяца в Москву и был не прочь и жилье сдать, и олимам пособить. Мы встретились, обо всем договорились, Миша получил деньги и устроил щедрую отвальную. На следующий день выяснилось, что советские власти (СССР оставалось жить еще больше года) не дали ему визу. Он остался в Иерусалиме, но договор (разумеется, устный) ломать не стал и пошел жить к подругам, о чем, вероятно, нимало не тужил. А я с женой, бывшей на восьмом месяце, на время поисков чего-то более стабильного обосновался в его баснословном месте внутри пешеходного Треугольника, образованного улицами Кинг-Джордж, Бен-Йехуда и Яффо. Пару раз он присылал за какой-то надобностью Дему Кудрявцева или Катю Капович, а потом мы встретились в каком-то литературном сборище, и я предложил ему заходить в любое время по делу или без оного, что Миша и стал время от времени проделывать. Помню, как в начале Войны в Заливе Генделев появился в военной форме, ладный и оживленный, и стал с аурой бывалого вояки рассказывать нам, новеньким, что за пару недель с врагами будет покончено, и вот тогда вы, ребятки, заживете. Эта роль ему шла, легкое бахвальство было ему органично. В процессе чаепития и военных рассказов Миша достал из кармана какую-то штуку и все вертел ее в руках. Меня подмывало спросить, что это такое, но я стеснялся проявить неосведомленность. Под конец, не удержавшись, Миша шлепнул ею по белому крашеному столу. Это оказалась печать. «Военврач Генделев. № такой-то…» значилось на оттиске. Было ему сорок лет.

Тогда же он прозвал меня ПиЭйчДи – потому что я прикрепил на дверь свою визитную карточку, на коей было написано “Evgeny Steiner, PhD”. Кликуха пристала на несколько лет. Впрочем, кажется, это был Володя Тарасов, который рассказывал: «Прихожу к Генделеву, его нет, а там какой-то ПиЭйчДи». А Миша потом сочинил ироикомический стих с такой повторяющейся рифмой.

То было время необычайного оживления русской литературной жизни в Израиле – чтения, публикации, симпозиумы и просто литературные посиделки и выпивки шли густым потоком, как не случалось ранее и как сошло на нет потом. Миша был в центре всех событий и мероприятий. Многое он инициировал сам. Так он стал президентом Иерусалимского литературного клуба, собиравшегося сначала у выходцев на улице Штрауса, а потом, несколько сезонов, в Мишкенот Шеананим – Приюте Беззаботных, под мельницей Монтефиори.

Потом я на много лет потерял Генделева из вида – уехал в Японию, перетек в Америку… Слышал, что Миша уехал в Москву, где стал знатным политологом, и только дивился таким коловращеньям. Время от времени читал о нем и его стихи в интернете, узнавал новости – в том числе и о нездоровье – от общих друзей. Минувшей осенью, будучи в Москве, я позвонил Мише. «Не позавтракаете ли со мной завтра?» – немедленно предложил он. За пятнадцать лет он изменился очень сильно – болезнь сказалась на внешнем облике немилосердно. Но, возможно, она же, а точнее ощущение хрупкости жизни и балансирования на грани, сказалось и на душевном состоянии. Я помнил Генделева по Иерусалиму ироничным, резким, едким, иногда несколько комичным в прорывавшемся бахвальстве (на многое он имел заслуженное основание). Сейчас (в ноябре 2008-го) он был просто улыбчив и жизнерадостен. Словно открыл нечто. Усадил меня за роскошный стол с пятью переменами – все приготовил сам, уговаривал откушать всех своих наливок и настоек (откушал изрядно и едва сумел остановиться). И Миша сразу стал задавать вопросы о жизни. Я еще когда к нему шел, думал, как бы свести к минимуму всю событийную фигню, случившуюся за пятнадцать лет – начнешь рассказывать, не остановишься – а толку-то? А оказалось, что разговаривать можно легко и просто. И серьезно. Именно так, как надо (мне, по крайней мере, давно надо было) – встретились два старых знакомых, уж не шибко молоденькие, жизнь помотала, книжки повыходили, жены поразбежались, а новые наросли, вроде что-то удалось (по крайней мере, внешне), ну и как оно, ощущение? Миша задавал правильные (немногочисленные) вопросы, понимал и подхватывал мои ответы, и отвечал сам – отвечал, что он счастливый человек и вовсю улыбался страшноватой, перекошенной от болезни физиономией. И выглядел при этом симпатично. Было видно – не врет и не позу стоическую держит, а взаправду живет со смаком, на всю катушку проживая отпущенное. Было сначала от такого зазора слегка жутковато, а потом стало даже катарсично и немножко завидно – вот ведь шельма, жизнь его бьет прямо по корпусу, а он не просто достойно, как джентльмен, держится, но еще и радуется.

Я ушел тогда от Миши с ощущением, что повидал человека, который знал, как и зачем жить. И, вероятно, знал, что срок уже отмерен. Но я никак не мог подумать, что этот срок окажется таким чудовищно коротким…

Александр Туркот, Ольга Ципенюк

Человек стола

Меж тем

застолье в дебет вносим

кредит стола понятен всем

в котором складно дышат в Носик

узбек узбечка и Арсен

и все ли

с кем судьба сводила

здесь допируют до конца?

М. Генделев «Рождественская ода» 17 декабря 2002 г.

За 15 лет, прошедших со смерти Михаила Генделева, с нами и вокруг произошло столько разного, что хватило бы на несколько богатых событиями жизней. Многие из нас сегодня уже старше него, тогда 59-летнего. Многих из окружавших его друзей тоже уже нет. Будет неправдой сказать, что мы каждый день вспоминаем Мишу, но осматриваясь и прислушиваясь к миру, довольно часто думаем – что делал бы сейчас Генделев? Где бы жил? С кем дружил? Писал бы? Молчал бы? Утрату этого камертона время от времени ощущает каждый из тех, кто его знал и любил.

Михаил Генделев в нашей жизни появился почти сразу с приездом в Израиль, сначала как фигура абсолютно легендарная: «а ещё в Иерусалиме живет сам Генделев». Нынешним новым израильтянам почти невозможно в это поверить, но «кше ану бану» («когда мы приехали»), в начале 90-х, центром «русской» жизни и мысли в этой стране был не Тель-Авив, а именно Иерусалим. Почти каждую пятницу вечером говорящие тогда еще только по-русски новые израильтяне стремились оказаться в центре ненавидимого литературными героями города: туда съезжались встречаться, выпивать, заводить скоротечные романы, хвастаться, жаловаться. Атмосфера Иерусалима тогдашнего разительно отличалась от нынешней. Был «Русский дом» на улице Яффо – место силы, точка притяжения. Там бесконечно происходили творческие вечера, читки, песни и пляски – неизменные грабли русской эмиграции, только в декорациях и костюмах 90-х. Вокруг и около этих декораций постоянно звучало: «видели Генделева… Генделев сказал… едем к Генделеву»… Для нас он был олицетворением алии 70-х, про которую мы знали очень мало: казалось, что все как один ее представители были отказники, сидельцы, титаны духа, сплошь менявшие имена на ивритские и отказывавшиеся говорить по-русски. Мы были для них эмиграцией «колбасной» – слабаками, убегавшими от развала СССР, а не идейными сионистами. Генделев же, общаясь и с теми, и с другими, похоже, в первую очередь удовлетворял собственное любопытство: в замкнутом мирке эмигрантов 70-х все знали его и он знал всех, а тут понаехали новенькие – такой антропологический материал! Думаю, что нам, как и десяткам других, случилось попасть с ним за один стол поначалу именно из его исследовательского интереса. Это потом у счастливчиков интерес перерос в осмысленное общение, а общение – в многолетнюю дружескую приязнь. Именно поэтому нам хочется вспомнить Мишу как центр социального притяжения. О Генделеве-поэте, Генделеве-прозаике, Генделеве-политологе написаны многие тысячи строк, мы же поговорим о знаменитых генделевских застольях – важнейшем инструменте общения и просвещения, плацдарме бессчетных любовей и дружб.

Знакомству с Мишей предшествовали два ощущения: что Генделев существовал всегда, и что он большой поэт. На момент нашей первой встречи уже были опубликованы «Въезд в Иерусалим» и «Послание к лемурам», при нас вышли «Царь» и «В садах Аллаха». Каждый из сборников только укреплял осознание Мишиного таланта, но тиражи их были ничтожны, интернет еще не воцарился, так что стихов этих кроме очень узкого круга поклонников почти никто не знал. Исключение составляла разве что ненавидимая самим Генделевым песня «Корчит тело России», написанная еще в ленинградские студенческие годы и в свое время довольно популярная благодаря фильму «Бег». Имя автора текста, кстати, в титрах фильма не фигурировало.

Мишина израильская жизнь в 80-е годы, о которой мы знали только понаслышке, была представлена набором баек о работе анестезиологом в беэр-шевской больнице «Сорока», об армейской службе, о Первой ливанской войне, о донжуанских подвигах – это был своего рода легендарий, тщательно поддерживаемый и редактируемый самим героем в соответствии с ожиданиями актуальной на каждый текущий момент аудитории.

Новые легенды и мифы о Генделеве начали рождаться в 90-е. К этому времени он уже был звездой русскоязычной израильской прессы. Кажется, Генделев недолюбливал журналистскую работу с ее формальными жанровыми рамками, дедлайнами и актуальной повесткой. Но за это платили – пусть немного, но регулярно. Факт немаловажный, ибо Генделев в 90-е был не просто беден, а беден даже как-то демонстративно: притчей во языцех становились его бесконечные просроченные счета, когда он решал, что важнее оплатить – газ или свет, остальное пусть отключают. Его главной трибуной стала газета «Вести», стремительно набиравшая популярность с тех пор, как ее возглавил Эдуард Кузнецов. Генделев публиковал авторские колонки и большие статьи, эссе и фельетоны, стихи и прозу, путевые заметки и иронические байки, замаскированные под кулинарные рецепты в серии «Общество чистых тарелок». Этих еженедельных анекдотов на тему высокой и низкой кухни русскоязычный читатель ждал с нетерпением. Многие наши знакомые – не в обиду остальным авторам будь сказано – начинали чтение толстенного пятничного номера «Вестей» именно с Мишенькиных кухонно-гастрономических опусов. В середине 2000-х силами издательства «Время» эти полосы были собраны в единый том «Книга о вкусной и нездоровой пище, или еда русских в Израиле: Ученые записки “Общества чистых тарелок”». Предисловие к книге написал частый гость Мишиных застолий, не менее опытный кулинар и словослагатель Андрей Макаревич.

Надо отдать Генделеву должное – рецепты были им не только сочинены, но и тщательно протестированы готовкой и дегустацией в ходе многочисленных посиделок. Многие из них – как рецепты, так и посиделки – нам хорошо памятны. Неизменным фоном последних в 90-е была знаменитая «мансарда» – двухкомнатная квартира на высоком этаже старого дома в центре пешеходной иерусалимской улицы Бен-Гилель. Застолью предшествовало карабканье по крутой и узкой лестнице, 110 ступенек – подсчитано хозяином, проверено нами. В этом было что-то символическое: вспотеть, пару раз поставить пакеты с бутылками на ступеньку, слегка задохнуться, в общем, пострадать, чтобы вознестись к заветной двери.

Внутреннее устройство мансарды оказалось безалаберным и в то же время очень внятным: при первом попадании в это пространство сразу становилось ясно, где ты выпиваешь первую рюмку, на каком столике-подоконнике режешь лук, с какой стороны приставляешь стул к стремительно покрывающемуся закусью столу. Все эти действия были органической частью самой трапезы. Подавалось разное: то, что приносили с собой гости, и то, чем планово приготовился поразить их воображение хозяин. Мишино умение создать блюдо из самого банального продуктового набора было поразительным. Мы часто задумывались о процессе изобретения его рецептов: неясно, рождались они в результате всплеска буйной фантазии автора, и потом тестировались, или были плодом творческого подхода и переработки как в переносном, так и в прямом смысле слова нехитрого набора укладывающихся в бюджет продуктов.

Несколько раз нам довелось участвовать в приготовлении и последующем употреблении блюд по рецептам, которые позже вошли в ту самую книгу о нездоровой пище. Одним из самых потрясающих воображение процессов было тушение мороженой трески в майонезе – действо, способное привести в трепет любого ЗОЖника. Звучал рецепт так:

Ледяные кирпичи филе рыбного любого дешевого – два кг, не унижаясь до размораживания, вывалить в кастрюлю, снабдить банкой – 500-граммовой – обычного майонеза и 750 граммами рубленого лука, 20 горошинами душистого перца – сразу! – и пятью листиками лаврового перца – сразу! И – что?! А то, что через 30 минут тушения на небольшом огне и охлаждения очень даже приличное блюдо получается». Неразмороженная рыба, залитая полулитром майонеза, – сегодня о таком даже подумать страшно. Но лихая манера письма и лаконично-сочное обещание непременного успеха завораживали: готовилось со смехом, поедалось с удовольствием, запивалось большим количеством водки.

Вообще, алкоголя в мансарде потреблялось немереное количество. Пили все, пили много. Основным напитком тех времен была знаменитая водка «Голд», которая стоила психологически важные – меньше десяти шекелей! – 9,90. Водка, кстати, вполне приличная. Спустя десятки лет и литров выпитого, цена за глоток которого порой равнялась цене ящика водки «Голд», можем с уверенностью сказать: по вечернему эффекту и утренним последствиям она была не хуже. Хотя, возможно, дело просто в том, что мы были на тридцать лет моложе. Была еще водка «Кеглевич», популярная у российских туристов из-за необычной формы бутылки – она стоила уже 16,90. Ее употребление считалось пижонством, к тому же она была неполноценна в смысле крепости: не то 32, не то всего 28 градусов. Зато на нее были падки девушки-репатриантки: это был своего рода Absolut Currant для бедных, радующий суррогатными вкусами лимона, смородины и прочих парфюмерно-химических добавок. Дамы, окружавшие Генделева, а их рядом и поодаль всегда вилось множество, от едва достигших возраста согласия до боевых ровесниц поэта, спокойно пили обычную водку или ординарное вино, не унижаясь до органолептических выкрутасов. В общем, проблем с выпивкой не было, за исключением одной: ближе к полуночи водка иногда кончалась. Тогда на сцену выходили квалифицированные добытчики вроде Кости Швейбиша и Жени Дрейера. Они знали какие-то окрестные ночные лавочки, продавцы этих лавочек знали их, и водка чудесным образом возникала откуда-то из-под прилавка. В радиусе километра или даже двух мансарда Генделева наверняка была самым активным ее потребителем. Известна ведь статистика, что с прибытием постсоветской эмиграции 90-х продажи крепкого алкоголя в Израиле за первые пару лет выросли чуть ли не на сотни процентов: коренные жители и репатрианты из других географий не очень понимали, для чего в эту жару разогревать себя еще и изнутри.

Традицию застолий постепенно позаимствовали у Генделева и мы, перенеся ее к себе в наш Twin Peaks – тишайший по тем временам городок Гиватаим, спутник Тель-Авива. Мишенька с удовольствием у нас бывал, часто привозил кульки и коробочки с собственного стола. Придирчиво оценивал блюда восточной кухни, посредством которых мы подтверждали ташкентский бэкграунд – оправдывали присвоенное Мишей звание «узбечка и узбек», см. эпиграф. Всегда находил, что посоветовать, дабы заострить и улучшить. Ему нравилось царить и на выезде, среди молодняка, который за нашим столом был представлен уже более широким кругом: тель-авивским, хайфским, мигрировавшим из Иерусалима в центр страны.

Ужин в ресторане по тем временем был событием нечастым и потому памятным. Каждый такой поход Генделев умел превратить в шоу, в застолье имени себя. Однажды холодным ветреным днем – дело, кажется, шло к зиме – мы с ним и Антошей Носиком бродили по Акко. Насмотревшись древностей, оголодали. Покорно плелись за Генделевым, который уверял, что где-то рядом находится лучший в мире рыбный ресторан. Поплутав по переулкам, ткнувшись в две-три закрытые двери мы, наконец, оказались в большом, ангарного типа пространстве с пластиковыми столами и чуть ли не дюжиной снующих между ног разнокалиберных пестрых котов. «Это здесь!» – провозгласил Миша. Ёжась от всепроникающей израильской осенней сырости, уселись за стол, и поэт немедленно принялся устраивать жизнь. Он тыкал в расползающиеся строчки меню, выкрикивал названия и числа: «хумус паамаим!», – «два хумуса!». Помавал руками, словно дирижер, руководя парой невозмутимых официантов-арабов. Стол наполнялся тарелками и тарелочками, появились сомнительной чистоты, но правильно запотевшие рюмки, Миша плеснул себе арака – анисовой водки – и торжественно провозгласил: «А он, мятежный, просит бури!». Ровно в этот момент из кухни выплыл усатый дядька с подносом, на котором топорщилась жареным хвостом бури, по-русски говоря – кефаль.

Об объединяющей роли выпивания, непременно сопровождающегося приемом пищи, мы говорили с Генделевым часто. Соглашались, что по каким-то причинам радость общения людей творческих, интеллектуальных, – а все попавшие в Мишенькину орбиту немедленно начинали себя таковыми считать, – немыслимы без еды, обязательной составляющей наших дружб, посиделок и разговоров. Обсуждали примеры европейских культур и форматов – от светских фуршетов до литературных салонов, где легко обходятся вином и орешками, максимум сырной тарелкой. Говорили и о том, что приготовление пищи, неважно, следуешь ты рецептам чужим или своим, – занятие с одной стороны медитативное, с другой – повышающее самооценку. Оно редко подводит, давая бесценное ощущение контроля. Совершая мелкие выверенные движения, снимая шелуху, нарезая дольками или мелко шинкуя, переворачивая на сковороде или откидывая на дуршлаг, ты чаще всего уверен в результате, а он, как правило, не разочаровывает.

Если перечитать Мишины рецепты при нынешнем маниакальном подсчете калорий и стремлении к соблюдению пропорций белков, углеводов и клетчатки – волосы встанут дыбом. Тогдашняя популярность «Общества чистых тарелок», нам кажется, в первую очередь определялась все-таки не ими, а тем, что сформировавшееся в начале 90-х русскоговорящее сообщество Израиля, несмотря, или, может быть, именно в силу своей многочисленности имело довольно мало точек пересечения. Разговоры об однородности нашей эмиграции, все эти «приехал миллион амбициозных, образованных, готовых тяжело работать» – скорее фигура речи, условность, посредством которой было удобно описывать волну алии из бывшего Союза. Еда же, знакомство с новыми продуктами, освоение местных кулинарных реалий и техник были, несомненно, факторами объединяющими. Пожрать, оказавшись после голодного советского и постсоветского периода в мире относительного изобилия, любили все.

Рецепты Генделева, как уже было сказано, вписывались даже в самый скромный бюджет; ингредиенты – от курицы до баночной кукурузы – имелись в любом супермаркете; инструкции по приготовлению были просты в исполнении и сопровождались набором баек и анекдотов. «История водки» Похлёбкина, «Русская кухня в изгнании» Вайля и Гениса – Генделев органично встроился в этот ряд окологастрономической литературы, классифицирующей еду, по утверждению того же Похлебкина, не как проблему желудка, а как «проблему сердца, проблему восстановления национальной души». Понятно, что в описанном Мишенькой процессе приготовления «цыпленка Монморанси» национального – как русского, так и еврейского – было немного, разве что сочетание условно-мясной куриной составляющей с кисло-сладкой вишней. Зато было там декларированное стремление есть, а значит и жить по-новому, не по-советски. Сам Генделев это стремление облекал в форму практически манифеста: «Я настаиваю на безукоризненности своего гастрономического вкуса и пристрастий: хорош бы я был, кабы выдавал рецепты манной каши с кетчупом вместо цыплят «монморанси» или, что почти то же самое, тефтели из холодной рыбы с макаронами и вялым огурцом вместо карпа «а-ля Ротшильд»!.. Иное дело – согласование моего вкуса со вкусами общества, которое желает трескать всякую пакость то ли по привычке, то ли по семейной традиции, то ли по недостатку времени, денег и воображения… Тут я бескомпромиссен и на поводу у пожирателей тефтельки не пойду». Трудно было не поддаться этим обаятельно-диктаторским указаниям: народ радостно читал, покорно плёлся по жаре за продуктами и уверенно вставал к плите.

При этом вряд ли Миша хотел быть профессиональным как сказали бы сегодня фуд-блогером – просто эта работа оплачивалась. Причем, не всегда деньгами. Однажды продуктовая сеть «Клабмаркет» проводила рекламную акцию: расплачиваясь на кассе, человек вместе с чеком получал специальные марки – чем больше сумма покупки, тем больше марок. Собрав определенное их количество, он получал – сейчас уже не вспомнить, бесплатно ли, или по значительно сниженной цене – предмет кухонной утвари якобы итальянского производства. При особом покупательском усердии можно было собрать отличный комплект из десятка, что ли, предметов: кастрюли, кастрюльки, сотейники, сковородки – такое. Рекламное агентство, работающее с «Клабмаркетом», пригласило Генделева стать лицом этой рекламной кампании. Лицо согласилось, оговорив гонорар в виде полного комплекта рекламируемых предметов. Миша придумал отличный формат: каждую кухонную емкость наделить титулом и именем, каждой придумать байку, а к байке – рецепт, подогнанный под соответствующую кастрюльку или сотейник. Там был казанчик «виконт Альберто», кастрюля «донна Клара», сковородка «графиня Изабелла» или что-то в этом роде… Раздражающим автора фактом являлось то, что предметов было десять – стало быть, требовалось выпустить десять таких еженедельных историй. После первых двух Миша заскучал и благосклонно изрек: «Ты отлично имитируешь мою манеру. Пиши сама!» На том и порешили. В завершение рекламной кампании Генделев, царственно сойдя из Иерусалима в Тель-Авив, приехал в агентство. Сдержанно обмыли окончание проекта, Мишенька загрузил гонорар в гигантский мусорный мешок и двинулся в сторону центральной автобусной станции. Мы наблюдали за ним из окна: в подбитой ярко-желтым атласом развевающейся шинели до пят, с мешком кастрюль за спиной он двигался на тель-авивский закат походкой прокуратора Иудеи.

Возвращаясь к генделевским застольям начала и середины 90-х, важно сказать, что тогда открылись границы постсоветского пространства, и в Израиль помимо волны эмигрантов хлынул поток туристический и гастрольно-культурный: писатели, поэты, музыканты, актеры. Лучшие из них предсказуемо или, наоборот, непонятно какими судьбами оказывались в Мишиной мансарде. Именно там мы впервые увидели и кумиров нашей молодости – Макаревича и Аксенова, и тех, кто тогда был в начале или на подъеме творческой карьеры – Вишневского, Иртеньева, Веллера, и совсем легендарных персонажей – Анри Волохонского и Алексея Хвостенко. На смерть последнего Миша написал одно из самых своих пронзительных и наших самых любимых стихотворений. Заканчивалось оно так:

Дай я пошлю тебе бабочку божию чушь безделку

с запиской на обороте вручить Хвостенко

мою самую с серебра оттенком

пепельную

с огненною каймою

носи её

памяти на отвороте светлом

как я о том как ты пел так и сейчас поёшь ли

с взглядом в иерусалимскую стенку летом

всего и оставшуюся от дома уже двадцать лет зимою

а лучше

я пошлю тебе свою куколку

а

точней

завещаю

води её в детский сад царей кормить овощами

выводи играть на свои Шанзелизе Алёша

научи её петь

ты

а потом я тоже.

Миша легко компоновал за столом заезжих звезд и юную израильскую поросль: не всегда было понятно – то ли звал молодняк посмотреть на знаменитостей, то ли показывал приезжим экзотику – новых русских израильтян. Скорее всего, и то, и другое. Какая-то часть ребят, сначала приходивших к Генделеву просто выпить и закусить, постепенно становились его последователями, адептами, учениками. Аркан Карив, Антон Носик, Дёма Кудрявцев, чьи таланты во многих областях, прежде всего вербальных, никем не оспариваются, были встречены нами именно за этим столом. Здесь рождались дружбы и романы, задумывались идеи и проекты, многие из которых умирали уже к подаче сладкого. В роли сладкого часто выступал знаменитый Мишин «колонель»: дешевое мороженое, посыпанное лимонной цедрой и обильно политое водкой. Когда потенциальный поедатель десерта уже заносил над ним ложку, Генделев торжественно щёлкал зажигалкой, водка вокруг шарика мороженого вспыхивала синеватым огнём и застольная атмосфера становилась немного сказочной.

К середине 90-х часть «генделевских мальчиков» стала постепенно разъезжаться из Израиля, а Иерусалим – терять свою столичность. Миша же оказался востребован в новой для себя роли – политического копирайтера: он вошел в «русский» предвыборный штаб баллотировавшегося тогда на пост премьера Биби Нетаниягу. Выиграли оба: Биби стал главой правительства, а Генделев уверенно ступил на извилистый путь пиар-технолога. Спустя три года он уже работал на партию Натана Щаранского «Исраэль ба Алия» – результатом в том числе и Мишиных усилий стало получение Щаранским важнейшего портфеля министра внутренних дел. Времени на общение с друзьями стало меньше, зато денег – больше; застолья в мансарде случались реже, зато стол накрывался обильнее. Стихи Миша писал все реже, пока не наступило практически полное, на долгие пять-шесть лет, поэтическое молчание.

Примерно с конца 1999 года, когда Березовский пригласил Мишу консультировать проект создания партии «Единство», начинается московский период Генделева. Он не отменял частых визитов в Израиль, и каждый приезд по-прежнему знаменовался бурными посиделками. Движениями опытного факира Миша извлекал из чемодана московские некошерные дары: цельные свиные рульки, тамбовский окорок, здоровенные шматы разнообразных ветчин и беконов. Мансарда оставалась легендарной и по-прежнему служила точкой притяжения всего мало-мальски заметного в русскоговорящем Израиле.

В Москве Генделев сначала поселился на Патриарших прудах, в съёмной квартире, путь к которой лежал через мрачный двор. В те годы этот район еще не был воплощением гламура, ресторанный кластер только начал формироваться и не так манил вывесками, ароматами и шансами попасть в светскую хронику. Мишины застолья успешно релоцировались вместе с ним, но в самом начале московского периода Генделев серьезно заболел: обострилась астма. Позже она обернется эмфиземой легких и в конце концов Мишу убьет. Но тогда, съездив полечиться в Лозанну, он вернулся бодрым и поздоровевшим, обогатив к тому же кулинарный багаж: кормил хитро запеченными яблоками с мясной начинкой, обильно приправленной почему-то сливовым вареньем – уверял, что это самый что ни на есть швейцарский рецепт.

В начале 2000-х в силу рабочих обстоятельств мы тоже стали жить на две страны и продолжили бывать у Миши теперь уже за московским столом, на Патриках. Квартира, пусть маленькая и съёмная, сразу обрела генделевский дух: легенда строилась тщательно, здесь не было случайных предметов даже на уровне бытовых мелочей. Темно-синий ковер с золотистым зодиакальным орнаментом, кинжалы, кузнецовские блюда с благородными трещинками, какие-то медные плошки для благовоний – все говорило о том, что вы попали в особенный дом. Собирались вокруг стола частью те же иерусалимские дружочки, сменившие географию – Аркан, Носик, Дёма, частью – московские литературные кумиры. Общаться с Аксеновым и Найманом было настоящей радостью и, прямо скажем, честью. Мишенька по-прежнему царил и куховарил, был необыкновенно радушен и светски изобретателен. Придумал, к примеру, формат шляпных вечеринок: гости наряжались в его котелки и фуражки, дамы накручивали на себя шали, фуляры и шарфы, тосты перемежались с фотографированием в театральных позах. Чинно и тихо не было никогда, пьяно и зажигательно – почти всегда. Если скандал не возникал естественным образом, Генделев его охотно провоцировал. Помнится, на одной из таких вечеринок два гостя поспорили относительно критериев красоты возлюбленных дам. Накал страстей привел к тому, что гость покрупнее упаковал гостя помельче в корпус никогда не ходивших старинных напольных часов. Потом всей компанией выковыривали страдальца из деревянного плена, мирили спорщиков и очень нравились друг другу.

Спустя три-четыре года съемная жилплощадь на Патриках сменилась первой и последней Мишиной столичной недвижимостью: квартирой в Первом Колобовском переулке, неподалеку от Цветного бульвара. Центр города, бывшая стрелецкая слобода, застроенная доходными домами начала XX века – в общем, самое что ни на есть московское жилье. Три комнаты включали спальню, довольно просторную гостиную – за стол спокойно садилось человек пятнадцать, и Мишин кабинет с любовно разработанным самим хозяином дизайном: темное дерево, бутылочно-зеленая кожа, диван с высокой чопорной спинкой, письменный стол, массивные книжные полки – обитель человека мыслящего и этой мыслью зарабатывающего.

На Колобовском воцарился любимец Васенька: рыжий вислоухий шотландский кот, чрезвычайно требовательный к собственным нуждам и царственно-равнодушный к окружающим. У него был свой стул: стоило несведущему гостю занять Васенькино место, кот садился рядом, нервно стучал хвостом и жег нарушителя границ таким взглядом, что даже самый недогадливый оккупант ретировался, безуспешно пытаясь отряхнуть зад от рыжей шерсти. Однажды в гости на Колобовский зашла известная телеведущая Света Конеген. По московскому обыкновению разулась в прихожей, сбросив элегантные туфли-лодочки – не то «лабутены», не то «бланики». Заняла Васенькино место. Увлеченная беседой с хозяином, звезда столичного бомонда игнорировала и холодный кошачий взгляд, и постукивание хвостом. Когда Миша вывел гостью в прихожую дабы распрощаться, их глазам предстала следующая картина: завалив роскошную «лодочку» на бок, Васенька сосредоточенно придерживал ее одной лапой, а второй пытался закатить внутрь свою увесистую какашку.

Застолья в Колобовском переулке продолжились в куда более расширенном и светском формате. Тут важно заметить, что при относительной стихийности генделевских пиршеств у них существовал внутренний протокол, который диктовался как площадью стола, так и прихотливыми представлениями хозяина о совместимости. Обрастая в силу новой своей деятельности всё большим количеством социальных связей, Миша стал тщательно компоновать состав участников. Кажется, он даже экспериментировал: ему было интересно наблюдать за поведением людей, совершенно несовместимых по характеру и профессии, по воззрениям и представлениям о прекрасном. Порой это были абсолютно перпендикулярные знакомства: врачи и рестораторы, политтехнологи и музыканты, писатели и массажисты, художники и поставщики морепродуктов, люди «из телевизора» и случайные юноши, которые появлялись один раз и больше никогда не возвращались. За этим столом мы познакомились с Михаилом Веллером, Тимуром Кибировым, Владимиром Сорокиным, с философом Пятигорским, политологом Стасом Белковским и знаменитым урологом Димой Пушкарем, там же началась наша многолетняя дружба с Павлом Лунгиным. Частым гостем на Колобовском оказывался Андрей Макаревич, охотно заглядывал тихий улыбчивый Аркадий Дворкович и, как ни странно это сегодня звучит, телеведущий Владимир Соловьев. Тогда глашатай режима еще не брызгал ядом с экрана, но первые признаки пропагандистского безумия уже начинали проступать. Многие говорили: «Миша, как ты можешь его принимать, это же негигиенично», на что Генделев твердо отвечал: «Зато он знает все мои стихи наизусть» – этот критерий был важнейшим и незыблемым. <…>

Стол между тем всегда ломился: в Москве уже начался гастрономический бум, полки дорогих супермаркетов «Азбука вкуса», «Глобус гурмэ» и «Фушон» изобиловали деликатесами, заморскими соусами и диковинными фруктами. Миша готовил с прежним энтузиазмом, отдавая дань как дерзким сочетаниям ингредиентов, так и традиционной кухне – ностальгической советской и домашней еврейской. Многим памятны языки с клюквой: он гордо представлял их как козьи, хотя мы всегда подозревали хрюкающее происхождение продукта. Языки Миша отваривал, слегка загущал соус жареной мукой и в последний момент вываливал в кастрюлю большое количество замороженной клюквы. Мы по сей день с удовольствием практикуем этот несложный способ приготовления, правда не с псевдо-козьими, а с телячьими языками: блюдо практически нельзя испортить, передержать или недодержать, да и нравится оно почти всем. Рецепт простейший, но Миша умел придать ему шарм: языки выносились торжественно, кастрюля ставилась на какую-то антикварную подставку с посеребренными ручками, словом, было шикарно. Неизменным успехом пользовалась чечевица с гусиными шкварками, обязательно сопровождаемая дискуссией вокруг рецепта небезызвестной похлебки и праве первородства. Всегда шел «на ура» знаменитый салат из кольраби, сельдерея и грейпфрута. Ну и кофе, ах, какой кофе делал Мишенька! Если компания была небольшой и время не поджимало, он варил его собственноручно в одной из многочисленных джезв, украшающих кухонные полки, клал на дно каждой чашки по крошечному кусочку горького шоколада и твердой рукой опытного медика выдавливал из половины лимона пару капель сока.

Несмотря на то, что к этому моменту в Москве сильно повысилась алкогольная культура, народ стал разбираться в винных домах, терруарах и смородиновых нотках, у Миши за столом царило крепкое. Виски пили редко, это был напиток не для больших сборищ, а скорее так – для заскочить на часок посреди недели. Для виски имелись хрустальные стаканы: толстостенные, искрящиеся, просторные, было приятно держать такой в руке, позвякивая кубиком льда. Под водку шли в ход многочисленные рюмочки – разномастные, каждая со своей формой и историей.

Подоконник в квартире на Колобовском был заставлен графинами, графинчиками и штофами – хрустальными и стеклянными, антикварными и обретшими вторую жизнь после того, как было выпито оригинальное содержимое. В разномастных емкостях искрились настойки, с которыми Генделев изобретательно экспериментировал: хреновуха и чесночная, клюквенная и рябиновая, лимонная и ореховая выставлялись на стол с неизменной гордостью. Это была банальная водка, которой заливались ягоды или другая нехитрая основа. В ход шла всякая: «Гжелка», «Зеленая марка», еще какие-то местные продукты средней ценовой категории. Настойки выглядели красиво: нежно-желтая на лимоне, золотистая на рябине, густо-бордовая на вишне. Каждый напиток сопровождался легендой о сложном многоэтапном способе приготовления, но, если вожделенная жидкость оказывалась на исходе, оставив на дне слой ягод или горсть чеснока с хреном, а застолье всё не кончалось – Миша выходил на кухню, вливал в графин новую бутылку водки, и через 15 минут – вуаля! – можно было продолжать. Еще были гигантские бутылки «на качелях»: огромные подарочные емкости по три, а то и пять литров со специальным шарниром для удобства наклонения и наливания. Продавались они в аэропортах и в то время были популярным корпоративным подарком. Углядев их в каком-то «дьюти фри», Миша понял, что это очень функциональный вариант для больших застолий: таскал их из поездок сам, и приучил сотрапезников – мы часто везли здоровенные коробки то в Колобовский, то в иерусалимскую мансарду. И там, и там емкости эти опорожнялись с завидной скоростью, иногда за один вечер.

Относительное благосостояние так и не переросло в состояние – богатым Миша никогда не был. Сколько бы он ни зарабатывал, ни получал в качестве грантов и подарков – все моментально тратилось, проедалось за дружескими столами. Он покупал шляпы «Борсолино» и резные трости, шил на заказ костюмы и сорочки, заказывал какие-то особой пестроты и шелковистости жилетки, бабочки и шейные платки. Помню нашу с ним долгую лондонскую прогулку по Savile Row в поисках какого-то специального котелка, впоследствии оказавшегося головным убором жокеев. Миша был франтом даже по тогдашним очень требовательным московским меркам, он выделялся в любой компании. Дома выходил к столу в специальных одеждах: то охотничьего вида жакет, то мягкая куртка, но с брандебурами, то что-то типа шлафрока, но с газырями. Внутри – белоснежная рубашка, на шее – непременный фуляр изысканной расцветки. Все свидетельствовало о смене статуса: вместо образа дерзкого иерусалимского enfant terrible, хипаря и бунтаря демонстративно лелеялся имидж консервативного и одновременно светского если не дворянина, то зажиточного помещика.

В 2003 году в Москве у Генделева вышел так называемый «зелёный том», книга «Неполное собрание сочинений». Миша включил туда всё опубликованное раньше – чтобы, как казалось, подытожить и закрепить отказ от своей поэтической ипостаси. Но довольно скоро отказ был дезавуирован: Генделев снова начал писать стихи. Произошло эта фактически у нас на глазах. Зимой 2003 года мы большой компанией поехали кататься на лыжах в буржуазный и страшно модный тогда Куршевель – обитель российских олигархов и их длинноногих почасовых подруг. Миша, который никогда до этого на лыжи не вставал, снаряжался максимально серьезно. Макаревич одолжил ему арктическую куртку – кажется, музыканту подарил ее чуть ли не сам покоритель Северного полюса Артур Чилингаров. Куртка была истерически желтого цвета, очевидно, чтобы не затеряться во льдах, а объемом и теплозащитными свойствами напоминала взбитую пуховую перину. Это одеяние Генделев дополнил гигантским волчьим малахаем – подношением губернатора не то Саратовской, не то еще какой-то области, которому он помогал с избирательной кампанией. В объемной зимней экипировке тщедушный Миша выглядел одновременно трогательно и комично.

Нас было человек десять. Сняли большое шале, настроились на спортивный образ жизни. В первое же утро, выйдя к подъемнику в куртке-перине и огромной волосатой шапке, Миша поскользнулся, потерял равновесие и упал, сильно ушибив копчик. Разразившись проклятьями, спортивную часть своей программы на этом он объявил законченной. Вместо лыжных виражей Генделев пообещал нам виражи гастрономические, взяв на себя кормежку всей честной компании. Неподалеку находился гигантский супермаркет, поразивший изобилием даже видавшего к тому времени кулинарные виды Мишу. По утрам он баловал нас омлетами с самыми неожиданными наполнителями, а вечерами кормил вкуснейшими густыми похлебками, запеченной рыбой, еще каким-то разносолами. Когда же наступил совместный день рождения троих членов нашей команды, Миша торжественно объявил: «Сегодня на ужин – эскарго!». Накрыл фантастической красоты стол, кажется, даже при свечах и зажженном камине, потребовал, чтобы все нарядно оделись и подал эскарго, приготовленные по известному только ему самому рецепту. Дальше началось странное… Черт знает, что с ними было не так, с этими улитками: то ли срок их жизни, точнее, смерти перевалил за допустимый, то ли Генделев в творческом порыве решил сочетать несочетаемое – в общем, трех сортиров большого шале с трудом хватило для удовлетворения нужд именинников и сочувствующих. Пострадали все. Но мы были молоды, крепки желудками и нервами, так что историю эту до сих пор вспоминаем только со смехом.

Именно в Куршевеле у Миши после большого перерыва «пошли» стихи. Он рано просыпался, садился у низкого столика в большой гостиной и быстро покрывал крупным неровным почерком один лист бумаги за другим, укладывая строчки знаменитой «бабочкой». На него уже тогда накатывали приступы астмы, время от времени он хватался за ингалятор, но продолжал писать. Именно в Куршевеле написаны многие стихи цикла «Идиллия», в том числе знаменитый «Салют»

САЛЮТ

Умру поеду поживать

где

тётка всё ещё жива

где

после дождичка в четверг

пускают фейерверк

где

вверх стоит вода Нева

оправив руки в кружева

а за

спиною рукава

на бантик или два

где

город с мясом

как пирог

пусть

на

застеленном столе

и

чем сочельник не предлог

чтобы домой навеселе

себе

родному существу

подарок к Рождеству

обёртку

от медали

которую не дали

фольгу от шоколада

привет из Ленинграда

и то

поеду помирать

где мамы с папою кровать

где

в алом венчике из роз

как Сталин Дед Мороз

и звон стоит от голова

круженья

света белова

и

вся хула и похвала

халва и пахлава

где

из

бенгальского огня

(Господь

не

смей перебивать)

с улыбкой

словно у меня

(умру

поеду

заживать)

где

улыбаясь словно я

как будто улыбаюсь я

ребёнок

смотрит люто

с букетом из салюта

на плитке шоколада

привет из Ленинграда

умру

поеду

поиграть

в

на белых водах

в Ленинград

где я

на эти торжества

сам вроде божества

и я

не отверну лица

в лицо поцеловать отца

вот батюшке награда

а

много и не надо

а

много и не буду

туда смотреть отсюда

сюда

на лилипута

с букетом из салюта

на плитке шоколада

привет

из Ленинграда!

После возвращения из Куршевеля почти каждая Мишина вечеринка сопровождалась чтением стихов – этого момента все мы ждали. Он писал почти каждый день, писал много и страстно, и готов был написанным делиться – ему нужна была публика.

А потом Генделев заболел. Больше всего он ненавидел собственную слабость и беспомощность – уж очень это противоречило образу бретёра и мачо, который он годами культивировал. Пытался не сдаваться: бесстрашно шутил про пересадку органов, ездил на своей коляске как на боевой колеснице, размахивая кислородным баллоном как маршальским жезлом. Стал чаще возвращаться в Иерусалим, но подъемы в мансарду и спуски из нее становились всё более невыносимыми. Похоже, единственный из окружающих, он готов был признаться себе, к чему идет дело. Между тем, бурные трапезы продолжались: Миша царил за столом и, время от времени торжественным жестом отводя от лица кислородную маску, изрекал что-то мудрое или смешное, чего мы по глупости своей тогдашней не запомнили и не записали.

Потом его не стало. Событие это при всей предсказуемости для многих, включая нас, стало оглушительно болезненным. То, что Генделева не хватает – общее место, банальность, повторенная сотни раз. Но что поделать – его действительно очень не хватает. По сей день, собираясь в разных географиях остатками Мишиных застольных компаний, мы рано или поздно цитируем его, пьем за него и за радость человеческого общения – верховную ценность, которую он нам внятно и настойчиво внушал. Хочется верить, что мы сможем эту ценность еще на какое-то время сохранить, невзирая на происходящее и вспоминая Михаила Генделева, Мишеньку – большого поэта, бесшабашного кулинара, хранителя культа застолья. Удивительного человека, которого нам повезло знать и любить.

Арсен Ревазов

Мой Генделев

Несколько текстов

Вместо предисловия

Некоторые из этих текстов написаны давно. Некоторые только сейчас. Я соединил их как умел: не по хронологии написания, не по сюжету, а как пришлось. По какому-то внутреннему ритму. Здесь и Генделев поэт, здесь и Генделев друг, в общем, все перемешано. Начнем с грустного. Потом будет повеселее.

На смерть поэта

Генделев умер, потому что очень хотел жить. И согласился на эту жутковатую операцию. Хочется сказать: молодец, Миша! Но жаль ведь. По-блядски жаль и тоскливо.

Ветхозаветная тишина,

Сирой полыни крестик.

Похоронили поэта на

Самом высоком месте.

М. Цветаева «На смерть Волошина»

Если предположить, что душа Генделева способна подняться на полтора-два метра над телом, то вид с могилы ее восхищает. Иудейские горы сколько хватит взгляда. Все нежное, коричневое, плавное, зеленое, прозрачное. Для разнообразия попадаются пятна из белых кубиков домов. Объемные клубящиеся облака плывут под густым синим небом. Конечно, для наслаждения видом душа должна обладать классическим человеческим зрением.

Проверить, существует ли сознание вне тела, а именно есть ли жизнь после смерти мы не можем. Мы не можем, но нам придется. И, к сожалению, Генделев это уже проверяет. Я уверен, что еще много лет он бы прекрасно обошелся без этого знания, но предположим, что есть. Не исключено, что есть.

Тогда грустно. Да, мы потеряли Мишу. Но одного Мишу. И сохранили все остальное. А он потерял всех нас. Сразу. Всех вообще. Не считая возможность писать стихи, любить женщин, веселиться, вкусно готовить, пить водку, интересно разговаривать. То есть, каким же крутым местом должен быть рай, если он компенсирует такую серьезную потерю?

И почему, чтобы попасть в это крутое место, надо сначала обязательно умереть?!

Словом, лично мне жалко не столько всех осиротевших нас, хотя, конечно, нас жалко, но прежде всего Генделева. Он так любил жизнь! Он так не хотел умирать, не умел умирать, и вообще не любил смерть, но признавая ее величие, тщательно разбирался с ней с помощью стихов. Ужас.

Или все-таки я не прав, и Закон Сохранения как один из самых фундаментальных и универсальных законов Вселенной работает и на том свете? Тогда потеря Мишей всего, что у него было, должна быть ему очень и очень серьезно скомпенсирована. Прямо вот очень серьезно. Может, компания Гомера, Горация, Данте, Шекспира, Блейка, Пушкина, Мандельштама и даже Бродского? Достойная компания. Генделев очень любил достойные компании и дорожил ими.

Но это ему, Мише. А нам? Тут?.. Ну ладно, Бог с нами. Не хочется мелочиться. Мы потерпим. Лишь бы ему там было хорошо. Вид с могилы уже удался. Хорошо для налаживания новой оптики души. А дальше Генделев сам разберется. Он умеет улаживать свои дела.

Но не все потеряно и для нас. С Мишей по-прежнему можно говорить. Алгоритмы разговора заданы всей прошлой жизнью. Слух, язык, мозг все помнят. Более или менее понятно, что он ответит тебе на ту или иную фразу. Легко верится, что он говорит именно это и именно с такой интонацией. Все по-настоящему. Генделев возражает, соглашается, молчит (ну это редко), перебивает. И жесты, жесты – они просто сводят с ума. Взведенные плечи, резкий поворот. Руки перекрещиваются как молнии. Миша, как же так?! Ты позавчера был жив, а сегодня в твою честь можно улицы называть?!?

Эпический постмодернизм Генделева

Вот такой вызывающий заголовок. Ну правда, где эпос, а где постмодернизм? Постмодернизм чувствует себя расположенным настолько после всего, что случилось за последние три с половиной тысячи лет в культуре, в таком конце последней из всех эпох, что ему эпос и пародировать-то неудобно. И тут вдруг появляется Генделев. Весь такой на пафосе и с бабочкой. Но не на чистом пафосе, как лох педальный, а вполне себе с иронией, с мета-иронией, с пост-иронией. «На моих похоронах будет много ебанах».

Генделев создал и неожиданный, и довольно трудный в исполнении язык. Пафос и стеб. Эпос и постмодернизм. Сады Аллаха и шли б вы на хуй.

Платиновый фонд

На очередной годовщине смерти мне порезала слух не скажу чья клишированная фраза, что Генделев – это золотой фонд русской поэзии. Генделев – это не золотой фонд русской поэзии. Это абсолютно платиновый фонд. Он не сводил с ума думающих молодых людей, как Бродский, или экзальтированных девушек, как Блок. Или всех подряд, как Пушкин, потому что язык был молодой и новый, и страна была молодая и новая. Но Пушкин по сравнению с Генделевым – просто ребенок, неожиданно рисующий прекрасные акварели, акварели в том месте, где до этого были только наскальные рисунки. А Генделев через 200 лет уже не про детство, понятное всем. Не прожжённый хрипящий голос, как Высоцкий, а кипящий булькающий гель мозга. Булькающий через сложную семантику про совсем сложные тайны бытия. Если про войну – Генделев. Если про любовь в наше время, а не во времена А. П. Керн – Генделев. Если про стихи, как высшую форму существования языка, то Бродский, а если про стихи как высшую форму сознания и что круче – познания, то опять Генделев.

Генделев и Бродский, история одной эпиграммы

Бродский влиял на всех. Где-то в конце 60-х – начале 70-х годов Бродский в русской поэзии превратился в такого великана, не сказать монстра, что даже тень от его фигуры мешала писать самостоятельно.

А тем поэтам, которые смогли выйти из-под его мощнейшего давления – просто повезло. И с чисто поэтическим талантом, и со спортивным характером. Бродский, кажется, про это что-то знал и что-то понимал. Сам назначил на всякий случай вторым поэтом России Евгения Рейна (если я не путаю). И вообще оказался неплохим литературным администратором. Отрецензировал «Ожог» после эмиграции Аксенова так, что того три года не печатали (в США Аксенов в отличие от Бродского был никем), и в результате бывшие приятели не разговаривали до самой смерти. Поменял в перестройку свое отношение к экономическому укладу русского села: «Если Евтушенко против колхозов, то я за».

Когда в Иерусалиме вышел первый сборник Генделева, эмигрантская волна быстро донесла его до рук Бродского. Бродский взял в руки сборник и поморщился: «Это что за еврейчик лезет в русскую поэзию?» Прекрасная фраза. Коротко, емко и психоаналитично. Фразу можно с фрейдистским удовольствием разбирать на несколько составляющих: христианство Бродского, иудаизм Генделева, антисионизм Бродского, сионизм Генделева и наконец, просто ревность и привычку рулить русской культурой в изгнании.

Эмигрантские круги, добрые и отзывчивые, немедленно передали Генделеву краткую рецензию Великого Мастера на его первый сборник. И вот тут питерская школа бокса (а Генделев реально боксировал не то в легком, не то в легчайшем весе) проявилась во всей красе. И немедленной эпиграммой «Бродский, Бродский хуй уродский» Генделев завоевал симпатии сразу нескольких поколений современников.

Евхаристическое общение двух поэтов с тех пор так и не восстановилось до самой смерти Бродского.

Сравнивать двух поэтов вообще дело неблагодарное. Мне, лично мне нравится, что эпический Генделев гораздо эпичнее Бродского, ну а лирический Генделев гораздо лиричнее, что, впрочем, не сложно. Бродский заметно холоднее, а Генделев временами чуть ли не раскаленный.

Там, где у Бродского предел дрожания голоса и взора (Письма римскому другу или Представление), – у Генделева его вокально-оптическое представление только начинается.

Впрочем, масштаб суммы текстов Бродского, его глубину, ширину, длину, высоту Генделеву превзойти не удалось. Но это всего лишь масштаб. Возможно, на Бродского благотворное влияние оказал второй язык.

Бродский знал английский, как русский. Думал на нем, писал, любил. И это помогало. Потому что двойной словарный запас, другое лингвистическое сознание и вообще больше мест, откуда можно красиво украсть, цитируя.

А Генделев ни одного другого языка, чтоб на нем думать, не знал. И в одном случае из 100 ему это помогало. Потому что под конец жизни Бродский забывал на каком языке пишет. А Генделев до конца жизни писал по-русски. И делал это феноменально.

Генделев и слава 2.0

Лично меня Генделев познакомил с

Булатом Окуджавой, Василием Аксеновым, Андреем Макаревичем, Александром Маргулисом, Михаилом Веллером, Владимиром Сорокиным, Михаилом Жванецким, Павлом Лунгиным, с какими-то политиками, журналистами и еще Бог знает с кем.

Все эти люди были (а живые еще и, вероятно, остаются) поклонниками текстов Генделева. Я бы даже сказал убежденными поклонниками. И слово «гений» в неироническом, а в самом романтическом контексте нет-нет да и звучало в компании. В основном в унисон со стекольным звуком бокалов и рюмок, но какая разница.

К этим достойным людям надо добавить людей, с которыми меня Генделев не знакомил, так как я с ними был знаком до него, но которые являются для меня безусловными авторитетами в области русской поэзии, будь то Антон Носик, или Аркан Карив, или Демьян Кудрявцев, ну, список может оказаться долгим.

Вроде бы солидная референтная группа.

И все равно я, искренне считая Генделева великим, чувствую себя немного сектантом.

Но почему?

Почему лучи славы, пролившейся на Генделева, оказались так узко сфокусированы?

Причин можно найти сколько хочешь. Я полагаю, что главная проблема – неудачный тайминг. Время, когда Генделев всходил на Парнас, было такое, что Парнас больше походил на заброшенный холм, по которому шлялись несколько хорошо знакомых и недолюбливающих друг друга профессионалов, а поклонники и поклонницы болтались где-то в низине в наушниках. На Парнас не смотрели и тем более на него не поднимались. Разве какая-то нимфа не испугается комаров и репейника и заберется проведать грустных муз и одиноких поэтов. Но на нескольких нимфах всемирную популярность не обрести.

Однако Генделев, отлично представляя, что ни один концертный зал не замрет в оцепенении, когда он выйдет на сцену, клал на это с большой поэтической высоты. Его вполне устраивало то экспертное сообщество, которое его окружало. Надо сказать, сообщество отвечало Генделеву взаимностью. Поэтому Миша плевал на славу и писал себе великие тексты. И так всю жизнь. И это хороший повод для восхищения.

Как-то я говорил с Генделевым о массовой культуре. Я сказал, что определенно в попсе (кто бы что под этим не подразумевал) наверняка есть какая-то скрытая от интеллигентных мозгов правда, если она цепляет за душу миллионы людей, пробуждает в них эмоции (примитивные, понятно, но хоть какие-то), то значит она бьет в какие-то болевые точки этих самых миллионов. Предложил подумать над этим. Почему некоторые (не близкие нам) люди, выпив и послушав как белый лебедь на пруду качает падшую звезду, начинают подпевать, чуть не плача.

Миша твердо заявил, что то, о чем думает, переживает и спорит народ, его не интересует, потому что он отлично знает, о чем курортники разговаривают на пляжах, о чем думают девушки перед зеркалом, о чем переговариваются политики в закрытых клубах, какая именно ругань стоит на коммунальных кухнях и что кому предъявляется на бандитских стрелках. Кухонная метафизика Генделева не интересует. Его интересуют высшие и экстремальные формы бытия. И мысли – тоже экстремальные.

А никаких тайн в массовой культуре нет. Есть механизмы создания и раскрутки текстов.

Генделев и Бабочки с танками

Я, как некоторые знают, лет через десять после смерти Миши решил собрать группу, положить его стихи на музыку в стиле софт-рок-романс и спеть их. Все получилось, группа Яуза выпустила дебютный альбом «Бабочки и танки».

Разумеется, некоторые тексты Генделева мне довелось спеть несколько сот раз: репетиции-концерты-репетиции. И они в теории могли бы мне изрядно надоесть. Но ничего подобного. И я постепенно осознал: гениальные стихи приобретают вес и силу молитвы. То есть не портятся от повторения, а наоборот улучшаются. И тебя улучшают. И двигают тебя то ли вперед, то ли вверх. Или возвращают тебя в твое великое время. Или в твое лучшее состояние. В общем, творят чудеса. Что неудивительно. Молитва для этого и придумана.

Устные воспоминания. Несколько эпизодов

Существует такой жанр – устные воспоминания. Жанр неустойчивый, как любой устный жанр, у него нет даже определенного названия. «Байки» – плохое слово, «истории» – чуть лучше. Они, как анекдоты, обычно рассказываются к месту, в определенной компании под определенное настроение. Предполагается, что слушатели уже знакомы с героями воспоминаний в той или иной степени, но часть из них не знакома с данным эпизодом (для этой части и происходит рассказ), а часть – знакома, но рада послушать эту историю еще раз. Обычно у нее есть динамика, в ней должна раскрываться одна из характерных черт героя рассказов. И в конце должно быть что-нибудь веселое или нравоучительное.

При переносе на бумагу эти истории беднеют и теряются. Осознавая эти риски, я тем не менее попытался записать несколько историй про Мишу. Вместо дисклеймера: в одной из них будут реалии начала нулевых годов, которые многим покажутся, мягко выражаясь, неоднозначными. Ну время было такое.

Дискредитация

Ранней весной 1993 года в Иерусалиме у меня случилось обострение затянувшейся несчастной любви. Я лежал на полу в физическом смысле часами. Просто не мог и не хотел ходить. Не видел в этом смысла. Друзья начали волноваться. Генделев не выдержал и вмешался. Он пришел ко мне ранним вечером лечить и утешать. Мы выпили водки, и он спросил меня: «Ну что у тебя там?» Я, немного хрипя, рассказал то, чего Миша мог еще не знать из иерусалимской хроники.

– Э-э, – сказал он, – плохо дело. Да она сука!

– Еще какая! – сказал я. – Но я люблю сук.

– Хуже того, – сказал Генделев, – она блядь!

В данном случае это довольно несложно доказывалось: моя девушка была замужем, и проблема была в том, что она то хотела уходить от мужа, то не хотела.

– Подумаешь, – ответил я. – Все бабы бляди. (Этот сексистский трюизм в известной степени определял нравы нашей иерусалимской тусовки.)

– Ты не понимаешь, – сказал Генделев. – Она моральный урод! Пэтэушная цаца. Неинтересный псевдоинтеллектуальный монстр, каких много.

– Тем более почему она меня не любит? – возражал я, хотя мне становилось легче.

– Потому что вы люди разных видов. Разных ветвей эволюции. Она вообще не homo sapiens. Волчица или, например, ослица тебя бы тоже не полюбила. И что, теперь, сходить с ума по этому поводу?!

«Баудолино» тогда еще не был написан, поэтому крыть мне было нечем. А жаль, я бы сослался на нижнюю часть тела Гипатии. Мы проговорили еще часа два, допили бутылку, и я почти успокоился.

Генделев наговорил мне комплиментов, и мне стало даже стыдно и весело, оттого что еще утром я, можно сказать, один из лучших представителей интеллектуальной элиты города, корчился в судорогах от несчастной любви к какой-то ослице, козе, овце, верблюдице…

Генделеву надо было кому-то позвонить. Я вышел на балкон и залюбовался огромной розовой луной. И услышал через стекло торжественный чуть сдавленный голос:

– Да. Да-да-да. Именно. Дискредитация. Лучшее лекарство. – Работает? – Да еще как! Он скоро прыгать будет. Я же тебе говорил – нет средства надежней.

Я, естественно, сразу понял, кто такой «он», и решил, что прыгать я больше не буду никогда. Потому что отпрыгался.

Я вернулся с балкона, и Генделев понял по моему лицу, что я все слышал и очень расстроился. Даже смутился.

– Ладно. Все равно часть из того, что я тебе сказал – правда.

– М-м… – сказал я. – Часть правды – это пропаганда.

– И что? – возмутился Генделев. – Какая разница? Главное – это работает. Посмотри на себя, ты порозовел.

И мы пошли в шашлычную Нисима есть и пить. Что следовало считать безусловной победой Генделева-психотерапевта.

Откуда они знают

Генделев очень и очень скептически относился к общедоступной мистике. А тут мы сидим большой компанией в ресторане, галдим как всегда и обсуждаем свежий пятничный (то есть 100-страничный, если не больше) выпуск газеты «Вести», к которой больше половины компании имело то или иное отношение. Аркан Карив просит Генделева почитать гороскоп. У него есть на это основание. В газете был какой-то временный перебой с астрологами, и Аркан убедил выпускающего редактора Леву Меламида разрешить ему написать гороскоп. Аркан простебался от души и написал, как ему казалось, концептуальный недельный гороскоп и теперь собирал у всех мнения о нем. Генделев понятия не имел, что Аркан стал автором гороскопа и читать его категорически отказался.

– Аркан, я не верю в эту херню. Ты же знаешь?

Поскольку для чистоты эксперимента Аркан не хотел сообщать Генделеву о своем авторстве, то я решил вступиться за Аркана.

– Миша, странная история, эти гороскопы часто сбываются. Что, тебе трудно прочесть его за три минуты и дать экспертное заключение?

– Мне не трудно, – сказал Генделев, поджал недовольно губы и сел читать.

Буквально секунд через пятнадцать я понял, как меняется лицо у человека, неожиданно столкнувшегося с потусторонним миром, существование которого он категорически отрицал всю сознательную жизнь.

– Что? – сказал Генделев и неожиданно поднялся. – Что? – почти прокричал он.

Он стоял и держал газету, как Моисей держал скрижали Завета. Буквами от себя, главным текстом к нам.

– Что случилось, Миша?

Все испуганно притихли.

– Нет такой опечатки, которая заставила бы Генделева подняться из-за стола, – меланхолично заметил Носик.

Генделев молча обвел взглядом всех нас. Опустил взгляд на газету. Потом поднял его на потолок.

– Миша, объясни, что случилось! – потребовали мы.

– Откуда они знают? – не то загробным, не то просветленным, но уж точно не своим родным голосом спросил Генделев. Причем спрашивал он не то чтобы нас, а скорее сам себя.

– Что они знают, Миша?

– Откуда они знают, что у меня скоро день рождения?

Но не со всеми кончил

У Генделева, как известно, были связи в высших кругах. Время от времени он в эти круги поднимался, а спустившись оттуда, с удовольствием рассказывал нам, как у них там все. Это были классические travel stories.

Россия, конец девяностых годов. Время легендарное. Для избранных – угар запретной жизни. Для их знакомых – рассказы от первого лица об угаре. Для остальных – сериалы. Специфика момента: в России появились первые таблетки виагры, еще по космическим ценам. Все о них слышали, никто не пробовал.

Некий пельменный питерский олигарх зовет Генделева в сауну, в стандартный комплект которой в то время входило все, что нельзя.

Генделев возвращается в Москву под глубоким впечатлением и рассказывает нам, пятерым-шестерым доверенным друзьям о визите в культурную столицу.

– В общем, я попробовал эту виагру. Ну что вам сказать? Эта штука действительно работает.

Генделев делает паузу, чтобы у него попросили подробностей. У него их, разумеется, просят.

– Ну вот представьте себе. Сауна. Три бассейна. Два биллиарда. 20 блядей. 10 граммов кокаина. Две бутылки тридцатилетнего Ардбега. И пять таблеток виагры.

Аркан Карив очень недоверчиво:

– 20 блядей? А сколько там вас народу-то было?

– Ну двое, – объясняет Генделев. – Я и олигарх. Мы обсуждали конфиденциальные вещи.

– При двадцати блядях? – уточняю я.

– Ну мы отходили в сторону, – начинает раздражаться Генделев от того, что мы не проникаемся величием момента. – У него огромная сауна.

– И что, Миша, ты выебал всех этих блядей? – не выдерживает Аркан.

У Генделева вырывается твердое уверенное гортанное «Да».

Возникает неловкая пауза. Мы смотрим друг на друга и на Генделева. Генделев смотрит на нас и понимает, что теряет аудиторию.

– Но не со всеми кончил!

Мыслеуловитель

В 2002 году у меня дома на столе появляется новый iMac G4. Космической красоты и дизайна компьютер. Белая полусфера – процессор со ртом для компакт-дисков. Из полусферы поднимается невысокая блестящая штанга, на ней, как большая цветная антенна, крутится монитор. Под компом стеклянная полупрозрачная клавиатура, по бокам круглые, но очень серебристые колонки-улитки с непередаваемой красоты мембраной такой искривленной топологии, что колонки выглядят как продукт эволюции неземной природы из другой части Вселенной, а не дизайнерской мысли из Калифорнии. Джобс всегда такое любил.

Я быстро привыкаю к хорошему и уже не столько любуюсь Маком, сколько на нем работаю. И тут у меня собирается тусовка. Человек, например, 10. С Генделевым во главе. Он подходит к компьютеру и с видом ценителя одобрительно кивает. Я скромно склоняю голову, принимая комплименты Джобсу на свой счет, хотя точно знаю, что в компьютерах Генделев не понимает приблизительно ничего и все его тексты набираются кем угодно, только не им.

– А это что такое? – вдруг удивленно говорит Генделев, показывая на космические колонки.

Я на минуту теряюсь, но тут же нахожусь.

– Это мыслеуловитель.

– А что это за штука? – почти не удивляется Генделев.

Народ вокруг начинает прислушиваться к разговору.

– Ну, садишься, думаешь, а на экране появляются мысли – объясняю я.

– О, мне такое надо, – на полном серьезе говорит Генделев. Полезная вещь. Включи, дай попробовать.

Народ в тихом ужасе замирает.

Я робко включаю компьютер, плохо представляя себе, что делать дальше. Комп издает аккорд фа диез мажор голосом электронной арфы и приветливо зажигается. Генделев усаживается в кресло, устраивается в нем поудобнее, кладет руки на подлокотники и ждет. Я растерянно загружаю Ворд. Пустой экран. Мигающий курсор.

– Так, че делать? – спрашивает плотно угнездившийся в кресло Генделев.

– Думать, – максимально простым голосом отвечаю я. – Думай о чем-нибудь. Мысли появятся на экране.

Народ собирается вокруг нас. Генделев раздраженно на всех посматривает, но молчит, пытаясь максимально сконцентрироваться. Я стою рядом. У меня нет никакой возможности сделать так, чтобы на экране Ворда что-то появилось. Да в 2002 году таких решений и не было.

Курсор призывно мигает. Все молчат. Ни смешинки, ни вздоха. Люди, опытные, выдержанные. Генделев думает. Наконец, кто-то не выдерживает.

– Миша, подумай о чем-нибудь простом! О жопе, например!

Генделев приподнимается в кресле и отчетливо по слогам произносит: «Не надо меня учить, как и о чем думать».

– Тут полно людей, – объясняет он мне, – невозможно сосредоточиться, потом попробуем. Но штука полезная. Мне такая, наверно, нужна. Как называется? Мыслеуловитель?

Идиотка. Плюхаешься

Я хочу завершить мои воспоминания публикацией одного старого текста из Живого Журнала.

В январе 2010 году мы с Арканом Каривом, Демьяном Кудрявцевым и Антоном Носиком создали в ЖЖ небольшой проект, посвященный Генделеву. Концепция заключалась в том, что каждый из нас еженедельно должен был делать пост в комьюнити mgendelev, посвященный тому или иному тексту Миши.

«Вот уже скоро год, как не стало нашего друга и поэта Миши Генделева. Мы открываем этот Журнал для того, чтобы сохранить память и добавить к памяти. Мы решили перечесть Мишины стихи и поделиться своими о них мыслями. Но главное: нам хотелось бы поддержать в публике живой интерес к Поэту, его жизни и произведениям. Стихи живы покуда их читают, личность – покуда ее помнят. Принять участие в проекте мы приглашаем всех желающих.

Аркан Карив, Демьян Кудрявцев, Антон Носик и Арсен Ревазов»

Предполагалось, что проект продлится несколько месяцев и завершится в годовщину смерти. За каждым из нас был закреплен определенный день недели, чтобы гарантировать непрерывный поток текстов, и чтобы люди соблюдали бы дедлайны. Проект несмотря на наше невыносимое раздолбайство состоялся, к нему подключились другие авторы, и все эти посты сейчас можно увидеть там и прочесть.

ЭПИТАЛАМА

Я

помнится был женат

да и разве я возражал

я был женат на тебе война

чего безусловно

жаль

ты конечно была в меня влюблена

времена еще были

те

я

был женат на тебе

война

мы

забыли

убить детей.

Я был женат на тебе война

я тебе

покупал белье

красивая

у меня жена

не то что сестра ее

а

были

отличными:

выпивка

компания

лазарет

ревновала меня идиотка

а я ее

нет.

Ты

мне

носила цветы

и

бинтовал их

я

а что меня ревновала ты

оно

природа твоя

как я ушел от тебя война

это

еще вопрос

ты просто живешь без меня одна

мы просто живем

врозь.

Ты мне плюхаешься

в каждой

тьме на постель

думаю

ты

не в своем уме

мы

забыли

убить детей

а помнить сама призвала причем

за

рукав утяня

ну

юный армейский лекарь еще

Михаилом звали меня

Вот один из самых простых, ясных, прозрачных текстов Генделева. Такой хороший надежный человеческий текст с человеческими интонациями. Ни тебе Бродского, ни тебе Державина. Нет пророческого пафоса. Никто не умничает, все грустят.

Текст при этом канонический, программный, включенный Генделевым во все устные и письменные антологии.

Почему? Потому что с моей скромной точки зрения этот текст – не про войну. И не про убить детей. А про отношения с близкой женщиной, которая с годами стала еще родней, еще нужней. Совсем не про Магду Геббельс. Про настоящую без поэтического (истерического?) усилителя любовь.

Герой хочет помнить эту женщину и радуется, что она хочет, чтоб он ее помнил. Именно поэтому они забыли (кокетство? – да, конечно, кокетство!) убить детей. То есть сохранили, а куда деваться? – не убивать же! – то, что связывает их в самом прямом смысле всех слов жизни.

Школьное сочинение: «Почему я люблю эти стихи?»

Потому что в них поэт звучит (выглядит) не так, как ему обычно хочется выглядеть на публике и на литературной полке, а так, как я его помню.

«Идиотка». «Плюхаешься». «Это еще вопрос».

Потому что это стихи не совсем про его прошедшую молодость (выпивка, компания, лазарет), а про мою. Ну хорошо… Про нашу.

А что все женщины, от которых он серьезно вставлялся, были для него – войнами – так на то он и Генделев.

В общем, эпиталама. Грустная, но свадебная песня.

IV

Проза Михаила Генделева

Сергей Шаргородский

Предисловие к роману Михаила Генделева «Великое русское путешествие»

«Переселившись в Израиль, Генделев очутился в социокультурной ситуации, общей для всего нашего поколения. Тогда это была загробная жизнь – вне языка, без укорененности в еврейской духовной традиции, в израильской среде, – и требовалось ее обживать, «утепляя» своим дыханием новую страну. Всякая молодая культура – а наша израильская русскоязычная культура была именно такой – начинается с поэзии, несущей в себе спасительный заряд упоенного мифотворчества. Генделев превосходно выполнил эту литературно-мифологическую миссию, проистекавшую из внутренних побуждений. Но теперь, с годами, когда к нему пришло признание, а быт стал, наконец, принимать гораздо более комфортабельные формы, он, повинуясь традиции, решил перейти к прозе. И вот то, что в его поэзии было ошеломляющим соединением полярных смыслов, их динамическим взаимопроникновением, в прозе осталось каламбуром как сниженным, земным продолжением все той же попытки согреть и очеловечить этот мир, дружески связав разные его реалии. Его заезд в Россию – минутное возвращение души в прежнее, покинутое ею тело – в тело детства, магически оживленное пассами смеха, арлекиньей свадьбой языков и культур. В этой курьезной встрече таится для него глубокий сотериологический смысл…»

Так писал в послесловии к роману М. Генделева «Великое русское путешествие» израильский филолог и литературовед М. Вайскопф.

Логичным было и название романа – эта поездка стала не паломничеством и не возвращением эмигранта в родные пенаты, но именно путешествием «израильского поэта, пишущего на русском языке», как определял себя М. Генделев.

Первый том романа был выпущен в 1993 г. московским издательством «Текст». Трагикомическая, ироническая, полная виртуозной словесной игры книга Генделева, этот памятник ушедшей эпохе, полюбилась читателям и быстро разошлась.

Заметим, что Генделев мыслил себя прежде всего поэтом и никак не очеркистом или прозаиком. Прозу свою он считал «хлестаковской» и утверждал, что в ней «скорее наличествует удаль, которую многие непросвещенные читатели принимают за стиль. На самом деле эта лихость и бравур изложения – изложения с разбегу – проистекает оттого, что страшно заглянуть в строчку и понять, что же ты накатал».

Иного мнения был такой квалифицированный читатель, как В. Аксенов. «Бойко, весело, артистично, пост- и предмодернистично… Читатель после десятка первых страниц как бы обращается в пламя, которое, по выражению автора, “читает всю книгу – разом”», – писал он в послесловии к первому тому романа, добавляя, что проза Генделева «хорошо “прошампанена” чем-то марочным и даже коллекционным».

Отрывок из романа «Великое русское путешествие»

Глава первая, в которой Шалва встретил рифмоплета с лицом осеннего отлета

Как нефтяным ливнем, облит Шалва натуральной хулиганской кожей от – прославленного среди тех, кто понимает, – великого Дома – от тель-авивского Дома «Бегед-Ор». И не скрипели кожи при передвижении маленького, крайне активного организма Шалвы в пространстве Бухарестского аэропорта – нет! Визжали предсмертным поросячьим визгом штаны его, причем буколика усугублялась стуком копытц, оправленных в кинжальные техасские сапоги со шпорами. Короче, Шалва выглядел очень сильно; страницы же описания его законной донны утеряны нерасторопной машинисткой при перепечатке.

О количестве собственных чемоданов с богатыми дарами Шалва был осведомлен, но был осведомлен приблизительно. Его половина, кантовавшая оные чемоданы, утверждала, что – пятнадцать. В то время как старшая дочь, выполнявшая в кампании ту же неблагодарную роль, что маршал Бертье в зимнем походе несчастливого Буонапарте, – дочь-квартирмейстер Стелла знала, что чемоданов – четырнадцать, а что шестнадцать – так это аба хвастывается.

Как бы то ни было, семейство Шалва при штандарте с примкнутыми багинетами шло через таможню Бухарестского аэропорта, и незыблемо, как ей и положено, покоилась только пирамида Шалвиных чемоданов, в тени которой и подвернулся Шалве Михаил Самюэльевич Генделев, странствующий сочинитель стихов и поэт, чье отчужденное выражение лица скачущий впереди семейства Шалва по запарке и врожденной ненаблюдательности принял за покойное величие персоны, Которая Знает Все.

Тем более, что поэт уже дал два, как оказалось, исчерпывающих ответа на два животрепещущих вопроса Шалвы. Конспект:

Алеф: хватит ли Шалвиному папе, который, конечно, прилетит обнять сына на транзитной станции Москва-Шереметьево-2, что лежит при торной дороге Лод (государство Израиль) – Кутаис (Грузинская ССР, Русия), хватит ли папе 15 (прописью в скобках – «пятнадцати») тысяч рублей, чтобы оплатить государственный таможенный налог Союза Советских Социалистических Республик, буде таковой предъявлен, «потому что 5 (в скобках – «пять») выдео вэзу друзьям по армии? э?..»

– Хватит, – ответил Генделев.

Бет: спрашиватся – будет ли встречать Шалву Алка Пугачева, с которой Шалва большие друзья с тех пор, как водил советскую канарейку и весь ее гастролирующий коллектив по веселому Тель-Авиву и «самашедшие дэнги вложил – нэ жалко?..»

Михаил Самюэльевич ответил:

– Канэшна.

Но не списывайте на пресловутую генделевскую бессердечность, халатность и легкомыслие эту кажущуюся оскорбительной лапидарность, эту почти лакедемонскую краткость ответов поэта. Побочное выражение лица осеннего отлета, которое доверчивый Шалва принял за тертость в деле передвижения по трассе «Иерусалим – Ленинград», – было не чем иным, как отраженьем совсем иного душевного состояния, поддающегося описанию лишь в буддийских терминах, из которых самым цензурно переводимым было бы samadhi.

Известный поэт, чьи неотложные и невеселые обстоятельства требовали немедленного личного присутствия в городе Ленинграде, поэт – только что перенес налет оравы румынских авиа-таможенников, с точностью необычайной воспроизведших набег Идолища Поганого на струги торговых гостей князя Владимира Красно Солнышко.

Глава вторая, где движет недвижимость странника самой судьбы мохнатая рука

– Сувенира, – доверительно сказал то ли сержант, то ли полковник – кто их звезды считал! – и вытянул из сумки поэта везомые в подарок колготки.

– Сувенира, сувенира, – закивал, заискивающе улыбаясь, Генделев.

– А, сувенира, – сказал довольный полковник и сунул колготки в свой, даже не вспучившийся, карман. После чего вытащил из сумки вторые колготки.

– Сувенира? – уже уверенный спросил он.

Генделев растерялся. И от растерянности забыл все, чему учили его иерусалимские доброхоты на предпоездочном инструктаже. Он зашипел и, запустив по локоть руку в галифе военного дака, вытянул экспроприированное назад.

– Нет сувенира! Ноу, но, нон сувенира! Нет не сувенира, зис из сувенира, вепрь проклятый!

И лихорадочно наскребя по сусекам крохи инструктажа, протянул таможеннику пачку «Мальборо». (Что я делаю! Я пал! Это же подкуп… – промелькнуло что-то белое на берегу и махнуло рукой его отплывающему сознанию.)

Вепрь одобрительно взял пачку сигарет, потом вытянул из слабеющих рук Михаила Самюэльевича бесконечный какой-то шелковистый, лунатический всхлип колготок, мгновенно, как всосал, втянул их в кулак и уже безвозвратно швырнул в пучину кармана.

– Да сувенира, – сказал он назидательно.

«Но пассаран, но пассаран», – жалобно, как лист кленовый, планировала, кувыркалась и ложилась на крыло в седеющей голове Генделева единственная твердо известная поэту романская фраза. «Но пассаран»…

– Да сувенира! – повторил налетчик, уже присматриваясь к комплекту егерского белья, назначенного в подарок отцу поэта.

Генделев оглянулся.

– Один, всегда один, – подумал он. И тогда тошный взгляд его встретился с легкими, невинными глазами другого погромщика, на погонах которого лучилась уже просто Большая Медведица в полном составе. Генералиссимус таможни располагал. Располагал он симпатичным свои лицом, напоминающим Леонида Ильича Брежнева в период выхода карьеры. Сходство и расположение усиливались и орденом на груди приятных пропорций – как груди, так и ордена. Бандит представлялся личностью почти харизматической.

– Судьба! – подумал поэт. – На сувенира! – ринулся он к доброму разбойнику. И сунул пачку «Мальборо» в ловкий хобот Леонида Ильича. – На!

И судьба в лице начинающего генсека улыбнулась. Судьба сделала длинный шаг к зарвавшемуся коллеге, молча отпихнула бандита погоном, застегнула сумки и, по-бурлацки ухнув, орденоносно поперла поклажу – мимо таможни.

Глава третья, о том, как выкупил еврейское добро Джон Черчилль Первый герцог Марлборо

Таким образом, багаж почти нецелованным поплыл в аэроплан, а телесная оболочка Генделева осела в тени циклопического зиккурата из чемоданов Шалвы, где, как оказалось, уже успела ответить на два животрепещущих вопроса. А когда цвета и звуки начали подлизываться к сознанию поэта, он обнаружил перед своим лицом шевеление золотых пятен, до него донесся топ, звон бубенцов и цок копыт, что при врубе аккомодации и настройке звука определилось и (наплыв!) осмыслилось, как пляска святого Витта, исполняемая невероятно златоглазым, зубым и волосым карликом-грузином при жене и шпорах. Через батальный лязг наплечников и набедренников, сквозь звоны, по-над сполохами зайчиков на броне, сквозь битву даков с иберами прорубился к уму и сердцу поэта даже не смысл, но клекот-клич на иврите-русском-грузинском с использованием ненормативной лексики идиша и арабского языков, донеслась невнятица такой тоски и силы, что Генделев прислушался – и вник.

А вникнув, испытал этическое неудобство, некий зуд, эдакое щекотание совести, что-то вроде морального расчеса, стыд за нелюбезность свою, за бесчеловечность, за, прямо так и скажем, хамство ответов своих и вельможное безразличие к боли ближнего. И тогда он внял ближнему.

А внявши, понял – беда.

Беда состояла в том, что чемоданов у Шалвы оказалось не

пятнадцать, как думала его верная дура-жена, не

шестнадцать, как помышлял пылкий и склонный к фантазмам Шалва, и не

четырнадцать, как знала практичная дочь-квартирмейстер красавица Стелла.

Чемоданчиков было – восемнадцать.

Восемнадцать, цифра роковая, запомни ее, читатель, – восемнадцать.

Один в один, восемнадцать гиппопотамов натуральной гестаповской кожи, качеством соизмеримой только с кожами вздорных шалвинских джинсов.

Восемнадцать спокойных чудовищ, до неподвижности обожравшихся электроникой, тряпками, часами, парфюмерией и забывших дышать от внутреннего напряжения.

Восемнадцать мест ручной клади.

А можно – 12 чемоданов (двенадцать чемдн.), отнюдь не восемнадцать.

По два на рыло, включая малюток дочерей Ору, Яэль и несмышленыша Ционку, тоже обещавшую со временем стать красавицей; шесть лишних, с позволения сказать, чемоданов – это уже беда, а если еще лишний, с позволения сказать, вес, то есть овервейт на жаргоне румынских авиацыган, пустяки, каких-нибудь 980 кэгэ, не тонна же! – но при цене шесть долларов США за каждый кэгэ лишнего груза, что в пересчете составляет (… … …) кус има шелахем, маньяким как справедливо заметил Шалва, ибо это уже была настоящая беда, и она смотрела в лицо поэту нестерпимо золотистыми влажными очами.

И – взывала.

К чести Генделева. Но к чести Генделева ни разу, нет, ни разу с темного дна, из бездны подсознанки, где болтался мотивчик «Мальбрук в поход собрался», не поднялась – плохо, кстати, ложащаяся на этот мотив – формула «а ну его в жопу с его чемоданами».

Нет. Израильтянин в беде! Мог ли Гражданин, Сионист, Врач-Армии-обороны-Израиля, Поэт Военной Темы – не прийти на помощь? Не мог. «Мальбрук в поход собрался»? Мальбрук… дюк… Мальборо! Вот оно ключевое слово! Он, герцог, имени которого табачное изделие работает сезамом социалистической таможни цыганской республики Румыния.

«Мальборо» – страшным хриплым голосом пифии выговорил Генделев и раздул клобук. Пляска святого Витта, исполнявшаяся Шалвой, сменилась огнями святого Эльма, зажегшимися – и забывшими погаснуть – в золотых глазах евреогрузина. Весь он, похожий на вставшую на дыбы взвизгивающую галошу, замер от восхищения и перестал звенеть шпорами.

Миг, вечность – и взасос, всеми порами кож своих Шалва впитывал сладостный яд змеиной, шипящей, двусмысленной идеи поэта, впитывал с раздвоенного его языка. И миг – но вечность: мановеньем под сень чемоданов был призван необходимый орденоносец, уже несущий на отлете хватательные отростки, и было установлено, что (пачка «Мальборо») никакого (еще пачка) лишнего (еще две пачки) веса (очень много пачек «Мальборо») у Шалвы и его семьи (почему-то еще одна пачка) нет, а об овервейте даже смешно говорить, и вообще чемоданов (пачка) у Шалвы всего двенадцать, что и требовалось доказать (последняя пачка, вдогон).

Таможенный валашский досмотр, состоявший в том, что начинающий генералиссимус посмотрел на незыблемый зиккурат и потерял к нему всяческий интерес, был пройден! И – крикнули (две пачки) дивизию носильщиков.

Благородный Шалва хотел отблагодарить и Генделева двумя, нет, даже тремя пачками «Мальборо» или даже познакомить в Москве с Алкой Пугачевой, – но объявили посадку и подали экипаж.

V

Поэзия Михаила Генделева

Из книги «Послания к лемурам»

«Серебряная осень Палестины…»

В. Г.

Серебряная осень Палестины.

Совсем – и безнадежно запустили

заслуженный колониальный стиль.

А писем мы и вовсе не писали.

И пылью обернулись сами

листы, впитав серебряную пыль.

Кто упрекнет нас – даже вспомнит если —

там – в Метрополии – решат, что мы воскресли —

так долго были безупречны мы —

донашивая выцветшее хаки —

как самые упрямые служаки —

хамсин, оливы, бедные холмы.

Вокзал Инферно

Пес к ней приблизился руки лизать смирный —

белые она подставляла руки,

Посередине площади пили мы вермут —

это к разлуке – я говорил – это к разлуке.

Она повторяла: «К разлуке, и непременно.

Да вы и все понимаете сами».

Но не пошли ей за это судьбы надменной.

Хотя и это, наверное, благо.

Амен.

И говорю: в мертвом море есть мертвые броды.

Перейдя, и заказывают эту отраву.

И море само разливает мертвую воду,

настоянную по рецептам Варравы.

– Что ж, будем пить и веселиться будем, – дама сказала, —

а если уж с джином – то жизнь эта точно к хамсину.

Псы собрались на площади перед вокзалом —

все как один

оближут ей руки.

Жестоко, что дама приснилась в белом и немолодая.

Очередь псов собирается с нами выпить за верность.

Что сейчас будет – я угадаю:

будет хамсин на пути к инферно.

Часов пробивается стебель в петлице вокзала,

Что ж, кавалеру и точное время разлуки – благо, знаете сами.

– То есть – мы расстаемся, – она сказала, —

и, пожалуйста,

вермута – даме.

Что теперь делать с пьяною – непредставимо.

Агнец пусть ей приснится, и будем гулять попарно

перед вокзалом «Инферно», где на проходящих мимо

небо шипит, на плевки как потолки пекарни.

И кавалеры все разумеют на идиш, как в Польше, —

вот уж где точно не буду, по крайней мере,

я и вообще никогда больше, наверно, не буду,

кроме тех мест,

где возит автобус на мертвое море.

Да, мы, погружаясь в инферно, лишь возвращаемся аду.

Дамы, наверно, желают, чтобы случилось чудо,

да Мертвое море колышет мерно мертвую воду —

скверно, но я отсюда уже никогда не уеду.

И будем пить вермут и можжевеловку с запахом северной жизни.

Дама сказала, что больше не в силах и хочет сына.

Ах, если верность имеет значенье в джине —

будем считать,

что верен рецепт хамсина.

Ну а теперь о любви, о любви коварной,

ну а пожалуй – лучше за самый вермут.

Ну а теперь, когда мы подошли к инферно,

выпьем за пса и будем вести себя смирно.

Разрушения с птичьего полета

Когда

в ладоши наконец ударили —

тем

прекратив раздор —

в ладоши наконец ударили,

а мы мололи вздор,

когда в ладоши наконец ударили,

и выбежали дети в коридор,

а мы в смятеньи и с вещами

все тот же доборматывали вздор…

Когда в ладоши наконец ударили —

когда

неторопливо и печально —

уже руины осыпая в зарево —

высокий горизонт пожал плечами,

когда

день, накренясь – уже – катился в адское,

а друг за дружку все цеплялись мы,

шепча навыворот дурацкие

бессмыслицы-псалмы,

я

закричал о ней!

Она

стояла на ветру холма одна,

на холме – на пустом – ветру,

пламёна трав цвели вокруг —

цвели вокруг

пламёна легких трав,

цвели в дыму —

и восползали маки по холму.

я

закричал о ней слова влюбленные,

и

оглянулись

мы:

на холм всползали маки воспаленные,

а воздух был бесцветен над пламёнами,

а нас,

как пепл,

сдувало с бахромы.

Из книги «Стихотворения Михаила Генделева»

Иерусалим 1984

«На русском языке последнем мне…»

На русском языке последнем мне

я думаю

что

по себе есть сами

любовь война и смерть

как не

предлог для простодушных описаний

в повествовании о тьме и тишине.

Ночные маневры под Бейт Джубрин

I

Я младшей родины моей

глотал холодный дым

и нелюбимым в дом входил

в котором был любим

где нежная моя жена

смотрела на луну

и снег на блюде принесла

поставила к вину

она крошила снег в кувшин

и ногтем все больней

мне обводила букву «шин»

в сведении бровей

узор ли злой ее смешил

дразнила ли судьбу

но все три когтя буквы «шин»

горели в белом лбу.

II

Я встал запомнить этот сон

и понял где я сам

с ресниц соленый снял песок

и ветошь разбросал

шлем поднял прицепил ремни

и ряд свой отыскал

при пламени прочли: они

сошли уже со скал

но я не слушал а ловил

я взгляд каким из тьмы

смотрело небо свысока

на низкие холмы

и в переносии лица

полнебосводу в рост

трезубец темноты мерцал

меж крепко сжатых звезд.

III

А нам читали: прорвались

они за Иордан

а сколько их а кто они

а кто же их видал?

огни горели на дымы

как должные сгорать

а мы – а несравненны мы

в искусстве умирать

в котором нам еще вчера

победа отдана

играй военная игра

игорная война

где мертвые встают а там

и ты встаешь сейчас

мы хорошо умрем потом

и в следующий раз!

IV

И я пройду среди своих

и скарб свой уроню

в колонне панцирных телег

на рыжую броню

уже совсем немолодой

и лекарь полковой

я взял луну над головой

звездою кочевой

луну звездою путевой

луну луну луну!

крошила белый снег жена

и ставила к вину

и головой в пыли ночной

я тряс и замирал

и мотыльки с лица текли

а я не утирал.

V

Как медленно провозят нас

чрез рукотворный лес

а темнота еще темней

с луной из-под небес

и холм на холм менял себя

не узнавая сам

в огромной пляске поднося

нас ближе к небесам

чтоб нас рассматривала тьма

луной своих глазниц

чтоб синий порох мотыльков

сошел с воздетых лиц

чтоб отпустили нас домой

назад на память прочь

где гладколобый череп мой

катает в детской ночь.

«Не перевернется страница…»

Л. М.

Не

перевернется страница

а

с мясом вырвется

«ах!»

в мгновенном бою на границе

у белого дня на глазах

с прищуром тем более узким

чем пристальнее устремлен

Господь наш

Господь наш не знает по-русски

и русских не помнит имен.

Сентябрь 1982

Из цикла «Война в саду»

II

В том

апельсиновом

полуденном

саду

где

воздух так колышется горячий

как

в

кто там помнит!

а – никто

в каком году

вблизи помойки

на наемной даче

на ощупь где ревень ложится в лебеду

здесь

в гибельном саду в простреленном углу

страны иной

откуда

что надейся

вернуться

что – вернись

а никуда не деться

как по себе свистать хулу и похвалу

а то

с улыбкой идиотской детства

как я стоять

живой

припав щекой к стволу.

III

Так

перегной перепахан

что

трудом белых рук

труп посадишь в садах Аллаха

и к утру зацветает труп

белым вьюнком увенчан

чей побег

от виска

отвести отшатнувшись

не легче

чем бы сделала это рука

лишь тогда

с отдаленных плантаций

мне неизвестных пород

этим пчелам златым

дам я право слетаться

с руки моей слизывать мед.

V

Мы шли к Дамуру

мы не проходили садом

а шли

через ночной

сад

где и если двое были рядом

то тьма была второй

и так

был этот сад слепыми соткан

и

неприкосновенным сохранен

что мы и бабочки еще ночные совки

одни

водились в нем

и так был сад устроен

чтобы проще

нам

впредь

в ночном бою творящемся на ощупь

беспрекословно

умереть

за то

что мотыльки в пространстве чертят

развертки жестов а не контуры фигур

что

не найдя телам

опору даже в смерти

мы через сад прошли и вышли на Дамур

Месяц ав

I

Со стен

отличным был вид всегда

как

– туман им пыль —

из долин земли

медленные

камней стада

поднимались в Иерусалим.

Посмотреть

так смерть

несомненно сон

но тот

что снится себе сам

так я и записал

но прошел песок

и забыл я что записал.

А

в несозвездии Близнецов

огнь

кометы плясал

значит смерть

это такой сон

что снится тебе

сам.

Но тебе до того что снится тебе ли

что?

на песке налегке

стань

ясен взгляд твой и лоб твой

бел

и

ветка дыма в руке.

Из цикла «Искусство поэзии»

Элегия

Я к вам вернусь

еще бы только свет

стоял всю ночь

и на реке

кричала

в одеждах праздничных

– ну а меня все нет —

какая-нибудь память одичало

и чтоб

к водам пустынного причала

сошли друзья моих веселых лет

я к вам вернусь

и он напрасно вертит

нанизанные бусины

– все врут —

предчувствиям не верьте

– серебряный —

я выскользну из рук

и обернусь

и грохнет сердца стук от юности и от бессмертья

я к вам вернусь

от тишины оторван

своей

от тишины и забытья

и белой памяти для поцелуя я

подставлю горло:

шепчете мне вздор вы!

и лица обратят ко мне друзья

чудовища

из завизжавшей прорвы.

Ода на взятие Тира и Сидона

Отхлыньте каменные воды

от ледяных брегов реки

где бывшие сидят народы

посмертно свесив языки

чудь весь и рось и жмудь – этруски

на ложе Каменной Тунгуски

Аккад под ледниковым льдом!

дивись как дым масличной рощи

пламена жирные полощет

и где он Тир и где Сидон

Свисти в железные свирели!

дудите в скотские рога!

достигли люди Ариэля

твердынь смущенного врага:

Сидон! о где гордыня Тира?

в согласии с устройством мира

и мы и эти состоим:

из фосфора души и меда

железа и одной свободы

какой недосыта двоим.

Не потому ль на подвиг ратный

нас честь подвигнула и спесь

что есть война – не мир обратный

но мир в котором все как есть

и будет дале и доколе

внутри нас труп желает воли

из тела выкинуть побег

немногим раньше чем бывало

в долины лунные Ливана

себя отпустит человек.

Когда же тень утру склонится

шатнувшись прежде чем упасть

непевчая как ангел птица

откроет и закроет пасть

и распахнет ночные очи

и два крыла по следу ночи

по следу теплому войны

и выдох – черный облак пара

из уст просыплется шофара

и ляжет подле тишины.

Тогда на горбе дромадера

– и вид его невыносим —

и вылетит заря – химера

приплясывая на рыси

на холме пепельном верблюда

переломив хребет Джаблута

в бурнусе белом мертвеца

разбросив рукава пустые

по каменной летит пустыне

с дырою розовой лица.

И вся она хамсина стая

и по тому что тишина

вязь трещин черно-золотая

по скорлупе нанесена

и вся она – хамсина стая

и за спиной ее летая

оттягивает косы визг

назад до кости обнаженной

дабы – открывшись – лик тяжелый

под теменем ее провис.

Стансы бейрутского порта

I

Еще я вспомню этот порт

где над заливом запах серы

где сладко жмурится сефард

на остов итакской галеры

ей рак морской отъел корму

нос губы щеки и команду

сефард – купец вольно́ ему

злорадствовать негоцианту

а над галерою второй

не чаек но ворон кривлянье

на юте надпись над дырой

«Метафора» – чего – зиянье.

II

На мол послали эту часть

цвет спешенных младобородых

все и легли – не все но часть —

был греческий огонь на водах

а часть уселась на молу

и в жабры дым пустой толкали

прибой нес легкую золу

и черным был осален камень

и рыба битая как дичь

качаясь щекотала пятки

о чем и думали – опричь

бессмертия – что все в порядке.

III

Что поражает на войне —

обилье тварей интересных —

их – умерших в своей стране

и нас – по месту смерти местных

а поражает на войне

обилье тварей интересных:

нас огнь – но их уже вдвойне

по убиенью бессловесных!

а поражает на войне

что нагулявшись на свободе

назад приходит смерть – извне —

чтоб нас своей вернуть природе.

IV

У нас веселие в крови —

чужой – на! на потеху пирсу —

не нашей крови так лови

вечор обжаренную крысу!

и я смеялся потому

что стань за честь кокарды воин

я кошку кинул бы ему

чем счет гармонии удвоил.

V

Вода приснилась – тоже где

нашла присниться и успела

она держала на воде

что плавало и что хотела

валы покойные воды

не шевелясь на ней лежали

сирены голоса как льды

высоко над собой держали

как дети слепо – девки зря

я топ и думал обреченно:

что Ориону тропаря

и что ему до Ариона

но – голоса сирен низки

но – фальшь слышна при каждой вторе

проснуться рано что ни зги —

что слишком близко носит море.

VI

Их выносило по утрам

а мы не подбирали падаль

вдали что каждый выбирал

читали – дабы взгляд не падал

а в ослепительной дали

зачеркнутой по ходу действа

в залив вмерзали корабли

спаленного Адмиралтейства.

VII

С поверхности портовых вод

снять розу с ароматом рыбы

и – розовую – будет род

поступка скользкого пошиба

но финикийскую луну

мы пережили – а бросала

не лапа ль старика в волну

цветок конечно тот же самый

и об отчизне мы впервой

поразмышлявши глянем – Боже!

в пролет небес над головой

и каску отстегнув отложим

и нам откроется: не смерть

отчизна нам не мать-землица

а небеса над ней как твердь

они низки и крестик птицы

и бросим розу на броню

а нас у вод чужой столицы

запомним – белый крестик птицы

запомним и – в петлицу дню.

Вавилон

I

Снег каменный спускается покамест

дабы прожить по памяти и легче

вола молчания увидь и ткнись руками

в мычание неразделенной речи

– ночной язык —

я помню день вчерашний

мы до рассвета голосов не подымали

покуда ночь под циклопическою башней

перестилалась белыми дымами

снег каменный спустился ниже падать

нам

нет

теней

в долине небосклона

ни нас нет

ни теней

читай на память

о вспять текущих реках вавилона.

II

Тишина

такой была

что

еще такой случиться

только б билась и жила

между горлом и ключицей

кто он

постоялец, да

в месяца иссинем свете

дернись я

и он тогда

выдаст даст себя заметить

крикни я «Мария!»

сна

разве помня

гаркни дико

отделится тень темна

с озаряемого лика

грохнувши

взойдут крыла

древней неземной работы

в клюв порфирного стекла

рот

разинется зевотой

выгнет

город вавилон

пепельную свою шею

отшатнуться

не успею

зашипит в лицо Грифон

III

Черпай

ненасытною пастью

во тьме накатившей под грудь

о не объяснится несчастье

отсутствием счастья

отнюдь

и не объясняй!

поперечья

не видно

на взгляд из глазниц

ты глина от глин междуречья

под клинопись новых таблиц

а тьма – это тьма а не где-то

заблудший огонь

повтори:

не свет

не отсутствие света

и не ожиданье зари.

IV

Первыми голуби

змейка песка

вытекла медленно

близкие те кто

что вы?

куда вы?

крепь не крепка?

то, архитектор, на шермака

архитектор?

балки чудовищны

крепи крепки

кошка ли – визг этот нечеловечий?

Господи!

кто возводил потолки?

Господи

не убирайте руки —

или

нас всех

изувечит

в небо

все шире небесный пролом

в небо

где нет ничего его кроме

в небо

сдувает – как шапки с голов

головы идолов

и

наголо

раззолоченные кровли

вниз

не смотря

все давно уже низ

вспомнил откуда вернулся он звон тот?

все уже было

ты

уже вис

все!

отгибается вяло карниз

как отворот горизонта

только-то

не убирайте руки!

кров

да хлебцы

да субботнее платье

идолы

свешивают языки

с башни в зенит

и крылаты быки

нету

прочней и крылатей.

V

Бык

крыла вороные топыря

тьма и есть он

колосс

Водолей ему ночь

и мерцает в надире

глаз единый – звезда

или то что ей раньше звалось

не родись в междуречьи в законоположенном мире

глинобитной грамматики

ею ли не пренебречь?

в междуречии слово имеет значений четыре:

слово

хроника

подпись кабальная

царская речь

повторяйте за мною:

у слова

четыре

значенья —

слово как оно есть, лжесвидетельство, подпись и речь

например:

вавилонские реки меняют теченье

когда им вавилон под быками прикажет истечь

например – это первое небо

которое

знаю

ночное

потянувшись туманом к нему и восходит река

вороное крыло – а второе крыло золотое

и

смыкается зрак воспаленный быка.

VI

Мария

помнишь русла мертвых рек?

мне снилось

что я помню эти реки

я так давно один что это уже век

и – хорошо

и нечего о веке

и все-таки

я – был

и белый свет

поил глаза мои на день восьмой творенья

о разве клинопись – на каолине птичий след

предполагает

зоб и оперенье?

о разве

лишь симметрией пленясь

печаль и память

в изголовье встаньте

печаль и память

что сцепили если вязь

стиха Мария! и в небелом варианте.

VII

Посмотришь из глазниц:

ни тьмы и ни печали

спокоен вид зари – заря восходит ведь

я выпускал бы птиц

когда б они летали

и есть куда лететь

смотри на вавилон

со стен Иерусалима

колокола гудят язычники поют

посмертный небосклон

заря проносит мимо

в долину где встают

смотри на вавилон

на мирные жилища

на башню для какой гранились валуны

се – мир твой и полон

но око с неба ищет

покор твоей спины

водитель колесниц

иль давят кварц сандалии

или каменотес – но выше рост стропил!

я выпускал бы птиц

когда б они летали

я б сокола купил

а в мире так светло

так радостна долина:

раб восстает с мечом и ветеран с кайлом

смотри на вавилон

со стен Иерусалима

смотри на вавилон!

Из цикла «Второй дом»

«Сначала темнота»

111

Сначала темнота

затем конечно детство

затем

прямая речь

и все

что получил

в горючее наследство

какого не беречь

и в свой черед учусь

неопалившись

падать

в узоры на лету

летая наизусть

из пламени

на память

из тьмы на темноту

сам

пепла лепесток

ничем не освященный

ни при какой луне

ни при каком огне

серебряный и черный

как

и хотелось мне

вот блеск пыльцы

он – пыль

свинцовых окон дома

пыльца на витражах

в полет!

холодный дым

падением ведомый

ничем не дорожа

как тем что на лету

гадать

куда не падать

лететь не перестав

сначала темнота

затем печаль и память

и

снова темнота.

Из книги «Праздник»

Бильярд в Яффо

И. Р.

I

Был бинт горизонт

на коем

сукровица-полоса

а

день был как день

покойник

с видом на небеса

на акваторию сирого порта

сети

и тех пустей

мысль была о бессмертьи

того же сорта

что уловы сетей.

II

В средиземии

рифмуется как октябрь

февраль

он месяц макабр

когда

свет поджимается от озноба

и

бухнет в воде вода

абсолютно когда купальни

Водолея искусства для

и

осанку опальных имеют пальмы

сардинского короля.

III

Суб – в тропиках – холодина

и земную лужу взахлеб пройдя

баттерфляем до половины

в средине

я и очутил себя

(здесь конец цитаты)

здесь в струях шпиля

несущего напрокат

«не был-есть-не буду»

всплывает

«был ли?»

и

плывет как использованный предикат.

IV

Здесь конец прогулки

домой в кровать

и

на оборот ключа

так наливается ветер рвать

плащ с чужого плеча

поддувая полы

(добро приземист)

плечо заголив

– о нет! —

а плечо в чешуи золотой экземе

если смотреть на свет.

V

Свет истек

куда как не в слюдяное

окно

просто стек вовне

я не только бросил о смерти

но и

она обо мне

я пожал плечами себя представив

снаружи

как мокрой природы часть

и встал проверить щеколды ставен

гости

не ровен час.

VI

Был дом

где

с одною марией

я жил

и поздно вставал

а ежели моросило

вообще не вставал

огромен дом был

через перила

лестниц и галерей

когда возникала нужда в марии

«Мария!»

кричал я ей.

VII

И так в дому было

ощутимо

что никого в нем нет

что полуседую скребя щетину

я смотрелся в чужой портрет

и спал темно

без сновидений

и пробуждения

не просил

и нам никто серебра и денег

не нес

и не

приносил.

VIII

И еще

я

заметил

что перед сном

мы сидим с Марией смотря на ветер

тьму передвигающий за окном

а тьма перехлестывала фрамугу

я

не постелив

пьяную спать уводил подругу

по пояс

медленно

как в залив.

IX

Не страх я вел за ошейник зверя

а зверя тревожного через зал

сам

распахивать дома двери

перед теми

кого не звал

но не извне

а затылка рядом

ответили:

«я!»

и шажок к шажку

прошла Мария по бильярдной

и выпила коньяку.

X

Узок зрак устремленный на

а наоборот

широк

и точка зренья как есть нужна

в игре костяных шаров

закроем глаза

состояние мрака

как в прятки с небытием сравня

нет скажем тебя без меня

зевака

а

наоборот

меня.

XI

Снаружи

припавший к оконной раме

загляни он в дом

свет горел

ну а мы играли

все

своим чередом

но себя очевидец не обнаружил

и по словам его

из сада

(если смотреть снаружи)

в доме

не было никого.

XII

И качнулись

сырого моря

мясы

а небо на спинах их

подмигнуло и вскачь понесло гримасы

на

в черной пене

губах своих

лбом об барабан турецкий

так

что враз захромав

суки по комнатам детским

жмурились при громах.

XIII

Ах

встал белый вал

а сидящие пали

на корточки серые рядом и при

смерч

драл

накрутивши на пальцы пальмы

с них осыпались нетопыри

Идем!

обернулась и проговорила

(сел и стал ее голос сам)

идем – сказала тогда Мария —

смотреть как смывает сад.

Романс «Мотыльки»

В такие дни

на дне которых

тьма

уже и не

метафоре

сродни

в такие наши дни

хихикать от ума

писать «Труды и дни»

смотреть

как черные

на свет

летят

и белые на темень

мотыльки

на слух учиться тишине

которой нет

здесь на земле

но

есть

в конце строки

о нас ведь

ада голоса

уже слышны

и нас

уже зовут

по именам

но насмерть

мы не помним

наши сны

а насмерть спящие

уже

не верим снам.

Другое небо

Т.

I

И

еще о любви

о моя погибель

и еще немножечко

и

тишины

смерть

сидит в пустыне

лицом в Египет

босы-ноги

на край

войны

ветер лает

шакала носит

караван горбами гружен надежд

смерть

сидит

в пустыне

лицом

с

глазами

открытыми

во

соляном дожде

на базаре купила она с бирюзою

где саму

купил ее до войны

офицерик местного гарнизона

так

и не выскочивший в чины.

II

У мертвых собственный язык

у них другие имена

другое небо на глазах

и

та же самая война

любимая!

что я сказал!

у мертвых собственный язык

другое небо на глазах

над ними по небу бежит

у мертвых

собственный язык

у них

другие

имена

там

ты – она

и

у нее

тобой коса заплетена

и

имя бывшее мое

перебирает

рот

ее.

VI

На небо я смотрел

на вид

на

вид войны

на белый свет

нет

у меня другой любви

и

этой

тоже нет

дурную память

истребят

серебряный

затянет

след

нет

у меня другой тебя

и

этой

тоже нет

лицо завесь лицо завесь

в три длинных пряди свет завесь

нет у меня другой любви

а смерть

какая есть

Из книги «В садах Аллаха»

«Жизнь твоя разная птичьими буквами ангела…»

Жизнь твоя разная птичьими буквами ангела

в небе подписана к небу подколота

в Городе Имени Неба давно переписана набело

но

не назначены

дата и колокол

ну а музы́чка твоя

каркает вместе с воронами

в солнце полощется под луною стирается

в Городе Имени Неба за городскими воротами

ветер в нее все никак

не наиграется

а это кто там у нас ее рубашонка короткая

а это кто там у нас русская

голая

а это дура-любовь перед воротами

только их восемь ворот

дата и колокол

а вот в трубы дутая с позолотой нежирною

легкая слава твоя с золотыми прожилками

и перед небом один

бормоча слово жимолость

и слово молодость

и снова жимолость.

Церемониальный марш

I

Ибо нас аллах

в рот целовал

шерстяною губой

мой род спускается в котлован

и могилы сержантов берет с собой

чтобы кто присягу разбинтовал

роты мертвые взбунтовал

нет

мы спускаемся в котлован

с Голан барабан с Голан.

II

Тема

интереснее чем мотив

наш Военный Бог наигрался в нас

то ли военрук у нас

дезертир

то ли дирижер наш ушел в запас

на прощание приказав трубить

мы не слышим рыбы мы будто спим

если Он кого-то решил убить

не поспоришь с Ним.

Приказов флаги свисают вниз

Аллах скоро подъедет сам

покосив на скальный карниз

это ровно куда промазал десант

вся капелла на стропах висела

взрыв

сна

смотря не с того конца

покуда огромный орган горы

вуалетки дурацкой не сдул с лица.

III

я вижу все еще с высоты

с балкона своей войны

как к подножью чужой страны

караульные дети кладут цветы

генерал аксельбанты твои удила

в пене

а сабля не напополам

гобой

сейчас протрубят отбой

мы оползем с Голан.

Мы настроились слушать горн

строен состав полка

повар горлицам кормит корм

придурок

из сыра его рука

лекарь с полулицом из тьмы

другая из горних медовых сот

смирно ребята однако мы

валторна

идем с Высот.

IV

На карнизе моей страны

я ногою болтал

как высокие стороны мне видны

так и весь церемониал

сам в своем роде

тамбур-мажор

когти я чищу армейским ножом

и не нужен азарт чтобы шагом марш

а должно играть

марш!

Зеваке не должно закрыть глаза

когда зеваке видны

залп фейерверка и сразу за

нимб тишины

в какую соскальзывает мой мир

войны моей в фокусе

и впрямь

военрук у нас дезертир

был Он и вдруг

отпрял.

V

Это как в точке куда забрел

свет

солнце взорвалось внутрь

солнце как и его орел

в прицеле сходится в перламутр

время стягивается с границ

в воронку усасывается

в висок

солисты конечно спустятся ниц

солдатское быдло с высот.

Все высокие стороны мне видны

с двух четырех сторон

я свищу на балконе своей страны

передразниваю тромбон

но припас еще один про запас

я мотив

и хочу ему дать свиста

чтоб

внутривенные внуки нас

сняли свист изо рта.

VI

Да! военрук наигрался в нас да!

и карьера во весь опор

свалил с Истории младший класс

Географию сдув со шпор

но классный наставник моих коллег

когда-то сумел прочесть:

«Двурогое солнце стоит на скале»

салют

в

его честь!

Это чтоб приступил песок из песка

свивать двойную змею ДНК

чтоб встали грузные чтоб валуны

а

из лунок слюна луны

чтоб антикварная наша желчь

так рванула когда поджечь

светил Гивона и Аялона

огни

на факелах наших плеч.

VII

Когда

свинцовые до колен

то бишь

от каски и до культи

внуки с лысых сошли Голан

свой клин поведя пасти

по склону стертых высот

многоглазых потомков нас

клин с хоботами наискосок

к месту слова «дамаск».

VIII

Я свисаю с карниза моей страны

вниз головой урод

в перепонках моей спины

шевелится ветерок

не оставь Господа мой народ

без тебя Он так одинок

и мал

марш!

мы спускаемся в котлован

таков церемониал.

Сентябрь восемьдесят второго года

I

Господь наш не смотрит на землю

не

интересно Ему

как

корчится медленно зелень

в бесцветном на солнце дыму

и танки неторопливо

спускаются в тяге тупой

в спокойном размеренном ритме молитвы

к заливу

как на

водопой

II

наш Господи-Боже наверно

он

слепо-и-глупо

немой

десант одуванчик по ветру

влечется на небо домой

влечется влечется

от даже

земли

от сводящих с ума

земли нашей лунной батальных пейзажей

особенно если с холма

III

Господи

что тебе снится

покуда

углем от руки

я

заполняю страницу

все бабочки да мотыльки

и все о любви да бессмертьи

а

не про гибель и смерть

и черно-багровая бабочка сердца

мерцает готова лететь!

Декабрь 1995

Из книги «Уроки симметрии»

Из цикла «Палата мер и весов»

III. Война

Война

когда смотреть с вершины

Небесной Красоты Машина

и

даже

смерти не бывает

поскольку мы остались живы

поскольку мы остались дома

поскольку

живы

и

как видишь

свирепо не рыдают вдовы

в посмертном переводе с идиш

военным ангелам подобно

военным ангелам подобны.

Война

способна к философии

послеобеденной особенно

и

с ней

любовь и смерть

поклясться

весьма способно нарисованы

что и не остается кляксы

при самом плевеньком калибре

от плаксы маленькой надежды

и даже надписи на титрах

когда поют они кромешно

в широких праздничных одеждах

по ветру в праздничных одеждах

конечно свадебных конечно

война в моем танцует сердце

а я ее колеблю серьги

поскольку мы с тобой бессмертны

что только от случайной смерти

любви немилосердной

либо

от одиночества и муки

а может этот день счастливый

что я войне целую руки

из благодарности наверно

войне целую руки видишь

за смысл

в переводе скверном

на

польский

с идиш.

IV. И смерть

А. В.

Не так давно

я смотрел в окно

и думал что жизнь говно

а

надо чего

а надо ничком

в комнату где темно

и

синим чтобы огнем горел

этот

Иерусалим

а я бы

даже не посмотрел

и даже не похвалил

а только вышел потом

и сел

у святынь

нам

всем дорогих

и естественно пожалел

что нет со мной кочерги

крах сказал бы я вам и прах

августейшие

и

зола

ав сказал бы на ваш на Храм

от девятого

от числа

долго и просто

бы

так сидел

много ли надо нам

в небо ясное бы глядел

глядя

по сторонам

и я спустился

как за водой

на площадь Не Помню Каких Святых

и

прохожие чередой

коты

огня раскрывали рты

и лишь

видом по горло сыт

когда я решил наизусть прочесть

я понял что я

забыл

язык

как тапки зайдя в мечеть

и с комендатурою во дворе

рядом

раньше где толчея

мычу я и кашляю я на заре

и

кажется

плачу я.

V. Джокер

Платим должок-таки честный дружок

и

нет да и оборотившись ко мне

в лужу железную смотримся джокер

видим

колпак с бубенцами комет

венами шитая

как брандебурами

телесная кожура

рожа

сама

или с Санкт-Петербургу

или

проездом

или с утра.

Что

поднимали мы уда тяжельче

чтоб положили превыше плеча

дуем в рожок да уродуем женщин

снег и печаль

желчь и печаль

и

что

в дураки что в жмурки

тот же азарт

и

могу на глазах

этим мазурикам в Санкт-Петербурге

как

пробивают туза.

Даром

помочь их Господь не спасает

вышли мы все из таро

Русская Музыка

грудь

сотрясает

как

погремушку

горох

русская музыка грусть мою давит

образом с девушкой

и постепе

жисть пропадает дактиль рыдает

и

припадает на правой стопе.

Огнь

нам помогал при поджоге

Ветр в игре а в любовях Вода

Землю есть

но

мы бессмертные джокер

не больно бессмертны

но

хоть иногда

дуем в рожок мой вечный дружок

и

сонную обламываем сирень

мы

у Яхве выколоты на жопе

с гримасою набекрень.

Из книги «Легкая музыка»

Из цикла «Идиллии»

Вальс «Россия»

Глина да снег

именуемый крошево

хлебушко небушко всё по-хорошему

пёс был цепной был да цепь уворована

что ты смеёшься мудак это родина

что ты хихикаешь мой отмороженный

в склянке метил матерком припорошенный

и

областною газетой оклеено

небо над ясеневыми аллеями

а

под триумфатором конь

он только что не поёт

над триумфатором бурные хлещут знамёна

лев

двойной его герб

на задние ноги встаёт

и

орёл его гриф

и сам его профиль орлёный

под радиатором ржа это кисло железо гниёт

битый бетон Мустафа дохлый паук арматуры

хлеб

потому он и хлеб

что его Мустафа не взахлёб

угол бульва Политкаторжан и проезда Культуры

солнышко в дождик а частик в томате а ситчик в горошины

в царских султанах двуглавые лошади

Барух Ата Адонай Элохэйну и охрани Троеручица

угол Пелевина имени Ленина если получится

раз-два-три

под императором зверь

он только что не поёт

его багряный чепрак из стихов в государственном гимне

а в свите его человек

он

вообще

огнями блюёт

что ты смеешься мудак

они все погибли

«Иерусалим-2»

Говорили

мне

не ходил бы по кайме

где сдувает ветер в небо

а когда лицом к стене

нас сдувает

пепел в небо

и пальба лицом к стене

ничего

себе

стою

поперёк язык жую

напужали

синей жопой

метафизику

мою

если

там

передо мной

как за каменной стеной

мой

Ерусалим Небесный

как

живой перед войной

там

по

воз

ду

сям

дед-отец дед-сын

сам выкидывай коленца

чтоб сошёлся псалм

там

с рувимами сидит

новой

кожею

скрипит

папа

мой урод военный

русской группы инвалид

там

орлы-курлы

там

волы рычат

там

от звонов бивуачных

мёрзнут

душки арапчат

там наискосок со мной

как на карте козырной

наш Ерусалим наземный

весь почти что неземной

вам

Ерусалим наземный

нам

почти что неземной

там

на бреющем когда

хвост горит пропеллер блещет

там

на дне

она трепещет

дне

Султанова Пруда

посмотрите я о ком

говорю

в углу фигурка

белым

гляньте на придурка

белым дразнится платком

или белым флагом плещет

пред архангельским полком

а

на

искосок со мной

а вернее за спиной

наш Ерусалим наземный

весь почти что неземной

он такой у нас наземный

что почти что неземной

Москва, январь 1998 – Куршавель, декабрь 2003 – Иерусалим, апрель 2004

День победы

Да

здравствует война

в хорошую погоду

а

чтобы осветить войну включить и солнце и луну

раздать

татарам платину

а

танкам вылить воду

сержантам выдать кокаин

а

педерастам

хну!

Верховный Негра Чёрный Гог

сам поведёт свои хоругви

Главком Якутии Магог

своих волков

полярные полки

и то

что с нами Бог залог

ото

надёжа и порука

что

помолясь и навалясь

отпразднуем

таки!

а я Аглаю как жену

бы о́бнял

не помешкав

и загляну

а ну!

в ея

в ея очей голубизну

и посадил бы ангелов к столу

с друзьями вперемешку

и поднял рюмку не одну

за

то

как в старину

да

здравствует скажу любовь в любое время года

а

чтобы

не мешать любви пошли бы вы с огнём!

но

зо́рю крикнул Командарм

став профилем к народу

он

весь

крылатый как гусар

восторг

играет в нём

а мы играем и поём

в хорошую погоду

и

на резцах у нас

сурьма и сулема

разносит лекарь кислоту

а

лекарки

крем-соду

и в каждом стане по шатру костру

два цирка

и

тюрьма

играем дети и поем

в виду горы Мегиддо

и всякий мальчик ножичек отдаст

во

славу

Божию

и блещет по ветру сопля

Магога

от обиды

что писать Гог увёл в кусты

военно

пленно

ю!

а я Аглаю как войну

бы обнял

лёгкою рукою

и на

плеснула бы она

по-царскосельски мне

и

да-да

здравствует война

и

дай им Господи покою

товарищам моим

забытым на войне.

Иерусалим, май 2004

Памяти демона

1

Как

змея учат молоку

так

змеи любят молоко

но

в молоке перед грозой скисает жало

гюрзу тенгинского полка

вспоила смерть его строку

железным ржавым молоком

не отпускала от груди

не

удержала

2

шармер на водах кислых дев

звездострадальца на манер

мадам

да он мясник

мадам

старлей спецназа

царя игральный офицер

младой опальный волкодав

вцепившийся

как бультерьер

в хребет

Кавказу

3

то

саблезубый как Аллах

и на душе его ни зги

ах на устах его молчок

и

на челе его ни блика

но

выскочив из-за угла

стремглав запутавшись в пола́х

озноб как мальчик-казачок

бежал висеть на удилах

его словесности его прекраснодиколикой

4

он

приходил из-за реки

из дела

выскочив-таки

и с шашки слизывал мозги

побегом базили́ка

как будто бы и ни при чем

томительно склоняет в сон

и

самому немного

чёрт

противунравственно и дико

5

лишь злой чечен не спросит чем

после химчистки от плеча

пах правый пах

и

бряк

рукав бекеши

поэт и в азии поэт

когда скажу и нет

и

над

над у́ммой милосердия закат

Медины от Святой до Маракеша

6

из

нашей школы он один

в ком странность я не находил

к выпиливанью лобзиком

аулов цельных Господи

и выжиганью по Корану

и

он коронный он гусар

ага как чувствовал врага

в жару на дне вади Бекаа

пардон муа в полдневный жар

во всю шахну Афганистана

7

не плачьте пери!

молоком

не кормят змея на душе

не плачьте Мэри

ни о ком

уже не стоит петь рыдать стихи и плакать

под Валериком фейерверк

над офицериком салют

а смерть что смерть

она

лицо

его лизала как собака.

К арабской речи

1

По-русски вся любовь – ямбы лицейских фрикций

по-русски как война

иваны гасят фрицев

а

что

по-русски смерть

а

следствие она же и причина

переживаний интересного мужчины

на улице давно в живых Елены нет моей царицы

гороха паники просыпанного

средь.

2

Мне так хотелось бы уйти из нашей речи

уйти мучительно и не по-человечьи

а

взять

горючую автопокрышку под язык

таблетку к въезду в астму Газы негасимой

когда как резаные воют муэдзины

когда так хочется убить нельзя ничем и нечем

а из-под солнца комендантского

навстречу

им

вой фрезы.

3

И

так

горюет это сучье мясо

в зенит

закатываясь в ритме перепляса

в пелёнах с куколкой убийцы на плечах

что

ясно

куколка проклюнет покрывала

и стрекозиные разинет жвалы

йельский выученик мученик Аль-Аксы

на двух прожекторах стоять в лучах.

4

Поучимся ж у чуждого семейства

зоологической любви без фарисейства

а

чтоб

в упор

взаимности вполне

бог-Мандельштам

уже не можно обознаться

в Любви

как судорогой сводит М-16

иль выдай мне свисток в разгар судейства

иль вырви мне язык последний мне.

5

Мне

смерть как нужно на крыльцо из нашей речи

хоть по нужде хоть блеяньем овечьим

зубами

выговорить в кислород

желание Война!

на языке не что висит из горла

и был раздвоен был глаголом горним

но

языке на том

чья тишина во рту у смерча

или пред музыкою будто не она.

6

И я

живой ввиду теракта на базаре

ещё в своём уме как в стеклотаре

из речи выхожу

не возвратиться

чтоб

о да:

«Адам, я вижу твой заросший шёрсткой лобик твари

и Еву, из числа пятнистых антилоп», —

ау! мой страшный брат Абу-ль-Ала́ слепец был аль-Маа́рри

и

мизантроп.

7

А вот и я у рынка на коленях

и

пар шахида пар

до уровня еврейских выделений

тел не осел

на пузыри наши и слизь

я на карачках выхожу из перевода

куда

«…поплыл в разрывах ветра воздух имбиря и мёда,

и ливня жемчуга вниз ниспадают с небосвода», —

как написал

тысячелетний гений Ибн Хамди́с.

8

Но

Смерть

припрыгав

как бессмысленная птица

в последний раз в последний разум мой глядится

и выводок её пускай щебечет там

я ухожу из нашей речи не проснуться

бог-Мандельштам!

куда же мне вернуться

«звук сузился, слова шипят»

куда мне возвратиться

бог-Мандельштам.

9–10

Так вот

поэзия:

«на русском языке последнем мне

я думаю

(я так писал)

что по себе есть сами

любовь война и смерть

как

не

предлог

для простодушных описаний

в повествовании о тьме и тишине»

так вот

я

думаю

что

стоя перед псами

в молчанье тигра есть ответ брехне

и

предвкушение

клыки разводит сладко мне

не

трудной

крови под усами.

Иерусалим, май 2004

Из книги «Из русской поэзии»

Из цикла «Задания на дом»

Баллада

Во

глубинке родительного падежа

где кого-чего тихо как

что

снова можно писать «душа»

вместо слова «психика»

я в вечности и в мерзлоте обвык

колоть колодец и печень печь

как

однако

я выговорил язык

при слове родная речь

и так

царь грозный

молчит иврит

и при скрипе месяца

что никак нельзя написать «почить»

вместо «повесицца»

я ходил в охотку смотреть поля

хорошо но не водятся гоголи

а потом засыпал

себя

как земля

и пороша поверх земли

и

вид сверху

я в Рим читай в Ерусалим

весь

вид сверху

шёл по краю песка

выше

вспыхнуло

в

как я уже говорил

выше

когда «вместо психика»

солнце сошло солнце зашло

и не взошло опять

Господи

понял я

на алло

приходится отвечать

и ангел взял коготь как остриё

вскочу я или умру

злой Иблис вырвал сердце моё

сердце моё сердце моё

и уголь он не вложил в дыру

мне не вложил в дыру

и

но

планетянин

сердце моё

фамильное сердце изъял моё

ещёрусалимской работы литьё с трещиной по серебру.

Кувшиново, декабрь 2004

Эльба

Слава – солнце мёртвых

Наполеон

Когда я ввязался в русскую речь как супостат в сраженье

в гари пороховой в гари пороховой

но во рту дыра

когда озирался как второстепенный член предложения

на

щупывающий смысл на краю ура

когда

принимал парад провинциальных глаголов

зря залупались превыше чем купола зря

среди не взошли всея великой нашей равнины голой

а верней всей ея

поганого пустыря

когда стояло солнце циклопа смирно в трубе узорной

в моей глазнице

и не мерцает а всё слепит

когда опоздавши как холода

я пере так нумеровал столицы

что санскрит постскриптум кириллица и иврит

как да разве я знал как

слава стоит как конвой и отлить боится

мёртвых резервов лязг! стой! старые держат строй

ау непобедимый вой на солнышко Аустерлица

пой ветеран пой

на ветерок пой

глядя в спокойное небо победы солнце слепит зараза

за висает на ночь глядя за

небосклон

и понимаю и

сон чудовищ мой породивший разум

и что чудовища досмотрели сон.

Пиры 77 года

О. Е.

Недавно ели мы в аду

простую русскую еду

Обуховской на Обороны

по-флотски

макароны

и

тихий ласковый кисель

два раза хлеб

два раза

всем

тепло

по усикам харчо

не сверты ва

ю

щеесё

товарищи оладьи

под музыку Вивальди

в продлённом Ленинграде

верней в Подленинградье

и

водка чтобы холодца́

и бы молодка молодца

и с

солнца зимнего слюнца

на сирого на огурца

когда

к отчизне припаду

в семи

десят

седьмом в аду

а

я

неслушавшейся сонной

ещё

рукой из киселя

уже писал земля земля

прощай родные макароны

прощай

родительский продел

прощай кондитерский отдел

в том млении в

необъяснимом

мой гений в воздухе скакал

он

изумления алкал

он

кувыркался и вопил

как юный плотник со стропил

в

ерусалимском небе мнимом.

Дальняя дача зимой

Отменный письменный прибор

набрать чернил

бумага

расстрельной белизны

в

портьере в коридор

шевелится в лице вальсок из доктора Живаго

пованивающий герцеговиной хлор

Ходатайствовали за собрата

тоже

литератор

писали я читал итак

С ума сойти товарищ пантократор

Вы полагаете

э

литератор Пастернак.

Умыт будённою студою порученец

пером поскрёбышев себе

но

молотов каков

Поэзия

есть свойство тел белковых

в васхищенье

к белков закатыванию шучу товарищ маленков.

Искусствовечно

Умозаключенье в чём мы

здесь

стоп кардиограмма нрзб.

Насколько-ж-мы-йосисарионыч-обречённы

На на всегда

лаврентий валерьянки

писатель тоже мне девчонка не в себе.

Повтор

А ство́ ведь чно́

Здесь умозаключенье в чём мы

как диалектики наоборот обязаны смотреть

в саду смотрю белым

а выше в небе чёрном

роится снег жужжа по памяти как пчёлы

с полей натуры всё ещё сбирающие смерть.

Повтор черновика повтор

детали

уходят в белые поля пере

ворачиваем лист

Товарищ правда это ад товарищ сталин

Как думаете сам

наш

материалист.

Бы

тушку сердца боль-тоска не свежевала

бы

психануть ребёнком в коридор

и стрекоча на этот зимний с кружевами

к калитке где в сугроб

с войны не корчевали

секретный змерз ревень тогда ещё майор

и

маргариток вдоль

в грунты снегосуглинка

зарытых в клумбы где

анютины глаза где многолетней арлекинки

захлопнуты

земли

в схватившейся воде.

И

скусство вечно да товарищ вседержитель

Э

дорогой товарищ Пастернак

ах

бох ты мой

как мы писали дачный житель

как наши пальчики писать устали как.

Насколько лампы прочный круг зима сторожевая

что

на

на весь позднейший вальс

под месмерический снежок из доктора Живаго

на раз-два-три уже давным бедняга

на на всегда

не приглашают вас.

Переделкино, май 2005

Второй московский романс

С. Б.

За

то что всюду жизнь

давай брат за народ

за

сбычу его мечт

за

с килькой бутерброд

за

чтоб из-под вожжи

как следует летя

наш

аист птица-меч

в зобу несла дитя

на

дёжи чтоб дитя

надежды дабы свет

как собственно и был

как

собственно и нет.

За

накось старина

и я соплю утру

на

выкуси крест

на

андреевском ветру

за

гибельную страсть

за

жмурится вдогон

не

в след рыдать огню

а в место где огонь

но был он

пламень

был

и

память спасена

на веках два пятна

она нанесена.

Все

кончится когда

а

кончится все на

когда несопредельных стран когда

от

хлынут чурок племена

мой

неулетный вран

ай

да слетать сюда

все небо кончится когда

как

дыркою карман

чтоб на

изнанку глянуть век

с ожогами внутри

дворянский снег еврейский век

смотри нерусский человек

смотри пропустишь фейерверк

и не благодари

Санкт-Петербург, 7 февраля 2005

Генделев: послесловие

Я не считаю себя русским поэтом ни по крови, ни по вере, ни по военной, ни по гражданской биографии, ни по опыту, ни по эстетическим пристрастиям. И по всему вышеперечисленному я не соответствую титулу – русского поэта. Русским – исключительно по языку, школьному образованию и сексуальным пристрастиям – ни быть, ни стать нельзя.

Тем паче «русский», по моему разумению, это все-таки прилагательное.

Я поэт израильский, русскоязычный.

А человек – еврейский.

Причем сообщаю я это безо всякой гордости, без скандирования, но и без горечи и сожаления. Как анкетные данные в предбаннике Страшного Суда.

Я не считаю, как я уже декларировал в «кембриджской лекции», язык (в нашем случае – русский) главным и формообразующим элементом в представлении о поэте, в идентификации поэта, и самое главное – в представлении о сути и сумме его поэзии.

Стихотворения и поэт – это способ поэта думать, правда, очень существенно – о чем думать.

Стихотворения – это процесс и результат творения.

И не язык вообще, а именно язык поэта не более чем инструмент записи процесса и выполнения результата.

Я не считаю поэта (себя), его (свою) биографию, список его (моих) избранниц и способы прочтения наших стихов современниками, короче, весь контекст – существенной частью текста. Моего.

Напротив, я считаю, что стих – это когда поэзия остается, а автор может отлучиться, например, по нуждам плоти. Например, потерять сознание. В этом смысле, может быть, моя поэзия по моему уходу, или когда я ее перестану подпирать и биографией, и декларацией, и декламацией – то есть без присмотра – окажется, например, поэзией русской… Чего бы мне лично не хотелось, но ведь меня могут и не спросить. А раз сие от меня не зависит, то оно мне и будет по барабану.

Не знаю, стану ли я еще сочинять стихи высоких жанров. В моей литераторской жизни уже случались пятилетия несочинения стихов. Это пятилетие началось 11 января 1998 года.

Я прекращаю писать, когда перестаю ощущать драйв сочинения, когда перестаю слышать текст как движение массива звука. И когда перестаю полагать акт своего сочинения обязательным и естественным. Изготовлять же стихи всерьез по прочим личным причинам и формальным поводам, в том числе, из поддержки профессионального престижа, из нежелания выходить из формы, из привычки порядочно выполнять издательские обязательства – все это вздор. Себя не обмануть. Даже матерому версификатору, для которого собственная психика последние лет тридцать пять не более чем полигон.

И последнее. Меня интересует чужая и иная поэзия не в большей, а откровенно в меньшей степени, нежели моя собственная. И свою я сочинял или выламывал из красного воздуха, или доставал, как кролика за ухи из цилиндра, – именно с целью: самому ее прочитать. Потому что мне этой (моей) поэзии не хватало. В обиходе. Как свободы, любви, Бога, боли или еды.

Ах да. Действительно последнее. Поэт работает все же не в культуре и не в истории, не на бумаге. Он работает в ничём, в еще менее ничём, чем межзвездный вакуум, чем эмиграция, чем отсутствие читателя. И в этом, даже менее чем идеальном ничьём Ничём из идеального ничего он строит свой неидеальный текст. Такие дела.

Примечания

1

Альманах «Лехаим», № 219, 2010.

2

Со времен Эддингтона Бог – одна из возможных гипотез.

3

Сингулярность – точка внутри черной дыры, где перестают действовать все известные нам физические законы

4

После 2003 года, которым датирована эта книга («Неполное собрание сочинений». М.: Время, 2003), и затем после безвременной кончины Генделева о нем вышло и продолжает выходить немало работ. Так, в белградском сборнике (Rossica Judaica – Judaica Rossica, 2011) под рубрикой «Памяти поэта Михаила Генделева» была напечатана целая подборка статей. Их авторами были А. Исакова, М. Каганская, М. Вайскопф, Е. Сошкин, С. Шаргородский. Через несколько лет в Москве появился представительный сборник (Генделев. Стихи. Проза. Поэтика. Текстология.: Новое Литературное Обозрение, М., 2017), включавший в себя, вместе с другой статьей М. Вайскопфа, работы Дэвида Паттерсона, Елены Толстой и Петра Криксунова.

Генделевские материалы в большом количестве представлены на сайте http://www.gendelev.org, см. разделы «Исследования» и «In Memoriam».

5

Частный случай здесь – это сквозное цитирование, присущее всей его поэзии. Несколько примеров: «Друг мой в аду / я занятье вам отыскал / пересыпать в белом черепа зале пустом завалы песка». Конечно, многие узнали цитату из «Флейты-позвоночника» Маяковского. В следующем фрагменте из «Стансов Бейрутского порта» видим отсылку к гумилевскому «Заблудившемуся трамваю»: «но финикийскую луну / мы пережили а бросала / не лапа ль старика в волну / цветок конечно тот же самый». В тех же «Стансах» – и реминисценция из зачина мейринковского романа «Голем»: «И черным был осален камень». А вот аллюзия на «Котлован» Платонова: «дом / стоит над долиной / в которой уже не встают инвалиды / только / жирные красные глины выползают из ям на разбитые плиты» («Второй дом»).

6

Этот стих содержится в одной из «Вариаций» Пастернака – «Облако. Звезды. И сбоку…». (Кстати, следом за «сирийцем» идет и аллюзия на Пушкина: «Сух как скопец-звездочет…»)

7

Генделев: Дендизм, нравственный императив и прочие странности. – Новое Русское Обозрение, № 98, 2009.

8

Генделев. Стихи. Проза. Поэтика. Текстология.: Новое Литературное Обозрение, М., 2017.

9

Каганская М. «Я хочу рассказать вам…» // Лехаим, 219 (7/2010).

10

Ср. у Генделева: «…и есть младенец / и / младенца сон / что / тьма / за спинкой сна / возьмет меня / и / де́нет / и / запахнет / потуже горизонт» («Последний романс»).

11

На иврите: bileshon hazal qarui harekhem beshem em, maqor o qever.

12

В отличие от пушкинской версии, древние источники повествуют, что, достигнув суши, Арион немедленно рассказал о происшествии на корабле тирану Коринфа, при дворе которого ранее заработал свои сокровища. Тот пообещал казнить матросов, как только они высадятся на берег.

13

Впрочем, есть во второй генделевской главке еще одна, слегка пародийная, отсылка к пушкинскому тексту: «сидел / после купанья / в кофте / у берега воды». Пушкинский же «Арион» завершается строками: «И ризу влажную мою / Сушу на солнце под скалою». Но генделевская «кофта» больше звучит по-маяковски, чем по-пушкински.

14

Третий фильм – «Завещание Орфея» (1960). Получается, Кокто работал над трилогией около 30 лет, что указывает на центральность орфической тематики для всего его творчества. Правда, не имеется четких свидетельств о том, что Генделев названные фильмы смотрел. Но мне это представляется несомненным именно из-за единственного в своем роде плавания в зеркале а-ля Кокто. В первые десятилетия прошлого века вообще активно возрождался миф об Орфее. Генделев любил «Балладу» (1921) Ходасевича, к концу которой творящий в своем нищем и тусклом жилище поэт оборачивается громадным Орфеем, – нам видны лишь его стопы, которые он опирает «на гладкие черные скалы».

15

Который, подобно Ариону, был не только певцом, но и «пловцом», а именно – принимал участие в морском походе аргонавтов за золотым руном. Но Орфей, в отличие от Ариона, – подлинный символ лирической поэзии, чуть ли не главное ее божество.

16

Но и буквально метафизическое зеркало, отражающее далеко не только видимый мир, мы находим у Набокова в заключительных строках его стихотворения «Слава» (1942): «Но однажды, пласты разуменья дробя, / углубляясь в свое ключевое, / я увидел, как в зеркале, мир и себя, / и другое, другое, другое».

17

М.: Время, 2006.

18

Признан в РФ иноагентом.

19

Михаил Генделев. Неполное собрание сочинений. М.: Время, 2003. С. 524.

20

См.: В. Э. Долинин, Б. И. Иванов, Б. В. Останин, Д. Я. Северюхин. Самиздат Ленинграда. 1950-е—1980-е: Литературная энциклопедия / Под общ. ред. Д. Я. Северюхина. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 238–240.

21

Сумерки «Сайгона» / Составление и общ. ред.: Юлия Валиева. СПб.: Zamizdat, 2009. С. 247.

22

Сумерки «Сайгона» / Составление и общ. ред.: Юлия Валиева. СПб.: Zamizdat, 2009. С. 139, 140.

23

Поздние петербуржцы: Поэтическая антология / Составление Виктора Топорова при участии Максима Максимова. Автор вступ. заметок Виктор Топоров. СПб.: Европейский Дом, 1995. С. 356.

24

Михаил Генделев. Краткий биографический очерк // Генделев: Стихи. Проза. Поэтика. Текстология / Составление и подготовка текстов – Е. Сошкин, С. Шаргородский. Комментарии – П. Криксунов, Е. Сошкин, С. Шаргородский. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 17.

25

В определениях состава и композиции ВИ руководствуюсь машинописным авторизованным экземпляром в моем собрании, в редакции 1977 г.

26

Признан в РФ иноагентом.

27

«Друзья и звезды», 2012.

28

Признан в РФ иноагентом.

29

«Окна», приложение к газете «Вести», 2009.

30

Борис Юхвец (1943–2024) – российский, затем израильский художник алии 70-х.

31

Давид Авидан (1934–1995) – израильский поэт, художник, переводчик, кинорежиссер и киносценарист.

32

Йона Волах (1944–1985) – израильская поэтесса.

33

«… Совсем – и безнадежно запустили / заслуженный колониальный стиль». – М. Генделев. «Серебряная осень Палестины».

34

Савелий Гринберг (1914–2003) – российский, затем израильский поэт и переводчик.

35

Гавриэль Мокед – израильский литературный критик, писатель и редактор.

36

Г. Мокед. «Меченосец. Вариация», 1963.

37

«Эйнэни иш хэрев…» – там же.

38

Рабинович – моя девичья фамилия.

39

Признан в РФ иноагентом.

Content

Елена Генделева-Курилова
«Жизнь – счастливая сорочка». Памяти Михаила Генделева

I «Жизнь – счастливая сорочка…»

Ателье разбитых сердец

Михаил Эдельштейн «Он мог бы стать первым, а стал единственным…»

Сергей Шаргородский Михаил Генделев: краткий биографический очерк

II Генделеведение Эссе

Майя Каганская «Я хочу рассказать вам…»

Михаил Вайскопф Каменные воды

Анна Исакова Генделев: дендизм, нравственный императив и прочие странности

Петр Криксунов Пунктир о Генделеве

I Пух у Генделева: «Романс ностальгия»

II Певец-пловец. От Ариона к нарциссорфею или орфеонарциссу

Лена Зайдель Сферическое зеркало Генделева

Михаил Эдельштейн Послесловие к книге «Из русской поэзии»

Станислав Белковский Зима. Страшный суд

Демьян Кудрявцев Генделев. Поэтическое служение

Александр Лавров «На заре туманной юности»

Приложение

III Воспоминания современников. Легенды о Генделеве

Михаил Веллер Михаил Генделев: любить – так всех

Лев Меламид Мишка, пельмени и черный ворон

Александр Верник Осколки

Марина Концевая «…Мне со стихами Генделева становится легче…»

Аркан Карив Мишенька Фрагмент из романа «Однажды в Бишкеке»

Лена Зайдель Первое знакомство

Первая встреча

Вторая встреча

Что было дальше

Елена Толстая Уроки декабря

Вечер Генделева или Уроки декабря

Игорь Иртеньев «Эффект бабочки»

Марина Ариэла Меламед В мансарде на Бен-Гилель

Тали Генделев-Узиэль Мой папа

Леонид Гиршович На краю обрыва. Михаил Генделев

Лена Генделева-Курилова Эпизод из «Жизнеописания, составленного им самим»

Андрей Макаревич Другое небо

Вероника Долина «Увидеть Генделева и не умереть»

Евгений Штейнер Жизнь со смаком

Александр Туркот, Ольга Ципенюк Человек стола

Арсен Ревазов Мой Генделев Несколько текстов

IV Проза Михаила Генделева

Сергей Шаргородский Предисловие к роману Михаила Генделева «Великое русское путешествие»

Отрывок из романа «Великое русское путешествие»

Глава первая, в которой Шалва встретил рифмоплета с лицом осеннего отлета

Глава вторая, где движет недвижимость странника самой судьбы мохнатая рука

Глава третья, о том, как выкупил еврейское добро Джон Черчилль Первый герцог Марлборо

V Поэзия Михаила Генделева

Из книги «Послания к лемурам»

«Серебряная осень Палестины…»

Вокзал Инферно

Разрушения с птичьего полета

Из книги «Стихотворения Михаила Генделева» Иерусалим 1984

«На русском языке последнем мне…»

Ночные маневры под Бейт Джубрин

«Не перевернется страница…»

Из цикла «Война в саду»

Месяц ав

Из цикла «Искусство поэзии»

Элегия

Ода на взятие Тира и Сидона

Стансы бейрутского порта

Вавилон

Из цикла «Второй дом»

«Сначала темнота»

Из книги «Праздник»

Бильярд в Яффо

Романс «Мотыльки»

Другое небо

Из книги «В садах Аллаха»

«Жизнь твоя разная птичьими буквами ангела…»

Церемониальный марш

Сентябрь восемьдесят второго года

Из книги «Уроки симметрии» Из цикла «Палата мер и весов»

III. Война

IV. И смерть

V. Джокер

Из книги «Легкая музыка» Из цикла «Идиллии»

Вальс «Россия»

«Иерусалим-2»

День победы

Памяти демона

К арабской речи

Из книги «Из русской поэзии» Из цикла «Задания на дом»

Баллада

Эльба

Пиры 77 года

Дальняя дача зимой

Второй московский романс

Генделев: послесловие

Примечания