Пьеро Кампорези

Причудливые зелья. Искусство европейских наслаждений в XVIII веке

Piero Camporesi

IL BRODO INDIANO

Edonismo ed esotismo nel Settecento

© Garzanti editore s.p.a., 1990

© Карсанова Д. Б., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

1

Наука о том, как жить

Кризис европейского сознания, по мнению Поля Азара[1], разразился в 1680–1715 годах («суровые и мрачные годы, полные борьбы, беспокойства и тревожных дум»), когда культурная ось из Центрально-Южной Европы от Средиземноморья сместилась на северо-запад, к Северному морю. Этот кризис также совпал с кризисом кулинарных традиций позднего Ренессанса и постепенным вытеснением Италии из числа мировых центров, определяющих новые формы культуры. На протяжении более двухсот лет «грамматика» европейской кухни также будет формироваться на основе парадигм, отличных от парадигм великой римско-флорентийской школы: блеск двора последних Людовиков засияет даже там, где много раньше древнее великолепие зажгло огни утонченных итальянских дворов Возрождения.

Франция в лице «завоевателей», воинственных и темпераментных галлов, начала экспортировать не только доктрины «новых философов», но и целые армии поваров и парикмахеров, портных и балетмейстеров, популяризаторов и всеведущих толкователей новых веяний в зарождающейся цивилизации. «“Наука о том, как жить” и “тонкости поведения в обществе”, о которых так хорошо осведомлены французы, нам, итальянцам, особенно южным, незнакомы»[2], – жаловался Пьетро Верри[3] с оттенком жеманной провинциальности, раздражающей как в то время, так и сейчас.

Немало аристократических кухонь попало в руки французских поваров, которые надменно и педантично устанавливали новые законы кулинарного «трансальпийского кодекса». Джузеппе Парини[4] наблюдал за ними с плохо скрываемой неприязнью и смеялся над комичной помпезностью, сопровождавшей подвиги новых мастеров, которые еще со своих первых кулинарных опытов готовились создать нечто, способное «достойно пощекотать» нёба знатных особ, а также «успокоить нервы / и доставить множество удовольствий»[5].

В белоснежные латы закован,

Мэтр доблестно долг свой

Исполнит священный:

По законам страны Ришелье,

Просвещенной Кольбером…

…Проницательный мастер,

Лови, словно пес, похвалу

От стола дворянина.

Разве осмелится кто-то

Найти хоть мельчайший

Изъян в том,

Что ты сотворил?[6]

Первый повар, прибывший из Парижа, «первый бравый офицер французских кулинарных войск» (как называл его уроженец Болоньи, маркиз и автор комедий Франческо Альбергати Капачелли в своих «Причудливых письмах» (Lettere capricciose), стал уважаемым сановником, ответственным за рычаги и колесики машины, которая каждый день непрестанно извергала из себя приятные утешения для пресыщенных глоток.

Но главенство Франции в деле облагораживания нравов и насаждения изящного образа жизни признавали не все. Одним из таких несогласных был граф Франческо Альгаротти, страстный путешественник с изысканными манерами, который вращался в высшем обществе Парижа, Берлина, Санкт-Петербурга или Лондона. Частый гость в Потсдаме, сотрапезник Фридриха II и Вольтера, он писал в 1752 году Карло Инноченцо Фругони, придворному поэту пармских Бурбонов, что

«в тех утонченных моментах жизни, где они подобны Петронию Арбитру[7], французы поневоле почитают своих итальянских учителей. В своих “Опытах” Мишель Монтень[8] рассказывает о дворецком кардинала Карафа[9], большом знатоке изысканных соусов и других способов пробудить аппетит у самого искушенного гурмана, человеке, который хорошо знал о том,

“как он зайца разрежет и как он пулярку разобьет”»[10].

В другом отрывке Альгаротти отмечает, что если в его время французы отправлялись в Италию, чтобы обучаться танцам, изысканной речи и обходительным манерам, то сейчас англичане приезжают сюда, чтобы знакомиться с работами Палладио[11] и руинами древних зданий. «И когда представители обеих этих наций обсуждают нас за спиной, можно сказать, используя их же выражение, что ребенок перерос кормилицу.

Дело в том, что после средневекового варварства, царившего во всей Европе, итальянцы были первым народом, открывшим глаза. Пока другие продолжали находиться в дреме, мы уже пробудились»[12].

Процесс модернизации, запущенный Италией, был настолько стремительным, что (искорененное «просветителями») «варварство» изменило до неузнаваемости и наше отечество. Вернувшись «после четырех долгих веков»[13] отсутствия из Царства Теней в компании Амура, оживший Франческо Петрарка пришел в смятение от столь невообразимых и «странных потрясений». Кардинальные изменения произошли с тех пор, как «все было готическим, то есть немецким»[14]. «Спускаясь с небес на землю, – воображение Саверио Беттинелли[15] достигает гротескных и непредсказуемых высот именно в “век вещей”[16], в век злоупотребления геометрическими формулами, которые, казалось, применяли даже к тайнам загробного мира, когда “проповеди если не читались, то хотя бы сочинялись с помощью лемм и теорем, подобно концепции Вольфа”[17][18], – тень Петрарки была поражена “удивительными изменениями”[19], которые пронеслись перед его глазами, словно он был ошеломленным путешественником, переброшенным из своего “каменного века” в невиданный новый мир». «Речь, одежда, жилища, беседы, совместный быт, виды искусства, законы, обычаи, даже религия – как все не похоже на то, что было прежде!»[20] – восклицал утонченный воспеватель Лауры. Он огляделся вокруг: перед ним предстал открытый, очаровательный, приятный глазу городской пейзаж, на фоне которого виднелись уже не «замки и башни», «оскалившиеся зубцами крепостные стены и бойницы», возведенные свирепыми «властителями», жившими замкнуто в своих поместьях, «закрытых, а то и погребенных, пусть и в городских стенах». Теперь в небо взмывали изящные, стройные «дворцы, украшенные золотом, лепниной, фресками. Внутри сверкали мрамором прихожие и атриумы, через широкие дверные и оконные проемы комнаты, выстроенные в один бесконечный ряд, заливали солнечные лучи»[21].

Светлые, просторные анфилады залов с позолоченными потолками и большими окнами с изгибами и новая гражданская архитектура, уютная и безмятежная, отрекались от готического прошлого с его призраками, мрачными видениями, смертельными ловушками и «ужасами». Больше всего Петрарка был очарован лестницами: «пленительные», легкие, парящие пролеты XVIII века оказались так не похожи на «чрезвычайно узкие и мрачные» вереницы ступеней, которые он помнил. Что касается внутреннего убранства, то оно было столь элегантным и уютным, что вызывало у поэта лишь восхищение:

«А какая мебель, какая обстановка: широкие и мягкие кресла, многоярусные перины под балдахинами, стены, затянутые в изящные драпировки, посуда, до чего богатая и сверкающая! К некоторым изделиям из фарфора я боялся даже прикоснуться. Вся эта атмосфера казалась мне сном»[22].

Этой роскоши сопутствовал изысканный вкус в моде:

«Бесподобная элегантность проявляется в одежде, обтягивающей руки и ноги так, что они кажутся обнаженными; волосы тщательно завиты и напудрены, венчают их треугольные шляпы из тончайшей шерсти; шея туго обвязана, ноги открыты взгляду, не пережаты, но подтянуты и проворны, готовые в любой момент пуститься в пляс; подошвы вычищены, сияют отполированные узорчатые пряжки из золота и драгоценных камней, которыми столь же обильно усыпаны и руки»[23].

Привычные правила застолья, общий подход к питанию, внешний вид и вкус блюд претерпели колоссальные изменения. Трапезы аристократов (не столь пышные, как у нуворишей, разбогатевших за счет незаконных «сборов» с налогов, взимаемых принцами; стяжателей, «заслуживающих презрения», по сравнению с которыми «античные публиканы»[24] могли показаться суровыми стоиками)[25] вызывали интерес не за счет «грубого разгула», характерного для пирушек мелкой буржуазии, разжившейся золотом, отнюдь не «благовоспитанностью», а благодаря «изысканным яствам и винам, привезенным из далеких стран, карту которых каждый держал перед собой, чтобы выбрать то, что ему по душе». Со столов исчезли вульгарные груды еды, хаотичная череда огромных угощений, типичных для средневековой трапезы, «эти великие блюда моих богов», как отмечал Петрарка, «нагруженные пирамидами зажаренной дичи и птицы, а то и целыми телятами и козлятами»[26]. Тяжелая пелена специй, которая окутывала средневековые пиры своими дурманящими ароматами, растворилась в небытии, исчезла вместе с розовой водой предобеденных омовений:

«Ничто отныне не благоухает так сильно пряностями, которыми щедро приправляли любое блюдо; не видно больше ни колоссальных тортов, ни гигантских пирогов, ни розовой или жасминовой воды. Объем еды уменьшился, зато появилось больше разнообразных блюд, приправленных сытными соусами. Меня удивило лишь то, что, несмотря на такую роскошь, руки перед едой не мыли»[27].

Мыть руки перед приемом пищи означало бы «признать, что они испачканы», – поясняет Амур Петрарке в «Диалогах о любви» (Dialoghi d’Amore), – «намек на то, что невозможно усмотреть в людях элегантных от макушки и до пят»[28]. Эта новая изысканность, умеренная и утонченная роскошь, мода на облегающую одежду, призванную подчеркнуть легкость движений и стройность тела, требовали иных правил питания, нового кулинарного устава.

Меньше еды, больше блюд: тонкая палитра вкусовых ощущений, созданная благодаря разнообразию и игре вкусов, которые пересекаются и сочетаются, но не смешиваются; сложный, смелый синтаксис новой кухни, далекой от старой со свойственным ей громоздким и тяжелым изобилием, которое раздавливало мягкое и чувствительное нёбо своими многоярусными «невообразимыми тортами» и грудой выпечки.

Ушли в прошлое старинные пиры, когда в залы выносили целые туши, сочащиеся жиром, сбрасывали их с подносов на гостеприимные разделочные доски, а оттуда – на тарелки обедающих. Современные формы кулинарного языка выражались в параде крошечной, легкой и хрупкой посуды, на которой возлежали «драгоценные соусы», «экстракты и сытные подливы», консоме и крепкие бульоны, томились части окорока, желе (дух мяса, извлеченный кулинарной алхимией из низменных кусков плоти) и освобождали изысканных едаков от неприятной обязанности кусать, рвать на части и пережевывать, позволяя всецело наслаждаться приятной беседой.

На обеденных столах XVIII века царит беспрецедентный ratio convivalis[29], геометрический порядок и математическая логика: бесконечное меню подразумевает легкость каждого блюда, а изменчивость цветовой палитры предвосхищает разнообразие вкусов. Нос уступает место глазу, который радостно приветствует это пеструю процессию, менуэт чашек, парад яств. Многоцветность и миниатюрность сливаются в выверенной гармонии трапезы, как в изящной музыкальной мелодии. Всем руководит единый механизм, порядок и дисциплина, которые запускают размеренное шествие блюд, красочный, пестрый, визуально аппетитный promenade, предназначенный для зрительного наслаждения. Глаз становится мерилом тончайших вкусовых оттенков, чувствительным прибором для измерения, морфологической оценки на расстоянии: самый требовательный и внимательный из всех органов чувств, непреклонный и бесстрастный критик, от которого ничто не ускользает, пока он с отстраненным видом исследует разноцветные поверхности, не углубляясь во внутренний интерьер, не вдыхая запаха и не прикасаясь к сокрытой душе блюд.

Приближаются блюда!

Тысячи вкусов, тысячи красок

Наследия предков

Ликуют, играют,

Порядок храня[30].

«Век без излишеств», «век материализма и повсеместного совершенствования»[31] Франческо Альгаротти обогатил тем, что изобрел для итальянских дам «новый вид удовольствия». Он позаимствовал у Франции «моду на взращивание ума, а не на новый стиль завивки волос»[32], отказавшись от «готической тухлятины», «старомодных слов, покрывшихся плесенью»[33], тяги к эзотерике, донаучного анимизма, школярных принципов и вместе со всем этим пыльным и тлетворным старьем, что порождает беспорядок и даже хаос, отодвинул в сторону чрезмерное изобилие, господствовавшее на обеденных столах Средневековья, Возрождения и барокко.

Даже в питании математический дух, «учение о мерах и непогрешимая наука о числовых величинах», вызвал коренной переворот. Отныне стол становится конденсационной камерой новых границ сознания, шахматной доской, на которой разыгрывается партия за кардинальное преобразование человеческой природы по правилам разума и науки. «Нельзя ли определить вкус, – размышлял Альгаротти в своих «Различных мыслях» (Pensieri diversi), – как результат учения о пропорциях в геометрии духа?»[34]

Однако эта «геометрия духа» чаще оставалась теорией, нежели воплощалась на практике, и многие «философы», оказавшись за столом, забывали «учение о пропорциях» и предавались донаучным бесчинствам, безудержным кутежам, под стать пирующим грубых и темных веков, старым привычкам питания, мракобесным и суеверным, губительным для духа, энергичного и беззаботного, высмеивающего варварские обычаи и постыдные нравы средневекового готического общества. Вспоминая в Неаполе о пятничных застольях, которые ему доводилось посещать в Париже, аббат Фердинандо Галиани, соблюдавший, в отличие от других просветителей, пост, с ностальгией вспоминал несварение желудка, до которого его доводил отменный аппетит: «Объявили, что горячее подано. Все едят жирное, я же – постное, но, увы, с таким рвением налегаю на шотландскую треску с зеленью, что мой желудок начинает бунтовать. Впрочем, это не мешает мне любоваться, как мастерски аббат Морелле разделывает молодую индюшку. Мы встаем из-за стола, подают кофе, и пространство наполняет непринужденная беседа»[35].

Несварение желудка сопровождало почти каждый обед просветителей, даже те, где присутствовал «столь редкий дух великого Вольтера», которому, несмотря ни на что, удавалось создавать вокруг особую, незабываемую атмосферу. «Ужин без него, – вспоминал граф Альгаротти, часто встречавший философа за столом у Фридриха Великого, у которого служил камергером, – напоминал кольцо без драгоценного камня».

На «королевских ужинах» в Сан-Суси «блестящие и остроумные высказывания вылетали из его уст, словно искры от чрезмерно наэлектризованных и разогретых тел»[36]. Эти ужины предназначались для людей, отличавшихся не только сильным духом, но и непомерным аппетитом и даже прожорливостью, противников воздержания и поста, не терпящих четких застольных правил, не отягощенных лишними «добродетелями».

«Практически каждый раз перед вами ставят, – рассказывал в 1750 году граф Альгаротти, обращаясь к Франческо Мария Дзанотти, – скверные блюда и заставляют вас их есть, даже если вам совершенно этого не хочется.

Увы! Расстройства желудка

Необходимы для хорошей компании[37].

Я хотел бы посмотреть на то, как господин Луиджи Корнаро[38], автор трактата об умеренной жизни, подвергается подобным испытаниям»[39].

От Потсдама до женевской виллы Делис[40] режим питания Вольтера оставался преимущественно (если не сказать чрезвычайно) неизменным. Фернейский[41] патриарх[42] походил «больше на дух, чем на человека»[43]: чрезвычайно худой, «в гигантской черной бархатной шляпе, под которой виднелся пышный парик, скрывавший лицо так, что выступавшие нос и подбородок казались куда острее, чем на портретах; наконец, его тело, с ног до головы укутанное в меха»[44]. Перед трапезой Вольтер всенепременно очищал желудок, чтобы можно было есть, не боясь заработать несварение.

«Мы обедали в приятной компании, – вспоминает Саверио Беттинелли, который навещал философа в его фернейской резиденции, когда автору «Кандида»[45] было уже далеко за шестьдесят, – где я мог наблюдать, как он проглатывает ложку сушеной кассии[46], прежде чем сесть за стол и хорошенько поесть, что он чрезвычайно любил. После окончания обеда он сказал мне: “Я съел слишком много. Мне не хватит оставшихся лет жизни, чтобы насладиться моим новым домом [в Орне[47], построенном ‘лишь для того’, – говорил он, – ‘чтобы сменить место трапезы’]; но для меня важно наслаждаться едой, я заправский гурман. Гораций был таким же; каждый ищет свой источник удовольствий. Ребенка следует укачивать, пока он не уснет.

Вы могли заметить, что он был верным последователем Горация и Эпикура, как и Диоген, и напоминал то Сократа, то Аристиппа[48]. А обильные возлияния завершал большой чашкой кофе»[49].

Личный врач философа, знаменитый Теодор Троншен, которому Вольтер доверил «жизнь и здоровье»[50], «был недоволен своим пациентом»[51]. За внимание этого доктора, «изящного красавца», который пользовался огромной популярностью, боролись все «эпилептики», приезжавшие в Женеву из Парижа, чтобы попасть к нему на осмотр (императрица Екатерина II пригласила Троншена ко двору, вынудив его покинуть маленькую республику кальвинистов на Женевском озере ради ее дворца в Петербурге). Пациентками этого врача были все представительницы высшего света, имевшие особенно чувствительную нервную систему и чрезвычайно тонкую душевную организацию, которые страдали от самого распространенного тогда женского недуга – судорожных припадков. Для них Троншен придумал «приятное лечение»: «утренние прогулки верхом, легкие обеды и ужины согласно предписаниям, настольные игры, обмен любезностями, перерывы на музыку и, наконец, непрерывные увеселения вдали от мужей и двора»[52]. Томас Сиденхем, «английский Гиппократ», также советовал пациентам с аналогичным недугом читать «Дон Кихота» и заниматься верховой ездой, потому что «лошадь – лучшее лекарство от ипохондрии»[53].

Благодаря советам и поддержке такого врача даже столь беспокойный пациент, как Вольтер, смог дожить до 84 лет без каких-либо серьезных проблем. Мера в удовольствиях, скромные наслаждения, благоразумная умеренность, учтивые отказы, легкие блюда.

Если великий Троншен, которому императрица предложила «60 000 франков в год, приглашения на царские ужины, карету, дом и подарок при отъезде, если он останется при ее дворе на три года»[54], предписывал прекрасным благородным дамам, подверженным волнениям и обморокам, игры, музыку и верховую езду, вместе с «легкими обедами и ужинами»[55], то просвещенные «соблазнители», в свою очередь, предлагали возлюбленным «гурманский и изысканный ужин, пусть даже разумный и сдержанный в своих масштабах»[56]. Только мечтательные поклонники Гелиогабала[57] вроде маркиза де Сада могли грезить об излишне помпезных трапезах, чуждых хорошему вкусу XVIII века, о горах мяса и невероятной simplegma[58] из сочащихся жиром угощений:

«Сначала подали рыбный суп, морепродукты и 20 видов закусок. Затем последовали еще 20, к которым вскоре добавилось столько же изысканных яств из куриной грудки и дичи, приготовленной всеми возможными способами. Далее последовало редчайшее жаркое. Затем – холодные пироги, уступившие вскоре место 26 различным видам конфет. На смену им принесли полный ассортимент горячих сладких пирогов и охлажденных пирожных. Наконец, наступила очередь десерта, на который, независимо от времени года, подавалось множество спелых фруктов. За ними шли несколько видов мороженого, горячий шоколад и ликеры, которые неспешно смаковали за столом. Что касается вин, то они соответствовали каждой перемене блюд: к первому полагалось бургундское, ко второму и третьему – легкие итальянские вина, к четвертому – рейнское, к пятому – сок виноградников с берегов Роны, к шестому – шампанское и два сорта греческих вин к двум последующим переменам блюд»[59].

Однако вряд ли галантный кавалер (пусть и большой поклонник Бахуса) одобрил бы меню, что соответствовало бы извращенному вкусу знатного узника Бастилии, грезившего в своем сексуально-диабетическом бреду о крайностях, недопустимых не только для любого порядочного человека с благородным вкусом, но и для заядлых чревоугодников. Для истинно достойного человека извращенные вкусы всегда шли рука об руку с разнузданностью нравов: отвратительное жаркое и порочная любовная связь были равны между собой, так как они происходили из общего гнусного источника разврата. Даже двор кишел «бездеятельными умами, тунеядцами», «энергичными, но чрезвычайно утомительными болтунами», «заурядными балагурами»[60]: все они были «обладателями дурного вкуса, своеобразного, эксцентричного вкуса, развращенного и по части любви, и по части жаркого».

2

Возмездие ночи

Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред и де Монтескье, отмечал, что «нередко день мужа начинался там, где заканчивался день жены»[61]. Общество XVIII века и, в частности, его «просвещенные» представительницы наконец-то одержали победу над долгой тиранией тьмы. «Ужасная тень» ночей прошлого, о которой вспоминал Джузеппе Парини[62], напоминавшая «до жути тихий и сгустившийся воздух», засияла «торжеством золота». «Ночное тайное собрание» в «величественном зале» блистало светом «нескольких сотен лиц». «Враждебная тьма», освященная «духами, / что торжественно пролетали в ночи», спасалась бегством от «нового света», укрывшись в лоне мрачной природы. В «огромных покоях» «величественного дворца» все «трепетало и сияло».

Изумленная ночь, что царит,

Отражает свет ярче, чем солнце;

Золоченые рамы, хрусталь, зеркала,

Белоснежные плечи и молнии взглядов.

Женская обольстительность забрала у ночи, ослепленной тысячей свечей, самое подходящее время, чтобы явить миру свои магические способности. «Настоящие красавицы, – отмечал Пьетро Верри, – предпочитают выходить в свет ночью, а не днем. Яркий солнечный свет беспощадно подчеркивает несовершенства и образует тени, заостряя черты лица, делая их грубее. В то же время бальные залы освещены со всех сторон. Свет равномерно обволакивает, мягко подсвечивает как фигуру, так и лицо, и они почти всегда сияют»[63].

В «Победе над ночью»[64] Фернана Броделя главную роль сыграла та, кого аббат Роберти назвал женщиной-светочем, которая обновила свои жизненные ритмы, нарушила традиционный ход времени, перевернула свой «распорядок дня», похоронила устаревшие обычаи и искоренила архаичные, суеверные страхи.

Тихая, незаметная революция погружала старый порядок в небытие. Был побежден и уничтожен (причем навсегда) противник, неуловимый и невидимый, что, правда, совершенно не умаляло его хладнокровного коварства: «ощущение ночи» (le sentiment de la nuit), о котором Монтескье писал в «Опыте о вкусе» (Essai sur le goùt)[65], посягнувшее на зловещую идею о небытии, о недоброжелательном, застывшем и скорбном времени суток, времени бездушия, пустого инкубатора смерти. Снятие табу на ночную жизнь, смена эпохой Просвещения эпохи природы, захват власти искусственного над естественным привели к существенному разрыву в сети условностей, которые тихо плелись веками и тысячелетиями.

Ночь утратила могильный ореол зловещего времени суток, столь любимого ведьмами и чернокнижниками, лишилась ужасов призраков и неупокоенных душ. В ослепительном свете изящных вечеров растеряли свою силу даже мудрые наставления «старой» медицины о вреде ночного бодрствования, праздных бдений, нарушающих законы природы и подрывающих основы нравственности.

«Вы по-прежнему будете остерегаться гулять по ночам, – наставлял монсеньор Сабба да Кастильоне[66], и не только он, в середине XVI века, – если не в качестве вынужденной меры, то хотя бы из-за скандалов, неудобств и опасностей, которые несомненно за этим последуют. Второй причиной могут стать различные виды недугов, способные развиться в человеческом организме из-за ночного воздуха, напоминая, что “день создан для труда, а ночь – для отдыха”. Наконец, справедливым будет отметить, что бодрствовать ночью без крайней необходимости – не что иное, как нарушение законов природы»[67].

«Праздная и распущенная жизнь»[68] «хаотичного века», развращенные нравы «изнеженного столетия»[69] с точки зрения католических консерваторов второй половины XVIII века представлялись как отрицание старого общественного порядка, как торжество распущенности, вседозволенности и порока. Бред «безумного века», напыщенного своей пустой книжностью, осмелился «нести в мир просвещение и счастье»[70]. «Рассеянность мыслей, тонкость наслаждений, <…> где все – пустяки и глупости, жеманство и сумасбродство, безделье и капризы»[71] – нашло в ночном мраке свое лучшее время, чтобы заставить человека забыть о надлежащем распорядке дня и о христианских обязанностях, освещенных солнцем веры, а не фальшивым блеском атеизма, деизма, скептицизма и атомизма. Эти доктрины умалили человеческое существо до «облака очень мелкой и хорошенько взболтанной пыли», а мысль – до случайного скопления мельчайших частиц, которым можно придать «любую форму и плотность»[72], и провозгласили людей «машинами, которые двигаются как часы»[73]. В лоне просвещенной ночи рождались «развратные софизмы»[74] этих философов, дурных франко-голландских учителей, «дерзких вольнодумцев»[75], «свободных мыслителей», приспешников «нечестивого Спинозы»[76][77], коварных воспевателей «животных страстей»[78]. Это были те, кто с упоением призывал людей «безрассудно бросаться в объятия всякого порока», «становиться рабами вина, постели и еды», «попирать всякое право и всякий закон», «вынюхивать, как борзые, на любом лугу самые грязные и никчемные кости наслаждения»[79]. Даже в городах, среди приверженцев католической традиции и старого порядка, «вечерние посиделки так затягиваются, что их приходится возмещать долгим утренним сном. Потому человек вставал с постели в то время, когда полуденная месса подходила к концу. А после того как волосы были уложены, лоб – отполирован, глаза сияли, щеки разгорались румянцем, банты были повязаны и расправлены, а драгоценности сверкали на пальцах и груди своего приосанившегося хозяина; если и было еще рано для ужина, то церкви все равно уже были закрыты»[80].

«Порочный современный обычай» не только проник в «знатные семьи» и «благородные дворянские ряды», но и распространился среди «простолюдинов», «ремесленников» и всего «праздного люда»[81], который заполнял городские таверны, особенно в праздничные дни, и там «осквернял ночи то в балаганах с фиглярами, то в нескончаемых попойках, то в других невообразимых распутствах»[82]. Злоупотребление временем стало самым очевидным признаком «морального и социального хаоса»[83], а перевернутый порядок дня – самым явным признаком перевернутых ценностей:

О могущественная недостойная мода,

Что разрушает порядок природный,

Где бы она ни царила,

Омрачает разум и веру![84]

Затмение разума, ослепленного дьявольским пламенем, развратное безумие, скрытое за маской контрабанды аморальных и распутных идей. Двигателем, вдохновителем и самым активным участником беспорядка стала женщина:

Такой образ жизни

Разрушит здоровье,

И все же он мил всем.

Он царствует ночью,

И многие дамы

Век век не смыкают.

Их лики желты,

Как Луна в полнолунье,

Но день им раскрасит

И щеки, и губы.

И скроют белила

Следы бурной ночи[85].

В религиозной среде и среди интеллектуалов-католиков существовала сильная уверенность в том, что общество подошло к критическому моменту, что «век роскоши»[86] стремительно движется к разрыву с традициями, принципами и обычаями прошлого, что пришло время радикальных перемен, беспрецедентного переворота. Наступал перевернутый мир. «Странная метаморфоза» меняла сам облик человека.

«Я полагаю, что наш век <…> есть не что иное, как перевертыш, полная противоположность векам минувшим. Вместо суровой строгости теперь царит изысканная утонченность, вместо кровожадности – мягкая изнеженность, а вместо слепого, невежественного фанатизма – философский скептицизм <…> Этот переворот, эта смена декораций произошли всего за несколько десятилетий, – вспоминал кармелит Пьер Луиджи Гросси (1741–1812), – а мы были по бо́льшей части его изумленными зрителями. По нашим улицам до сих пор ковыляют редкие представители ушедшей эпохи, словно застрявшие в прошлом. Они, в своих старомодных одеждах и со своими допотопными манерами, хмуро и раздраженно обрушиваются с критикой на модное изящное платье и пленительное очарование наших благородных нравов. Больше я не стану тратить времени и слов, чтобы доказать вам необыкновенную метаморфозу, которая произошла в наши дни в цивилизованном обществе»[87].

«Необыкновенная метаморфоза» этого «злополучного века»[88] была налицо: «современные извращения» «сегодняшнего утонченного вкуса»[89], чрезмерное внимание к одежде и манерам, «безудержное и претенциозное щегольство», соблазнительные и кричащие дамские платья, мужчины, соперничающие с женщинами в пышности наряда и блеске украшений, «обтягивающие костюмы» и «непристойная нагота»[90] – все это окончательно похоронило последние остатки «христианской умеренности».

«Мягкая феминизация»[91], «бесконечная череда драгоценных женских украшений», «более развратная бесстыдность», «повторяющиеся ночные визиты», «распущенность и вседозволенность непристойных бесед», «современная вычурная жеманность», «привлекательность учтивости и обходительности», очаровательная женская «живость души», «утонченные любезности, которыми целыми днями обмениваются лица разных полов», «сладостные чары», «галантные знаки внимания» светских «цивилизованных гостиных», «излишняя леность», «вздохи и терзания», распаляющие «опасную светскую дружбу», «неутолимое вожделение сладострастного сердца»[92], «господствующая раскованность, которую правильнее бы назвать развязностью или вседозволенностью»[93], вызывали ностальгию по ревности, пусть даже «презренной страсти»[94].

Немало людей, чтивших традиции, были поражены тем, как «внезапно переменилась сцена»[95]. «Подмены» и «смешивание полов»[96], казалось, перевернули даже классические представления о мужественности и женственности. Утратив последнюю скромность, дамы удлиняли свои фигуры, делая их более воздушными. По мнению ожившего Петрарки[97], «они чересчур высоко поднимали и взбивали локоны, напудрив их. А затем украшали волосы цветами, листьями, травами, перьями, вуалями, лентами и бесконечными повязками. Румяна на щеках, подведенные глаза, резкий, высокий голос – казалось, что дамы становились кавалерами, а те начинали походить на изнеженных девиц. Но ничто не поражало меня больше, чем вседозволенность жен, у которых теперь был «заместитель» мужа, неотлучно находившийся рядом, поскольку их законные мужья считали ошибочным сопровождать свою супругу»[98].

Появилось новое поколение женщин, напоминавших цветы, – воздушных, легких, гибких, как тростник, подвижных, как ночные бабочки, но с твердым, уверенным голосом. Эта легкость и свобода стали символами своей эпохи.

Казалось, что «мужская мода также переняла вкусы женщин. Самыми элегантными теперь считались костюмы, так сильно обтягивающие тело, словно оно оставалось обнаженным. Густо напудренные волосы, остроугольные шляпы, шеи, стянутые пышными воротниками, ноги открыты взору, подтянуты и проворны, готовые в любой момент пуститься в пляс. Изящная, тщательно начищенная обувь, блестящие золотые пряжки с россыпью драгоценных камней»[99].

Однако все это очень быстро стало нормой среди представителей высшего общества. Накануне Великой французской революции в Болонье благодаря авторитетному одобрению престижного Института наук вышла в свет «Туалетная» (La Toletta) – небольшой, но очаровательный сборник о свадебных церемониях. В его написании по традиции участвовали несколько человек, среди которых были очень известные и влиятельные люди. Это был настоящий коллективный гимн эстетике, тщательно продуманному, утонченному женскому облику и изящному образу жизни – от утренних часов в воздушном «пеньюаре» до посещения литературных вечеров, балов, всевозможных светских раутов. Простота «утреннего туалета» подчеркивала скрытую красоту, обнажала прелести и изгибы грациозного тела.

О, как передать мне

Изящество линий,

Как ткань, ниспадая,

Рисует твой стан.

Не скрыть от чужих глаз

Румянца и нежной,

Упругой груди,

Что трепещет от вздохов.

И как обнажить,

Словно силой Зефира,

Белизну твоих бедер

И изящество ног.

Тех ступней, что я

Поцелуем покрою,

Что кружат, как птицы,

В танце весны[100].

Все инструменты и эталоны изящной красоты XVIII века нашли свое отражение в этом многоголосном «свершении туалета»: «достоинства наряда», «будуар», «пеньюар», конечно же, «гребень», «зеркало», «тупеи[101] и локоны», «шпильки», «помада для волос», «пудра», «чепцы и вуали», «перья», «ленты», «мушки», «духи», «шоколад», «книги», «визиты», «свечи», «хороший вкус».

Лицо «цивилизованного мира изменилось»: «варварство прошлых веков подавила»[102] «приятная цепочка взаимных услуг <…> и чарующая культура в одежде и манерах»[103]. Однако переменчивая мода и «дух коммерции» изменили маршруты и направления торговли. Англомания и франкомания открыли путь бесполезному, убыточному импорту, разорили и почти поставили на колени старинные, знаменитые мануфактуры итальянских княжеств. Экономика Венеции уже задыхалась:

Господи, наши ремесла украли

Руки чужие, что жаждут лишь денег.

Алые, прочные нити нежнее, чем роза,

Ткут за границей, за Альпами,

Наш стан заброшен.

Горны чужие в слезу выплавляют песок,

Чудо Мурано забыто – ни славы, ни хлеба.

Граций, богини достойный убор

Не сияет на пальцах, на шее, в ушах

Молодой венецианки[104].

Дамская «туалетная», где в зеркалах отражались личики изящных красавиц, стала магическим фетишем общества, которое не теряло галантности даже в мещанской городской толпе. Это касалось и мужчин. С другого берега Ла-Манша привозили последний писк моды – «чудесные английские веера», на которых вместо привычных китайских пейзажей изображались истории о рыцарях («Здесь не увидишь уже никакого Пекина / вычурной варварской кисти драконов и пагод»)[105]. Веера, попавшие в руки дам, одним движением демонстрировали их настроение и чувства:

«Могу с гордостью утверждать, что мне достаточно лишь взглянуть на веер в руках благородной дамы, – писал Лоренцо Магалотти[106] в письме флорентийскому архиепископу Томмазо Бонавентури 10 апреля 1710 года, – и я сразу же, даже не видя ее лица, понимаю, смеется ли она в этот момент, краснеет или сердится. Мне приходилось видеть настолько разгневанные веера, что я боялся стать жертвой этого урагана. В других случаях наблюдал я и трепетный бриз, столь нежный, что, казалось, если вызвавший его кавалер приблизится к даме, то она от волнения лишится чувств. Я думаю, что после всего сказанного можно смело утверждать, что веер служит символом рассудительности или кокетства, отражая характер и темперамент хозяйки»[107].

Из-за Альп, из Франции, хлынули потоки кружев, лент, пуговиц, шнуров, прочих галантерейных мелочей и модных образцов шляпного искусства.

Позавчера с грязным посыльным

Приехала та, кого мы давно ожидали.

Она парижанка, красива, как кукла,

Свежа и мила.

Та, что заставит покинуть свой дом

«Знатную даму, что служит любви».

Видели б вы, как толпятся пред ней

Чепчики, шляпки, вуали,

Вперив глаза в шов плеча, лифа крой

В юбки по самый подол. В этом

Сезоне она белизну нежных рук

Спрятала в длинный рукав,

Что чернее ночей.

Новая мода к ее благосклонна

Красе[108].

Из Голландии к столам знати поступало тончайшее полотно для скатертей, на котором играли рубинами «иностранные вина, / созданные, чтобы утолить благородную жажду»:

<…> На стол

Полоса легла

Белого льна,

Что смело голландцы,

Отважные кормчие,

Несут по волнам

Для великих пиров[109].

Любовь к иностранным товарам среди состоятельных людей вступила в союз с «дерзостью философов-экономистов», которые утверждали, что «элегантные женщины, которые страстно следуют моде, гораздо полезнее для общества, чем добрые христианки, живущие в нищете»[110].

«Что плохого может случиться с вашими волосами, которые вы небрежно подвязываете лентой, – отмечал Франческо Альбергати Капачелли, сдержанный поклонник новых веяний, – если украсите их пусть и простым, но элегантным чепцом, будь то банный чепец, хозяйственный или в стиле Вольтера (à la baigneuse, à la laitière, o à la Voltaire)? Каким образом пострадает ваша благопристойность, если вы позволите двум изящным серьгам в стиле графини Дюбарри (alla barry) покачиваться на вашей шее или если вы наденете шейный платок, скроенный и сшитый одной из тех прекрасных девушек, которые работают в мастерской мадам Нанетт [той самой Мадам Нанетт, французской мастерицы по изготовлению чепцов, чья мастерская на улице Растелли гремит на весь Милан]; а если бы вместо этих шнурков, которыми, как я вижу, вы завязываете обувь, у вас была приличная пара надежных пряжек, какие носили семейство Артуа (all’artois)?»[111]

«Высокопоставленные особы», в свою очередь, выставляли напоказ «всеобщее недовольство любыми национальными мануфактурами, какими бы полезными, разнообразными, успешными они ни были; аналогичным образом они выказывали капризное желание, поистине неистовое стремление заполучить из самых дальних стран, находящихся по ту сторону Альп и морей, все, что есть диковинного и великолепного по части всех видов одежды»[112].

Женщины, со своей стороны, словно «презентовали себя на роскошном торжестве» и стонали «под тяжестью огромных корон, высоченных “башенных” причесок, “защитных” корсетов, кринолинов и фижм и, вдобавок к этому, на них висело столько дорогих украшений, что даже пророк мог бы принять каждую за богато украшенный храм: «дочери наши – как искусно изваянные столпы в чертогах»[113][114], очарованные «содержимым своих туалетных комнат, изменчивыми прическами, пьянящими ароматами, румянами и искусством мушек, всевозможными украшениями платьев и покрывал, а также сотнями других милых мелочей, составляющих этот арсенал белил, подвесок, булавок, игл и портативной галантереи для драгоценностей, шляпок, перьев, вуалей, кружев, поясных лент и бесконечных мелких деталей, что входили в моду»[115].

Казалось, искреннее изумление и негодование (во многом из-за недостаточной осведомленности) заставили кармелита Пьера Луиджи Гросси забыть, что «женщина хлопочет над своим нарядом только ради того, чтобы мужчина захотел увидеть ее раздетой»[116]. И если даже «самый нахальный циник был вынужден признать, что целомудрие – цвет благочестия»[117], то «страстная жажда новизны», заразившая благочестивую Италию в последние десятилетия XVIII века, заставила забыть, что скромность служит «важнейшей христианской добродетелью, а ее противоположность – омерзительное преступление»[118]. Головокружение, вызванное новшествами, потрясало уже устоявшиеся обычаи и подлинные добродетели католического народа. Вольнодумство, якобинство, безбожие, дух равенства, презрение к властям. Из Пармы, пожалуй, самого французского города Италии, осененного бурбонскими лилиями, епископ Адеодато Турки (1724–1803) в 1794 году, в День Всех Святых, произнес проповедь. В ней он назвал «порочную любовь к новизне» тайным агентом, который развращает обычаи и разоряет Италию, что танцует на краю «пропасти погибели» и подвергается угрозе дехристианизации:

«В наши дни мы оплакиваем массу преступлений и ужасов, которые кажутся настолько невиданными, что, возможно, ни один век не знал прежде ничего подобного. Но в каком еще столетии, кроме нашего, новизна могла вызвать такое неистовство? Новый образ мышления, новый способ общения, новый способ действия. Именно эти небольшие изменения подтолкнули к столь трагической развязке. Новые системы, которые нравились лишь потому, что были новыми. Новые слова, которые уменьшали ужас порока и уважение к добродетели. Предыдущее поколение не знало, как жить: все старое называлось злоупотреблением. Простакам и распутникам внушалось, будто для счастья необходимо, чтобы на месте старых законов, старых обычаев, старых принципов появились новые. Дух новизны превратился в безумие. Основательное менялось на поверхностное, честное – на подлое, полезное – на пагубное»[119].

Эта извращенная и неистовая страсть ко всему новому была связана с самым непреодолимым непостоянством, которое непомерно увеличивало и без того «чрезмерные траты»[120], заставляя непрерывно менять «моды», потворствуя «непостоянству роскоши», высмеивая «моду предков», «суровых и грубых» (Парини) и презирая «прошлые века». Непостоянство и иррациональность, бесплодные мечты и высокомерная рассудительность. Неразумная, нездоровая страсть к мелким бесполезным вещицам, к ложным, иллюзорным потребностям. Необъяснимое «массовое недовольство всеми отечественными товарами», тяга к «маленьким безделушкам», к «пустячным и непрактичным предметам», пьянящее неуемное и причудливое желание иметь «сто тысяч прелестных мелочей». Неуместное ребячество, нелепые увлечения сопровождали «томительную леность» и «чрезмерную любезность». «Изысканность» удобства жизни стала целью «просвещенных» наций, соревнующихся «в возведении такого рода утонченности и достоинства вкуса в ранг науки». «Дух деликатности» развил среди высших сословий «тонкий и благородный эпикуреизм», на удивление «честный и порядочный» по сравнению с бурными и шумными развлечениями новых необразованных и грубых богачей. Однако слишком легко было перейти границу, отделяющую «утонченность от сладострастия, удобство от развращенности, чувствительность от чувственности».

«Надо признать, что эта греховная плоть, чрезмерно ласкаемая едой, вином, сном, благозвучием, ароматами, властвует над разумом и побеждает его. Ах, до чего несправедливы некоторые мнения, оскорбляющие свободу и вежливость!»[121] – восклицал бывший иезуит, граф-аббат Джамбаттиста Роберти, который старался взвешенно оценивать процессы преобразования своего времени.

Гонка за легкомысленным потреблением, поиск удовольствий среди изобилия материальных благ (безудержный «потребительский бум» нашего времени), в том, что прежде называлось «предметами домашнего обихода», в погоне за которыми каждый приличный человек стремился проявить «изобретательность, которая позже принесет наслаждение», переступила границы знати и крупной буржуазии и распространилась среди простого народа, заражая людей темного происхождения и низкого статуса. Массовый гедонизм сделал свои первые шаги. Даже воздух в городах изменился.

«С уверенностью можно сказать, по крайней мере, если речь идет о городах, что в лавки и мастерские проникает некая томительная леность, которая на место упорного, длительного труда ставит упоение бездельем, что несет ущерб для ремесел и порождает сетования горожан. Народ в один голос требует хлеба и зрелищ, кажется, что он тоже имеет право требовать театры, моционы, банкеты, пьесы, танцы и собрания. Каждый город хочет прославиться тем, что в нем проживают улыбающиеся женщины и веселые мужчины. “Земля сладко живущих”»[122][123].

И в «качестве жизни», и в манере одеваться каждый хотел «преодолеть границы своего происхождения и социального положения».

«Современная общественная жизнь настолько обременена условностями и тираническими нормами приличия, что по одной одежде едва ли можно отличить простого гражданина от аристократа, бедного ремесленника от процветающего купца, распутную девицу от уважаемой матери семейства. Более того, представители обоих полов словно сговорились превзойти друг друга в великолепии не только самих нарядов, но и в драпировках, вышивках, украшениях и тканях. Так что тщеславие, стремление к роскоши и соревновательный дух перешли все возможные пределы[124].

«Наука о том, как жить», которую в прошлом знали и практиковали лишь немногие, утонченность и любезность, которыми пренебрегали «прадеды», теперь стали доступны по большей части любому, кто в ходе всеобщей перетасовки «положений» и классов сумел разбогатеть.

Сельский отдых перестал быть привилегией избранных, так же как и хорошая, обильная еда – исключительным правом знати. Параллельно со старой и классической кухнями, иначе говоря, народной и аристократической, зарождалась новая, третья кухня. Кухня среднего класса (той самой прослойки «стряпчих, купцов и писчих», которую Витторио Альфьери презрительно называл «классом самых дурных людей», «не средним классом, а классом самой черной черни») и ремесленников из мелкой буржуазии приобретала все бо́льшие размеры, отличаясь от утонченных и изысканных трапез интеллектуалов высшего класса и дворян. На холмах Болоньи,

Как приходит пылкое лето,

Наполняются виллы

Толпой, что желает

Досуг скоротать

На свежайших вершинах

Иль в зеленых долинах.

Не богаты они, не знатны,

Но имеют здесь дом.

Вот цирюльник, кузнец,

Вот трактирщик, портной

И старьевщик пузатый.

В окруженьи семьи и друзей

Прибывают на отдых и – ах!

Не считают расходов,

Каждый лавочник

Хочет блистать,

За столом – как на троне.

Вот обед, на столе

Горлица, перепел…

Вот инжир, словно мед,

Там льют соус мясной,

Нарезают колбасы всех видов,

Варят, жарят, пекут и несут,

Как все съесть?

Запеченные ньокки и паста,

Умаслив желудки, просят

Встречи с вином,

С янтарем киприотским,

Что пьет и Венера.

Подан торт кружевной

В пене сливок,

В цветах возлежат

И томятся отборные фрукты.

Вот сыры – голова пекорино,

Король-пармезан

И нежнейший страккино.

Яства съедены,

Гости сыты, тарелки

В объедках.

Мастер гладит живот,

А жена вздернет нос:

Да, сумел удивить

Ты застольем.

После черного кофе

И терпких ликеров

Все кончено.

Дочь хозяина

держит стаканы,

А мать неспеша

Разливает турецкую воду

С эссенцией розы[125].

3

Искусные повара и талантливые цирюльники

«Эпоха праздного и размеренного образа жизни, который ведут в наши дни», – отмечал пристальный наблюдатель за переменой вкусов и преобразованиями культурного общества XVIII века, – началась тогда, когда «в Италии среди острых мечей появилась женственность, а среди пушечных залпов иностранных армий – праздность»[126]. Автор этих размышлений, граф-иезуит Джамбаттиста Роберти (1719–1786), который внимательно анализировал перемены в обществе, прекрасно понимал, что культурная гегемония и кулинарный интернационализм Франции тесно связаны с военной экспансией и династической политикой Бурбонов, а также с непосредственным оживлением в парижских интеллектуальных салонах. Франция экспортировала пушки и идеи: в тех местах, где оказывались солдаты со штыками, появлялись книги и кулинары, философы и шеф-повара. В самих названиях французских кулинарных книг уже подчеркивались собственная значимость и откровенная национальная гордость нового галльского вторжения. Такие наиболее известные в Италии книги, как «Повар для короля и буржуа» (Il cuoco reale e cittadino) Франсуа Массиало (1691, первый перевод на итальянский язык – 1741), «Французский повар» (Il cuoco francese) Франсуа Пьера де Ла Варенн (1651, первый перевод на итальянский – Болонья, 1693), рассказывают не только об «искусстве высокой кухни», но и о художнике на службе у короля, историю кулинара национального масштаба, ловкого матадора, нанизывающего фазанов и куропаток на острый вертел, манипулятора-изобретателя (после революции и воцарения сливочного масла) свежих сочетаний приправ и соусов, инновационных «боеприпасов для рта»: это новоиспеченный повар, который ходит с важным видом. Правильнее даже сказать, французский повар – повар (cuisinier), но по-прежему француз и действительно гордый француз, как «месье де Ла Варенн, почетный повар (escuyer de cuisine) господина маркиза д’Юкселя». Почетный повар, не абы какая кухарка, не раб плиты и хранитель корпоративных заветов анонимных средневековых мастеров, а гордый меченосец, для которого кулинарные схватки с оленями и кабанами – приятное развлечение во время военных походов прославленной кавалерии «завоевателей», высокомерных и яростных полководцев самой мощной и воинственной армии Европы. Не случайно в книге «Французский повар» (Le cuisinier français) приводится длинный перечень горячих закусок, которые можно приготовить в армии или в лагере. «Начало войны – начало застолья» (Entrée en guerre – entrée de table), завязка боя, кулинарной схватки, а entrée – это фактически первое блюдо после холодных закусок или супа (сегодня почти исчезнувшего с французского стола).

«Уголь убивает нас! – воскликнул однажды доблестный Карем[127]. – Но это не имеет значения! Внимание! Короче жизнь, длиннее слава»[128]. За родину и кулинарное признание «потомки» и кухонные «отряды», возглавляемые непобедимыми поварами, сражались с невероятным воодушевлением и рвением: «работать с кондитерскими изделиями очень трудно и очень опасно, – говорил другой именитый «мэтр», Лагипьер[129], – а это значит, что профессия почетна! Это постоянная борьба»[130].

Пиршество было равносильно сражению с неизвестным исходом: повару, как опытному стратегу, необходимо было иметь хорошие резервы, чтобы свести риски к минимуму. Поэтому следовало всегда помнить о «неизменном принципе, действовавшем как на гастрономическом празднике, так и в армии: никогда точно не знаешь, с чем придется иметь дело. Резервы должны быть действительно огромными!»[131]

Поскольку «мэтр» Ватель[132] исчерпал все запасы (из-за не доставленной вовремя свежей рыбы или, по другой версии, из-за плохого жаркого), ему не оставалось ничего, кроме как покончить с жизнью, чтобы смыть кровью позор от кулинарного поражения. Так «гастрономический праздник» для некоторых непревзойденных галльских поваров мог закончиться кровавым харакири. Пример Вателя, «человека ответственного и благопристойного»[133], к счастью, стал благополучным исключением. А его напрасно растраченный талант (который, к тому же, осмелился поставить под сомнение привередливый маркиз де Кюсси[134]) переродился еще более великим. Гастрономическая традиция не прерывалась и достигла небывалых высот. После финальных, весьма мрачных лет нескончаемого правления Людовика XIV, времени великолепного «украшения стола», изысканной и роскошной кухни, лишенной, однако, «чувственного эпикуризма»[135], после заката «короля-солнце» французское кулинарное первенство стало бесспорным. «Это единственная страна в мире, – с исключительной скромностью подтвердит более века спустя Мари-Антуан Карем, выдающийся шеф-повар эпохи Наполеона и Реставрации Бурбонов, – где готовят вкусную еду»[136]. Тем не менее справедливая гордость от титула родоначальника своего дела не помешала ему поделиться некоторыми мудрыми размышлениями об этой нелегкой и трудоемкой профессии, подчеркнув тесную связь между искусством обмана рта (подменяя здоровый аппетит желудка коварным чревоугодием глотки) и хитростью дипломатии.

«Не только дипломат способен оценить хороший ужин, – писал Карем в своем труде «Афоризмы, мысли и максимы» (Aphorismes, pensées et maximes), – но и кулинарное искусство сопровождает европейскую дипломатию»[137]. Недаром этот «архитектор-кондитер» служил в доме «короля обмана», герцога Шарля Мориса де Талейрана[138], непревзойденного мастера науки по выживанию любой ценой и в любых обстоятельствах.

Возможно, это лишь совпадение, но достоверно известно, что грандиозный сезон французской высокой кухни начался во время работы над Утрехтским мирным договором[139] и доводился до совершенства на столах полномочных представителей. Это был также золотой век кондитерского искусства. Карем, которого леди Морган[140] также считала «человеком хорошо воспитанным», искусным изобретателем и экспериментатором в европейских кулинарных школах, был уверен, что отсчет следует вести именно от этого события. Великий реформатор науки о пропорциях и вкусе учился принципам проектирования у таких итальянских классиков, как Джакомо да Виньола, Андреа Палладио, Винченцо Скамоцци – и смиренным паломником наведывался в Вену, Варшаву, Петербург, Лондон, Рим, Неаполь и даже Швейцарию, чтобы выведать секреты ремесла. Возможно, он преувеличивал, когда писал, что «существуют пять изящных искусств: живопись, поэзия, музыка, скульптура и архитектура, но их кульминацией, наивысшей точкой является кондитерское дело». И все же ему было хорошо известно, что французское кондитерское дело совершенствовалось на кухнях полномочных представителей, которые вели переговоры об окончании Войны за испанское наследство.

«Пекари и кондитеры того времени радовали двор самого галантного из королей и играли важную роль в обществе. Они держались с большим достоинством: когда стих грохот боев и лязг оружия и стала править балом дипломатия, оформившаяся в науку, число кондитеров начало расти по всей Европе»[141].

Но прежде всего это были годы Регентства (1715–1723), прожитые под «мягким управлением мудрого правителя <…> и среди его, пусть и умеренных, но блестящих ужинов»[142], благодаря которым французская кулинария взлетела до небес: «именно поварам, которым он [Филипп Орлеанский] дал работу, платил, к которым относился с уважением и даже пиететом, французы обязаны изысканной кухней XVIII века»[143]. Больше чем просто расцвет, это была вспышка, настоящий взрыв изысканности в сочетании с радостью жизни и искренним наслаждением от остроумных бесед. Наука о вкусах стала вдохновением для культурной жизни века и наилучшим топливом для блестящих идей философов и просвещенных дам.

«Эта кухня, одновременно изысканная и простая, доведенная до совершенства, была грандиозным, стремительным и неожиданным открытием. Весь век, или, скорее, весь его благородный и духовный период, был очарован ею. Не усмиряя и не затуманивая разум, эта вдохновляющая кухня пробуждала его: все серьезные и сулящие успех дела обсуждались и решались за столом. Интеллектуальная беседа на французский манер, благодаря которой наши прекрасные книги читаются по всему миру, блестяще оттачивает как ум, так и язык, помогая им всего за несколько очаровательных вечеров прийти в совершенную форму»[144].

«Ужин, – отмечал Монтескье, – в немалой степени способствует тому, чтобы придать нам ту жизнерадостность, которая в сочетании с некоторой долей скромных познаний называется цивилизацией. Мы избегаем двух крайностей, в которые впадают южные и северные народы: мы часто едим в компании и не слишком много пьем»[145]. Такое воодушевление по поводу цивилизации, рождающейся за столом, показалось бы неуместным Джакомо Леопарди[146], μονοφάγος[147] как по своей природе, так и по убеждению.

«Мы утратили привычку, – писал он одним знойным июльским днем 1826-го в своем Zibaldone[148], находясь в городе, известном своим благодатным образом жизни и дружелюбными жителями[149], – естественную и веселую привычку к совместному застолью и говорим, едва начав есть. Трудно представить, что именно в тот единственный час дня, когда рот занят пищей, а органы речи выполняют другую работу (которую просто необходимо выполнять добросовестно, ведь от правильного пищеварения в значительной степени зависит здоровье тела и духа, и процесс переваривания не может быть хорошим, если оно не началось во рту, согласно известной пословице или медицинскому афоризму[150]), именно этот час должен стать тем часом, когда человек вынужден говорить больше всего. Ведь немало найдется тех, кто, проводя время за исследованиями или, по какой-то причине, в одиночестве, разговаривает только за столом. Такие люди были бы очень раздосадованы, если бы остались в безмолвном одиночестве. Но так как я трепетно отношусь к хорошему пищеварению, то не считаю, что поступаю бесчеловечно, если в этот момент мне хочется меньше разговаривать, поэтому я и обедаю один. Кроме того, я хочу иметь возможность распоряжаться поступающей пищей в соответствии со своими потребностями, а не с потребностями других людей, которые часто заглатывают пищу кусками и все, что они делают – это кладут еду в рот и, не утруждая себя пережевыванием, проглатывают ее. То, что их желудок доволен, еще не означает, что и мой должен быть доволен, как это принято, когда трапезничаешь в компании и не можешь заставлять других ждать, вынужден соблюдать bienséance[151], о которых, как я полагаю, в старину в подобных случаях не слишком заботились. Еще одна причина, по которой им очень нравилось есть в компании, как мне кажется, заключалась в том, что это была моя компания».

Это мнение не только исторически подтверждено (ему предшествует точное разграничение понятий «обжорство» и «возлияния», которые использовали древние греки и римляне, причем «возлияния» «происходили у них после еды, как у современных англичан, и сопровождались, в лучшем случае, легкими закусками, чтобы вызвать жажду»), но и заслуживает уважения за свою безукоризненную логику и стиль аргументации. Оно куда более сложное и изящное, чем некоторые рассуждения Монтескье, в которых он, говоря о застольях, нередко впадал в банальности или противоречия. «Ужин, – говорил неподражаемый автор «Персидских писем»[152] (Lettres persanes), – убивает одну половину Парижа; обед же – другую его половину»[153]. Но тут же добавлял, что «обеды невинны, тогда как ужины почти всегда преступны»[154].

Просвещенный западноевропейский барон преувеличивал: для него Париж был «столицей самой утонченной чувственности» и в то же время «столицей самого отвратительного обжорства», так же как он мог быть одновременно столицей «хороших и плохих вкусов, дороговизны и умеренных цен»[155]. Тем не менее Монтескье считал свою страну идеальной для самых счастливых отношений с «хорошей едой», потому что «так прекрасно, – писал он, – жить во Франции: еда здесь лучше, чем в холодных странах, а аппетит больше, чем в жарких»[156]. Однако он безоговорочно (и справедливо) одобрял тех, кто утверждал, что «медицина меняется вместе с кухней»[157].

«У французов привередливый вкус, но Жан-Жак Руссо был прав, отмечая в своем романе “Эмиль, или О воспитании” (Émile ou De l’éducation) следующее: “Французы считают, что они единственные, кто умеет есть; а я полагаю, что они единственные, кто есть совершенно не умеет”. Другим нациям для хорошей трапезы достаточно располагать хорошей едой и аппетитом, но французам помимо них непременно нужен еще и хороший повар. “Один известный молодой итальянец, – вспоминал с ехидством граф Роберти, не без иронии относившийся к ‘жеманным галлам’, – который предпочитал во всем жить на французский манер, однажды пожаловался мне, что остался без своего повара-француза, сопровождавшего его обычно в путешествиях. ‘Уверяю вас, – говорил он, – что я не могу съесть даже вареного цыпленка, если его приготовил не он или такой же сведущий повар, как он’. До чего же несчастны такие особы! Я бы съел не только цыпленка, но и каплуна, если бы его приготовила деревенская кухарка”. Во времена Августа[158] ценными поварами считались сицилийцы: сегодня эти мастера, эти домашние химики непременно должны быть французами или, по крайней мере, выходцами из Пьемонта. Однако (кто бы этому поверил?) кулинарное искусство все же пришло во Францию из Италии еще при Генрихе II[159], когда итальянцы сопровождали королеву Екатерину Медичи. Тем не менее французы, которые не могут отрицать этого факта, могли бы ответить словами Тита Ливия[160] (кн. XXXIX): “Но это было только начало, лишь зародыш будущей порчи нравов”[161]. Теперь же Франция царствует в науке вкусов от Севера и до Юга»[162].

Получалось, что если повар не француз, то он не повар. Только если эти «домашние химики», эти повелители «науки вкусов» являются потомками Верцингеторига[163], можно говорить о кулинарном искусстве. Французы «или, по крайней мере, выходцы из Пьемонта». Вот почему следующей кулинарной книгой, появившейся в Италии после столетнего затишья (первое издание «Искусства хорошо готовить» (Arte di ben cucinare) Бартоломео Стефани, судя по всему, вышло в 1662), является «Пьемонтский повар, усовершенствовавшийся в Париже» (II cuoco piemontese perfezionato a Parigi, Турин, 1766), работа, которая открывает яркую и счастливую франко-пьемонтскую главу в истории итальянской кухни. Вероятно, тем же анонимным автором написана книга «Искусный кондитер» (II confetturiere di buon gusto, Турин, 1790), в которой представлены изыски приальпийского кондитерского дела (туринская паста, савойская паста по-провансальски, савойская паста по-пьемонтски, печенье савоярди, печенье савоярди по-провансальски…). Эта традиция продолжится в XIX веке благодаря таким трудам, как «Пьемонтский повар» (II cuoco piemontese, Милан, 1815), «Миланский повар и пьемонтская кухарка» (Il Cuoco milanese e la cuciniera piemontes, Милан, 1859) и «Трактат о кулинарии, современном кондитерском деле, буфетной и связанных с ними кондитерских изделиях» (Trattato di cucina pasticceria moderna credenza e relativa confetturia, Турин, 1854) авторства Джованни Виаларди, помощника шеф-повара и кондитера, служившего у Карла Альберта[164] и Виктора Эммануила II[165]. Приальпийская глава эпохи Рисорджименто[166], не получившая особого внимания в истории итальянской кухни, оказавшаяся на кулинарной обочине, как некогда и Сардинское королевство, только теперь, после ослепительного явления публике фарфора и столового серебра Савойского дома, наконец-то начинает набирать популярность на фоне новых исследований, разрушающих прежние стереотипы о невежественных «горных королях» и «грубых долинных герцогах». Архитектурная изысканность XVIII века нашла отражение в продуманной изысканности стола, особенно в части «буфетной» и в кондитерском искусстве: яствам, хорошо известным не только знатным жителям Пьемонта, но и всем итальянцам, которые видели в Турине «третейский суд, эталон для нас», как говорил граф Роберти, «с тем особым изяществом, которое порождает как искусных поваров, так и талантливых парикмахеров»[167].

Долгий период затишья и молчания итальянских кулинарных книг свидетельствует о затяжном и сложном переходном этапе, который сопровождал и подчеркивал изменения в обществе. Итальянская кухня (разумеется, речь идет о столах аристократии и богачей) вступает в период раздумья, переосмысления, преобразований. Старые, прославленные трактаты эпохи Возрождения и барокко уже не отвечают новым требованиям к умеренным, благоразумным удовольствиям. Внушительные трапезы королевских дворов и тяжеловесная, помпезная пища знати, дворянства и высшего духовенства прошлого уже не удовлетворяют новым вкусам и потребности в «элегантной простоте»[168]: «изысканная и торжественная роскошь» XVII века, «бездумная расточительность», «излишнее великодушие» «старых вкусов»[169], по словам графа Джамбаттиста Роберти, должны теперь уступить место новому, сдержанному «вкусу элегантности»[170]. XVIII век постоянно оглядывается на XVII-й, и это касается не только литературы, но и стиля кулинарии, приходит время размышлений, критического пересмотра ситуации и прощания с прошлым. «Полемика между старым и новым» переносится с письменного стола на обеденный. Дух Аркадии[171], преодолев границы будуара дамы «нежной», проникает на обеды и ужины «чуткого и предупредительного» господина, дамы «изысканной и великолепной».

4

Век без излишеств

«Изящные искусства», отказываясь от напыщенных, вычурных барочных форм, становятся более утонченными, грациозными и легкими: игры с перспективой раздвигают стены залов, потолки демонстрируют бескрайнюю небесную лазурь с белоснежными облаками; интерьеры аристократических домов рационализируют пространство, мебель перестает быть громоздкой, ее линии истончаются, а поверхности сверкают инкрустациями и лаком. Стиль рококо и еще более чувственно-неоклассическая эстетика требуют благородной простоты и сдержанного декора. «Хороший вкус» диктует новые законы новому «гению» времени. Точно так же преобразованная кухня эпохи Просвещения выражает образ жизни нового века, акцент на легкое, подтянутое, энергичное тело (как и на новые идеи и дух, деятельный и активный) по сравнению с расплывшимися, рыхлыми формами предыдущего столетия, переосмысливая новые приемы жестикуляции и новое ощущение движения тела. Даже широкая, избыточная мужская одежда, расширяющаяся от пояса вниз, становится более узкой и утонченной. Со второй половины XVII века облегающий крой вытесняет объемный, а кюлоты[172] – широкие бриджи. В целом мужская одежда, которую в XVII веке кроили таким образом, чтобы их обладатель казался крупнее, величественнее и монументальнее, теперь сужается, стремясь к пропорциям, приближенным к реальным размерам владельца.

Кухня старого общества с ее «патриархальными» блюдами больше не отвечает новым вкусам и растущему спросу на «элегантную простоту». «Изысканная и величественная роскошь», «непомерная пышность», «безрассудная расточительность», «обильное великодушие» «старых вкусов» вынуждены уступить место новому, умеренному и уравновешенному «чувству элегантности». «Вкус столетия», «этого нашего века без излишеств»[173] (как писал Франческо Альгаротти, «лебедь Падуи», самый проницательный наблюдатель XVIII века, автор «Киферского конгресса[174]» (Il congresso di Citera), утонченный ценитель искусства и красоты), в выверенных, разумных пропорциях приводит в порядок кухонный устав, изобретает новые предметы утвари, задает новый темп, вводит новые церемонии и запрещает блюда, которые считаются не только устаревшими, но и вредными, а главное – неприличными и вульгарными, такие как чеснок, лук, капуста и, как ни удивительно, сыры. В свою очередь, восхваление «скромного и неброского стола», как и «разумной простоты», не удовлетворяло тех, кто успел вкусить широту, если не сказать величие, пышность и блеск застолий XVII века. Старый граф-феодал, которому аббат Роберти адресовал свое письмо о «роскоши XVIII века», с уверенностью заверял:

«В XVII веке питались лучше, несмотря на то, что стол не изобиловал таким количеством соусов, цветов, форм, вычурных и странных названий <…> Наши телята, вскормленные на сладком молоке, наши бычки, откормленные душистым сеном, наши куры, наслаждающиеся покоем в своем курятнике, наконец, наша дичь – вот что считалось благотворной и вкусной пищей. Блюда, которые вы называете патриархальными, приготовленные из отборной дичи, превосходят весь опыт любой из кулинарных школ. Я вызываю, скажем, Франсуа Массиало [автор книги «Повар для короля и буржуа» (Le Cuisinier royal et bourgeois), один из величайших предшественников кулинарии эпохи Регентства], великого мастера, гения кулинарии, чтобы он приготовил мне молодого, мясистого вальдшнепа или дюжину жирных, отборных беккафико[175]. Метод питания лучшими сортами мяса и птицы, свежей рыбой, ароматной зеленью и фруктами, в зависимости от подходящего сезона и, так сказать, времени их наибольшей жирности и зрелости, был и остается самым дорогостоящим, приятным и почитаемым аристократическим методом»[176].

Процесс изменения обеденных традиций является частью более широкой картины, а именно итальянской экономической эволюции, формирования более практического финансового сознания, идеала экономического рационализма, направленного на оптимизацию обменов и потребления. Это процесс оказывает глубокое влияние на барочный стиль аристократии, столь чувствительный к роскоши, к сценографическому блеску декораций и помпезности[177].

На смену «безрассудной расточительности» предыдущего века пришла «утонченная роскошь», не склонная к безумию транжирства, которое в XVII веке с таким легкомыслием уничтожало ресурсы и капиталы, вопреки всякой экономической логике, исключительно ради показного аристократического шика. Отношение к еде меняется, теперь на продукты смотрят другими глазами. Вкусы трансформируются, излишество и помпезность осуждаются и расцениваются как проявление иррациональной распущенности. Хороший вкус теперь определяется критериями разумной сдержанности. Чрезмерные траты больше не считаются лучшей демонстрацией роскоши и щедрости.

«Если бы роскошь заключалась только в тратах, – размышлял мудрый аббат Роберти, – то какой бы роскошный обед мог прославиться больше, чем тот, который в прошлом веке давал Бульон, министр при французском дворе? Он задумал накрыть стол блюдами, наполненными золотыми и серебряными монетами, приглашая и поощряя обедающих брать их ложкой, а лучше руками, не боясь испачкаться»[178].

Новый «вкус элегантности» диктует совершенно иные подходы к «застольной тактике», которая, впрочем, уже начала меняться естественным образом даже без вмешательства журнала «Кафе[179]» и его просветителей, чья «реформа» лишь констатировала уже произошедшие изменения, фиксировала уже распространившиеся взгляды и систематизировала существующие положения, следуя потоку событий и развитию форм социальной жизни.

Старый вольнодумец Сент-Эвремон[180], умерший в изгнании в Англии в 1703 году, был учителем «науки об удовольствиях»[181] для целого поколения; со своим тщательно взвешенным гедонизмом он предложил от имени Эпикура (в тени Горация и Петрония) план, состоявший из умеренных и сдержанных удовольствий, «наслаждение без наслаждения»[182], согласно мудрому учению древнего философа, который хотел, чтобы «трезвость сдерживала аппетит и чтобы еда, которую мы вкушаем, никогда не мешала следующей трапезе»[183].

На фоне пересмотра вкусов в период позднего барокко тяжелое «черное[184]» мясо (то самое, что позже будет изгнано с обеденных столов итальянских просветителей) познает свое первое поражение. Устрицы и трюфели захватывают власть, изгоняя главные блюда старой аристократической кухни. Готовясь перекроить «гастрономическую карту мира»[185], взыскательный Сент-Эвремон, теоретик совершенства и создатель «воображаемой дамы», которого посещал (а затем переводил) восхищенный и очарованный им Лоренцо Магалотти[186], «тосканский Улисс» (как называл его Франческо Реди[187]), фиксирует в стихах смерть старой феодальной кухни:

Изгоним все черное мясо из кухонь,

Пусть больше не отягощает желудки.

За исключением двух видов мяса,

Что радуют нас, украшая тарелки.

Сюда, гордость кухонь,

Любимые птицы:

Вальдшнеп, сочный жаворонок,

Постойте, но надо ли

Вас представлять?[188]

Холодные дары Фетиды[189], моллюски, начали вытеснять прежних фаворитов – пернатую дичь, обитателей небесных просторов. Модные предпочтения, деликатесы переменились, как капризный морской бриз. «В вопросах вкуса» «устрицы» (в особенности те, что из Колчестера[190]) сумели

…превзойти

Всех пернатых,

Дичь, любое рагу, все, чем хвалится

Тот, кто похоронил Эпикура[191].

Пернатая и копытная дичь, черное мясо, даже знаменитое жаркое «стуфато», которое его изобретатель Сент-Эвремон посвятил славным рукам Эпикура, оказались под угрозой из-за стремительного наступления сырых устриц, чье возвышение в Италии в 1682 году Магалотти отметил как «странные новшества» «современной вялой кухни»[192].

Вслед за Эпикуром, отправившимся на вечный покой, увидели свой последний закат и птица с дичью, «все пернатые», «все обитатели леса». Символы феодального застольного веселья и варварской жестокости, эти славные куски сочного, окровавленного мяса теперь были вынуждены терпеть унижения, преклоняясь перед мягкой, бледной, студенистой мякотью устриц, а также сомнительным привкусом влажной земли и мрака, исходящим от меланхоличных, загадочных трюфелей, подземных плодов, вскормленных темнотой, ночной росой и мутными водами.

Устрицы, вы одержали победу,

И только трюфель сразит вас в цене[193].

Поразительно, что упадок великолепной кухни эпохи Возрождения и барокко совпал с угасанием масштабных охот, упадком всего, что стремительно несется по воздуху или мчится по земле, всего, что воплощает движение, мышечную силу, порыв, энергию, живую мощь, связанную с облаками, с ветрами, с солнцем. И вот век интеллектуального просвещения, враг тьмы и мрака, выбирает своей пищей холодные, неподвижные, полумертвые организмы, извлеченные из воды, либо бесплодные луковицы, чуждые свету, порождение ночной сырости и лунной прохлады осенних лесов. Удивительно, но не парадоксально, что благородный, суровый Робеспьер, избегавший алкоголя и мяса (и разделявший с аскетами «безрадостное правило не есть ничего, кроме трав»)[194], приказал забить королевскую дичь в Версале, обезглавив как колеблющийся силуэт королевы, так и тучного монарха, любителя искусств Вулкана[195], исследователя огненных техник.

Для этих людей нового поколения, для галльских просветителей, сурово осуждавших излишества и глупости эпохи барокко, для неумолимых разрушителей старой «манеры», которые предпочитали жить в скромной обстановке, отличавшейся умеренной изысканностью, в ярко освещенных кабинетах и светлых, уютных студиях, идея снизойти до мадридского «надежного убежища» дворянина итало-испанских кровей предыдущего века была бы равносильна попаданию в ад дурного вкуса. Они бы, безо всякого сомнения, сочли зловонной пещерой жилище Луиджи Гульельмо Монкада д'Арагона, герцога Монтальто, блистательного сицилийского барона, который в Испании стал «большим человеком», а в 1664 году, после смерти своей второй жены, получил сан кардинала. Его удивительное «подземелье», окутанное вечным облаком тяжелого парфюма, высший образец несдержанной чувственности и изнеженности Магриба, привело бы в ужас представителя Просвещения, случайно попавшего в это место. Тот, кого Лоренцо Магалотти считал благоухающим святым, магом обонятельных иллюзий, «великим духом-покровителем запахов»[196], показался бы издателям журнала «Кафе» восточным халифом:

«Это было что-то вроде подземелья, которое он устроил в своем доме в Мадриде, специально для того, чтобы у него и друзей было место для спасения от летнего полуденного зноя и безжалостно палящего солнца. Белоснежные стены украшали лишь зеркала. Стояли большие мраморные столы: сверху – вазы со свежими цветами, целые охапки самых благоуханных цветов сезона; снизу – скорее даже ванны, нежели тазы, наполненные ароматными составами разных сортов и богато украшенные, каждая из которых исключительной красоты. У главной стены – огромный встроенный шкаф от пола до потолка. Одна из его полок была уставлена стеклянными стаканами из Индии, вторая – из страны майя, третья – из португальского Эштремоша, а еще одна – фарфором, причем, все емкости были открыты и наполнены уксусами и цветочными водами, которые изготавливал сам кардинал. На окнах были занавеси из голландского полотна, на кровати – покрывало из янтарных кож с подкладкой такого же оттенка <…> Между двумя и тремя часами дня, когда кардинал уже собирался встать с постели, Франциско, один из его камергеров, с детства готовившийся для парфюмерного дела, спускался в Подземелье с двумя или тремя большими серебряными шприцами в руках: один с уксусом, остальные с дорогими душистыми водами. Содержимым шприцев опрыскивали не только воздух, но и цветы в вазах, португальские стаканы, занавески, подобно тому, как голландские лодочники увлажняли паруса своих суденышек, чтобы те лучше ловили ветер. Все заволакивала густая ароматная пелена, пока благовония не впитывались до последней капли; уксус использовали только для полов. Как только этот обряд кропления завершался, взору представал большой табернакль[197], который, как признался маркиз Грана, поведавший мне всю эту историю, был поистине великолепен: и тогда кардинал сходил вниз»[198].

Испания с ее мосарабскими[199] церемониями все больше отдалялась от Италии XVIII века, ориентированной отныне на северные культуры. Уходила ее мода, терял значение язык, забывались духи, благоухающие желе, масла, замороженные фрукты, медовые и дурманящие напитки, такие как алокса (aloxa). Доживал свои последние дни и candiero[200], рецепт которого однажды зарифмовал Лоренцо Магалотти, человек-мост между Югом и Севером, исследователь культур «неварварской Европы»:

Чуть прогретый желток

Взбей в фарфоровой миске.

Хочешь вкуса высот —

Так взбивай долго-долго.

Следом сахар клади,

Не скупись – не щепотку,

Перелей все в сосуд

И добавь амбру, мускус,

Два десятка иль три

Всыпь цветочков жасмина,

Парой сочных лимонов

Заверши праздник вкуса[201].

Открыв для себя Англию, этот великий путешественник, служивший у Козимо III[202], на некоторое время потерял интерес к иберийским сладостям и, казалось, забыл об испанских сахарных посыпках и пастилках, сиропах и «цветочном шоколаде». Поддавшись чарам «прекрасного туманного острова», Магалотти изложил рецепт «впечатляющего английского кушанья», восхваляя новое блюдо, пришедшее с другого берега Ла-Манша:

Из Англии доставлен к нам,

В час счастливый дарован,

Новый труд, шедевр чистый:

Белоснежный и душистый,

Он текуч, неуловим,

Весело и сытно с ним.

Радует он все три чувства,

Это просто верх искусства!

Дивный крем, что так пленяет

И чарует, восхищает,

Кровь взбодрит в одно мгновенье.

Мудрый автор, этот гений

Имя дал ему «довольный»!

А теперь и слов довольно,

Вот рецепт – ты на весах

Взвесь миндаль. Как в мечтах,

Он тонко смолот!

Рис бери, клади немного

И добавь еще воды.

Чтобы избежать беды,

Вскипяти ее сильнее,

Чтоб текла она нежнее,

Разбели ее слегка

Ты бокалом молока.

Размешай муку и воду

И в борьбе их за свободу

Вдруг родится этот крем —

Тот сладчайший уст Эдем,

Всяк вкусить его готов,

Это роза без шипов[203].

Смешанное с «манной Каракки»[204] (с шоколадом), сбрызнутое эссенцией амбры и перелитое в фарфоровую вазу, украшенную цветами, альбионское «желе высшего качества» было готово.

Вольнодумный католик, который дышал воздухом самых престижных королевских дворов Европы, в чьем «благородном облике <…> чувствовалось его великое происхождение» и «его хорошие манеры» (А. М. Сальвини), культурный посредник, импортер иберийских и заальпийских новшеств, при этом гордившийся великой римской и тосканской традицией, а также критикующий, если потребуется, самые сомнительные особенности чужих культур, этот флорентиец с легким римским акцентом, зорким глазом и феноменальным обонянием, который всегда выбирал лучшее из отличного, эксперт моды и изысканный советник знатных мужчин и женщин по вопросам перчаток, драпировок, париков, фарфора и парфюмерии; истинный знаток искусства, «натурфилософ», неравнодушный ко всем диковинам и чудесам природы, полиглот и переводчик самых редких восточных языков, благородный «заложник» великого герцога Козимо III и член его Государственного совета, ревизионист Галилея, вхожий в Оксфордский университет и Королевское общество[205]; Магалотти также был одним из первых итальянцев (перед началом англомании в XVIII веке), влюбившихся в чудесную Англию, «прекрасный зачарованный остров, / любимое место / с прекрасной погодой и удовольствиями»[206].

Поклонник «славных парижских застольев» и галльского «гения нации», проявляющегося в «изысканных деликатесах» (он, который мог ужинать дома за «маленьким столиком» у камина и чей ужин состоял из «двух ложек каши, четырех кусков измельченного телячьего мяса, запеченного яблока и щепотки соли»)[207], во время своего пребывания в Париже в 1668 году впечатлился «чистотой кухни и буфетной» владелец кухни Де Нуайе, «изысканностью» его роскошного постоялого двора, расположенного на окраине столицы, в «местности Сен-Клу»:

«Этот двор – один из крупнейших в Париже центров притяжения молодежи, ибо в любой сезон, в любое время вы можете прийти сюда в насколько угодно большой компании и через каких-то полчаса вам предложат комнаты на любой кошелек, с мраморными полами и гобеленами. Там будут кровати для отдыха, кресла и другая очень изысканная мебель, карнизы, заставленные турецкой керамикой, этрусскими вазами и фарфором, которые стоят так плотно, что касаются друг друга. Будет невероятный блеск хрусталя, простыни из тонкого фламандского полотна и серебряные столовые приборы, блюда, украшенные цветами по сезону, со льдом и засахаренными фруктами, цукатами, желе, прозрачным, как слеза, и другими сладостями, ароматизированными амброй. Словом, здесь вы найдете самые тонкие угощения, чистоту и обходительность»[208].

Однако ароматы Испании навсегда остались в его сердце. Магалотти вернулся в Италию «с водоворотом запахов в голове, с собранием рецептов, в том числе инфантов Изабеллы, кардинала Монкада и многих других испанских и португальских кавалеров и дам»[209]. Очарованный ароматом жасмина в Каталонии, запахами Андалусии и Кастилии, жасминовым и цитрусовым шоколадом, колющим, резким вкусом шоколада со специями и нежным вкусом франжипана[210]; исколесив всю цивилизованную Европу (он также наведался к лапландцам и шведам), он все равно грезил иберийскими сладостями. Во время своего третьего путешествия во Фландрию он познакомился с легендарным герцогом Монтальто (псевдоним кардинала Монкада), подкупил его камердинера и смог переписать секретные рецепты этого великого гурмана, который велел делать себе бессолевые клизмы с ароматизированной водой, чтобы удерживать их запах в своем теле на протяжении всего дня.

5

Вязкое и тяжелое мясо

Новый вкус, новая поэтика, новый стиль устанавливают порядок, чувство меры и сдержанность там, где барочное буйство с его излишествами и неумеренностью накопило грандиозные, бесчисленные и подавляющие горы блюд, изысканно декорированные яства, вычурные деликатесы, жаркое, к удивлению, покрытое золотистой корочкой мясо, монструозную янтарного цвета выпечку, роскошные глазированные эмблемы, апофеоз арабесковой вязи, желатиновые гобелены из растопленного жира. Поэтика преувеличения и накопления (точнее, хаотичного накопления) сменяется изысканной простотой, рационально уравновешенным и назидательно прагматическим «хорошим вкусом». Кухня вступает в классическую фазу гармоничного обновления, деликатной очистки от тяжелых наростов прошлого, «готической прогорклости»[211] и испорченного вкуса XVII века. Новая кухня отказывается от беспорядочного накопления, которое стало следствием буйной фантазии барокко. Общая «реформа вкусов»[212] также оказывает влияние на новую программу диетического совершенствования человеческого организма: «модернизация кухни»[213] стала девизом Пьетро Верри и его единомышленников. «Вкус века»[214] постепенно и вдумчиво формирует новые правила поведения за столом, вводит новые ритуалы и церемонии, с мягким деспотизмом диктует новые положения, полные «светлой истины» для «просвещенных людей», для новых энергичных философов, столь непохожих на приверженцев аристотелевской традиции, привыкших «спорить об universale a parte rei[215], о quiddità[216], о blictri[217] и о прочих пагубных глупостях и заблуждениях, присущих человеческой слабости»[218]. «Варварская лексика» старого аристотелевско-схоластического логоса, заумные категории формальной логики, гнетущее «ярмо этой науки о словах»[219] (такие формы силлогизма, как barbara и baralipton представляли собой формальный эквивалент неудобоваримых и порочных барочных накоплений), были изгнаны новой наукой, которую продвигали интеллектуалы. Последние обращались к современным и удобным категориям продуктов, позволявшим освободиться от «грубого питания» и душных пряностей прошлого, от дурманящей кухни феодальной эпохи, которая «убаюкивала и усыпляла». Триумф кофе с его сильным «бодрящим эффектом» знаменует пробуждение и оживление литераторов XVIII века, так как этот напиток «радует душу, пробуждает разум. <…> насыщает кровь летучей солью, которая ускоряет ее движение, разгоняет, очищает и в некотором смысле обновляет ее». «Особенно полезно для тех, кто ведет малоподвижный образ жизни и посвящает много времени наукам»[220].

«Модернисты» вызывают перегруженную азиатскую неумеренность барокко на суд хорошего вкуса, призывают ее пройти в столовую просвещенного поколения, чтобы проникнуться усовершенствованной новой кухней. На вилле современного дворянина новый рацион питания (ratio ciborum) раскрывается в упорядоченной последовательности деликатных, умеренных, но изысканных наслаждений.

«Стол максимально разнообразен, пища вся полезная и легко усваиваемая. Нет пышного изобилия, но есть ровно столько, чтобы насытиться: вязкое или тяжелое мясо, чеснок, лук, терпкие пряности, соления, трюфели и подобная отрава для человеческой природы полностью исчезают со стола, освобождая место легкой мякоти птицы, зелени, апельсинам и выжатому из них соку. Вкусы отличаются изысканностью, но при этом умеренны; любая пища, что чрезмерно сильно воздействует на вкусовые рецепторы, в большей или меньшей степени притупляет их и лишает куда более тонких удовольствий; кроме того, любая пища, сильно раздражающая эти рецепторы, так же сильно действует на желудок и кишечник, отчего происходят недомогания, которые многократно перевешивают гастрономические удовольствия. Вина из винограда, собранного с ближайших холмов, обладают насыщенным вкусом, но не слишком забористы, так что, смешанные с небольшим количеством воды, превращаются в лимонад с легкой кислинкой. Так получается вкусный напиток, помогающий пищеварению. Никакая сильнопахнущая еда не допускается к нашему столу, запрещены любые травы, которые при порче дают неприятный запах; поэтому все виды сыров и капуста исключены. Таков наш обед, который мы завершаем чашкой превосходного кофе; довольные, сытые, но не подавленные тяжелой пищей, которая наводит скуку, а затем и сонливость, в то время как после наших обедов к нам, напротив, возвращается всеобщее веселье»[221].

Рентгенограмма реформированного стола знати – новые модные тенденции относятся к 1764 году – не могла бы быть более наглядной. Это ценная гравюра, четко обрисовывающая обновленные правила поведения за столом в оживленном и элегантном обществе, которое пересматривает и переосмысливает себя, устанавливая новые отношения с прошлым. Уход от барочной кухни кажется радикальным в контексте, где доминируют деликатность, легкость, мера («всего достаточно»), отказ от насыщенных тонов, резких вкусов, тяжелых и едких ароматов. Новая эпоха отдаляется от «пышного изобилия», «помпезности и пустой величественности» обедов XVII века. У «человека с хорошим вкусом, который ищет истину» и не хочет оказаться во власти безумных, пустых мечтаний, гротескных химер, который никогда не умаляет свою живость и интеллектуальную свободу «грубым питанием», пищеварение должно быть «легким». «Быстрое переваривание еды» обеспечивается винами не только «невысокой крепости», но и разбавленными водой до состояния лимонада. Продукция местных виноделов игнорируется. «Мне не нравятся даже самые лучшие наши вина, я предпочел бы посредственное австрийское вино лучшему ломбардскому», – писал Пьетро Верри своему брату Алессандро 26 октября 1771 года. «Наше пьют, чтобы напиться, другое же – лимонад с хмельком, который поднимает настроение и не более того»[222].

Изгнаны согревающие специи, чрезмерно соленые и пряные блюда, трюфели («отрава для человеческой природы») запрещены. Вкусы и ароматы должны «интриговать, но не поглощать», быть многогранными, но не перебивать друг друга, сочетаться, не смешиваясь, или, того хуже, сливаясь в какофонию ощущений, оттенков, текстур.

После запрета «вязкого и тяжелого» мяса (как отмечал Фернан Бродель, потребление мясных продуктов значительно сократилось в XVIII веке) современный вкус ориентируется на «белое мясо». Это домашняя птица, дикие пернатые, крольчатина, но никак не крупная «дичь» со слишком резким вкусом и запахом.

Даже павлин, уступив более нежному мясу индейки (так называемому индийскому петуху) и со второй половины XVII века, как утверждает Винченцо Танара[223], используемый лишь для украшения свадебных застолий, постепенно исчезает из меню XVIII века. Тем не менее вполне возможно, что павлин (pavo cristatus), «самый прекрасный среди птиц отряда курообразных благодаря великолепию своего окраса», все еще тайно использовался в исключительных случаях. Пеллегрино Артузи[224] «оставил воспоминания об этом превосходном мясе для грядущих поколений». Действительно, во второй половине XVII века молодой павлин все еще считался деликатесом. Лоренцо Магалотти, человек безграничного вкуса, настолько ценил его, что как-то раз отправил одну тушку своему приятелю Реди, сопроводив подарок собственным рецептом:

Жирный павлин, что вчера лишь

Клевал безмятежно инжир,

Станет героем пирушки:

Это тебе, Реди, друг и изысков король!

Тонок твой вкус, уважаем твой опыт,

Верю я: ловким хирургом

Разделаешь тушку, не сгинет он

В супе – удел дуралея.

Чтоб сохранить его сочным,

Бери больше сала, со шкурой

От хрюшек вольготных

С альпийских вершин.

Добротный кусок ты нарежь мелко-мелко

Ножом, изруби в вермишель.

Запомни – чем тоньше нарезка,

Изысканней вкус.

Когда твой павлин хорошенько ощипан,

Хватай его зад и вонзай острый нож —

Чтоб махом одним снять жилет и штаны

И рубленным салом его начинить[225].

Давно ушла в прошлое добыча дворянских охот эпохи барокко, темно-красное, налитое кровью мясо с диким вкусом повелителей лесов и болот – кабанов и оленей, а также изящных ланей. Во время охоты в Артимино[226] представители двора Медичи устраивали массовые забои этих животных (иногда уничтожая более сорока особей в день, а в их травле принимали участие даже «юные принцессы» и замужние дамы). После жестокого убийства туши делили: «знатным придворным» доставались благородные части, а внутренности и головы отправлялись на столы егерей и поваров, которые получили прозвище «кухонных баронов»[227].

Изысканные едоки изящного и деликатного века пришли бы в ужас, узнай они, что «тощий, сухой, долговязый ученый»[228] Франческо Реди, главный медик при дворе великого герцога Медичи, предавался авантюрным гастрономическим экспериментам, используя мозги лани. Об этой части тела при дворе существовало «некое очень давнишнее, твердое и еретическое убеждение, поддерживаемое этими бунтарями [работниками кухни и помощниками на охоте]. Они уверяли, что мозги лани ужасны, неудобоваримы и вредят здоровью, так что при дворе не нашлось ни одного порядочного человека, который из любопытства или из страха осмелился бы представить на своем столе мозги лани»[229].

И лишь неутомимый анатом из Ареццо[230], без страха препарирующий змей, дождевых червей и жаб, «бессменный палач самых отвратительных и грязных порождений природы» (Магалотти), однажды не удержался от соблазна взять мозг лани с анатомического стола и отправить его на сковородку.

«Но я, который родился на свет для поисков прекрасного и полезного, – писал Реди доктору Якопо дель Лаго в сентябре 1689 года, (в самый разгар охотничьего сезона) из усадьбы Артимино, – имея на днях в своем распоряжении некоторое количество этих мозгов для изучения их строения, заметил, что они пухлые, красивые, хорошо сформированные и питательные. Пренебрегая возражениями моего слуги, который стыдился нести это “еретическое баронство” на кухню, я решился поджарить мозги на свежайшем свином сале. Когда блюдо оказалось на столе, румяное и пышущее жаром, я решительно и с удовольствием расправился с ним. Повторяя этот кулинарный эксперимент снова и снова, я могу с уверенностью заявить, что мозги лани – это изысканный продукт, очень вкусный и полезный, гораздо лучше того, что содержится в черепных коробках свиней и телят, не говоря уже о мозге дельфина, который, на мой взгляд, лучше любых других мозгов, так как его можно есть в Великий пост и в предписанные церковью дни воздержания»[231].

Граф Верри, хоть и обожал Галилея, вероятно, никогда не осмелился бы повторить этот поистине галилеевский «кулинарный эксперимент» неутомимого изыскателя, славного Реди из Ареццо, разрушителя тысячелетнего мифа о самозарождении[232], который боролся против других архаичных и гораздо более распространенных убеждений, в том числе и о вреде мозга лани.

После первоначального изумления двор Медичи с жадностью набросился на мозги этих благородных четвероногих.

«И вот, по своему обыкновению, я поведал о своем новом открытии публике. И после долгих обсуждений в самых тайных альковах и уголках новинки, сделанной таким талантливым человеком, как я, все тут же с большим рвением принялись искать мозги ланей, как паломница ищет блаженство; так это яство и оказалось на благородных столах»[233].

Затем произошло нечто совершенно удивительное. Весь двор Козимо III Медичи, казалось, попал под обаяние этих анатомо-гастрономических экспериментов. Вскрывая и потроша ланей, скрупулезно исследуя их внутренности, придворные пришли к новому шокирующему открытию. Один дворянин, происходивший из древнего рода маркизов, повторяя опыт снова и снова, познал такое сокровенное и невообразимое наслаждение, на фоне которого померкло сенсационное открытие выдающегося медика.

«В этом мире, – с притворством жаловался Франческо Реди, который был не только новатором, но еще и язвительным ретроградом, умело маскирующим свои чувства и взгляды, – нет радости, которая не сопровождалась бы печалью или хотя бы легким недовольством. Велика была бы моя слава, если бы одновременно с моим не было сделано еще одно потрясающее открытие в малоизученной нижней части лани: ибо его светлость маркиз Клементе Вителли, кавалер двора светлейшего великого герцога, с присущей ему изобретательностью обнаружил, что лампредотто[234], приготовленное из лани, гораздо нежнее, мягче и ароматнее, чем из любого другого животного, что в ходу на кухнях всеядных людей; и вчера утром, чтобы успокоить мою уязвленную гордость, он подал мне блюдо со своего стола, с которым я, признаться откровенно, справился превосходно[235].

Два поколения спустя эти безрассудные гастрономические эксперименты среди кишок и прочих внутренностей ланей (в их верхних или нижних частях) показались бы чудовищными прихотями странных умов, еще не озаренных светом обретенного «хорошего вкуса». Но времена Реди все еще были годами спорных открытий, отмеченных этим кризисом конца века, который оставит свой отпечаток даже на неопределенной и запутанной смеси гастрономических удовольствий, на сплетении старых лакомств и новых изысков, средневековой мясной кухни с экзотическими новинками. Китай и Новый Свет самым удивительным образом вписались в эту европоцентристскую традицию тосканского и итальянского вкуса.

6

Странные методы ленивой разделки мяса

Голландские и английские, испанские и французские суда, прибывающие из далеких стран Запада и Востока, разгружали на причалах старой Европы тюки и ящики с невиданными и волнующими продуктами. Там были индийские травы, порошки, добытые в субтропиках, зловещие цветы, мясо диковинных животных, удивительные фрукты, необычные клубни, экзотические семена, причудливые бобовые, табак и какао, ваниль и хина, перец и ласточкины гнезда, кофе и чай, тюльпаны и жасмин из Гоа, броненосцы и индейки, иноземные зверьки и глина.

В 1679 году на полках бакалейных лавок Ливорно, который знатный путешественник Узбек[236] считал «самым процветающим городом Италии», «свидетельством гениальности тосканских герцогов»[237], появилась пряность с необычайно выразительным вкусом. Это был суперконцентрат множества других тропических специй, «кожура, напоминающая утолщенные завитки корицы, присланная из Кадиса господину Честони с пометкой “все пряности”. Суперконцентрат имел тот особенный аромат, которым обладает пряность или семя, привезенное из Вест-Индии и именуемое испанцами Pimienta de Chapa – душистым перцем»[238]. Названная попросту «новой пряностью», эта неизвестная ягода, которую Лоренцо Магалотти дал попробовать Франческо Реди, показалась заведующему «фармацевтической лабораторией» Медичи «изящной специей», в которой он распознал целый ряд ингредиентов: «гвоздика как основа, мускатный орех – дополнение, далее шли корица, цитрон, мускус, амбра, а венчала этот букет приторность сахара»[239]. Но стоило разжевать эти ягоды, как они начинали источать ароматы, похожие на можжевельник или чуть приглушенные зерна черного перца. Этот необыкновенный «душистый перец», который в Новой Испании[240] обычно входил в состав шоколада, не приобрел в Европе успеха, который снискали здесь другие травы, привезенные из далеких восточных стран. Если присутствие «китайского фенхеля», «не так уж сильно отличающегося от нашего сладкого фенхеля, пусть и не такой резкого, с оттенком аниса»[241], осталось практически незаметным, то успех чая был огромным. Два других «причудливых и драгоценных растения» из «Великой китайской империи» были окутаны ореолом таинственности, где переплетались легенды и реальность: «одно из этих растений, названное pusu, наделяет человека бессмертием; другое же, – ginseng[242], – хоть и не может дать бессмертие, но обладает такой силой, что позволяет прожить жизнь здоровой и радостной, без страха перед болезнями. Возможно, именно такими травами был наполнен тот гигантский котел

Где чаровница-Медея сварила Пелея,

Чтобы выкрасть его из рук старости»[243][244].

«Мистики-чревоугодники»[245] могли прогуливаться среди лавок армянских и еврейских купцов, среди хранилищ и складов, чтобы выуживать там «странные методы ленивой разделки мяса», способные «продемонстрировать их уму определенную духовную утонченность». Этот съедобный «алфавит иероглифов» пополняет новыми диковинами и без того забитые шкафы и пахнущие пряностями кладовые Старого Света. Необычайно деятельные представители монашеского ордена иезуитов занимались торговлей, в том числе сортировкой табака, продажей измельченной коры хинного дерева (его еще называли «порошком иезуитов» или «порошком кардинала де Луго[246]») и какао, искушая и власть имущих, и простых людей редкими и заманчивыми товарами, а также удивительными веществами вроде хинина. Политика просачивалась в трюмы и на склады, шоколад становился инструментом религиозного влияния, новой усладой, предложенной ad maiorem Dei gloriam[247]. Кулинарная магия усложнялась, представляя собой необычный коктейль из пережитков прошлого и современной экзотики: «ножки дроздов, приготовленные на пламени восковой свечи, головы вальдшнепов, расколотые и поджаренные на гриле, сырые устрицы, панты лани, медвежьи лапы, ласточкины гнезда из Кохинхины[248], чай, кофе, кетчуп, экстракт из акации катеху, изысканные напитки, сорбеты и шоколад»[249].

«Гениальной находкой современных чревоугодников, вечно жаждущих новых ощущений», по мнению Франческо Реди, стала быстро распространившаяся мода подавать на стол гнезда некоторых видов птиц из Юго-Восточной Азии – одно из последних новшеств в мире кулинарных изысков, которые, как утверждал великогогерцогский врач, «тем ценнее, чем из более далеких мест их привозят»[250].

«Есть маленькие птички, похожие на ласточек, которые вьют на утесах вдоль моря Кохинхины свои белоснежные гнезда, сделанные из материала, напоминающего рыбий клей. Эти гнезда, сорванные со скал, продаются по чрезвычайно высокой цене и украшают пышные застолья – блюдо странное, но действительно аппетитное, если его готовил искусный повар. Один из способов приготовления состоит в том, что эти гнезда вымачивают в наваристом бульоне из каплуна или телятины, пока они не размякнут и не набухнут, затем их варят в этом бульоне и подают с маслом, сыром и различными пряностями»[251].

Во Франции некоторые утонченные гурманы довели свои вкусовые рецепторы до того, что могут безошибочно отличить, даже когда они «едят в темноте», была ли то «грудка фазана или каплуна, серая или же бородатая куропатка». Лоренцо Магалотти встретил в стране Бурбонов «среди народов, которые понимают в еде немного больше, чем в Италии», блестящих знатоков и «таких опытных гурманов, которые смогли бы легко уличить повара в том, что он жарил куропатку на неравномерном огне или что, начав готовить птицу, снял ее с вертела, когда сок уже начал выступать на коже, и оттого, охлаждаясь, мясо приобрело неприятный привкус, который при повторном подогреве превратил блюдо, как сказал этот человек, в самое отвратительное блюдо из всех возможных»[252].

«Новые заимствования» (как их называл Магалотти) кухни конца XVII века, периода между барокко и рококо, стали «изощренным подарком для ленивых европейцев, привыкших к роскоши, если не сказать сладострастию»[253], жаждущих заморских диковинок, экзотики для глаз, носа и глотки. Эти новшества и сумасбродства, оказавшись на пике популярности, столь же быстро исчезали. Так было и с «японской землей», или катеху[254], известной как cato, которая «в Португалии становится cacciunde, во Франции – casciù, а в Италии – casciù или cacciù»[255].

Многие во Флоренции считали его своего рода «какао из этого восточного шоколада»[256]. Магалотти первым стал добывать «экстракт катеху», который «что в чистом виде, как простая вода, что в виде сорбета ценился выше любого летнего напитка»[257]. Это была земля с очень тонким запахом, от которой исходил «некий легкий ароматический шлейф, который ощущается настолько тонко, что в тепле воздуха практически исчезает, и сколько бы нос ни пытался его уловить, не находит. Но стоит положить ее в рот, и, увлажненная языком, она становится ощутимой изнутри»[258].

Эфемерные нотки ароматов, настолько легкие, что они почти растворялись в ничто, маленькие сокровища не столько для чувств, сколько для воображения. Ибо этот восточный экстракт – и многие другие новые услады, которые

«впервые пробуют или обсуждают, поскольку никто не ожидал, что они могут вызвать такой ажиотаж, – изначально кажется непривлекательным, если не быть заранее готовым к его утонченности. Но чувствительные натуры, любопытные и открытые новому, не ищут реального вкуса – их душа, вдохновленная предчувствием, жадно спешит навстречу своей иллюзии. Вкус еще не прикоснулся, а она уже погружается в созданный ею самой образ сладости, наслаждаясь собственным воображением, принимая его за истинное наслаждение. “Иногда посреди трапезы,” – (пишет о Биббиена, который стал впоследствии кардиналом, один из его современников) – “его охватывало желание приготовить соус, который еще не пробовал ни один повар. Он много практиковался, и каждый день ему удавалось порадовать гостей, либо потому, что он был мастером в искусстве потакать вкусам, либо потому, что сами критики позволяли себе обмануться”»[259].

«Утонченные» духи эпохи увядающего рококо и барокко, влюбленные «в веру», создающие в своих внутренних лабораториях иллюзорные сладости, были последними представителями своего рода. К середине XVIII века (несмотря на кажущуюся видимость) они исчезнут. Типичные продукты, родившиеся на волне кризиса между двумя эпохами, они не перевоплотятся и не возродятся даже в легких и изменчивых ароматах кулинарной практичности XVIII века. И уж тем более не возродится всеядный призрак Полифагона, «великого чревоугодника», человека-желудка, который бродил по залам знати и являлся при королевском дворе времен Людовика XIII и Ришелье под маской Seigneur Panphagus («господина Пожирателя»), «великого придворного обжоры-Эпулона», которого Франческо Фульвио Фругони[260] перенесет из «Скептического банкета» авторства Франсуа де Ла Мот Ле Вайе[261] в свой восторженный мелодраматический труд «Эпулон»[262].

«Я наблюдал за ним на протяжении всей трапезы, – рассказывает Эраст в одном из “Пяти диалогов, составленных Горацием Тубером, в подражание древним” (Cinq dialogues faits à l’imitation des Anciens) Орация Тубера[263] – он расправлялся с едой так быстро и с таким аппетитом, что я, по правде говоря, поверил, что у него, как и у оленей, коз и овец, не один, а несколько желудков, и что, подобно ежам, ракам и саранче, у него в этих желудках есть еще зубы, чтобы можно было пережевать второй раз. Я уверен: будь у нас всего один желудок, любой из нас разорвался бы, если бы этот живот не открывался и не закрывался на пуговицы, как у обитателей Луны»[264].

В те годы, когда Панфагус разгуливал среди роскошных столов частных резиденций, знатные кардиналы и другие высокопоставленные представители итальянского духовенства во время предписанных постов прибегали к хитроумным кулинарным уловкам, которые, обманывая глаз, скрывали запрещенные продукты под безобидным внешним видом. Поистине «изобретательным» было чревоугодие эпохи Контрреформации, которое умудрялось, играя формами и цветами, тайком проносить вкусное, но запретное мясо.

«Не стоит верить тому, что видишь, – писал Франческо Ридольфи, глава Академии делла Круска[265], главному медику, автору “Вакха в Тоскане” (Bacco in Toscana)[266], размышляя о кажущейся легкости его знаменитого дифирамба, – я видел во время Великого поста на обедах крупных духовных особ, где не хотят вызвать соблазна, белые супы, кефаль, камбалу и форель. Но супы были сделаны из растопленной жирной курятины, а рыба – из мяса куропаток, фазанов и тетеревов, которому ловко придали нужную форму»[267].

Впрочем, было бы наивно ожидать, что все, и великие, и малые, церковные чины ради избегания соблазнов добровольно подвергнут себя суровым и охлаждающим страсти испытаниям во имя воздержания, как это делал образованнейший иезуит Томмазо Санчес, большой знаток брачных законов и искусный врачеватель даже самых незначительных интимных проступков, который «тридцать лет своей жизни изучал эти вопросы, восседая на мраморном кресле, никогда не употреблял ни перца, ни соли, ни уксуса и, когда садился за стол обедать, постоянно держал свои ноги приподнятыми»[268]. Да, мраморное сиденье и еда без соли и перца! Мы не знаем, впрочем, что именно он ел: учитывая его исключительную добропорядочность, следует предположить, что иезуит воздерживался от слишком жирного мяса, а также избегал оленьих рогов, которые, приготовленные в том или ином виде, всегда присутствовали на столах гурманов-«безбожников». Страшные, как край бездны, maxime vitandus[269], как дьявольское искушение. «Нежные рога, – уверял Франческо Реди, – это настоящий деликатес на столах знати, сведущие повара готовят из них аппетитные блюда. Из уже твердых рогов, высушенных и отшлифованных, делают различные виды желе, очень приятные на вкус»[270]. Этот «гастрономический обычай»[271], получивший широкое распространение в фармакопее XVII века, скрывал в себе веру в то, что рога и гениталии оленя, животного, трепещущего от вожделения, – сильнейший афродизиак. Тот же Реди в своей «Молитве и жертвоприношении Венере» (Preghiera e sacrificio a Venere), преследуя «похотливые призраки» и «безумства лета», предаваясь сладострастным фантазиям, наблюдает pervigilium Veneris[272], где на «священном огне» горят «лавр, ладан, корица и шафран», а самой Киприде предлагают

Драгоценный корень

Славного сатира и нечистые гениталии

Плодовитого оленя Этрурии[273].

Став привычным блюдом на столе, рога этого парнокопытного пережили все падения королевств, все социальные потрясения, все перемены вкусов, все кулинарные революции, по крайней мере, те, которые случились до эпохи Реставрации. Рога вновь появляются среди «приправ к блюдам», по аналогии с «маслом», «пармезаном», «сушеными грибами» (в разделе «основные приправы»), на полпути между Старым порядком, романтизмом и Венским конгрессом и познаются в виде восхитительной кулинарной рапсодии, исполненной талантливым и необыкновенным Франческо Леонарди[274] в «Джанина, или Альпийская кухарка» (Gianina ossia La Cuciniera delle Alpi, Рим, 1817, т. 1, с. 45).

Бесполезно, однако, искать среди «продуктов четырех времен года», как и среди «обеденного меню», желе, полученное из гадюки, или ее мякоть – мясо, которому с древнейших времен приписывали способность значительно продлевать человеческую жизнь. Как считал Плиний Старший, представители племени так называемых макробиев[275], то есть долгожителей, постоянно употребляли в пищу это мясо. В западном мире, мире медицины и точных наук, богатые и могущественные велели, чтобы этим мясом, дарующим долголетие (и красоту для дам), откармливали птицу, которая затем окажется на их обеденных столах.

Принцы и короли не желали рано умирать или слишком быстро расходовать и без того скудный запас лет, который (как и у всех смертных) был в их распоряжении. Поэтому они приказывали кормить домашнюю птицу, предназначенную для их обедов, мясом гадюки: «Европейские принцы, – писал “вольнодумец” Франсуа де Ла Мот Ле Вайе, человек, который, по мнению Рене Пинтара, нашел “самые дерзновенно-скептические выражения XVIII века”, – заставляют своих птиц проглотить его (мясо), а впоследствии съедают их»[276]. Этот этап перенесения «пищи из мяса гадюки»[277] в плоть домашней птицы способствовал тому, что курятина становилась в итоге не только вкуснее, но и полезнее, а вслед за тем и аппетитнее. Самоотверженное и воодушевленное поедание этого мясного оберега не только увеличивало удовольствие от трапезы, но и продлевало годы жизни, чтобы наслаждаться всеми удовольствиями мира.

Миф о пользе змеиного мяса (как и миф о чудодейственной силе оленьих рогов) сохранялся до первых десятилетий XIX века[278]. Это был еще один признак того, как долго укоренившиеся, застарелые верования противостояли научным изменениям, еще один показатель того, как медленно происходили перемены в сценарии Галена[279], в котором фармакология смешивалась с диетологией, кочуя из котла в перегонный аппарат. Желе из оленьих рогов, аппетитное даже для Франческо Реди, практически до середины XVIII века продолжал выписывать больным врач, основатель патологической анатомии Джованни Баттиста Морганьи. Этот человек преклонялся (как и другие врачи эпохи Просвещения) перед чудодейственной целебной силой рептилий. Он неустанно назначал ее своим пациентам либо в бульоне, либо в виде «циркулата» (жидкого экстракта, полученного с помощью перегонного куба), в котором кусочки горной гадюки подавались с небольшим количеством постного телячьего мяса, а к ним добавлялась кожура цитрона или, по желанию, листья мелиссы[280].

Тонизирующими, восстанавливающими нормальную температуру тела и дарующими долгую жизнь считались «бульоны и мясо кур, вскормленных мясом гадюки»[281]. Тем не менее «крепкое и благородное белое вино, в котором нарочно топили живых змей»[282], в XVIII веке встречается лишь в лечебных диетах для больных, в то время как среди здоровых, судя по всему, оно уже не находит широкого признания. Со второй половины XVIII века аромат мяса гадюки все реже упоминается в контексте кулинарии. «Прощание» с этим запахом также характерно для разрыва с культурой барокко. Больше нет сведений о диетах, которые бы основывались на этом пресмыкающемся, на одержимости змеиным мясом, нередкой в предыдущем столетии.

Так было, например, с

«добродетельным и благороднейшим человеком весьма хрупкого телосложения, чья молодость только-только начиналась. Этим летом (1664) он на протяжении четырех недель каждое утро выпивал на завтрак одну драхму[283] змеиного порошка, разведенного в бульоне, который, в свою очередь, был приготовлен из половины гадюки, пойманной на холмах близ Неаполя. На обед юноша ел аппетитный суп на хлебе, вымоченном в гадючьем отваре, сдобренный (если позволите так сказать) гадючьим порошком и приправленный сердцем, печенью и рубленым мясом гадюки, из которой был сварен бульон. Заканчивал он трапезу бокалом вина, в котором были утоплены змеи. На полдник юноша пил эмульсию, приготовленную из отвара и мяса гадюки, а на ужин ел суп, похожий на обеденный»[284].

Трудно представить, что произошло после четырех недель, проведенных на строгой «змеиной» диете, было бы любопытно узнать, окрепло ли «хрупкое тело» баронета или нет. Однако, судя по всему, вреда это ему не причинило. Ведь в рассказе Реди нет ни малейшего намека на какие-либо неприятные последствия. Наше любопытство обречено остаться неудовлетворенным. Однако, помимо эпизода с этим стойким потребителем змеиного мяса, можно предположить, что мясо «курицы, вскормленной змеями», обладало прекрасным вкусом, возможно, даже не уступало сегодняшним цыплятам, откормленным ускоренными темпами, под ярким искусственным светом, с рационом, в котором наиболее благородной составляющей является рыбная мука.

Похоже, что гадюки, приготовленные на решетке, не только источали «чрезвычайно приятный аромат»[285], но и ни в чем не уступали жареному угрю. Поговаривают, что один 70-летний старик (неизвестно, из желания ли обрести бессмертие или в силу личных предпочтений) «за полтора месяца съел более 90 гадюк, собранных летом и зажаренных таким способом, каким повара обычно готовят угря»[286].

Можно с высокой долей вероятности предположить, что популярность змеиного мяса во многом зависела от его репутации превосходного средства для сохранения женской красоты, а также от его предполагаемой магической силы наделять женщин грацией и очарованием.

«Сообщает ли употребление этого вида мяса телу юной девы (как утверждают многие авторы) подходящее соотношение пропорций и красок, что зовется красотой, а зрелому возрасту утраченную прелесть, выяснить мне пока что не удалось»[287].

Если даже такой великий исследователь тайн природы, как Франческо Реди, не смог прийти к ясному выводу, то и нам, хотя мы и стараемся быть усердными наблюдателями «пропорций и красок» женской красоты, вряд ли удастся разгадать эту вековую загадку.

7

Эфемерные украшения

Больше не стало шутов, которые на званых ужинах XVI и XVII веков «своими играми и остротами веселили гостей»[288]. Вышли из моды «тяжелые духи», устарели и забылись «душистые шары, наполненные живыми птицами и нарядно украшенные, <…> сформированные из пасты с великолепными и драгоценными ароматами»[289]; на обедах и ужинах больше не ощущались волны «чудесных запахов», чья «неимоверная насыщенность»[290] поднималась из-под столов и окружала каждого гостя, одурманивая этим головокружительным благоуханием. Эпоха Возрождения и барокко исчезли с авансцены XVIII века. Новый, изысканный и утонченный вкус требует нового обоняния, новых запахов, интимных и нежных. Предпочтение отдается женственным ароматам, мягким духам и растительным эссенциям. Резкие, животные и мужские запахи, цибет[291], амбра и мускус, которыми была пропитана атмосфера барокко, отвергаются почти с отвращением. С первых десятилетий XVIII века «благородная дама», издалека «почувствовав аромат амбры»,

Губы кривит, стонет,

Будто жаром объята,

Что сжигает ей лоно,

А другая

Замертво рухнет на пол,

Лишь отведав конфетку,

Что мускусом пахнет.

Чтобы в чувство ее привести,

Предложи ее носику средство —

Подышать перепрелой мочой

Или солью летучей, как

Зовет ее медик[292].

В уязвимом «воображении дам и тех, кто был склонен к эпилептическим припадкам» слишком «концентрированный запах» мог провоцировать «ароматические обмороки»[293]. Маленькие флакончики с эссенциями, нюхательными солями и душистыми спиртами неизменно сопровождали изысканных дам, склонных к обморокам и нервным припадкам. «Конвульсивные состояния становятся модной болезнью среди женщин XVIII века, заменяя ипохондрию века предыдущего. Для таких чувствительных созданий, которые едва притрагивались к пище, требовались легкие, заманчивые, сладкие блюда, не лишенные очарования и изысканности. Поэтому кондитерское мастерство достигает небывалой утонченности. К гонениям, которым подвергалось «вязкое и тяжелое» мясо, добавились запреты на любую «сильно пахнущую пищу»: сыр, капусту, чеснок, лук. Даже интенсивный запах цветов апельсина в один из дней 1769 года вызвал у Алессандро Верри «тошноту».

«Сильный запах цитрона в помаде для волос» мог производить аналогичный эффект, и были даже те, кто едва не терял сознание, «увидев яблоко, не говоря уж о том, чтобы вдохнуть его аромат»[294]. Такое решительное неприятие резких и сильных запахов и чрезмерно насыщенных вкусов («Я воспринимаю запах, – писал Алессандро Верри, – как приглушенную версию вкуса или аромата»[295]) проистекал не только от необходимости защитить вкусовые рецепторы от притупления, которое могли вызвать слишком грубые эссенции, но и желание сберечь эти рецепторы для «более тонких удовольствий». Наконец, из соображений уместности (или даже обязательности) полагалось избегать резких запахов и грубых испарений, которые могли бы нарушить благопристойность послеполуденных часов, отведенных для светских бесед, личных разговоров, игр и в целом жизни салонного общества, где дама играла роль первой скрипки. Дискриминация в отношении продуктов, которые считались вульгарными, становилась все более заметной, а аристократический снобизм – все более подчеркнутым. Остатки единообразной, внеклассовой кулинарии феодального общества отныне решительно отвергались. Диета высшего света становится дополнительной преградой, защитой от остального мира – грубого обиталища крестьян, мещан и буржуа. Таков был механизм укрепления границ для людей привилегированного статуса. Отвращение к некоторым «низшим» запахам в обществе сопровождалось первыми рациональными и целенаправленными кампаниями по городской гигиене и дезодорации, в то время как границы между социальными слоями все чаще и четче проходили через строго очерченную «обонятельную» линию.

«Общественная» история обоняния, которая не прошла через фильтр пищевых запахов и не запустила свой нос на кухню, рискует быть сведенной к идеологической абстракции философов-сенсуалистов. Противоречивая судьба сыра, например, относится скорее к истории запахов, чем к параллельной ей истории вкусов. «До сих пор для носа было сделано слишком мало, а для рта – слишком много. <…> От запахов до вкусов всего один небольшой шаг»[296], – говорил Чезаре Беккариа[297], шутливо размышляя о подготовке трех томов под названием «Элементы нозеологии, продемонстрированные математическим методом» (Elementa naseologiae methodo mathematica demonstrata). Уделять внимание телесным наслаждениям, пренебрегая «удовольствиями обоняния», казалось ему признаком непростительной дикости.

«Древние, – с сожалением отмечал Беккариа, – не были большими эстетами, чем мы. Обитатели Римской империи, которые знали толк как в добродетелях, так и в наслаждениях, широко применяли ароматические эссенции на пирах и в термах, нежно заботились о своих телах, приученных потеть в спортивных залах. Наша античная мебель, которая до сих пор источает аромат мускуса, свидетельствует о мудрости наших предков. Однако теперь, к большому сожалению добропорядочных людей, среди сотни парикмахеров, которые самым мерзким образом пачкают жиром и пудрят головы жителей великого Рима, едва ли можно встретить хоть парочку парфюмеров, которые бы совершенствовали свое обоняние. При этом, куда бы я ни взглянул, не видно ничего, кроме открытых уборных, но никто не борется со зловонием, которое

Стучится что в лачуги бедняков,

Что в замки королей.

Ароматные радости настолько бесхитростны и безвредны, что я ни разу не видел, чтобы представители какой-либо секты или религии их осуждали, равно как и среди строгих правил монашеских орденов нет ничего, что бы накладывало обет целомудрия на запахи <…> Я был бы очень счастлив, если бы мог обратить этих еретиков наслаждений к умным разговорам и дамским туалетам»[298].

Стратегия, направленная на устранение «грязи» и «возвращение аромата в воздух, зараженный испарениями»[299], параллельна реформе дворянской кухни, в которой проявляется сознательное желание разорвать с прошлым, в жесткой полемике – с историей, традициями, менталитетом и предрассудками «грубых веков» и «старых времен» (Муратори). Кулинарные кодексы эпохи Просвещения отражают стремительные изменения в сознании общества, которое решительно отходит от вкусов и культуры предыдущих поколений.

Эволюция вкуса, однако, никогда не бывает внезапной. Она приходит издалека, год за годом разматывая огромный клубок времени. Заметное влияние французских обычаев проявляется в Тоскане в последние десятилетия XVII века. Во Флоренции маркиз Франческо Риккарди, уже нанявший «буфетчика-француза», упомянул в июне 1690 года об этом при дворе великого герцога Медичи, который осторожно откладывал решение о найме, желая сначала оценить профессиональные качества. Посредником между двором и дворянством был Франческо Реди, искусный переговорщик и непревзойденный знаток сиропов и желе, который предупредил маркиза Риккарди, что Козимо III будет рад, если его новый буфетчик приготовит «небольшую порцию фруктов, называемых compots, о которых шла речь сегодня утром и которые будут с удовольствием продегустированы его светлостью, но пока пусть он не готовит ничего другого, так как он оставляет это для дегустации на его обычном и роскошном обеде на праздник святой Маргариты»[300].

«Французская сервировка» (которая к тому же уже появилась при дворе Медичи во время правления Козимо III, несчастного супруга Маргариты Луизы Орлеанской) входит в обиход и в Италии; surtout[301] ставится в центр стола, dessert становится обязательным, а столовые приборы (так называемые le couvert) подаются персонально для каждого гостя.

Вкусы дам с «хорошими манерами» требуют чувственных утешений и богатого набора изящных принадлежностей. Хрусталь, тончайший костяной фарфор, кофейники, мороженицы, крошечные чашечки для черного кофе и чуть побольше – для кофе с молоком, всяческие флакончики, серебряные и эмалированные столовые приборы, коробочки и тарелочки сопровождали новые ритуалы чаепития или употребления кофе, горячего шоколада, сорбетов, ликеров, драже и разноцветных леденцов, сахарных порошков, печенья и крекеров, бисквитов, варенья из роз и фиалок, кларетты («разновидность прозрачной фруктовой пасты, которую, скорее, можно было назвать сухим желе, хотя ее по-прежнему подают как натуральное желе в стеклянных баночках, а также в маленьких стеклянных же стаканах или в коробочках, выложенных тонкой бумагой»)[302], глазури, желе, цукатов, марципана, муссов, безе, пиньоккаты[303], вафель, глазированных маритоццо[304], пышек, сухофруктов и ягод в сиропе, конфет, грильяжа, сахарных жемчужинок, фиалок, жасмина, гиацинтов в глазури, карамели, медового молока, бисквитных бомб, суфле, различных кремов, нежнейших сиропов, например, на основе сладкого папоротника или граниты «из нарцисса»[305].

За столом, где все стремилось к утонченности и элегантности, избавляясь от чрезмерной пышности, зрение занимало важное место: сервировка должна была представлять собой великолепное зрелище. Тенденция к изысканности и вниманию к деталям, наряду с модой на petits soupers[306], проявляется в уменьшении размеров столовой посуды и особенно тарелок, превратившихся в маленькие «блюдечки», в индивидуальных приборах, в оформлении центральной части стола (surtout) с множеством сюжетов, особенно в виде храма, выполненного из сахара massé (выпекается при 125 °C и укладывается лопаткой) или в декоративном дессерте, воздвигнутом на постаменте en pastillage[307] («смесь трагаканта[308], сахарной пудры, крахмала и лимона»), в вазах с цветами, выложенных из миндальной пасты. Эфемерные украшения, хрупкие произведения искусства, созданные изобретательными и находчивыми кондитерами, которым приходилось быть одновременно художниками, инженерами, проектировщиками, архитекторами, скульпторами и флористами. Зачастую эти монументальные композиции, эти богато украшенные причудливой вязью картины требовали 400 часов работы, центнера сахара и 15 килограммов миндальной пасты. Руки мастеров-виртуозов воплощали сады в английском стиле, французские регулярные парки, статуи, фонтаны с внутренними гидравлическими механизмами, меняющиеся картины времен года, которые двигались от зимнего пейзажа (в начале обеда), переходя к весенней сцене, затем к лету, пока не растворялись и не исчезали. Эти сахарные сооружения таяли под аккомпанемент струнного оркестра, эфемерные, как музыка на воде.

Это настоящий триумф искусства подачи блюд, «в котором вкус раскрывается» так же, как «изысканность и аромат. Она представляет собой самое красивое зрелище, – писал величайший теоретик и практик этого раздела кулинарии, – за хорошо накрытым столом. После основных блюд подача становится наслаждением, досугом и приятным дополнением к великолепной трапезе»[309].

«Вот уже несколько лет, – отмечал Франческо Леонарди в 1807 году, – это искусство в Италии совершает стремительный прогресс и может достичь своего совершенства благодаря гению, таланту и богатой фантазии мастеров»[310].

«Я не говорю о пекарском и кухонном искусстве, где французы значительно превзошли нас, а мы лишь подражали и старались совершенствоваться. Но это всего лишь возвращение долга, ведь два с половиной века назад именно мы дали им первые уроки изящества и тонкого вкуса в искусстве подачи… Французы же, обладая живым умом, талантом, технической смекалкой и яркой фантазией, не только превзошли нас в кулинарии и в значительной части искусства сервировки, но также и в стольких других науках и искусствах, которые всегда были и останутся гордостью французской нации»[311].

Тем не менее признание безоговорочного превосходства французов по части «хорошего вкуса» и «изысканности» гастрономии сопровождается осознанием того, что «это искусство стремительнее всего развивается в Италии»[312].

«Достаточно посмотреть на состав изысканных столовых ликеров, достигших такого уровня, который едва ли можно превзойти, а также на приготовление и разнообразие замороженных сорбетов. Вот два символа роскоши, изысканности и хорошего вкуса, которые занимают почетное место во всей Европе: итальянские наливки и итальянское мороженое – так говорят жители других стран. Тоскана славится своими ликерами, а Неаполь – своим мороженым. В Риме, Болонье и Турине есть производители ликеров, которые ничем не уступают виноделам Флоренции и Ливорно. То же касается мороженого: мастера Рима и Милана часто считаются лучшими благодаря сбалансированному вкусу их sorbetti gelati, в отличие от неаполитанских, которые иногда кажутся слишком приторными»[313].

В буфетной, рядом со сладостями и сорбетами, выстраивались столовые ликеры – гордость итальянских аптекарских лавок (с которых началось современное производство этих напитков), разделенные на эти основные классы: «ликеры, полученные путем distillazione, то есть с помощью настивания и дистиляции, а также изготовленные из очищенных фруктовых соков. К этим классам относятся и различные виды наливки rosolio и настойки rattafie. Все эти ликеры могут состоять из одного основного вкуса или сочетания нескольких вкусовых акцентов. Розолио и ратафию можно определить как сладкие и ароматизированные ликеры, которые радуют вкус и обоняние»[314].

«Состав тонких столовых ликеров во многом зависит от таланта и хорошего вкуса автора, ведь он может проводить бесчисленное множество экспериментов с каждым ингредиентом, который приходит ему в голову, объединять разные настойки и находить удачные сочетания. Это может пролить свет на физику запахов и вкусов, а также создать новые ликеры для удовлетворения вкуса самых взыскательных гурманов. Подобные теоретические исследования увели бы меня в слишком далекие подробности, – писал современный Апиций[315], который был “личным поваром и распорядителем императрицы Екатерины II” в Санкт-Петербурге, – поэтому я ограничусь изложением только методической и экспериментальной части, которую можно использовать для того, чтобы сделать застолье приятным и роскошным»[316].

И вот, одарив «светом» «физики запахов и вкусов» «сладострастных и утонченных» особ, неутомимый периегет[317] кухни и буфетной, автор предисловия к книге «Джанина, или Альпийская кухарка» (Gianina ossia la cuciniera delle Alpi, 1817) нашел время среди своих многочисленных обязанностей, чтобы написать 11 томов рецептов. Кроме того, он раскрыл свою блистательную буфетную для любителей роскоши и удовольствий (а это – ключевые понятия гедонизма и светской нравственной философии XVIII века) и представил 46 видов розолио, 22 вида ратафии, 38 сиропов, 74 четыре холодных и горячих напитка, «какие-то с уксусом, какие-то с молоком, какие-то из простых фруктов и цветов, [которые] очень часто используются в жаркое время года <…> отлично охлаждающие и освежающие». Такие напитки, как «лимонад, кислый лимонный сок, апельсиновая вода, гранита, сироп с добавлением уксуса, оксимель[318], оксикрат[319] и другие, разбавленные большим количеством холодной воды или снега, за исключением оксикрата, приносят огромное облегчение при лихорадке, сопровождающейся гноем, осложнениями или воспалением»[320].

8

Благодатное и вечное питье

Сосудом для «прохладных удовольствий» вот уже много лет служила серебряная или позолоченная сорбетница, урна для «благоухающих снегов», ларец «замороженных соков» и «холодных сокровищ»[321]. В разгар лета, в самые жаркие дни она появлялась неожиданно, покрытая инеем, радуя взгляд и обещая ему «тысячи разных прелестей». Шоколадный сорбет превращался в «священный эликсир освежающей жизни»[322]. Дополненный ванилью, цедрой апельсина и каплями жасминовой эссенции, шоколад in garapegna[323] стекал с губ, утешая дух, принося облегчение крови, почти свернувшейся и загустевшей в перегретых легких, воспаленных безжалостным дыханием августа, месяца, «что выжимает жизнь из живой плоти».

На триумфальных носилках,

Выстланных травами,

Да вознесется высоко

Сорбетница:

Тот сосуд серебра,

Что в ледяном лоне

Хранит долгожданную

Осени свежесть[324].

Для удовольствия на изысканных чаепитиях и «к великой радости ужинов», «ледяное чудо» дарило освежающие лакомства:

Пена, снежные хлопья и градины

В паре с цветками фиалки,

Кипенно-белый сорбет

С шоколадом текучим —

Враг промозглой зимы, что стал

Украшеньем и жаркого лета[325].

Эта «охлажденная манна» Западной Европы в «знойные дни» дарила драгоценное наслаждение, доводила до кулинарного исступления своей сложной, экзотической парфюмерной композицией, наделенной «двойной силой ароматов»: ванили («из индийского мира / самая ароматная из ее дочерей») и «благоуханной цедры» знаменитого апельсина, «что делает Тоскану богатой»[326]:

Ты подносишь к губам

Сокровенную, полную чашу,

О, какая же здесь благодать,

Что пленяет и нёбо, и душу.

Это запах и пища, жизнь, слава и радость,

Это счастья родник, что вовек не иссякнет,

С благодатным и вечным питьем[327].

Этим «благодатным и вечным питьем», очаровавшим графа Магалотти, был сладкий эликсир под названием какао, который «этот благословенный Новый Свет»[328] подарил старой Европе, чтобы смягчить и облагородить ее вкус, за долгие века привыкший к острым специям Востока. Ниспосланный свыше напиток, который варварский американский Запад разлил по венам самых утонченных европейцев.

Когда грудь ты наполнишь

Этой западной манной,

Смакуя неспешно

Амброзию Нового Света,

Ты почувствуешь счастье,

Ощутишь ты свободу

От забот и от тягот.

Растечется, неспешно скользя

По измученным венам,

Очищая тебя от напастей и хворей,

Насыщая кровь силой.

И забудешь о зное палящем,

Об убийственном лете[329].

Открытая европейцами мексиканская «сокровищница» изливала из своего рога изобилия райские порошки, чарующие сиропы, диковинные благовония далеких краев, тропические наслаждения. Из «экзотических культур», из Пернамбуко и Байи, из Панамы и Санта-Фе, из Соконоско и Картахены, из Бразилии, Гватемалы, Мексики прибывали невиданные чудеса, которые, объединившись с восточными, стали «двойным сокровищем». Из Индии – «божественная ароматная древесина» – сандал, корица, с Дальнего Востока – чай и акация катеху, с американского Запада – ваниль, «перуанская смола»[330], толуанский бальзам[331], кора хинного дерева, но прежде всего – «драгоценный битум», «индийский дирижер удовольствий и летом, и зимой», темный шоколад, «тот восхитительный порошок, / который просеивали на берегу Тахо / весталки-клариссы[332]», «чернейший порошок», ожидающий переработки, «зерна животного секрета, частицы мускуса в возах, / куски частичек[333], что мерили в унциях, / чаны с черным бальзамом, / тонны серой амбры».

Ты чувствуешь – пришла прохлада,

Дитя руки и опахала,

Как если бы уста зефира

Тебе дарили дуновенье,

И в этом ветерке смешалась

Америк щедрость подношений:

Бальзамы, смолы, безоары,

Драгоценнейшей хинной коры

Соконоско, дары Гватемалы.

Но не только богатства Америк —

Он привлек мощным вздохом

Благовония храмов Востока,

Их вобрав в свои легкие,

Словно в сосуд золоченый

Перегнал их алхимией новой,

Соединив в себе двух миров

Удвоенный клад[334].

В этом великом шабаше скрещенных ароматов Востока и Запада, в этом грандиозном вихре чувств позднего барокко («Арабские ароматы, сокровища Молуккских островов», – писал старый флорентийский денди Магалотти в своей «Воображаемой даме» (La donna immaginaria), «духи-проказники»[335] исполнили свою последнюю безумную сарабанду. «Вкусный хлеб, вкусное вино, вкусные фрукты, вкусный воздух, – говорил великий герцог Фердинанд, – вот сокровища нашего умеренного климата: серебро, золото, жемчуг и прочие драгоценности достались тропикам <…> Шутливое, изысканное, изящное, здоровое, бодрящее – это прерогативы наших европейских земель. Благородное, богатое, ароматное, величественное, магическое, жизненное, удивительное – это дары Америки»[336].

Все, что было местным, все, что выращивалось в садах, огородах, на полях Италии или росло там естественным образом, казалось, утратило свою притягательную силу:

Прекрасно сокровище

И дурманит бальзам перуанский[337],

Коль родом они из Толу,

Коль родом они из Могора[338].

Даже роза оказалась в тени былой славы. На убывающем полудне она продолжала напрасно цвести. Ее аромат теперь считался слишком привычным, устаревшим, даже слегка вульгарным. Древнее, символическое очарование исчезло:

Отчего же ныне, в краю родном,

Она не мила, не ласкают ее

Ни князь, ни маркиз,

Лишь с презреньем глядят.

Не терпят их ноздри любой аромат,

Где нет ноток дальних, заморских[339].

Похоже, участь эфемерных цветов – это вспышка скоротечного рассвета и меланхолия столь же внезапного заката. Франция, которая к середине XVII века открыла для себя удивительные свойства растения венерин волос[340], уже в XVIII веке забыла о нем, прельстившись экзотическим чашецветником, родом из Флориды, который переименовали в Pompadour в честь титула, полученного одной смелой простолюдинкой[341]. Она использовала этот магический аромат как талисман, чтобы соблазнить короля Франции. Мария-Антуанетта, которой повезло меньше, ввела в высшем свете Версаля чрезвычайно недолговечную моду на цветок картофеля. Такая же судьба ожидала и туберозу.

В Италии аналогичное несчастье выпало на долю жасмина, сначала его потеснила жимолость. А потом наш жасмин совершенно вышел из употребления, уступив место каталонскому, который особенно ценился в редком сорте Gime. Но даже каталонский жасмин не мог соперничать с индийским Jasminum sambac[342], известным также как Mogorium goaense. Этот цветок из Гоа попал в Палаццо Питти в один счастливый день 1688 года, проехав через Португалию – как любезный подарок португальского короля тосканскому герцогу Козимо III, чтобы утешить его после потери других растений, которые безуспешно пытался доставить из Индии один театинский монах[343] – корабль затонул. Правитель Тосканы был настолько очарован этим растением, что ревностно охранял его на своей вилле в Кастелло, строго-настрого запретив кому бы то ни было прививать его, пересаживать или размножать любым способом. Из-за исключительной любви к этому кусту со стороны правителя Этрурии, который, как утверждали послы в Палаццо Питти, «не питал страстных чувств к супруге»[344] и «никогда не смеялся»[345], это растение получило прозвище «жасмин великого герцога». Образец этого редчайшего и на протяжении целого столетия сакрального растения (лишь Пьетро Леопольдо[346] в конце XVIII века разрешил его пересаживать), от цветка которого исходил несравненный аромат («дыхание твоей груди – / яд для славы / любого цветка»)[347], Магалотти смог отправить королеве Англии Анне Стюарт. Правда, в сухом виде, чтобы не беспокоить ревнивого Козимо к «роскошному могорскому цветку, возбуждающему страсть».

Этот герцог, осуждавший пороки и отличавшийся «удивительной воздержанностью»[348], увлеченный космографией, геометрией (как и все последние Медичи), астрономией, ботаникой, разведением цитрусовых и помологией[349], был склонен лишь к «излишествам за столом»[350]. Его «мрачность» объяснялась «меланхолической природой»[351], он неустанно предавался религиозным упражнениям, в том числе практике «покаяния и воздержания»[352].

Однако его «небольшая слабость к еде»[353] была лишь мелким грехом на фоне отсутствия плотских утех. Этот тосканский владыка безумно влюбился в цветок. Он отстранил от сердца свою супругу, красивую, живую, энергичную Маргариту Луизу Орлеанскую, племянницу Людовика XIV, воплощение «самой легкомысленности»[354], которая не хотела отказываться от развлечений «жизни по-французски»[355] и наслаждалась «пением, танцами и охотой»[356]. «Сиятельная супруга» мечтала в свои редкие минуты отчаяния о монастырской тишине Франции, считая, что лучше прожить жизнь затворницей, чем «царствовать во Флоренции с великим герцогом»[357] в тосканской скуке. Утешением для Маргариты служили «чаще всего полдники»[358] на открытом воздухе. Мода принимать пищу на траве, родившаяся в XVII веке, стала одним из основополагающих атрибутов галантного образа жизни XVIII века, наряду с petits soupers, камерными, элегическими праздниками в пасторальном стиле, а также неспешными прогулками по тенистым аллеям и созерцанием природы.

На траве под открытым небом, в окружении цветов, господа и дамы наслаждались блюдами, фаворитом среди которых была фриттата – яичница (по правде говоря, не самое пасторальное блюдо), приготовленная из «семян», то есть тестикул барана или других еще менее милых и покладистых животных. В своем «Полднике» (Merenda) зрелый Магалотти, перешедший из Академии дель Чименто в Академию делла Круска, а ещё позже в Аркадию[359], приглашает «пастушку» Низе «утолить голод», пожарив на сале целую сковороду тестикул: «тысячи агнцев ушли в медный чан на заклание, / чтобы насытить тебя / чтобы голод твой утолить»[360]. Однако есть предположение, что граф немного преувеличивал. В письме, отправленном Леоне Строцци весной 1694 года, он сетовал, что, «когда яички и яичницы на полдник в этом сезоне <…> появляются на столе, их стараются не касаться взглядом»[361]. Если бы тосканская «светлейшая госпожа» соизволила отправиться на полдник в свой «огород», он хорошо подумал бы, прежде чем предлагать ей (как это любил делать его слуга с некоторыми дамами) «хлебный суп с катеху» (то есть ломтики хлеба, которые обмакнули в воде и приправили соусом из цветков акации катеху, а затем поджарили). Скорее всего, он преподнес бы ей фриттату из свежайших яиц (классическая, очень тонкая флорентийская яичница), немного «славной ветчины из Казентино» и в качестве комплимента – хлебный суп с «хорошим moscadello[362], сверху приторным, а снизу разбавленным льдом»[363]. Бросать деньги на ветер – предлагать гостям (даже высокого ранга и знатного происхождения) деликатесы, которые могли бы оценить только самые просвещенные души и разборчивые носы. Расточительная утонченность – варить в «керамической посуде времен майя, в воде из Кордовы, четыре или шесть обломков кувшинов из Гвадалахары, хранившихся, чтобы пахнуть весь год в коже, пропитанной амброй, рядом с монетой, смоченной каплей экстракта коры хинного дерева». А поскольку «для этих людей главный подарок заключается не в запахе», а «в том, чтобы отдать им дань уважения, демонстрируя свою веру в то, что они наслаждаются ароматами»[364], любой парфюмерный беспорядок мог подойти: «для них все хорошо». Вместо того чтобы тратить редкие и дорогие ингредиенты, для «наших местных варваров» было бы разумнее приготовить что-то менее изысканное, полагаясь на дешевый recipe: «взять цедру апельсина, немного толченого belgioino[365], чуть-чуть гвоздики, палочку корицы, залить все розовой водой, как водится, и хорошенько прокипятить»[366]. Для tête-à-tête на траве идеальным блюдом могла стать ароматная фриттата с цветками апельсина, настоящий «кулинарный экстаз», недорогое, простое, но привлекательное лакомство, которое легко приготовить. И ни в коем случае не тривиальное.

Что приготовим, Низе?

Я припоминаю смутно

Один рецепт яичницы

И, кажется, выходит очень вкусно.

Послушай, Низе, ты его оценишь.

Состав простейший,

Надобно немного:

Соль, яйца, сливочное масло.

Смешаем, ставим на огонь – готово,

Вкуси экстаз кулинарии!

Подходит тем,

Кого Амур не ослепил стрелой.

Взбивай же яйца,

Пока я измельчу цвет апельсина

И вознесу сковороду на жар[367].

Но поистине галантный полуденный пикник (помимо «амбры с Канарских островов или Терсейры», «токайского вина», вина «фронтиньяк» и «персиков Бахараха[368]») не мог обойтись без вазы сорбета. В сельской местности «на воздухе, / там, где много людей, / средь веселья и праздника / мы освежимся. / Под затерянным дубом, / замшелым, / на большом валуне», всенепременно должна восседать

Ее величество сорбетница.

То, что она хранит внутри,

Проступает наружу лишь

Тонкой патиной изморози[369].

Открыв ее позолоченную крышку, прекрасная дама XVIII века обнаружила бы внутри:

Фунта четыре сладчайшей клубники,

Только что собранной,

Крупной, как грецкий орех, или даже крупней,

Вымытой с амброй, с ликерами

Лучшими, что существуют на свете.

Ягоды ты утопи в жирных сливках,

Оставь напитаться – получишь

Нежнейшее облако. И за него

Богатейший восточный султан

Если бы мог, то отдал бы Перу[370][371].

Будь то ради «охотничьих забав» или в качестве «подарка к столу»[372], новые виды животных постепенно проникали в Италию, чтобы пополнить запасы княжеских угодий.

«За время моего пребывания в Тоскане, – писал Магалотти своему воображаемому адресату-атеисту в 1683 году, – я видел белых павлинов, белых фазанов, цесарок, корсиканских куропаток, рябчиков, особенно тех, которых тридцать лет назад было всего несколько особей в единственном охотничьем угодье. Сегодня таких резерватов больше, причем самый многочисленный из них касается рябчиков. Кроме того, там были белые и черные лани, серые и черные кролики»[373].

В качестве дамской забавы, в угоду женской «слабости» (этот термин вошел в обиход среди постгалилеевского поколения, еще Эванджелиста Торричелли[374] в свое время говорил о «вялости» и «усталой Европе», прежде чем Магалотти неоднократно возвращался к «вялости и ипохондрии чревоугодников», а также к усталости духа: к «ленивой разделке мяса», которая становилась все более распространенной в те годы, когда кризис европейского сознания ощущался и в кризисе кулинарии, кризисе феодального аппетита и постренессансного вкуса) из Польши были завезены «мускусные собаки и многие другие новые и очень необычные виды маленьких домашних собачек, выведенных, как я полагаю, благодаря утомленной любознательности наших дам»[375].

С американских плантаций, в особенности с Карибских островов, в огромных количествах поступал сахар, «так удивительно приумноженный англичанами на островах Ямайка, Барбадос, Невис, Сент-Китс, Антигуа и Монтсеррат»[376]. Гимны, воспеваемые в XVIII веке во славу сахара, как и расцвет искусства его обработки, были обязаны прежде всего непрерывному потоку тростникового сахара. Новые торговые маршруты сделали этот источник сладости доступнее и позволили частично заменить сахаром мед и инжир, которые использовали раньше. С территорий Нового Света начали привозить и выращивать в теплицах и садах «множество экзотических цветов и фруктов, – отмечал Магалотти в 1683 году, – ими переполнена сегодняшняя Италия»[377]. Этому изобилию новых видов способствовало искусство прививки, развитое «удивительной меланхолией цветоводов и аристократов-земледельцев»[378]. В особенности это касалось Тосканы времен Медичи, где нередко даже великие герцоги и князья были «натурфилософами», страстными наблюдателями природы и любителями удивительных растений. Древнее «искусство прививки растений»[379], «истинный процесс пересадки»[380] часто порождали эксцентричные ботанические творения, «поразительные растения», «достоинство и предмет гордости этрусских садов»[381], по которым было почти невозможно понять, в какой степени они являются «собственным и законным отпрыском природы», а в какой – побочным плодом, «зачатым <…> от прелюбодеяния человеческих ухищрений»[382]. Сомнения вызвало неожиданное появление на свет цитронного апельсина, росток которого пробился в один из дней 1640 года в предместье Торре-дельи-Альи, в саду, принадлежавшем взбалмошному флорентийскому канонику Лоренцо Панчатики. Близкий друг Магалотти, он состоял в Академии делла Круска, был автором хвалебных стихов, бесконечных «пространных рассуждений» и ушел из жизни летом 1676 года (жертва чрезмерной меланхолии), бросившись в колодец. «Дерево-гермафродит»[383], наполовину лимон, наполовину апельсин – установить точное отцовство «диковины» было непросто. Карло Роберто Дати, запечатлевший это памятное событие в стихах и прозе, задавался вопросом, был ли этот «странный монстр»[384] «фантазией искусства, природы или, лучше сказать, судьбы»[385]. Магалотти, друг Дати и Панчатики, не сомневался, что дерево появилось на свет благодаря садовнику, который скрестил «либо семена, либо черенки апельсина, лимона и цитрона, так что одна молодая ветвь могла породить все три этих плода, каждое по отдельности, а затем новый плод из трех объединенных»[386].

Интерес к редкому, причудливому, почти гротескному, выходящему за рамки геометрических законов природы, побуждал коллекционеров запечатлевать на холстах необычные плоды загадочной vis genitiva[387], которая в своих отклонениях рождала восхитительно аномальные творения. Со времен Козимо I многочисленные «цветоводы» и «садоводы» поколение за поколением писали богатства тосканской Помоны[388] и непостижимые диковины, что удивляли взоры благородных флористов и агрономов. Магалотти, который в годы правления принца Леопольда заведовал «музеем естественных чудес» Медичи, анализировал и описывал с трепетной, почти болезненной педантичностью ночное дыхание, ароматные вздохи и «изумительные капризы» Pelargonium triste, sive indicum[389], а в своем доме во Флоренции хранил целую коллекцию рисунков и изображений на тему природы (в том числе рыб и «раковин моллюсков»). Однажды в 1704 году, будучи уже в преклонном возрасте, он случайно открыл несколько шкафов и обнаружил в них забытые рисунки:

«разбирая свои шкафы, я обратил внимание на несколько разбросанных изображений цветов и фруктов, – писал он Леоне Строцци, который и сам был коллекционером керамики, раковин, всевозможных редкостей и фарфора (мануфактуры Медичи пытались производить китайский фарфор, но потерпели неудачу), – например гиацинта с 136 колокольчиками, который кардинал Джанкарло[390] держал в своем саду на улице делла Скала. Есть здесь и знаменитая гвоздика размером с пион, привезенная из Фландрии, и более поздняя, экстрамахровая гардения жасминовидная, которая появилась два года назад в саду Кастелло и имела 300 лепестков, абрикос, родившийся в этом году в саду Вагалоджа, весом в пять унций и стоимостью в десять динариев, и, наконец, каталонский жасмин с 17 лепестками, появившийся в прошлом месяце в садах Магалотти. Скажите мне, найдется ли среди этих редкостей что-то, что может вас заинтересовать»[391].

9

Ботаника вкусовых ощущений

Апельсиновые напитки и лимонады (и, конечно же, кофе, который вместе с шоколадом становится символом нового двуликого общества, возбужденного и леностного, энергичного и плавного, поздно пробуждающегося ото сна и бодрствующего при первых лучах восходящего солнца) появляются на столе эпохи Просвещения. К ним присоединяется «ботаника вкусовых ощущений»[392], которая, наряду со «всеми самыми душистыми травами и фруктами Азии, Африки и Америки, а также спаржей, дыней и самой вкусной в Голландии салатной зеленью», захватывает «виноград с мыса Доброй Надежды» и «прославленный сорт ананасов»[393]. Между XVII и XVIII веками Голландия импортировала из стран Востока и Карибского бассейна образцы уникальных товаров, неизвестных экономической и продовольственной системам прошлого. И если тюльпан становится своего рода цветком-символом искусной торговли Батавской республики[394] (конкурировавшей с Британской Ост-Индской компанией), то новые гибриды овощей, новые фрукты, новые сорта винограда и новые травы, из которых можно приготовить неизвестные настои, проникают в мир аристократии и буржуазии Европы и Италии.

«Сегодня я нанес визит, – писал Лоренцо Магалотти в 1705 году Леоне Строцци, – одной даме, которая несколько дней назад приехала из Голландии. Опуская подробности об увиденном мною фарфоре высочайшего качества, расскажу лишь о диковине, которой меня порадовала хозяйка дома. Полагаю, вы, как и я, никогда не слыхали ничего подобного. В общем, она дала мне попробовать чай “Бу”. Думаю, это что-то индийское, подлинное значение слова утеряно. Однако известно, что оно означает особый вид чая, который вот уже три года поставляется из тех же краев, откуда родом обычный чай. Его листья более темные и скручиваются, как у зеленого чая, в размоченном и раскрытом виде они заметно крупнее, но завариваются и подаются таким же образом. Разница заключается в том, что, когда зеленый чай наливают в чашку, он имеет желтоватый оттенок, в то время как новый напиток приобретает цвет розы, а также ее запах и вкус; зеленый же чай отдает душистой фиалкой и в меньшей степени способствует мочеиспусканию, нежели новый чай. Теперь, если пьют зеленый чай, уже не бросают сахар прямо в чашку. Вместо этого нужно положить в рот маленький леденец и, потихоньку запивая, рассосать его во рту. Так чай постепенно становится более сладким и его можно пить маленькими глотками. Но поскольку чай “Бу” более терпкий, сахар кладут в чашку, где он и тает»[395].

Голландские сахарные головы были вне конкуренции, даже по сравнению с венецианскими. Из Голландии также прибывали неведомые эссенции, которые «сладострастный итальянец», поклонявшийся «таинственным гелям из цветов и фруктов, которые можно пить из позолоченных морожениц»[396], изучал с научной точностью и деликатной пытливостью:

«На днях великий герцог Тосканский, – поведал Магалотти в письме к Леоне Строцци в октябре 1705 года, – оказал мне милость, показав два напитка, которые, как я знаю, больше не привозят в эти края и которые его высочество получил недавно, после того, как их доставили с последними кораблями из Батавской республики. Это два кувшина с эссенциями, в обоих угадывается кислый привкус цитрусовых; в одном однозначно находятся яблоки, в другом – цветы, или, с большей вероятностью, листья, или же, если говорить на римский манер, макушки или верхушки. В кувшине с яблоками чувствуется ярко выраженный сернистый запах кожуры недозрелого красного яблока, но он настолько силен, что поначалу кажется, что это жужелица[397]. Однако, если подойти к изучению содержимого более хладнокровно, бесспорно угадываются цитрусовые, а среди цитрусовых – резкость, как я уже сказал, красного яблока и цвет, больше свойственный абрикосу. Жидкость в другом кувшине желтоватая и светлая, а также очень сладкая; она имеет точно такой же запах, который остается на кончиках пальцев, если потереть их о листья цитрона или лимона»[398].

Это необыкновенное умение перемещаться среди растительных лабиринтов, эта тонкая чувствительность в распознавании посредством осязания и обоняния многочисленных сообщений от привычных и экзотических растений, подлинное искусство планирования и осуществления скрещивания и прививок, выведение новых сортов – все это появилось благодаря длительным посещениям огородов, садов, оранжерей, рабочих кабинетов под открытым небом, в которых бывали самые изысканные аристократы.

В саду маркиза Верри, разделенном на две части, одна из которых выполнена «полностью во французском стиле parterre[399]», другая – в английском, где «плодовитая природа» царит, игнорируя любые геометрические ограничения»[400], а в «тщательно обогреваемых оранжереях» выращиваются не только «самые экзотические и редкостные фрукты»[401], но и «персики, черешня и другие подобные дары весны и лета»[402]. Два поколения спустя после Магалотти экзотика и космополитизм настолько распространились, что продуманная симметрия классического итальянского сада, символа гармонии мира и отражения небесного рая, отошла на второй план. В этих оранжереях и обновленных садах выращивали даже ананас, из которого итало-петербуржский Апиций, повар-космополит Франческо Леонарди, предложил делать желе, «которое могло бы пригодиться для приготовления sorbetti gelati e gelatine d’antremè[403], в случае, если свежих фруктов под рукой не окажется»[404]. «Изо всех экзотических растений, – писал Джузеппе Баретти[405] своим братьям в 1760 году, блуждая среди португальских полей “розмарина с чрезвычайно нежным запахом”, – я не знаю и не люблю ничего, кроме ананаса, тропического фрукта, который, как я слышал, начинают выращивать во многих уголках Италии»[406].

Фрукт с «приятным ароматом», с «восхитительным» и совершенно особенным вкусом, потому что в нем «собрано несколько вкусов вместе», стал, благодаря своей «необычайной изысканности», незаменимым на «самых роскошных столах, где он составляет украшение и наслаждение»[407]. Его «изысканность» была настолько восхитительной, что этот «приятнейший» фрукт торжественно и неизбежно вошел в храм вкуса XVIII столетия. Изначально его импортировали из тропиков, а позже начали выращивать в «парниках» или теплицах в Ломбардии, Тоскане, Риме и других регионах. Новая культура распространилась повсеместно. «В Италии, – вспоминал Франческо Леонарди, – особенно чудесные плантации. В Риме они находятся в парке Квиринальского дворца, в садах Ватикана и на восхитительной вилле Боргезе на Пинчийском холме; так что можно сказать, что этот приятнейший фрукт уже не такой редкий»[408]. От Парижа до Берлина «желтый ананас», рожденный «просто искусственным летом», щедро раздавал «плоды захваченных сокровищ»[409]. В Потсдаме, в садах Сан-Суси, «созданных, так сказать, королем по подобию искусства Армиды»[410][411], ананасы созревали для удовольствия короля Фридриха и его великолепных гостей.

«Этот климат не настолько далек от пути солнца, – писал Франческо Альгаротти в письме в 1751 году, – чтобы не соперничать почти во всем с лучшими природными условиями. Там, где природа не столь благосклонна, искусство и труд восполняют этот недостаток. Не стоит думать, что об этой земле можно сказать то же, что было сказано о Варшаве одним нашим остроумцем:

Лимончелло из Неаполя здесь так

Обожают, что, владей им король,

Вставил бы и его в корону свою.

Здесь Вы бы ели превосходные персики, сочные дыни и инжир, который порой не уступает нашим, с их скрученными “шеями” и потрепанной кожурой. А здесь ананас – что манна, король фруктов стал, в общем-то, обыденным явлением»[412].

На «королевских ужинах» в те же дни наш Альгаротти наслаждался также «редким остроумием господина Вольтера»[413], остроумием, которое, по словам аббата Беттинелли, «сопровождалось большим количеством кофе после окончания дегустации крепких напитков»[414].

Нарезанные поперечными ломтиками «королевские» плоды «приправляют испанским вином и сахаром, либо виноградной водкой с большим количеством сахара, либо ликером розолио и сахаром»[415]. Эту королевскую манну «едят приготовленной с белым вином, а затем засахаренной, как айву <…> Из ананасов, как указывает современный Апиций, готовят два вида конфитюров, их консервируют, делают заготовки, освежающие напитки, желе и мороженое»[416]. И в любом случае «желе в качестве антреме[417]», которое можно использовать, если отсутствуют свежие фрукты».

Новая экзотика взяла курс на Восток, к землям Восходящего солнца, но особенно на загадочный Китай. В 1769 году в Парме была организована «китайская ярмарка» с «нарядами в китайском стиле»[418]. Фарфор из Поднебесной проникает в западные дома, шелка, деревянные декоративные панели и расписные обои украшают стены изысканных гостиных. Но не без оговорок со стороны самых утонченных ценителей, таких как Альгаротти.

«Посредственность китайцев, свойственная им во многих сферах, проявляется и в живописи. Те, кто говорит о разнообразии китайских художественных школ или манер, заблуждаются. Все их статуэтки и пагоды принадлежат к одному семейству: создается впечатление, что эта бесчисленная нация всегда обладала лишь одним глазом для восприятия объектов и одной рукой для их изображения»[419].

Трудно представить, что утонченный соратник Фридриха II привык носить в качестве домашнего халата «шелковую зимарру[420] с узором в китайском стиле», в которую «молодой господин», описываемый Парини, обычно облачал свою праздную плоть.

После невероятного успеха в Европе «Персидских писем» барона Монтескье, о Персии (в том числе о ее кухне) стали мечтать и некоторые итальянские дворяне, а граф делла Сомалья в Милане «попросил приготовить персидские блюда по рецептам Шардена (великого исследователя Персии, Париж, 1643–1713), которые получались очень даже вкусными»[421].

Интернационализм еды и космополитизм вкуса особенно ярко проявляются в праздничной битве вин, в которой соревнуются «достойные напитки с холмов Франции, / или Испании, или Тосканы, а может быть Венгрии, / которой Вакх даровал венец / из зеленого плюща, сказав: «Садитесь / за стол королевский»[422]. В этом красочном соревновании между душистыми жидкостями на фоне оживленной и многогранной винодельческой панорамы именно итальянские вина остаются без внимания. «Бутылка венгерского вина», Токай царят повсюду.

«Вода – превосходный напиток, я пью ее в очень больших количествах; однако все же разбавляю ее божественным напитком Гомера, который здесь (при дворе Фридриха Великого) пользуется гораздо большей популярностью, как вы знаете, чем Пиндар[423] <…> Первый бокал за меня, – говорил кавалер Темпль, – второй – за друзей, третий – за веселье, четвертый – за врагов… Но когда я пью четвертый или пятый бокал за своих врагов, я делаю им честь, наполняя его токайским вином. О, какое вино, мой дорогой и уважаемый Франческо! (Франческо Мария Дзанотти, которому Альгаротти адресовал это письмо из Потсдама в 1750 году). О тех, кто восхваляет его, нельзя уже сказать, что они пьют его по привычке к местным винам. И если бы наш Реди попробовал его, особенно урожая 1715 или 1726 года, то он бы изменил свою точку зрения и, я уверен, никогда не говорил бы, что Монтепульчано – король всех вин»[424].

Изысканные вина из Германии, Австрии, Тироля, мальвазия с Канарских островов, мускат с Мадейры, белые вина из Ливана, Кипра и Измира, красные вина с Самоса, красные и белые вина Скопелоса (остров в Понте Эвксинском[425]), венгерские белые вина (San Giorgio, Sciumelao, Razestoff) и красные (Erlau, Vaxen) – есть, разумеется, и французские, испанские, португальские. Может показаться неожиданным, что на итальянские обеденные столы попадали также белые и красные вина с мыса Доброй Надежды. Вина африканские сражались с дунайскими за первенство, вызывая скептицизм и негодование литераторов старой Италии, древней, мифической Энотрии[426]. Джироламо Баруффальди[427], находясь в отдаленной и славной Ферраре, заставлял своего героя Вакха в «Вакхе в Джовекке» (Bacco in Giovecca) порицать «вздутое и варварское токайское вино, / которое лишь красит губы и не утоляет жажды»[428].

Будучи в Бассано, граф Роберти с ноткой горечи (что было очень в его стиле старого аристократа) вспоминал о прежнем первенстве винодельческой страны.

«Частым явлением на обедах, если они носят несколько торжественный характер, становится желание гостей попробовать вино, которое проделало путь по морю либо через Альпы. Вино с мыса Доброй Надежды и токайское вино, считающиеся лучшими в мире, хорошо известны и нам. Нельзя сказать, что итальянские погреба престижны, и все же это та Италия, которая благодаря своим урожаям подарила нам vino opimiano[429], не говоря уже о многих других»[430].

Венгерские, южноафриканские и все остальные вина, которые доставляли «по морю либо через Альпы», редкостные и необычные бутылки, прибывшие из далеких краев, за счет своей экзотичности повышали престиж космополитических трапез. Среди напитков итальянская традиция, как и в выборе продуктов питания, теряла свои позиции. Заморские вина, «матовые бутылки», вошедшие в позолоченный мир La moda Роберти, вытеснили с элегантного стола продукцию итальянских виноделов. Граф-аббат из Бассано, чрезвычайно чувствительный к колебаниям и новым тенденциям вкуса, осознавая предпочтения и происходящие изменения, также оценивал сопротивление, которое провинция и национальная традиция оказывали на, казалось бы, неудержимое наступление пищевых обычаев и снобистских манер, заимствованных отовсюду, часто совершенно беспорядочно.

«Вино Ломбардии – это здоровое и полное вино для трапезы, – писал он в 1780 году из уголка провинции Венето, в день святого Мартина, Джан Лодовико Бьянкони[431], – наш местный напиток также здоров, но он более пряный для празднества и более дымный для веселья <…> Почти каждая дворянская семья хранит у себя дома запас бутылок для угощения друзей. Самые ценные вина становятся достоянием семейных погребов, как дорогая мебель, которую завещают вместе с его Consule Mario, подвешенным на пергаменте на шее. Я опустошил последнюю фляжку, что досталась в наследство одной благородной даме от ее предка, увлекавшегося Боттичелли; конечно, по возрасту это вино было не моложе хозяйки, которая уже разменяла девятый десяток, но оно прекрасно сохранилось и было очень сладким. Приторность – порок, я бы даже сказал, большой грех наших вин, и все же мне нравится снисходительная серьезность Монтепульчано, а также строгость Кьянти. Граф Франческо Альгаротти написал его превосходительству господину прокуратору Зену[432], чтобы поспособствовать взаимной торговле венецианскими винами с Востоком. Некоторые, когда им это предлагалось, поспешно утверждали, что плоды нашей лозы не выдерживают долгих морских путешествий. Могу привести как минимум два противоположных примера, когда две бочки, отправленные в Пéру[433], были выпиты с одобрением. Это было бы особенно прискорбно для наших вин, когда другим путешествия обычно благоприятствуют, укрепляют и улучшают их. Если в Петербурге пьют Карминьяно и Артемино, почему же не пить наше Грассаро или далла Гатта (как его здесь называют) в Константинополе? Характер наших вин не сильно отличается от греческих. Помню, как-то я угощал 13 человек вином из урожая, собранного на вилле Ангарано в Болонье, откуда я сейчас пишу, и все оценили его как заграничное. 14-й гость, который гордился своим знанием вкусов и ароматов, попробовав напиток несколько раз маленькими и медленными глотками, заявил, что не может определить, идет ли речь о виноградниках Самоса, Тенедоса или Кипра, но что перед ним, без сомнения, греческое вино. Тогда я решил, что пора раскрыть тайну, и сказал, что это вино сделано в моем доме»[434].

Раньше, как и теперь, всегда находился кто-то, кто выступал в роли истинного знатока. Раньше, как и теперь, актуальной была проблема экспорта и выхода на удаленные рынки. После падения пуританского, ненавидимого Кромвеля, перед великим герцогством Тосканы появилась возможность открыть новый рынок для своих вин в Англии Карла II. И как раз в этот момент граф Магалотти, большой знаток Британских островов, незамедлительно подготовил для своего господина «Размышления о мореплавании наших вин в Англию» (Riflessioni sulla navigazione dei nostri vini per l’Inghilterra). Фляги и бочки Тосканы, которая «имела большой опыт в производстве хорошего вина»[435], в чьих погребах, трактирах, в питейных для простолюдинов родилось разнообразие и богатство ее вина:

Принеси мне, Менгино, бочонок

Из Фараоне, а с ним – Лампореккьо,

А заодно хмельного Кассеро,

Кто его отхлебнет, тот от счастья немедля оглохнет.

Кьянти ты не бери – только глотку дерет,

А вина из Палаи неси хоть ведро,

Виначчано и Гропполи тоже,

Флягу Нисе держи под рукой —

Расчудесная вещь! Но хочу я глотнуть

Роккабруна вина иль Аччайо,

Если найдешь ты их в погребе, друг

Мой трактирщик, позволь мне глоток!»[436]

Несмотря на все экзотические новинки, поступавшие с Востока и из Нового Света, традиционные фрукты по-прежнему занимали видное место даже на самых богатых и изысканных столах. Так, продолжала господствовать груша, «единственный фрукт, который дольше всего оставался главным украшением дессертов и который вернее остальных плодов служил нашему вкусу, зрению и обонянию благодаря различным сортам и видам»[437]. Груша, сладкое очарование стола, радовала своими теплыми, сочными тонами, освещая жанровые живописные композиции, натюрморты, полотна «цветоводов», овощные паноплии[438], переполненные корзины Бартоломео Бимби[439] и «садоводов». На протяжении веков она была жемчужиной буфетных. На пороге XIX века, во времена правления короля Филиппа, груша насчитывала «больше сортов, чем какое-либо другое дерево»[440], а его плоды были «бесконечно более многочисленны и востребованы», чем любой другой фрукт. Жемчужина Помоны, «это дерево на протяжении всего года приносит пользу земледельцу, удовлетворяя любые вкусы либо своей сладостью, либо терпкостью, либо и тем, и другим, может понравиться приготовленной либо сырой, либо и такой, и другой»[441]. Кажется, что эта маленькая шкатулка влажного, тихого удовольствия, которую гедонизм современных итальянцев игнорирует, отдавая предпочтение более дорогим и менее спокойным фруктам, безвозвратно отброшена на обочину кулинарии.

Вероятно, с трудом можно поверить (настолько это число кажется огромным), что «французские садоводы, которые писали о конце XVII века, упоминали более 700 сортов груш, пригодных для употребления в пищу»[442]; и тем не менее в книге Рене Дааврона (Даурона) «Французский садовник» (Giardiniero francese), а также в дополнении, написанном месье делла Куинтинье, главным управляющим садами его христианнейшего величества, которое было переведено на итальянский язык и опубликовано венецианским книгоиздателем Джироламо Альбрицци в 1704 году, упоминается «всего лишь» 72 сорта[443]. По оценкам Купани[444], которые достоверно засвидетельствовал Никозия, во фруктовых садах герцога Джузеппе дель Боско в сицилийском Мизильмери насчитывалось 78 сортов. Это совсем мало по сравнению с тосканским помологическим рогом изобилия на рубеже XVII и XVIII веков, описанным Пьетро Антонио Микели в его «Списке всех фруктов, которые ежедневно кладут на стол Его Высочества, Светлейшего Великого герцога Тосканского» (Lista di tutte le frutte, che giorno per giorno dentro all’Anno sono poste alla mensa dell’Ar. e del Ser.mo Gran Duca di Toscana)[445]: 230 видов, все перечислены по названиям. Тоскана времен Медичи во многом опередила Францию «короля-солнце», что с удовольствием отметил Якопо Никколо Гвидуччи в письме Козимо III: «Я думаю, что в отношении груш никто не сможет составить конкуренцию Вашему Королевскому Высочеству ни по количеству хороших сортов, ни по их качеству»[446]. Наш повар-космополит, очевидно, лгал, хотя и без злого умысла; вероятно, он был ослеплен блеском наполеоновского метеора. И вообще, как повар, он мог и не знать о деталях помологической истины.

Начиная со знаменитой «фармацевтической лаборатории Медичи», где «новые запахи» рождались благодаря «союзу химии и ботаники», которые находились в «удивительном соревновании по извлечению новых бальзамических, медицинских и ароматических веществ», в непрерывном, тщательном поиске «самого возвышенного и совершенного запаха»[447], и заканчивая агрономическими экспериментами последних Медичи – на этом фоне можно наблюдать зарождение и открытие в Италии и в Европе (прежде всего в Голландии) богатой панорамы «новых цветов, семян, прививок и трав»[448].

«Даже сегодня мы видим, как голландцы сделали искусство флоры частью своей торговли, создавая сотни прекрасных и неведомых соцветий, тогда как французы утверждают, что за 150 лет приобрели их столько же, а может, и больше, более богатых, более ярких и красивых цветов. То же самое произошло с растениями, овощами и зеленью: они совершенствовались до такой степени, что вместо одной только разновидности цикория и двух жалких видов салата, которые были известны в то время, теперь существует более 50 видов каждого, все они великолепны и превосходны на вкус. То же самое можно сказать и о фруктах, ведь всем известно, как персики, яблоки, абрикосы и груши дичают, если за ними не ухаживают, и как они возрождаются и облагораживаются красотой и тысячей новых вкусов, когда их заботливо прививают. Точно таким же образом появляются новые виды животных путем скрещивания пород. Мы каждый раз наблюдаем это на примере лошадей и других видов животных. И действительно, я видел, но только в частных владениях, новые виды кур и голубей, выведенные скорее для удовольствия хозяев. Птицы были не только очень красивыми, но и полезными, и размножались в большом количестве. Каждый мог разводить их для себя или продавать, а помимо них можно было обзавестись прекрасными петухами и курами из Падуи, чудесными голубями из других климатических зон и попробовать скрестить их с нашими птицами[449].

«Возрождение» Италии после того, как она подчинилась всеобщему упадку «варварской и невежественной Европы», продолжило свой уже обновленный курс на то, чтобы «сделать природу плодотворной для человеческих нужд».

«Природа только и ждет, когда мы будем готовы извлечь из нее неисчерпаемые богатства, поддерживая сотни тайных источников всех видов животных и растений, ведь за короткий промежуток времени мы уже достигли грандиозных достижений, которые были незнакомы нашим отцам, не говоря уже о предыдущих поколениях»[450].

Новые сорта гороха, бобовых и капусты, новые породы кур и голубей, «невероятно красивые и полезные», обогатили и разнообразили столы XVIII века.

«Удобства» и «истинное счастье»[451] казались во второй половине XVIII столетия, после «железного века», воскрешением «века золотого»[452], несмотря на то что к старым болезням добавились новые недуги, «новые виды воспаления и ревматизма», «новая цинга», «новые колики» и особенно «новые виды нервных заболеваний, ипохондрии и параличи, которые сопровождаются конвульсиями и не имеют названия»[453]. Обновление образа жизни и общества, удивительные открытия и невиданные доселе изобретения в области техники и труда опирались на использование научных знаний, чтобы влиять на природу, которая теперь вышла из магических и кабалистических представлений догалилеевской культуры. Новые идеи не только трансформировали повседневные обычаи и общую картину мира, но и значительно улучшили благосостояние людей, повысив уровень «общественного счастья». Многие регионы Италии изменили свой облик, представ в возрожденном, цветущем виде, омолодившемся благодаря новой волне деятельного, бурного обновления, охватившей все аспекты гражданской жизни.

«Вся сельская местность была возделана, реки текли в своих руслах, леса были вырублены, замки разрушены, дома стали удобнее и просторнее, как и дороги, кухни радовали разнообразными приправами, вкусной едой, обилием отборных вин; чистоту тела сохраняли полотняное белье и более удобная одежда; кроме того, люди стали чаще посещать бани, повсюду царили мир, взаимопонимание и хороший вкус, а новые представители Просвещения, которые погрузились в искусство, науку, производство и, в особенности, в нужды общества и вопросы религии, казалось, поспособствовали истинному и всеобщему счастью, здоровью и добродетели человеческой души»[454].

Начиная с «золотого чинквеченто»,[455] «темная / глубокая ночь начала отступать»[456] и,

С трудами гениальной моды,

Что гонит в дальний путь торговлю,

С холстами и скульптурой дивной

Соревновались эти люди,

Чей светлый ум, и дух, и смелость

Дорогу ясно осветили

В природы темный лабиринт[457].

«Вкус», «изящество» и заново открытые «истинная природная красота»[458], «тонкое и живое чувство» и «гармония» искоренили «предрассудки» и «упрямое невежество»[459]. Чувство зрения вновь позволило увидеть красоту симметрии и вдумчивое изящество «неопределенной формы», которая «манит глаз и наполняет душу»[460]. Особенно

Если хочешь ты наслаждения

В пышном, прекрасном саду,

Евфросина прелестная, выйди

И пройдись по изящной тропе.

Остановишься: взгляд твой ласкают

Четкость форм, мера, правильность линий,

Это все геометрии царство.

Может ли что-то сильнее возродить

И наполнить душу твою?[461]

То было сугубо интеллектуальное наслаждение, которое «мера» и математически упорядоченные пространства прививали чувствам, питая «тайным удовольствием» душу, опьяненную возвышенной геометрией садовых пространств. Это безграничное подражание классическому стилю законсервировало в мраморных и неподвижных формах «изнуренной грации» «изящный беспорядок»[462] сада 70-х годов XVIII века, вдохновленного мастерством «сладострастного садовника Аристиппа»[463], с его извилистыми дорожками, меняющийся перспективой и непредсказуемыми видами, в котором обновление духа происходило от неожиданной смены ландшафта: «сейчас тебя восстанавливают самые нежные запахи цветов и редчайших растений; потом вдруг замечаешь старинную архитектуру, разрушенную временем; здесь небольшой храм, там парк для диких зверей, а чуть поодаль – маленький канал, по которому можно пуститься вплавь»[464].

10

Вероломное искусство

Зоркий глаз аббата-иезуита Саверио Беттинелли не обманывал его: новый расцвет, скорее даже «возрождение» действительно было очевидно и ощутимо. Все самые низшие слои общества и маргиналы вроде попрошаек или каторжников жили в довольно человеческих условиях. «Нательное белье» (как отмечал автор «Писем Лесбии Цидонии» (Lettere a Lesbia Cidonia) меняли чаще, чуть чаще стали посещать бани, а кухня отличалась бо́льшим разнообразием. Отныне всем жилось немного лучше. Всем, за исключением тружеников полей. «Крестьяне, – писал Джамбаттиста Роберти, которого человеческий фактор волновал гораздо больше, чем его коллегу Беттинелли, – пожалуй, единственные люди, которые, будь они здоровы или немощны, кажутся мне обделенными вниманием, а между тем их огромное число»[465]. Во время прогулки по сельской местности близ Болоньи граф-аббат понял, что крестьяне «зачастую несчастны и заслуживают того, чтобы гуманный век взглянул на них с бо́льшим состраданием».

«Не так уж далеко (от Болоньи), среди обширных плодородных равнин, можно встретить крестьян с исхудалыми и изможденными лицами; живут они в соломенных хижинах, обмазанных болотной глиной, потрескавшихся и прохудившихся со всех сторон; эти крестьяне едва прикрывают свою наготу грязной рубашкой из грубого холста; они едят черный хлеб, хотя жнут белую пшеницу; пьют воду, а хозяину поставляют полнотелое вино.

Довольно молодой римский папа Бенедикт XIV счел своим долгом и как понтифика, и как государя издать два декрета, чтобы противостоять жадности беспощадных, гордых и воинственных арендаторов земли, сгонявших с полей, на которых они собрали обильный урожай, изголодавшиеся толпы бедных крестьян, когда те с протянутой рукой скитались по сельской местности в поисках оброненного початка кукурузы. Погруженный в мысли о христианской республике, папа Бенедикт XIV, по своему обыкновению, оставил шум и дым великого Рима, чтобы в зелени загородной виллы найти короткий отдых от общественных забот. Но толпы бедных стариков, изможденных, беспомощных детей и жалующихся женщин окружили его по пути со всех сторон. Преклоняя колени и поднимая руки, они остановили папский кортеж, их умоляющие голоса заглушили шум экипажей. Суть жалоб и плача этих несчастных голодных была такова: пока скрипели повозки под тяжестью утрамбованных снопов, направляющихся к амбарам богатых владельцев, беднякам было запрещено под страхом побоев приближаться к уже выкошенным полям, чтобы взглянуть, не осталось ли среди жестких стерней нескольких колосков, чтобы собрать небольшой пучок, который стал бы облегчением от голода. Боль и стон этих крестьян оскверняли изнеженность пейзажа, и, если можно так выразиться, прелесть этой земли»[466].

Дворянин из Бассано, в отличие от Беттинелли, иезуита-космополита, который в любой гостиной чувствовал себя как дома, гораздо более скептично относился к «внешней культуре» и «гуманности» ослепительного «прогресса».

«У нас хорошее жилье, хорошая одежда, еда <…> но я не уверен, имеем ли мы право считать себя людьми лишь потому, что смазываем волосы помадой, напудриваем их белой мукой, потому, что мы вырезаем себе ножницами удобные подкладки под спину, что ставим на стол большие и маленькие тарелки с тем условием, что маленькие уступают более почетное место превосходящим их по размеру большим. Можно было бы поспорить, что на самом деле представляет собой этот гуманизм, который проявляется лишь в том, что мы иначе одеваемся, едим, устраиваем свой быт, причесываемся. Что это – гуманизм или рабство?»[467]

Верный итальянским традициям и укладу жизни, аббат Роберти не мог беспристрастно оценить «удобства и великолепие» французской цивилизации, завезенной в старую Италию. «Сегодня превозносят изобретательную кухню и пышные столы. Говорят, что только французы знают, как правильно есть, однако господин Мерсье не так давно писал, что в Париже питаются хуже, чем в любой другой европейской стране»[468].

Отец Роберти, конечно, не был аскетом: он любил окорока, салями, мортаделлу, обожал кофе и шоколад, хорошие вина и клубнику, сладкие и ароматные дессерты, ванильные кремы. Но он не выдерживал ни французского высокомерия, ни своенравной и легкомысленной моды, которая пересекла Альпы и была принята многими аристократами как новое евангелие. Он также категорически осуждал то, что граф Жозеф де Местр[469] несколько десятилетий спустя, в суровые, свинцовые годы Реставрации, посчитает вредным и даже порочным: преступную связь кулинарных экспериментов с распущенностью дурной литературы.

«От избытка в количестве, – говорил он собеседнику в одной из своих «дискуссий», переходя от восхваления христианского поста к дифирамбам всеобщему воздержанию, – перейдите к злоупотреблению качеством: изучите во всех подробностях это вероломное искусство возвеличивать обманчивый аппетит, который нас убивает; проанализируйте бесчисленные капризы невоздержанности, эти соблазнительные сочетания, которые для наших тел – то же, что плохие книги для нашего ума, который они перегружают и портят»[470].

Аббат Роберти никогда бы не подумал, что хорошая кухня – это вероломное искусство, никогда в жизни не обрушил бы анафему на «соблазнительные композиции» прекрасных поваров. Ему просто претила бесчеловечность, поразившая век и блеск так называемой просвещенной культуры; равнодушие и обособленность по отношению к низшим классам, ослабление духа солидарности и христианского милосердия, особенно среди богачей и интеллектуалов, хорошо воспитанных и сытых; цинизм и бесчувственность некоторых знаменитых мыслителей, настоящих жертв слепого и подлого эгоизма. Невероятная история, рассказанная Роберти о бесчеловечности одного из самых восхваленных интеллектуалов, кумиров всего столетия Бернара Ле Бовье де Фонтенеля[471], если она правдива (источник – «Политические анналы» (Annali politici) Симона Ленге[472]), послужила бы экстремой морального безразличия, вызванного гастрономическими удовольствиями, извращенным вариантом культуры, влюбленной лишь в собственный блестящий интеллект.

«Аббат Дюбо, каноник из Бове, был в дружеских отношениях с Фонтанелем. Однажды каноник обедал с «кумиром столетия» один на один. Им принесли пучок спаржи. Один хотел попробовать ее с растительным маслом, другой – с соусом. Два Сократа договорились (поскольку мудрость не исключает чревоугодия) разделить спаржу пополам, чтобы каждый мог съесть ее в соответствии со своими предпочтениями. Не успели ее принести, как у аббата Дюбо случился апоплексический удар. Вся прислуга переполошилась, а находчивый Фонтанель устремился вверх по лестнице, крича так, чтобы его услышал повар: “Всю спаржу с соусом, всю спаржу с соусом!”. Когда тело унесли, Фонтанель уселся за стол и съел всю спаржу, доказав тем самым, что и у апоплексии есть определенные плюсы»[473].

Что касается высокой кухни, то настоящим переворотом здесь была вовсе не Великая французская революция 1789 года. Напротив, обезглавив вершину кулинарной пирамиды – короля – она заложила основы для расцвета простой, демократичной кухни и породила повара мещанского, семейного, своего рода кухарку. Она же ознаменовала переход к новому общественному питанию, ориентированному на торговлю, массовое потребление, разглашающее и продающее секреты, которые хранились на великих кухнях аристократов. Настоящей революцией стал чувственный переворот в духе Кондильяка[474], возникший в тени стиля рокайль[475]. Его теоретиками стали просвещенные реформаторы, которые наряду со служителями старого готико-схоластико-барочного языка мысленно помещали в «храм невежества» и старый кулинарный язык – тяжеловесную, изобилующую вычурностями и перегруженную грамматику барочной кухни. Обильная, пышная, чрезмерно роскошная еда, поглощаемая на устаревших массивных креслах прошлого, а не на изящных, пусть и неудобных стульях эпохи Людовика XV, больше не соответствует правилам хорошего тона. Изысканное общество морщит нос при виде изобилия блюд, ест с подчеркнутым отсутствием аппетита и плохо скрываемой нетерпимостью к феодально-патриархальной кухне. Подобные перемены коснулись и гардероба дам, которые появляются в гостиных в «андриеннах»[476] с «легкомысленными узорами из зверушек и цветочков». Новый стиль восторгается «изящной небрежностью рисунка», бредит «восточными мотивами», пленяется «хрупкой изысканностью безделушек», «игривой затейливостью» и радует глаз бесконечным разнообразием. Для «элегантных бабочек»[477] даже на кухне готовятся элегантные штучки. Для общества с ночным образом жизни, для поздно пробуждающейся дамы («в постели в полдень свою чашку шоколада / она в изящной позе ожидает»)[478], для мира, где жизнь кипит «в пустых разговорах и бесконечном круге визитов», для «благородной касты», которая «изо всех сил старается заполнить свои длинные 24 часа», стол становится местом беседы. Пищу не едят, а обсуждают, употребляют с отстраненностью, а новые горячие напитки (кофе, чай, шоколад) определяют ритм церемониала и обязательного этикета. «Некоторые напитки, – утверждал граф Роберти, – становятся столь привычным атрибутом, что их отсутствие воспринимается как пренебрежение, а присутствие – лишь как должное»[479]. Ночь заменяет день.

«Долгое бдение – привилегия господ <…> Солнечный свет кажется им недостойным <…> их беседы, игры и трапезы проходят при свечах, в хрустальной клетке, где воздух давно выдохнут и стал тяжелым. Сколько же времени прошло с тех пор, как эти люди не видели рассвета! А если и видели, то, возвращаясь из театра, усталые и равнодушные, они, конечно, не любовались им. Некоторых дам, никогда не спящих ночью <…> в Париже с изяществом называют фонариками»[480].

Для таких дам и их спутников есть с аппетитом становится занятием все более утомительным.

«Наши нежные женщины, периодически испытывающие приступы тошноты, вяло посматривают то на одно блюдо, то на другое и соглашаются отведать что-то из предложенных лакомств только после долгих увещеваний. От дневного праздного лежания в постели, после долгого укладывания волос в прическу мышцы немеют и ослабевают, жидкость в теле застаивается, а пищеварение работает вяло, так что аппетит, лучшая приправа к пище, изнывает от безделья, пока его не побеспокоят»[481].

И действительно, было все труднее раззадорить их фантазию «пикантными блюдами», оживить их «ленивые соки» заманчивыми предложениями. Для таких чувствительных созданий, поклоняющихся логине лени, подходили лишь легкие, словно облачко, блюда, которые с утонченной небрежностью подавали на столиках, напоминающих стройные танцующие фигурки. Встречались дома, где столы стали пугающе пустыми: «некоторые известные кухни отличаются крайне скудностью, – отмечал Джамбаттиста Роберти с долей беспокойства, – мне случалось есть золотыми приборами, когда еды попросту не было <…> Кто живет праздной и беспорядочной жизнью большого света, как правило, ест очень мало. И многие, доведя свое здоровье до беспорядка, выпивают утром ослиное молоко, а за обедом вынуждены довольствоваться вареной курицей и травяным супом от цинги»[482].

Эти светские дамы, изнеженные, с вялым аппетитом, апатичные и холодные, в отличие от женщин прошлого века, которые с жадностью поглощали пряную пищу, боялись горячего, животного вкуса похоти и плоти. Даже любовь, как и еду, больше обсуждали и наблюдали, нежели чем наслаждались ею. Связанный с социальными обычаями, широко практиковавшийся либертинизм[483] стал признаком интеллектуализации эротических игр, праздного и беззаботного наслаждения телом.

Горячая женственность барокко была способна отражать качества женщин совершенно иного темперамента. Екатерина Брагансская, жена короля Англии Карла II, занимает особое место в списке пылких дам XVII века. Лоренцо Магалотти, блестящий «флорентийский шпион», докладывавший о ней своему господину, благочестивому Козимо III, с нескромным интересом подмечал даже самые интимные подробности ее физиологических и сексуальных привычек. Португальская аристократка «с необычайно горячим и страстным темпераментом <…> с такой буйной кровью» часто подвергалась «необычным очищениям». «Она по своей природе чрезвычайно восприимчива к удовольствиям». Действительно, «в ней так много сладострастия, что после обычной разрядки тех жидкостей, которые под влиянием возбуждения выделяются у женщин, из половых органов у нее выделяется столько крови, что иногда это продолжается несколько дней»[484].

Такой избыток горячих жидкостей, вязких соков, изнуряющей сладости, по мнению Магалотти, объяснялся «чрезмерным употреблением специй в пище, а также амбры и мускуса в сладостях». Подобные излишества стали редкостью в XVIII веке, который все больше отдалялся от недавнего прошлого в своих запахах, вкусах и ароматах.

«Восхитительные женщины XV и XVI веков, да и прошлого столетия, в особенности испанки <…> всегда благоухали. Мускус, амбра, ладан никогда их не отталкивали; современные же дамы падают в обморок и бьются в конвульсиях от одного только намека на мелиссу. Если хотите узнать причины такой разительной перемены, спросите об этом у просвещенных врачей: ведь кажется, что современные темпераменты «сотканы иначе». Иногда мне в голову закрадываются подозрения, что в таком пренебрежении по отношению к запахам есть частица жеманства и напускной манерности»[485].

Если неприятие амбры, раздражение от мускуса в мармеладе и отвращение к сильно пряным и ароматизированным блюдам среди интеллигентных дам XVIII века поможет точнее обрисовать образ хозяйки модного салона, склонной не только к утомительным беседам и ночным светским играм, но и к утонченному, изысканному эросу, покачивающемуся на паутине этикета дистанции, а не страстного следования чувствам, то можно предположить, что рацион, освещенный разумом и освобожденный от грубых и низших чувств, не был особенно пригоден для возбуждения полового влечения, которое с необычайной силой бурлило в жилах Екатерины Брагансской. Дамы XVIII века, по мнению аббата Галиани, любят больше головой, чем сердцем, и являются женщинами, «для которых, – считал аббат-романист из Брешии Пьетро Кьяри – противен даже запах роз»[486]. Сервировка стола должна была быть оформлена in domino[487], завуалированного игрой иллюзий и притворства, а блюда замаскированы, как в бесконечной комедии обманов.

«Великое несчастье наших времен, – отмечал аббат Кьяри в письме, адресованном одной “даме высокого звания” в 1749 году, – заключается в том, что сама природа, будь то травы, фрукты, рыба, животные или птицы, уже не знает, что произвести, чтобы угодить нашим вкусам и желаниям. Продукты, которые мы употребляли до сих пор, больше не достойны нас, если на наших кухнях они не теряют своей формы и названия. Чтобы изменить их, необходимо добавить столько же древесных корок и пряностей, сколько вывезли из Америки с момента ее открытия. На каждое блюдо уходит тысяча ингредиентов, и при этом оно не имеет вкуса ни одного из них; те же, кто поглощает его до последней крошки, даже не могут сказать, что это было. Не понимая, чего хочет человеческая жадность, повара выискивают в кореньях, фруктах и травах новые приправы для старых блюд, а затем часами выпаривают на огне их дух и силу. В наши дни мастеров кухни почитают больше, чем скульпторов в Афинах; и все же, если рассуждать здраво, их следовало бы поставить в один ряд с самыми грубыми гончарами. Те с помощью круга и огня придают глине то форму кувшина, то форму бутылки, но глина остается глиной; повара же маскируют мясо тысячами разных способов, но оно все равно остается мясом. Бедняги! С какой стороны ни посмотри, их можно только пожалеть, потому что если бы они так не делали, они бы не нашли себе хозяина и умерли с голоду. Благородный стол требует не менее сотни блюд, которые не только не повторяются, но и противоположны по вкусу и виду, а в своей экзотичности, и даже эксцентричности, доходят до абсурда. Тотчас отбрасываются продукты, употребляемые народом – самое дешевое мясо, фрукты, сезонные травы и рыба среднего размера; такая еда не может быть подана в приличном доме, только если она не скрыта мастерски так, что сам дьявол не сможет опознать, что перед ним <…> Теперь на столе должны быть лишь редкие и экзотические блюда: в январе – земляника, в апреле – виноград, в сентябре – артишоки».

По крайней мере, мадам, с помощью такого разнообразия, с такими переменами и предосторожностями можно было бы удовлетворить человеческое чревоугодие; и чрезмерное пристрастие к утонченным вкусам не тревожила бы нам желудок.

Один только запах лука и чеснока заставляет многих терять сознание; его недостаточно, чтобы воскресить в памяти, сколько бальзамов и квинтэссенций уходило на похороны в (Древнем. – Прим. ред.) Египте. У графини Н.Н. перепела вызывают тяжесть в животе, паста увеличивает количество крови, молоко возбуждает желчь, салат приводит к расстройству пищеварения, специи раздражают горло, устрицы убивают аппетит, а всего пара капель местного вина вызывает сильные головные боли. Сидя за вашим пышным столом, я не раз видел, как жена адвоката Н. Н., голодная, как волчица, кормившая Ромула и Рема, не находит пищи, которая пришлась бы ей по вкусу. Каждый кусок, который кладут ей на тарелку, она тщательнейшим образом препарирует, переворачивая его на все стороны, осматривает сверху, снизу, сбоку, внутри и снаружи, как будто не знает, с какой стороны начать есть. Хмурит нос, прищуривает глаза, кривит губы, когда пробует; и если это пресное, то оно окажется слишком соленым, если одно слишком сладкое, то другое слишком горькое; либо горячее, либо холодное; либо жесткое, либо переварено; и вот она уже не хочет ни жирного, ни постного; ни лимона, ни сахара; ни масла, ни уксуса; ни булки, ни лепешки; ни воды, ни вина; ни жареного, ни отварного; и это не болезнь и не мания, что раздирает ее на презрительные гримасы и пытает голодным величием[488].

Жеманная, преднамеренная анорексия увенчанных белоснежными париками дам Просвещенного века особенно выделяется на фоне булимии надушенных красавиц XVII века. Безволие, брезгливость, томное безразличие к еде, отсутствие аппетита, утонченная лень, показное стремление к телесной легкости и интеллектуальной живости настолько вошли в моду, что заразили и обедающих:

«Барон Н. Н., – отмечал аббат Кьяри в своем письме “О разрешенных и запрещенных к употреблению продуктах” (De’ cibi appruovati, e disappruovati dall’uso), – все делает с той же утонченностью, с которой это делал бы Нарцисс[489]. <…> Он меняет тарелки чаще, чем откусывает куски. <…> Любитель вычурности и манерности в каждом своем жесте, он ест хлеб вилкой, а пирожное – ложкой. <…> Чтобы отыскать самую нежную часть курицы, он готов устроить кладбище из ободранных костей; в миске с соусом он разведет шторм, чтобы выловить на дне гриб. Случайно оказавшись за столом рядом с какой-нибудь дамой и призывая ее отведать блюдо, он только лишает ее всякого аппетита; не довольствуясь тем, что измельчает ей кусочки на тарелке, хочет, чтобы ее нежные пальцы служили ей вместо вилки и она позволила кормить себя, как сороку»[490].

В таком обществе, где мечты о легкости становятся социальным императивом и главной мыслью, «многочисленные влюбленности» и непостоянство чувств распадаются на многочисленные удовольствия: среди них – наслаждение видимым, первенство глаза затмевает зов великих удовольствий стола. И если рядом с Tempio del gusto si apre il Tempio dell’infedeltà («похожие на предательство добродетели», – декламировал Карло Инноченцо Фругони), то кажется, что новые жрицы этих мирских обрядов скорее ласкают взглядом еду, нежели вкушают ее ртом, даже если перед ними аппетитные и манящие яства.[491]

Блюда должны были впечатлять, раскрываться в виде нежного, разнообразного, сладострастного пейзажа, подобного пасторали, деревенскому пиру, галантному развлечению в саду. Необходимо «рисовать и изображать блюда»[492], предлагать взору как «разные соусы, разные оттенки, разные формы», так и всевозможные «придуманные и странные» названия[493]. Обед должен быть легким и певучим, как мелодия, или же ласковым, как стихотворение в духе Анакреонта[494], изящным, как petite poésie[495], сверкающим, как драгоценный камень, или резным, как камея. Удовольствия для воображения предвосхищаются и предвкушаются созерцанием стола, который должен не удовлетворять и насыщать, а настраивать на мечтательность, сентиментальное путешествие и поломничество на остров Кифера[496]. Изобретательность ума любит, чтобы ее нежно пробуждали нежные пастельные оттенки, разнообразные и разноцветные съедобные забавы, всякие пустяки и подслащенные маленькие радости, изящные засахаренные вещицы, в то время как тихие песенки ласкают слух.

Вкус века был готов скорее созерцать и слушать, чем пробовать, разжевывать и глотать. Глаз подчеркивал свою отдаленность от вкуса, становясь его чуткой и прозорливой антенной. Люди предпочитали смотреть на цветы, а не вдыхать их аромат: примулы бальзамировали в искусственных и изысканных садах из фарфора, шелка, ткани, воска, бумаги, перьев, а на обеденном столе – из «сахара и драже».

«Одним зимним днем мадам де Помпадур пригласила на свою знаменитую виллу Бельвю Людовика XV, чье сердце она пыталась пробудить новизной зрелищ, избавляя от скуки однообразия. Король сидел в нарядно украшенной комнате, когда магией скрытых механизмов пол начал тихо поворачиваться и поднял его величество в прекрасный сад, отделанный расписным фарфором с изображением роскошных цветов»[497].

Граф-аббат Роберти, обращаясь к «чрезвычайно нарядной и уважаемой даме», приславшей ему в подарок комнатный садик из шелка и холста, признавался ей:

«Зимой 1784 года, не покидая дома, лежа на своей большой скамье (которую неблагодарные люди постыдно называют креслами, как будто она всегда была пособницей праздности), я непринужденно рассматривал сад на своем письменном столе <…> Это верно, что французские цветы делают из фарфора: но это означает, что в их жизни несколько больше неопределенности, ведь они отличаются большей хрупкостью и их легко разбить. Цветы из полотна и мягкого шелка, которые Вы, о великодушная госпожа, прислали мне в качестве щедрого подарка, я ценю выше всех остальных, сделанных любым другим способом»[498].

Что же касается «наслаждения запахами», XVIII век отдалился от «великой сладострастной метафизики»[499] эпохи барокко, вдохновленной «испанской метафизикой» «масел и порошков», которая, добравшись до Италии, достигла высшей утонченности и сладострастного экстаза среди «жадных мистиков», так что «тосканские академики ароматов <…> презирали любые запахи, которые не были редкими, сложными и изысканными, и нюхали простую розу только в качестве унижения»[500].

11

Волшебный напиток

Постепенное отдаление XVIII века от пышности предыдущего столетия ярко проявляется в переходе от сложного и пряного аромата барочного шоколада к утонченной простоте «просветительского», приготовленного простым смешиванием сахара и какао с легкой примесью ванили и корицы.

По словам Франческо Реди, «во второй половине XVII века популярность шоколада в Европе сильно возросла, особенно при королевских дворах и в домах знати; считалось, что он укрепляет стенки желудка и обладает тысячей других достоинств, полезных для здоровья. Испанский двор первым в Европе стал употреблять шоколад в лечебных целях. И действительно, в Испании прекрасно научились обрабатывать шоколад: однако в наше время к совершенной технике испанцев тосканский двор добавил нечто более изысканное, обусловленное новыми европейскими ингредиентами, так как был найден способ обогатить основной рецепт цедрой лимона и цитрона, а также тончайшим ароматом жасмина, который в сочетании с корицей, ванилью, амброй и мускусом дарит потрясающие ощущения тем, кто вкушает это лакомство»[501].

Однако эта «изысканная утонченность» не должна была покидать дворцы Медичи. Формула являлась государственной тайной, которую ревнивый Козимо (как и в случае с «жасмином сердца») не желал доверять чужим рукам. Приказ, отданный его главному врачу и заведующему аптекой, был неукоснительным: методы и дозировки приготовления жасминового шоколада не должны покидать великогерцогскую «фармацевтическую лабораторию». Когда в 1680 году Джачинто Честони, выдающийся микроскопист и обходительный аптекарь, попросил у Франческо Реди рецепт, тот, обычно любезный со всеми и питавший к Честони искреннюю симпатию, ответил письмом, в котором недвусмысленно сквозило его разочарование неуместной просьбой.

«Мне очень жаль, что Ваша Милость питает интерес к тайне, которую я имею прямой приказ не раскрывать. А именно о том, каким образом шоколад приобретает запах жасмина. Единственное, что я могу сказать: это не делается при помощи жасминовой воды, потому что какао при обработке не соединяется с водой, и хотя можно добавить немного ароматной воды, этого будет недостаточно, чтобы сообщить всей шоколадной массе аромат жасмина. Если же воды будет много, шоколад не соединится, а распадется на кусочки. Я знаю, что Ваша Светлость – человек чести и Вы прекрасно понимаете, что позволительно рассказывать, а что нет»[502].

Уклончивость Реди становится понятной, если вспомнить, что он был хранителем тайных радостей замкнутого, тревожного герцога Медичи. Лишь после смерти покровителя рецепт наконец-то был обнародован, и, при участии Честони, «шоколад с запахом жасмина» попал к великому натуралисту Антонио Валлиснери.

«Возьмите, – говорилось в нем, – 10 фунтов поджаренного, очищенного и крупно нарезанного какао. Добавьте достаточное количество свежих цветков жасмина, укладывая их слоями вместе с какао в сосуд, и оставьте на 24 часа. Затем удалите жасмин и замените его новой порцией, снова уложите слоями, и так повторите 10–12 раз. После берите 8 фунтов хорошего сухого белого сахара, 3 унции ванили, 6 унций корицы, щепотку серой амбры. Сварите шоколад, обращая внимание, чтобы камень для обработки был слегка теплым. Работать следует осторожно, не перерабатывая более 4–5 фунтов за раз, в противном случае, если вы слишком разогреете камень, шоколад может потерять свой запах[503]».

Таинственный рецепт, ревностно хранимый в сейфе в фармацевтической лаборатории Палаццо Питти, предмет мечтаний жадных аптекарей и поклонников «волшебного напитка», сегодня уже ни у кого не вызвал бы интереса. Век «нюхачей» и Сирано[504] был, конечно, и веком великих носов. Интеллектуальные каналы, напрямую сообщавшиеся с драгоценным хранилищем ума, с влажной мозговой материей, проникали в героико-комический эпос, в физиогномические размышления, в сатирические главы, проповеди, трактаты по ринопластике и гротескные баллады народной поэзии. Бывало так, что во Флоренции проповедник проводил «в присутствии великой герцогини проповедь о носах» и обнаруживал «столько разновидностей и таких нелепых, что я не верю, чтобы можно было их найти в таком количестве даже в стране носачей»[505]. Во второй половине века перед ароматом шоколада не могли устоять носы и нёба королей и кардиналов, врачей и иезуитов. Франческо Реди, непревзойденный знаток пряностей, становится изобретательным «агентом», который следит за ароматной тактикой и душистой дипломатией Козимо, страстного коллекционера жасмина и шоколада. В 1689 году из флорентийского дворца отправляется драгоценная посылка. Она предназначена для отца Паоло Антонио Аппиани, иезуита, и содержит «тот шоколад, который, как вы писали, желаете. Здесь шесть разных вкусов, среди которых амбровый, испанский и жасминовый считаются лучшими»[506]. За год до этого он [Реди] отправил другому иезуиту, отцу Томмазо Строцци, шкатулку, полную редких, невиданных вкусностей, сопроводив ее благоухающим письмом.

«Попробуйте, – писал он ему, – немного порошка тонка. Я уверен, Ваша Светлость, что вы никогда его не пробовали. Это новейший каприз моды, доступный лишь избранным. Чистейшее творение природы, без примеси искусственных ароматов. Отправляю Вам маленький образец, ибо это наслаждение по душе не всем христианам. Вместе с ним посылаю другие сокровища: эссенцию гиацинта, ваниль, нарциссы, ландыши, амбру, греческий мускус и чистейший бразильский аромат. <…> А жасминовый шоколад, что вложен в двенадцать пакетов, будет отличным подарком для Ваших друзей в Неаполе»[507].

Невидимым мастером кулинарных чар, теневым магистром Медичи и хранителем ароматов был Лоренцо Магалотти. Из Испании он привез богатую коллекцию рецептов, которую позже передал Реди. Именно ему Магалотти поведал рецепты апельсинового и жасминового шоколада, шоколада с цветочным вкусом и франжипаном, а также сладких пастилок.

Эти бесценные дары не могли остаться без внимания. Обращенный в культ новой манны, отец Строцци тут же принялся сочинять (в том числе и по просьбе великогерцогского главного медика, через руки которого проходили все чудеса, прибывавшие с заморских берегов в порт Ливорно) «очаровательнейшую поэму». Это был длинный, искусно составленный рецепт в изысканных латинских стихах, в котором ученый священник, «великий богослов и выдающийся проповедник Ордена иезуитов», объяснял не техники спасения души, а «способ приготовления шоколадной пасты и превращения ее в напиток всякий раз, когда захочется его выпить»[508]. Шоколад и вечное блаженство оказались вполне совместимыми.

Всеобщее восхищение «шоколадом», который иезуиты провозглашали, воспевали, популяризировали и импортировали, едва коснулось других католических кругов и религиозных объединений. Доминиканцы, традиционные соперники Общества Иисуса, и многие другие монашеские ордена выступили против «употребления или, скорее, злоупотребления некоторыми ароматными растениями в мексиканском напитке, более известном как шоколад»[509]. Отец Джузеппе Джироламо Семенци из Братства клириков Сомаски[510], профессор теологии Падуанского университета, за несколько лет до того, как отец Строцци окунулся в тайны изготовления шоколада, уже попробовал с подозрением «волшебный напиток» и предупреждал свою паству об опасностях, скрытых в этой коварной жидкости, что способна будоражить кровь:

Челн индийский доставил

К губам европейским

Драгоценнейший груз:

Из Бразилии – сахар,

С Цейлона – приправы,

С берега острова Банда – орех.

Из заморских товаров

Голландцы, испанцы

Осторожно смешают

Волшебный напиток

Для ученой Италии,

Что воссияет

Над Азией дикой.

Знай лишь – это какао,

Что кровь будоражит,

Если переборщить,

Превратится в отраву[511].

В словах клирика Сомаски слышится нота неодобрения массового помешательства на экзотике, проникшей в самые сокровенные уголки Европы: какао, из которого готовится «волшебный напиток», «что кровь будоражит», рассматривается с тем же едва скрываемым презрением, что и китайский фарфор, который «Азия дикая» обрушила на «ученую Италию».

Не все круги католического мира с одинаковым энтузиазмом восприняли укоренение шоколада в европейской кухне. Причины этого кроются не столько в предполагаемом испано-клерикальном характере этого католико-иезуитского напитка (как поспешно утверждали)[512], сколько в медицинских и экономических причинах[513].

В то же время кофе, который считается напитком, соответствующим протестантской этике, символом буржуазного трудолюбия и северного торгового активизма, нашел множество ценителей и поклонников в католических кругах Южной Европы.

В других стихотворных строках, посвященных шоколаду, тот же клирик Сомаски, описывая в своей поэме «Сотворенный мир» (Mondo creato) «целебные средства растений», упоминает «каву или кофе, напиток, приготовленный из плода дерева счастливой Аравии и доставленный в Италию прямиком с этого полуострова»:

Закипают восточные зерна

В медном чане,

Отдавая свой темный сок

Белоснежному сахару.

Ввысь уходит душистый туман,

Ароматное средство, что лечит,

Разливаясь по телу довольством,

Растворяя печаль.

В тишине размыкаю уста

И смакую из чашки горячей

Это жидкое счастье.

Человечество так утешает себя:

Если жизнь тяжела, аравийские

Зерна помогут[514].

Несмотря на сомнения врачей и предостережения экономистов, шоколад (который, кстати, по авторитетному мнению многих именитых богословов, считался постным продуктом) совершил триумфальное шествие, сопровождаемое столь же захватывающим успехом кофе. За несколько десятилетий он так прочно утвердил свои позиции, что даже Бахус, потерпевший кораблекрушение у американских берегов, в итоге принял новый напиток:

Лицом просветлев,

Бог виноделия

Громко воскликнул:

Услышьте, менады,

Услышьте, сатиры,

Славьте новый напиток,

Мой шоколад,

Чудо Нового Света![515]

Поражение Бахуса было сокрушительным: всего несколько десятилетий назад он громогласно клялся, что ни один из напитков нового века не осквернит его уста:

Не притронусь к шоколаду,

Не попробую и чая,

Эти мерзкие снадобья

Я никак не принимаю.

Если горечь захочу я,

То скорее выпью яда,

Чем испачкаюсь о чашку

Злого, мерзкого caffè.

Но он не только приспособился пить «райский напиток»[516], «из сладкого белого сока / индийских тростников»[517] (тот самый, который Метастазио предлагал девушке, показав ей рецепт), но и вынужден был терпеть жестокие оскорбления, потягивая «напиток, столь враждебный, / столь темный и мутный», достойный рабов и янычар, мрачный дьявольский напиток, сваренный фуриями.

Господство Бахуса в XVIII веке было отмечено удручающей чередой несчастий: кофе вторгся в Европу, горячий шоколад вызвал всеобщее ликование, Англия во второй половине века стала «страной чая» (Хью Хонор), и даже сидру удалось высадиться у берегов Италии. Воспетый Магалотти, который перевел небольшую поэму Джона Филипса «Сидр» (The Cider)[518], хмельной яблочный сок, казалось, получил благосклонность Козимо III, что вызвало огромное неудовольствие и бурную реакцию тосканского Бахуса, разъяренного «позорным сбором» «прекрасных свежих яблок»[519] в садах Палаццо Питти под довольным взглядом предпоследнего великого герцога.

Кофейные большие и крошечные чашки, а также всевозможные емкости для шоколада стали частью домашней утвари во дворцах, резиденциях епископов, монастырях, на виллах и в богатых городских домах:

Тот самый напиток,

Что лавры себе забирает

И всех побеждает,

Конечно же, он – шоколад,

Который вздымается вверх,

Парами все затмевает[520].

Появились новые излишества и беспрецедентная невоздержанность. Находясь на грани химической зависимости, некоторые безудержные чревоугодники употребляли мексиканский нектар в непомерных количествах. «Одной чашки, выпитой как минимум за три часа до обеда, должно быть достаточно; и иные ненасытные гурманы однозначно наносят вред своему здоровью, когда, шатаясь по Риму, они выпивают по три-четыре чашки шоколада за утро»[521].

Это было если не злоупотребление, то, несомненно, методологическая ошибка, неверное применение, просчеты новичков, легкомысленная самоуверенность, которые характеризовали потребление какао в начале XVIII века, когда соответствующие традиции еще не закрепились, а способы приготовления балансировали на грани между опытом и чистым экспериментом.

Есть глупцы-новички,

Что молочную пенку какао,

Рожденную жаром,

Сдувают с краев.

Кто-то тост произносит

С шоколадом горячим

В руке, будто это вино.

Кто-то в чашечку льет

Содержимое фляги

Вонючей и получает чернила,

Пачкотню и губительный вкус,

Что по мне – неприлично.

А еще я имею сомненья

Насчет тех, кто порою

Вдыхает табак с шоколадом

И вредит обонянью.

Посещает меня тошнота,

Если вижу я толпы обжор,

Что забыли про воду

И вливают в себя

Только темную взвесь шоколада.

Это что: кто-то любит смешать его

Вместе с кофе иль чаем.

Есть безумцы, что с ним

Выпивают яичный желток —

Худшей смеси безвкусной

Никогда я не видел…

Потешаясь, кухарки

Добавляют его в пироги и десерты,

Превращая нектар ароматный

В невозможную пищу.

Повар бесстыжий,

У которого не было сыра,

Настрогал шоколад

На поленту да еще

По бока шоколадом украсил,

Оценили гурманы еду

И спросили рецепт.

На одном из пиров мне подали

С шоколадом подливу —

И скажу, тот «шедевр»

Аппетита не вызывал.

Видел я с шоколадом нугу,

В тортах он все чаще замечен,

Я надеюсь, что повар его

Мне однажды подаст с перепелкой

И положит кусок шоколада

Рядом с хлебом святого причастья[522].

Среди окружающего «хаоса»[523] Франческо Аризи, посвятивший длинный дифирамб этому «изысканному напитку, чаши с которым приготовляются в величественных покоях самых почтенных герцогов и прелатов», и предложивший его епископу Кремоны Алессандро Литта, упоминает также предосудительный обычай употреблять шоколад со льдом, а не в горячем виде, упрекая

Тех ленивых особ,

Что в июне, июле,

Убегая от зноя,

Шоколадный сорбет

Поглощают упрямо,

Упоенно глотая

Шоколадом окрашенный лед[524].

В самом деле, в том, что касается чередования холодного и горячего, льда и кипятка, XVIII век был веком, склонным к терпимости и эклектике. Если любовь XVII века к прохладительным напиткам была очевидной, а мощный и окончательный триумф напитков горячих, таких как кофе, чай и шоколад, был неизбежен, то столь же повсеместной была и новая любовь к сорбетам, мороженому, сиропам, лимонадам и напиткам со льдом: «миндальные воды», «оршад», «лимонный экстракт», цитроновая, жасминовая вода и лимончелло.

Эпоха барокко, в которой господствовал горько-сладкий кошмар «клистирной трубки», великих и ужасных слабительных (мольеровский Арган[525] воплощает самый яркий прототип этого рабства), век, переживший великую дискуссию о повсеместном и терапевтическом использовании табака (против этой чудесной травы, недавно появившейся в Европе, выступил даже Яков I Английский с суровым назиданием «Протест табаку» (Counter-blaste to tobacco), где он раскритиковал «это низкое пристрастие к табачному дыму»), был также веком, в котором использовали холодные методы для расширения и обогащения источников удовольствий. Такой «культурный» герой, как кардинал Монкада с его роскошными душистыми клизмами, не был одинок. Возможно, «особое право» вводить горячий табачный дым с помощью трубки в задний проход, имело в своем арсенале веские аргументы pro sanitate tuenda[526], учитывая предыдущие практики, но не было лишено сомнений в запутанных и сложных технологиях, которые одновременно сочетали здоровье и удовольствие.

«Что самое примечательное, <…> это то, что в настоящее время во всех дальних странах, да и у нас тоже, многие мужчины решительно и бесстрашно вдыхают табачный дым через рот, которым пропитывают нёбо и все соседние органы, и могут искусно выдохнуть его через глаза, уши и ноздри. Это нововведение продвинулось так далеко, что был найден хитроумный и очень простой способ пропускать дым через небольшие трубочки, зарытые в снег, через которые он затем выходит настолько холодным, что не уступает ледяному северному бурану. Многие, не довольствуясь тем, чтобы вдыхать его через рот, придумали новую технику и новые средства, так что вместо клизм они наполняют свои внутренности не холодным, а горячим дымом, и считают этот метод очень полезным при многих тяжелых заболеваниях, особенно при коликах»[527].

Двойственность в употреблении табака (холодный – через рот, горячий – intra nates[528]) отражается на питьевых привычках и в двойной системе, которую новые заморские продукты вводят в мир богатых. Однако питье холодных напитков стало во второй половине XVII века одним из самых явных признаков освобождения от укоренившихся медицинских канонов, которые запрещали их употребление при лихорадочных состояниях. Но, возможно, самым мощным ударом, нанесенным галеновой системе (хотя в остальном она была еще очень сильной), стал тот, когда наконец «победили печень, которая в свое время считалась главным кроветворным органом»[529]. «Современные анатомы, – остроумно подмечал Магалотти, – вели войну против всех ошибок предков; и после долгой череды открытий и побед <…> переместили ее на другое место, и, как орган второстепенный, едва ли не бесполезный, в конце концов похоронили ее заживо, проведя ей погребальную церемонию не в честь, а в унижение»[530].

Свержение печени и провозглашение гибели ее «империи», осуществленное в 1653 году в памятной эпиграмме знаменитого датского анатома Томаса Бартолина[531], привели к смене подхода в терапии некоторых заболеваний: такие известные врачи, как Реди, рекомендовали утром натощак «объедаться вишней, собранной по росе», принимать весеннее слабительное в виде земляничного печенья, устраивать «пир из нежного инжира» и «во время трехдневного жара» потреблять «чашку вишен или pernicone [разновидность сливы] со снегом»[532].

С первой половины XVII века перемены в старой научной парадигме (открытие центрального положения сердца и низведение печени до уровня «заурядной внутренности», а также отказ от «ошибочного и столь дурного мнения о холодном желудке»)[533] привели к революционным открытиям в лечении приступов лихорадки – практике, строго запрещенной в прежней медицине, которая, относясь к странам, не затронутым ветром современной науки, сохранилась в Испании, сильно отстававшей в культурном отношении от Италии, Франции и Англии.

«В Мадриде около сорока лет назад, – вспоминал Магалотти в 1680 году в одном из своих писем, направленных против атеизма, обрисовывая нетривиальный портрет испанской жизни, где тяжелобольные богачи предавались “зрительному пьянству”, – жил человек, практиковавший в летние месяцы довольно занятный способ заработка. Он обходил дома больных лихорадкой в те часы, когда у них случались приступы жара; и так как в те времена муки жажды приносили лихорадке те же блага, что сейчас приносит питье, он давал им «пить» глазами то, что они не могли выпить ртом. Мужчина становился перед кроватью страждущего и брал обеими руками большой стеклянный сосуд, весь запотевший и покрытый инеем, наполненный ледяной водой; затем произносил тост за здоровье больного, подносил сосуд к губам и, закрыв глаза, с наслаждением выпивал его залпом. По словам моего брата, который несколько раз расплачивался за подобное зрительное упоение золотой монетой, было невозможно описать те ощущения в горле от смеси облегчения, изумления, сладости и свежести благотворной влаги»[534].

Франческо Реди (именно у него был больной желудок, который лечили с помощью «обилия нежного инжира»), врач, отличавшийся благоразумием и скептицизмом эпохи Просвещения («после стольких веков, что существуют врачи и поэты, – говорил он, смеясь, – придумать новый рецепт в медицине так же трудно, как найти новый любовный образ»[535]), стал убежденным сторонником союза льда и вина.

Льда кусок – он прозрачен и чист,

Как рожденный Зимой,

Как дитя Аквилона[536].

Для него погреба

У меня начеку

И готовы флаконы

С узорами инея. Снег —

Пятый мой элемент,

Тот безумен, что жажду

Лечит жидкой водой,

Кто считает – без снега

Его ждет наслажденье:

Так наполним бокалы

Снегом горных вершин,

Что идет к нам,

Падая хлопьями

Белоснежными[537].

Тосканский Бахус, который жил, «постоянно / желая чего-то крайне холодного», перенял технологию охлаждения, согласно которой использовались естественные пещеры или искусственные хранилища («резервуары», где прессовался снег, доставленный с самых высоких вершин Апеннин), а также хитроумная стеклянная ваза, сосуд для охлаждения вина, который «имеет в центре полость, куда кладут кусочки льда или снега, чтобы охладить вино, а также длинный, толстый носик, который выходит с одной стороны, напоминая лейку. Сегодня [во времена Реди] она уже редко используется, а при дворе их называют “кантинплоре”, вазы из серебра или другого металла, которые, вмещая одну или несколько стеклянных чаш, используются для освежения вин и вод с помощью льда»[538].

Закат стеклянных сосудов для охлаждения вина, на смену которым пришли металлические ведерки, сопровождает процесс совершенствования и преобразования застольных правил. Они переходят от обильных, но незамысловатых банкетов Возрождения и барокко к новшествам XVIII века, когда из застолий рождается множество более скромных, интимных церемоний, приемов и встреч, на которых подают горячие и холодные жидкости, чередуя их в зависимости от времени суток. Горячие напитки предпочитают дневное время и такие места, как спальня, будуар: чай, кофе, шоколад пьют в закрытой, интимной обстановке, на легкий завтрак, который сопровождает подъем или пробуждение, или на неофициальных обедах, неформальных и конфиденциальных встречах (petit souper). Холодные напитки, помимо летних полдников, лучше всего подходят для гала-концертов и торжественных приемов. Шоколадницы, чайники, кофейники, мороженицы делят часы суток и указывают на время года. Чередование горячих и холодных напитков знаменует уход от старомодных обедов, в которых преобладали напитки со льдом или замороженные жидкости. Светская жизнь колеблется между «иллюзией, / частью кипящей / и частью холодной», плененная «соблазнительной» и «обманчивой» «непорядочной» «дворцовой жизнью», где подают «один холодный напиток и один горячий»[539].

12

Названия, что наводят ужас на собак

По мере перехода XVII века в XVIII старинная, проверенная синергия между ртом и носом медленно распадается – тем сильнее, чем быстрее текут дни и светлеют ночи эпохи, которая реформирует настоящее, разрушая прошлое. Некоторые выдающиеся личности малого барокко XVII века, переходящего в Аркадию, постепенно исчезают со сцены. Такой «всезнающий человек благородного происхождения», как кавалер Джованни Баттиста Д'Амбра, флорентийский денди конца века, эстет, друг Магалотти, обладавший «нескончаемой добродетелью рта и носа»[540] (именно так представил его в своей “Bucchereide” эксцентричный анатом Лоренцо Беллини, исследователь источников орального наслаждения в «Последнем обнаруженном органе вкуса» (Gustus organum novissime deprehensum, 1665), становится все более редким персонажем. Одержимый всепоглощающим и неповторимым миром запахов, мистикой ароматов, которая жаждет высшего познания, достижимого только через расширение души, парящей среди благоуханного озарения и ароматной интуиции, жрец тайного культа, предназначенного для немногих посвященных и граничащего с ересью привилегированного монополизма возвышенного знания, интуитивно постигаемого за пределами логических систем. Кавалер Д'Амбра, который «изобретает разнообразные изысканнейшие запахи, / делает веера и подушечки для иголок; / создает сладкие парфюмы / и роскошные вазы для высоких трав, / создает порошки, / придумывает мешочки для духов, / которые наверняка совершенны / даже на вершинах Перу, / и в лесах Толу / он находит, / я вам скажу, / тысячу лекарств, а может и больше»[541], безумный коллекционер странной ботанико-фармакологической ерунды в духе XVII века, он не чувствовал бы себя спокойно в кабинете новых философов. Мистический мир запахов, родившийся, возможно, в атмосфере снобистского ревизионизма новой науки, являясь «слабым», мягким и размытным ответом на грандиозную и исключительную геометризацию космоса и человеческого знания, основанного на безжалостной логике чисел и холодной, лишенной всякого запаха геометрии форм, – этот мир не способен проникнуть в салоны XVIII века с их культом физики и точных наук, не способен выжить в культурной среде, где нескромность ароматов, обонятельный шпионаж слишком грубо нарушают частную жизнь, защищенную занавесом сдержанной и уравновешенной математической чувствительности, которая ласкает нежные многоцветные формы, мягко оттененные, смягченные в изящных, миниатюрных объемах. Происходит переход от преувеличения к преуменьшению, от гиперболического к разумному.

Последний представитель исчезающей фауны XVII века, этот джентльмен с ретортой, стоящий у перегонного куба, который дистиллирует запахи и отбирает вкусы, идеальным образом балансируя между ртом и носом. Характерная и полихроматическая, визуализированная и препарированная, сопоставленная, но не объединенная кухня глаза XVIII века – не его область.

Всегда такой шутливый и веселый,

Он сам как квинтэссенция,

Копилка ароматов,

А нос его тончайший,

Которому и чих – как приговор,

Коллег его гурманов, «одористов»,

На суд их лучше ни ногой,

А главный там их патриарх —

Сам Магалотти. Он учит

Носовой науке.

Заполучить нос веского таланта

Способен лишь чревоугодник,

Ведь под руку идут

Пара друзей – и нос, и рот;

И солидарны оба,

Что важен вкус и важен запах.

Нос чувствует, что ты вкушаешь ртом,

А рот смакует, что ты обоняешь.

Поэтому все ароматы

Здесь подкрепляют вкусом

Бесподобным,

Разыскивая по миру рецепты,

И шлют гонцов.

Не жалко золота, скорей бы

Получить рецепт[542].

И все же великий бальи[543] Тосканской академии ароматов, члены которой «всегда держали под рукой рецепты инфанты Изабеллы и дона Фьоренцо де Ульоа <…> господа, презиравшие любые ароматы, которые не были исключительными, сложными и изысканными»[544], этот самый бальи предвосхищает страсть XVIII века к шинуазри[545], восточной и тропической экзотике, обожание фарфора, безделушек, предметов мебели и салонных сувениров, привезенных из далекого Катая или Чипанго[546].

Эклектическое коллекционирование, любопытная наука, которая побудила кавалера д'Амбра заполонить свою позднебарочную кунсткамеру, пока что не превращенную в кабинет естествознания[547], всеми чудесами, которые могла продемонстрировать Западная и Восточная Индия, все еще страдает от гигантизма накопительства XVII века. И делает она это в полной гармонии с архитектурой его гипертрофированного дворца-склада, где стройная флорентийская «манера» сосуществует в ужасающем мезальянс с экзотическим «варварством», в котором «из-за пышности и учтивости может показаться, / что в каждой комнате ожидают визита папы римского».

Носитель имперских манер,

Он блистает на небе Тосканы.

Достигнув Китая и Индии,

Земель благодатных Перу,

Из диковин далеких и редких,

Из даров человека и недр

Обустроил себе кабинет он,

Где хранит самоцветы и

Золото, на зависть богатствам

Великих Моголов.

Под стать кабинету устроил

Покои, сродни королевским,

Смешав стиль тосканский изящный

И «варварский», колониальный.

Страна восходящего солнца,

Бразилия римского стиля,

И пышность тебе намекает:

Не римского папу здесь ждут?[548].

В своем хранилище ботанических чудес утонченный любитель растительных сокровищ и древностей собрал «самые редкие растения, какие только могут быть в Индии».

Тысячи шкур и растений,

И все бесподобны,

Все разных цветов, ароматов,

Разных царств, островов, континентов,

Запад, Восток, знойный Юг —

Отовсюду, есть даже Вьетнам,

Где кожа людей – золотая[549].

Цветы, шкурки, травы, комья земли, деревья с варварскими названиями, вплоть до того, что «если вы хотите вывести беса / без всякой другой изгоняющей мази, / достаточно лишь произнести имя дерева, / изображенного на индийских коронах»[550]:

Ираперанга, серкандам, мамбу,

Тотаки, раметул, коатль, чаоба,

Тунал, тамалапатра, аратику,

Какакуаквитл, хаччио, бакоба,

Калампарт, анда, мундюйкуаку

(Ну разве сможет одолеть их черт?)

Баобат, йетаиба, куайхтлепопотль,

Бондуч, арекка, акахарба, ачиотль[551].

Какао, табак, кора хинного дерева, кока… ботаническая и фармацевтическая сокровищница Европы стремительно увеличивались. Повелителем среди всех знатоков запахов был «ужасный граф», «суровый Магалотти, / Патриарх сатрапов и чревоугодников».

Эффектная речь,

Глубокие мысли,

Знает больше любого грамматика,

Но наук все равно покоряет вершины,

Все это он – Магалотти[552].

Во время «скучного разглагольствования» Лоренцо Беллини в Академии делла Круска «по случаю стравиццо[553] 13 сентября 1699 года» «героический нос», признавшийся, что за столом он «бедный мушкетер (за исключением некоторых пустяков, сильная сторона которых заключается в их запахе, так что их можно, скорее, воспринимать как ароматы, нежели как еду)»[554], великий парфюмерный воин, прозванный в Академии «Возвышенным», проповедовал с мягким деспотизмом, принимая под свое покровительство «главного болтуна» вечера, угрюмого анатома и автора “Bucchereide”.

«Вот он, ваш прекрасный элемент академической среды, этот сатрап, воплощение разума, сотканного полностью из кусочков плоти оракулов и внутренностей тайн, смешанных и разбухших от подражания семенам миров и сердцевине идей; вот он, ваш Возвышенный, к чьей доброте (а не к моей) вы должны питать уважение, если сегодня вечером вам есть с кем забавляться; он узнал об этом Гоге и Магоге через все те многочисленные связи, что у него есть, включая северных китов и деревья из Нангана; он также попросил меня от его имени обратиться к вам с просьбой, чтобы вы уделили немного внимания болтуну, который будет выступать»[555].

Но из-под большого парика академика высовывался нос, чьи «обонятельные рецепторы, которыми прошита и усыпана вся поверхность органа чувств», производили «непрерывное щекотание чувствительного», что приводило в движение «духовный фумигатор» – мозг, который мог подниматься от ароматных эссенций к небесной метафизике. Под «этими красивыми добродушными щеками, напитанными пивом, откормленными и набитыми маслом» (как шутливо писал ему Франческо Реди, посылая «тысячу вкусных поцелуев»)[556], скрывалась «душа, стремящаяся к изысканному совершенству во всех своих действиях»:

«даже в скромных и несущественных делах он был возвышен, он был велик. Посмотрите, как он погружается в запахи, как обращается с цветами и вазами, как проводит ароматические манипуляции и уделяет внимание, как некоторым наивно может показаться, бесполезным занятиям <…> Он не опускался до обыденных вещей, а возвышал их. Точно также наш возвышенный друг возвеличивал пустяковые вещи, возвышал низшие, облагораживал ничтожные, и, обладая безупречным вкусом, доводил все, чем он занимался, до изысканного совершенства. И именно то, что невежественной толпе казалось чрезмерной мягкостью и изнеженностью, было не чем иным, как стремлением к совершенству»[557].

Бескомпромиссный мистагог этой «сладострастной литургии» запахов, он сумел заставить даже своих слуг, даже самых грубых, которые не могли отличить тимьян от орегано, постепенно научиться «разбираться во всех дубильных веществах, обрабатывать, изобретать, изменять, находить и угадывать с помощью обоняния не только три основных аккорда парфюмерии – амбру, мускус и цибетин (для этого много не надо) – но и другие прелести: и цветы, и цитрусовые, и корни, и травы, и орлиные палочки, и цедру, и сандал, и калофиллум, и алоэ, и тернослив, и камедь, и древесную смолу, и трагакант, и бальзамы, и ветреницу, и хинин, и глину, и буккеро, и многие другие

Названия, что наводят ужас на собак

И удивляют могилы»[558].

13

Квинтэссенция соусов

В «парадных залах» дворцов с «золотыми крышами»[559] стол XVIII века «из своего сверкающего лона из чистого серебра / и керамики дивной источает и распространяет / изысканнейшие ароматы»[560]: тонкие и приглушенные запахи, вдумчивые и спокойные, в соответствии со стилем сбалансированной и утонченной кухни, созданной для дерзких и остроумных обедающих, для чувствительных «выряженных франтов»[561] и для воздушных дам, которые двигались, следуя ритмам и движениям новой манеры, среди изящных серебряных изделий и предметов мебели, среди легкого тончайшего фарфора, который, казалось, своей хрупкостью выражал такой же дух утонченности, какой свойствен рукам, касавшимся его. Изысканный фарфор из «саксонской глины», «вытеснивший китайское искусство из Европы»[562], маленькие чашки, чайники, кофейники, «блюдца и тарелочки», эмалированные приборы и миниатюры, мороженицы и шоколадницы, изысканные украшения и орнаменты становятся неотъемлемой частью обеденной сцены, визуальным предвосхищением, гарантирующим бесценное наслаждение вкусом; знаком, указывающим на «стремление к счастью».

В парадных залах, где сияние тысячи свечей, отражаясь в «выверенных кристаллах», падало на стены нежно-кремового или фисташкового цвета,

В кругу кавалеров, ждущих

Нежных и юных красавиц,

Были статные дамы

В роскошных нарядах;

И вот, приятной игры ожидая,

На мягких и шатких сиденьях они оказались,

Теперь они кружатся в танце ночном,

А бриллианты сверкают им в такт[563].

Обед становится явлением почти воображаемым, мягко говоря, условным приложением к общественным ритуалам, которые в других местах и в другое время совершают его участники. Одни иллюзии пробуждают желание, иные удовольствия разжигают аппетит. Есть и соблазны, которые вызываются изящной обстановкой в восточном стиле, где дама «может в своих покоях из китайской чаши / индийских фруктов вкушать сок»[564]. Наконец, есть на столе и такое, что передает свои сладострастные, искушающие послания:

Вот мексиканский шоколад,

Дарует нежный аромат;

Приятней вкуса в мире нет —

Клубничный ледяной сорбет,

Вот виноградная лоза,

Ее янтарная слеза.

Пей кофе и во вкус вникай,

А я налью китайский чай[565].

Галантный высший свет ждут изыски буфета и прелестные дессерты.

Размеры блюд уменьшились, поскольку люди отказались от «старомодной манеры»[566], от устаревшего стиля барокко, когда «еде была присуща обильность, утешавшая сидящего за столом, который наедался досыта, не боясь, что не получит хорошего кусочка, если не от вилки, то, может быть, от желания спутника»[567]; теперь эти люди желают «вкуснейших подлив»,[568] «пропитанных» «квинтэссенций соусов»[569]; новые «сибариты»,[570] «сладострастные богачи время от времени теряют и будто изнашивают свой вкус от чрезмерного использования и теперь требуют силы приправ и желают, чтобы мясо было приготовлено до полной мягкости, чтобы избежать даже усилий жевать»[571].

«На так называемых великолепных обедах, – высказывал возмущение один старый сеньор, с ностальгией вспоминавший утраченное время барочного великолепия, – присутствует бесконечное множество блюдец и чаш, но все они таких жалких размеров, что едва ли кто-то может зачерпнуть приличную порцию или попробовать маленький глоточек…» Некоторые дома сокращают и без того скудный и заурядный ассортимент блюд, воспевая дифирамбы здоровой простоте; а если все-таки сохраняется хоть какая-то сервировка, то появляется пирог, который называют недельным, потому что его хватает на целую неделю; это тот самый пирог, который мадам де Ментенон в одном из своих знаменитых писем к д'Обинье называет вечной пирамидой»[572].

Но не стоит слишком буквально воспринимать сожаления благородного господина и его ностальгию по феодальному столу, полагая, что «здоровая простота» всегда граничила с голодом. В XVIII веке те, кто хотел и мог, по-прежнему не отказывали себе в роскошном изобилии.

Разумеется, это не относится к «блюдам королей и богов»[573]. Людовик XIV, как утверждал «господин Мерсье», убежденный, что во Франции не умели правильно «есть последние 50 лет»[574], за все время своего бесконечного правления так и не попробовал капустный суп, хотя не испытывал стеснения ни в финансах, ни в утвари. Однако просвещенный и изысканный в высшей степени король Фридрих Великий, который в стихах восхвалял пирог а-ля Сарданапал[575], рекомендованный ему мажордомом, хотя и любил проводить за столом по три часа, вчера вечером заказал «блюда (в ограниченном количестве) у поваров разных национальностей»[576] и сам предлагал, что лучше «подправить или попробовать»[577]. Преданный Пруссии, но космополит до глубины души, стратег высочайшего уровня даже по части кухни, восхитительный интернационалист без тени кулинарного шовинизма.

В XVIII веке некоторые «кутежи среди очень знатных особ»[578] все еще были широко распространены, однако богатые люди стремились прежде всего к «изысканности, новизне и разнообразию»[579].

Есть множество упоминаний об ошеломляющих, ненасытных тунеядцах, столовые чичисбеи, как называл их Карло Инноченцо Фругони, хорошо знакомый с богатыми столами Болоньи и Пармы. В Милане князь Толомео Тривульцио, заслуженный основатель заведения «Благочестивое место» (Pio Luogo, Пьетро Верри упоминает его в письме от 1770 года), был настоящим «ломбардским Сарданапалом»: «он несколько месяцев выращивал цыплят: очищал им кишечник, а затем выгуливал и кормил душистыми травами и заготовленными бобовыми; это был человек, который не менее двух лет кормил быка исключительно чистейшим молоком, чтобы получить божественное сочное мясо; человек, который жарил яйца на жире садовых славок! Вот он, наш Ньютон, и он не единственный такой миланец,

Ибо древняя доблесть

В сердцах итальянцев еще не угасла»[580].

В «пищевом мире» Рим и Неаполь, со всеми их антикварами, греками, неоклассическими эстетами, со всеми мечтательными поклонниками идеальной красоты, не могли по-настоящему познать, как считал Пьетро Верри, «прелести, что скрывает нёбо», потому что «это, – говорил он, – абсолютно галльское ремесло и принадлежит только Галлии». Возвращение к прежним традициям, по крайней мере, к прежнему столу, вызвало иллюзии и разочарования.

«Не знаю, правда ли, что князь Сан-Северо захотел однажды дать в Неаполе обед с сервировкой в античном стиле и с Петронием, Горацием и остальными, кто был под рукой, в результате чего антиквары ушли голодными»[581].

К счастью, Раймондо ди Сангро, князь-алхимик, который, как поговаривали, нашел формулу для получения искусственной крови, имел достаточно хороший вкус, чтобы ограничиться экспериментами классиков, не соблазняясь экстравагантными кулинарными подвигами некоторых императоров Поздней империи, таких как Гелиогабал, который, как показали гастрономические исследования XVIII века, «предавался всем похотливым удовольствиям, в одни дни обедая исключительно зеленью, в другие – фруктами: иногда это были сладкие и медовые продукты, а иногда – молочные. А все потому, что у него были буфетчики, настолько опытные и обученные искусству обращения со сладостями и молоком, что все блюда, которые они готовили из мяса, рыбы и различных видов животных, они умудрялись чудесным образом изготавливать из молока и меда, а также яблоки подделывали в тысяче вариантов»[582].

Это были годы, когда после эпохи Возрождения застольные церемонии предков по-мудрому переосмысливаются в полном соответствии с археологическими открытиями в Геркулануме и Риме, а также в соответствии с распространенной страстью к «антиквариату», римской и греческой культуре.

«Тосканские уроки» (Lezioni toscane) академика Академии делла Круска Джузеппе Аверани об «Общественных банкетах римлян и их великолепии» (Conviti pubblici de’ Romani, e della loro magnificenza), – отчасти предвосхищенные врачом из Феррары Джузеппе Ланцони, другом Франческо Реди, в его «энциклопедическом увеселении» «Об использовании гирлянд и мазей на старых банкетах» (Dell’uso delle ghirlande e degli unguenti ne’ conviti degli antichi, Феррара, 1698) и во многих других его рукописях, – были переизданы и перечитаны во Флоренции (1766). В это же время в Риме Климента XIII Иоганн Винкельман и Антон Рафаэль Менгс работали в паре над повторным открытием и переосмыслением классической античности. В том Риме, где во время карнавального сезона «кастраты, одетые как принцессы», с «томными взглядами и соблазнительными движениями» сводили с ума римских аббатов, которые «из-за этих Антиноев»[583] страдали от неприличных страстей.

Тем временем Алессандро Верри, разрываясь между одной страстью и другой, между прогулкой и изысканным ужином, усердно изучал греческий язык в гораздо более комфортных условиях, нежели юный пруссак, который, «занятый с утра до вечера», мог написать на своем хорошем итальянском: «Я ем свой хлеб в поте лица, особенно по субботам, когда мне приходится готовить»[584]. Однако когда Винкельмана приглашали на ужин к Джакомо Казанове, он мог найти утешительный отдых от своих дневных археологических трудов и своей эллинистической лихорадки, особенно после нескольких бутылок его любимого вина Орвието. Безусловно, он был более утонченным и приятным гостем, чем его товарищ по искусствам Антон Рафаэль Менгс, который дома ежедневно напивался (забывая о «принципах» изящных искусств), чтобы унизить своими грубыми выходками красавицу жену Маргериту Гуацци-Менгс, с которой он некоторое время жил вместе с Винкельманом и которая, в конце концов, была убита в одном из гостиничных номеров Триеста неким прекрасным уличным ганимедом. «Упрямый и жестокий, – вспоминает Джакомо Казанова, – у себя дома Менгс вставал из-за стола всегда пьяным: но вне дома он пил только воду». После монументальных трудов Монфокона и графа де Келюса археология превратилась в масштабную коллективную лихорадку, пожиравшую культурную Европу. Дошло до того, что аббат Этьен Бонно де Кондильяк, который, кстати, «любил хорошо пообедать», однажды в 1775 году в Риме, «учитывая, что никто не приглашал его на обед и все показывали ему статуи, не смог удержаться и воскликнул: как прекрасна была бы эта страна, если бы в ней можно было есть статуи!»[585].

Совсем иначе обошлись с Пьетро Леопольдо I, великим герцогом Тосканы, когда он прибыл в Рим в 1769 году: хотя он «в высшей степени любил предметы старины», вместо археологических находок Конклав отправил ему «130 носильщиков, нагруженных разным добром, подавляющая часть которого состояла из еды и напитков: ветчина, ликер ратафия, виноградный дистиллят, мортаделла, кофе, шоколад, конфитюр; два живых теленка, кусочек Святого Креста, окованный золотом, и так далее, так что все это напоминало шествие Джарбы, короля мавров[586]. Выглядели носильщики чрезвычайно потрепанными и падали от усталости»[587].

Несмотря на всепоглощающую страсть к предметам старины, в Риме по-прежнему занимали твердые позиции застольные традиции знатных семей и братские трапезы прелатов. Кардинал Доменико Пассионеи, «паша из Фоссомброне»[588], глава Ватиканской библиотеки и изысканный книголюб, злейший враг иезуитов, друг Джакомо Казановы и покровитель Иоганна Иоахима Винкельмана, в своем позолоченном загородном убежище в Камальдоли на холмах Рима, когда снимал свою красную шляпу и брал другую, соломенную, называл своих товарищей по отдыху «брат такой-то и такой-то», а их комнаты – кельями; а между тем эти монахи не пели в хоре, не ели в трапезной зелень и омлеты; так что деревья из Бразилии и китайские пагоды, напитки с мыса Доброй Надежды, пироги с куропатками из французского Перигора были теми идеями, которые пробуждал этот волнующий монашеский образ жизни[589].

Папа Ганганелли, бывший капуцин, упразднивший орден иезуитов, папа, которого сладострастный Пассионеи публично называл «дураком», несмотря на свою строгую дисциплину за столом, однажды распорядился украсить стены Кастель-Гандольфо фресками с картинами своего «домашнего уклада» и хотел, чтобы его изобразили в «белом платье для верховой езды», скачущим «верхом, а за ним чтобы следовала небольшая группа из поваров, помощников поваров, кухонных мальчиков и уборщиков в узнаваемых образах, так как они действительно были его свитой». В другом месте можно было полюбоваться «самой фигурой его святейшества во время прогулки, а неподалеку – неким придворным поваренком, прозванным “семимесячным”, знаменитым по благосклонности принца, от которого он и получил это крайне лестное имя»[590]. Получилась странная евангельская кавалькада: наместник Христа, изображенный в окружении своего двора в лице скромных людей, уборщиков, поваров или выловленным во время дружеских прогулок с простодушным (или толковым) кухонным мальчиком. Обескураживающий переворот в иерархии, поразительная аллегория свержения с престола и олицетворение смирения. К сожалению, такая близость с преданными ему работниками кухни не уберегла папу от яда, приготовленного для него (такие ходили слухи) по приказу иезуитов.

В больших княжеских дворцах, как и во дворце Русполи, некоторые вечера проходили в роскошной обстановке неоклассического стиля. В 1775 году на одном из приемов, данном в честь эрцгерцога австрийского, после скачки берберов «гости прошли <…> в галерею, где был накрыт стол как минимум на сто человек, полностью сервированный мороженым с десертом в форме храмов, садов, фарфоровых статуэток, и, в целом, он выглядел пышным и богатым. Затем гости спустились на первый этаж и попали в прекрасно украшенный бальный зал, напоминавший недавно созданный и хорошо освещенный сад. Сбоку от бального зала стояла украшенная статуями беседка, из которой несколько ступенек вели вниз, в сад. Впереди возвышалась гора Парнас с Аполлоном, девятью музами и Пегасом, бьющим копытом, под которого начинала струиться Иппокрена[591]. С двух других сторон стояли дубы, высаженные колоннадой, и располагались два оркестра. Все вазы с цитрусовыми плодами освещались лампами, спрятанными внутри больших, полых лимонов, так что свет проникал сквозь их тонкую кожуру. Под оркестрами находилось два других фонтана со статуями. Часть партера состояла из разноцветного песка, смешанного с блестящей стеклянной пылью. Вокруг, чуть выше, сцена завершалась зеленым подвесным креслом-качалкой, украшенным статуями. Все было искусственным, включая статуи, сделанные из папье-маше, даже фонтаны, созданные специально по этому случаю»[592].

В 1774 году, на вечер, устроенном с римским размахом князем Киджи в доме Имбонати в Милане, стены были покрыты «украшениями, взятыми с раскопок в Геркулануме». «Не меньшей пышностью и изысканностью отличались и зеркала, расписные холсты, сводчатые потолки, полы, покрытые зеленым сукном, buffet с театральными декорациями».

«У каждой дамы был роскошный букет цветов, апельсины, непрерывно сменяющиеся изысканные угощения <…> Около полуночи появился buffet. Были бесшумно расставлены два больших стола в первой комнате и двадцать маленьких столиков вокруг; свободного пространства становилось меньше, но предусмотрительность, с которой обслуживали и провожали к столам, была восхитительной и проявлялась в равной степени по всей комнате. Знатные гости сели за столы. Изобилие морской рыбы, морепродуктов, трюфелей, фазанов, куропаток, как и изобилие вин, было поразительным: эти блюда меня не особо интересовали; я заметил, как неподалеку кто-то из гостей бестактно поглощал устрицы и токайское вино. Как только ужин закончился, остатки еды сразу же исчезли, а позже накрыли новый стол, такой же изысканный, а потом еще один, так что, когда ночью закончилось пиршество, музыкантов щедро угостили остатками людского обжорства. Говорят, что Киджи потратил тогда шесть тысяч цехинов»[593].

«Освещение, – как заметил Пьетро Верри, – было «грандиозным». Когда в конце вечера (это было 16 февраля) погасили свет, масштабный и затяжной праздник наконец-то подошел к концу».

14

Щедрый стол

Итальянскую провинцию лишь слегка затронули изыски нового интеллектуального курса и утонченное великолепие дворянских салонов. Умеренность, которую проповедовали реформаторы к северу от реки По, была ей незнакома. Обычный будничный обед оставался практически неизменным как во второй половине XVIII века, так и в его начале. Например, в герцогстве Пармы и Пьяченцы трапеза в одной таверне к концу века не слишком отличалась от обеда, что подавали в его первом десятилетии по фиксированной цене отцу-доминиканцу Лаба, когда он спешился у трактира в Борго Сан-Доннино и получил в меню «суп из зеленого горошка, рагу, на выбор – тестикулы или жареное «сладкое мясо» теленка (зобную железу) и большого жареного голубя. Меня заметил хозяин и распорядился принести мне окорок, который разжег во мне аппетит и жажду. Мне также подали приправленные артишоки, клубнику, превосходный сыр и охлажденное белое и красное вино»[594].

Суп или похлебка, тушеное и жареное мясо, жаркое (кроме «заснеженного» вина в традициях XVII века) останутся основными элементами завтрака в северной части Италии, по крайней мере, до XIX века.

Однако даже во многих городах идеи просветителей встретили упорное сопротивление и твердый отказ со стороны высших слоев общества. «Обильная трапеза» благополучно пережила все реформы и веяния моды, по крайней мере, среди мужчин. В Болонье Джампьетро Дзанотти, душевнобольной академик и теоретик живописи, которого аббат Роберти часто находил «спящим возле домашнего очага в его просторной и светлой кухне»[595], спокойно игнорировал кулинарные реформы и прожил до 90 лет, не отказываясь от старинных удовольствий обильного и вкусного стола:

«Имея крупное и крепкое телосложение, – таким его запомнил Роберти, – он обладал отличным аппетитом <…> Дзанотти часто питался вкусной, но тяжелой пищей вроде отборного куска сочной говядины. Помню, как, оказавшись с ним за одним столом, я с величайшей любезностью, как мне казалось, предложил ему на выбор двух птах – садовую славку или же садовую овсянку. Отказавшись, он ответил, что мясо перепела или подобной мелочи не доставляет ему удовольствия, что он не вкушает пернатых, размеры которых меньше хотя бы курицы, но все то, что больше, он с удовольствием бы съел, включая и орла».

В своей шкале съедобных птиц он ставил на первое место курочек, нежно взращиваемых служанками, уток, откормленных во дворе мельника и тяжелых индюшек, предназначенных для празднования карнавала. Его преподобное превосходительство монсеньор Виталиано Борромео, вице-легат Болоньи, а ныне кардинал Святой Римской церкви, однажды в шутку сказал мне, что больше не хочет обедать с Джампьетро Дзанотти, поскольку тот имел наглость похвалить каплуна за его столом и остался равнодушен к одному соусу оранжевого оттенка (который мы, смертные итальянцы, называем желтой жижей), соусу, между прочим, настолько известному и изысканному, что повара готовят его в Париже, когда сдают экзамен по своей будущей профессии»[596].

Равнодушие этого прославленного болонца (родившегося в Париже в 1674 году и, более того, парижанина по матери) к французским соусам свидетельствует о глубоком сопротивлении и неприятии, которые традиция выражала по отношению к новым веяниям, пришедшим из-за Альп. Однако эпизод, о котором вспоминает отец Роберти, также крайне показателен, так как он позволяет оценить разницу между столом вице-легата Болоньи и, безусловно, более скромным столом епископов Имолы, которые несколько десятилетий спустя, во времена епископа-бенедиктинца Барнабы Кьярамонти (до того, как он занял престол в годы, очень непростые для папского кольца), оказались совершенно невосприимчивы к тем иностранным соусам (за исключением соуса бешамель), которые итальянские и офранцуженные повара-космополиты считали «фундаментом хорошей кухни». «Вкусный и нежный соус – душа любого превосходного блюда»[597], – говорил Франческо Леонарди. Особенно те, в которые добавляют шампанское: «если его использовать вместо обычного вина, то не только соусы, но и все блюда приобретут более изысканный и тонкий вкус, равно как и аромат»[598]. Похоже, это мнение не разделял повар епископа Имолы Альберто Альвизи, который использовал в своей кухне только «щедрое сладкое вино»[599] и санджовезе с нотами фиалки. Это была провинциальная кухня главы епархии Сантерно, связанная с глубокими корнями старой традиции Романьи и знаний, передававшихся из уст в уста в патриархальных домах, расположенных на этих землях. Вероятно, это лишь совпадение, но в черновой тетради, оставленной нам шеф-поваром Альвизи, нет никаких упоминаний о шоколаде. Ни в жидком виде, ни в твердом он никогда не появлялся в буфетной Барнабы Кьярамонти. Возможно, верный бенедиктинской традиции, епископ ничего не хотел знать об этой соблазнительной усладе, подозрительным образом связанной с орденом иезуитов, усладе, которую его усердные преемники повсеместно восхваляли, взяв под контроль продажу и распространение шоколада, используя его (об этом шептались их враги, коих было немало) в стратегических целях, во славу Всевышнего и его дела. Не было ни одного иезуитского дома, который бы не источал аромат какао. Но и светский мир тоже принял его с воодушевлением. Пьетро Верри предпочитал обильно сдабривать его сахаром, поскольку, – как в шутку напомнил ему его брат Алессандро, – римский шоколад «хорош даже без ванили»: «Я помню, что ты любишь его таким, в высшей степени порочном виде»[600]. Из Милана просвещенный брат снабжал Алессандро в изобилии различными товарами: «Наконец-то я получил вино, шоколад и гравюры, – благодарил его Алессандро из Рима в 1772 году, – шоколад потрясающего качества. Какао – верх искусства, а ваниль просто превосходна»[601]. В Риме не найти ничего подобного. В Болонье Пьер Якопо Мартелло, который в своем «Чихании Геркулеса» (Lo starnuto di Ercole) критиковал манию французов «поддерживать порядок и расположение блюд, начиная с ароматных супов и заканчивая нагромождением десертов»[602], ознакомившись с «Итальянским парижанином» (II vero parigino italiano), был очарован «волшебным напитком, который так мне нравится и который, как ничто иное, порождает в моей голове необычные мысли»[603].

Даже отец Роберти, «степенный и радостный иезуит»[604], как сказал о нем приальпийский граф Бенвенуто Сан-Рафаэле, «по природе своей и плохой и хороший человек» и, как он сам себя скромно называл, «то плохой, то хороший литератор», не без иронии смотревший на «изящных литераторов», которые «сегодня стремятся похвастаться активной и гибкой нервной системой, потому что, по их мнению, она является признаком живого и острого ума», – этот отец хотя и не страдал от «мигрени, ипохондрии, потери сознания, конвульсий», «свойственных хорошим умам, в моменты вдохновения не обращался к Аполлону или Музам, а наслаждался «шоколадом или, что чаще, кофе»[605].

А когда в Болонье (он провел там почти четверть века, прежде чем иезуиты были изгнаны manu militari[606] из церкви Санта-Лючии) он принял в своей «комнатушке» «господина Франческо Дзанотти»:

«Этому поэту, этому философу, этому божественному писателю я преподнес большую чашу, полную шоколада, а на моем маленьком столике, на чистейшем подносе, уже лежало что-то вроде бисквитов, но много лучше: приготовленные в Венеции девичьими руками, желтые, как золото этого монетного двора, большие, толстые, воздушные, хрустящие и очень изысканные. Академия делла Круска не может помочь мне верно определить и описать их: здесь мы называем их savoiardi[607]; и если они когда-либо носили такое название из-за своего савойского происхождения, я отблагодарю славного синьора Конте [кавалера Бенвенуто Роббио, графа Сан-Рафаэле, адресата письма], что его Савойя любезно одаривает нас такими восхитительными сладкими вкусностями.

Пожилой человек губами снимал с какао первую пышную пену, а затем погружал в напиток полоску савоярди, отраду для отсутствующих зубов. Но печенье было таким хрупким, что мгновенно разламывалось и размокшие, набухшие кусочки оставались на дне. Приходилось поспешно их вылавливать, а, точнее, допивать уже после того, как они превратились в кашу. Тогда мой добрый Дзанотти поворачивался ко мне, пусть и с испачканными шоколадом губами, добродушно и умиротворенно смотрел на меня и говорил: “Отец Роберти, взгляните, какое несчастье случилось со мной: этот милый, но дерзкий савоярди должен был превратиться в пюре, а вместо этого выпил весь шоколад, который предназначался для меня”. В кофейнике уже булькало и дымилось, так что разногласия, возникшие между сладостью и доктором, были быстро улажены, и я поспешил подать еще одну порцию. Закончив есть, он переходил к напиткам; и тогда между нами завязывался неспешный разговор. Дзанотти внимательно наблюдал за происходящим и, когда кофе обнажал дно чашки, намекая, что пора бы плеснуть добавки, он, после недолгого спора с самим собой, снова наполнял ее фарфоровое нутро до самых краев. Это нехитрое утешение дней мы звали ободрением. По своему нерушимому обычаю я не позволял никому покидать мою комнату в плохом настроении. Старый мудрец после такого утешения возрождался, оживлялся, воодушевлялся, начинал говорить и жестикулировать, распространяя вокруг себя аромат солей и приправ»[608].

Изысканная картина прекрасной болонской жизни прошлых лет, набросок внутренней обстановки, выполненный в светлых тонах трогательной ностальгии, в которой пребывал безвинный изгнанник (он писал из Бассано в 1786 году, после того как ему пришлось покинуть цивилизованную и образованную Фельзину).

Шоколад отца Роберти должен был отличаться высоким качеством: будучи любителем «темного шоколада» (Карло Бонди), он также был знаком с какао из Соконоско, «самым светлым по цвету из всех существующих»[609], который предназначался для королевских дворов. «Однажды, – вспоминал он, – к моему удовольствию, я тоже получил шестифунтовый образец шоколада из этого отборного какао, приготовленного искусным поваром, уважаемым графом Якопо Санвитали, дворецким герцогини Пармской, старшей дочери короля Франции. В Риме его высокопреосвященное королевское высочество лорд-кардинал Йоркский распорядился доставить в мою комнату 30 фунтов шоколада, который он, любитель пообедать растительной пищей, выпивал по утрам»[610]. Однако маловероятно, что высокопреосвященный кардинал-вегетарианец в пурпурном одеянии выпивал эти тридцать фунтов шоколада каждое утро, как считают некоторые толкователи.

Мексиканский «нектар» долгие годы оставался частью «утренней трапезы» графа Роберти, устроенной, как он сам говорил, «на королевский манер».

И все же «индийский орех», «предназначенный для благородных и избранных особ» и превращенный в «напиток благодарности»[611], поначалу вызывал у обитателей Старого Света подозрения и беспокойство.

«Одни считали, что это желе животного происхождения, сгущенное и ароматизированное при помощи пара некоторых пахучих ингредиентов. По мнению других, это была паста из экзотических грибов или морских водорослей. Нашлись и более проницательные люди, которым хотелось считать, что это был экстракт трав или коры ароматных деревьев из Индии <…>

Не менее противоречивы были мнения первых европейцев, прибывших к берегам Северной Америки, о достоинствах и пороках этого экзотического напитка. Одни, попробовав и прочувствовав вкус шоколада, чрезмерно превозносили его и считали восхитительным утешением, особенно полезным для поддержания слабого организма. Другие, хотя и были образованными людьми, даже не удосужившись попробовать его, что было удивительно, сразу осудив шоколад как варварское изобретение, недостойное, чтобы его вкушал европеец. Такого странного мнения придерживались два выдающихся литератора этой эпохи: миланец Джироламо Бенцони, сопровождавший испанцев в их первых экспедициях, и натуралист Джузеппе Акоста, который вскоре после этого посетил Мексику. Первый в своей «Истории Нового Света», написанной в 1572 году, упоминая шоколад, не постеснялся назвать его напитком скорее для свиней, чем для людей. Позже Акоста в своей «Истории нравов и природы Индии» (Istoria morale e naturale dell’Indie) уверял, что испанцы, поселившиеся в Мексике, были без ума от шоколада, однако им требовалось время, чтобы привыкнуть к этому темному напитку и не испытывать тошноту при одном только виде плавающей на поверхности пены, похожей на остатки перебродившего ликера; в конце концов, он пришел к выводу, что это не более чем суеверие мексиканцев, поскольку в те времена обычаи и привычки коренного населения Америки считались плодом суеверий.

Однако энергичный и изобретательный дух торговли быстро нашел способ развеять все предрассудки: ему удалось успешно внедрить какао и шоколад в Европе. Высшие классы и сами правители с удовольствием переключились с привычных напитков на заморскую новинку»[612].

«По моим наблюдениям, – писал аббат-иезуит Хуан-Игнасио Молина, американец и член Института наук в Болонье, – шоколад, который производят в Италии, превосходит по вкусу и пользе тот, что привозят из других стран. Он питателен, укрепляет желудок, легко усваивается, быстро восстанавливает силы, укрепляет нервную систему и подходит для поддержания хорошего состояния на склоне лет»[613].

Помимо шоколада, «по-королевски» питались и болонские врачи (Франческо Мария Дзанотти, брат Джампьетро, руководил знаменитым Институтом наук), которые, не привыкшие к «щедрым столам», не страдали от «мигрени, бледности, несварения желудка, нередко сопровождаемого судорогами», – то есть синдромов, характерных для «почтенных болезней, которые, по словам Тиссо, так свойственны малоподвижным и созерцательным литераторам»[614]. Аббат Роберти, с гордостью преданный итальянской традиции, в том числе и пищевой, не без удовольствия отмечал, что «парижане – это самый плохо накормленный народ во всей Европе». Вдобавок, он утверждал, что «занудство некоторых французов настолько высокомерно, что, приехав в Италию, при первом же знакомстве с нашим блюдом, приготовленным по-другому, чем там, за их Альпами, они заявляют, что оно отвратительно, хотя их, как правило, учителей танцев или французского языка, сложно причислить к состоятельному и избалованному классу»[615].

Против «величественных дворцов веселья, пустых, / гордящихся напрасно золотыми крышами», против изысканных и утонченных трапез, деликатесов своих знаменитых столов выступил и Клементе Бонди в своей поэме «Сельский день, или Ослиное упрямство» (La giornata villereccia o l’asinata, poemetto):[616]

Что мне до того, что точной рукой

Повар-галл красит блюда мои

И со странным упорством

Учит сладкие вкусы обману?

Что мне до того, что столовые залы

Заполняют серебро и фарфор.

Что кто-то за морем выбрал вино,

Что я здесь буду пить[617]?

Вдали от дворцов, на «благодатной вилле», обед «без особых затрат» и без «пышности», съеденный «в скромном укрытии», вернул бы утраченный аппетит, особенно если бы на «пасторальном застолье» подавали поленту с жаворонками, вальдшнепом и садовой славкой.

Столько лет ее изгоняли,

Отворачивались и не замечали,

Знатные синьоры презирали,

И в своих лачугах привечала

Только городская беднота.

А теперь простая еда

Снова поднялась с колен

И угодна всем.

Средь дворцовых стен

Услаждает там

Вкус господ и дам[618].

Эта грубая пища теперь казалась людям со слабым желудком настоящим лекарством. «Вот уже несколько дней, – писал Альгаротти аббату Беттинелли в 1753 году, – я выздоравливаю благодаря высшей пользе кукурузной каши, которую ем натощак и которая стала моим шоколадом»[619].

Итальянская каша могла стать действенной вакциной против «французского обжорства»[620]. То же самое можно сказать и об итальянских обедах, которые устраивал кардинал Корсини у себя дома в Риме:

Глухари, куропатки и рябчики

Возлежали на блюдах;

Словно куклы из воска, дрозды,

И цыплята, и голуби были

У Корсини в столовой.

Дальше шли пироги всех мастей.

О вине промолчу: изобилье!

Были сладкие, крепкие были,

Полнотелые или сухие[621].

Центры традиционализма, едва затронутые новыми веяниями, священные кухни Ватикана даже накануне больших праздников, хотя и, придерживаясь традиции постного питания, вызывали восхищение взыскательных наблюдателей, таких как мсье де Бросс, пожизненный президент парламента Бургундии. В 1739–1740 годах, во времена папы Климента XII, он провел несколько месяцев в Риме. Его острый глаз антиквара с пристальным вниманием изучал ужин людей в пурпурных одеждах (то был канун Рождества 1739 года, и служители церкви являли цвета адвента), который папа давал в королевском зале Квиринальского дворца после концерта и оратории. Подали

«великолепное угощение, которое, даже по мнению аббата де Периньи[622], можно было назвать хорошим ужином. На длинном и довольно узком столе стоял ряд surtouts или подставок, украшенных льдом, искусственными цветами и фруктами; рядом два других ряда больших блюд, настоящих или искусно сымитированных: салатов, овощей, варенья, компотов – и многое другое. Все это служило по большей части только для красоты, а не для еды: это и правда было великолепное угощение. А вот и настоящий ужин: высокий архитриклин[623], одетый по случаю адвента в пурпурную сутану, стоял во главе стола и подавал блюда, которые его подчиненные дворецкие, тоже в пурпурном облачении, расставляли на столе одно за другим строго по очереди. Пока гости ели одно блюдо, он нарезал и раздавал другое, которое преподносили чуть позже: такой способ подачи большого угощения удобен и не затрудняет едоков. Почти все блюда, которые следовали за супами, были приготовлены из очень изысканной морской рыбы <…> Я был там в качестве зрителя, среди большого количества таких же наблюдателей»[624].

Пока ученый президент с восхищением наблюдал за происходящим (даже практичность подачи могла бы поразить француза, привыкшего к иной последовательности блюд), перед его глазами разворачивалась удивительная сцена в пурпурных тонах, в центре которой был архитриклин в сутане, главный «руководитель» священной братской трапезы, наподобие ватиканской. Тем временем главный викарий, «добрый монах, фанатичный кармелит, истинный сульпицианин»[625] свято ждал, когда он сможет «со смирением проглотить осетрину и напиться, как тамплиер»[626].

Именно тогда один из членов Святой Коллегии, кардинал де Тансен, повернулся к викарию (кармелиту Гуаданьи) и, взглянув на его бледное лицо, прошептал ему «с лицемерной любезностью» и мягкой иронией: «Вашему преосвященству не очень хорошо, и мне кажется, что вы ничего не едите».

Бургундско-савойский дворянин Шарль де Бросс, поклонник Саллюстия[627] и находок из Геркуланума, человек, по мнению его друзей, склонный к «неслыханному и безмерному чревоугодию»[628], хороший друг кардинала Ламбертини и всезнающего Пассионеи, префект Ватиканской библиотеки, утонченный коллекционер рукописей и книг, известный не только необыкновенной свободой ума и речи, но и преданностью хорошей еде («ежедневное развлечение, которое формирует одно из главных звеньев общества»)[629], он внимательно изучал не только глубоко обожаемые «античные реликвии», но и итальянские пищевые традиции. В Риме он оказался под таким впечатлением от пудинга, который попробовал у трактирщика в Монте д'Оро, что, узнав рецепт, немедленно покинул трактир и поручил приготовить этот десерт одному знакомому повару. Тот повторил кулинарный шедевр совершенно «невероятным образом».

«Это нечто такое, мой друг, что выше кремовых тортов Бедр-ад-дин Хасана[630], которые вызывают такое жалкое, неестественное признание в сказках «Тысячи и одной ночи»[631].

Будучи хорошим антикваром, а также каменщиком, мастером надгробий, де Бросс хотел запечатлеть этот пудинг мечты, вызывавший в его воображении фантазии о креме из «Тысячи и одной ночи» в рецепте, в котором восточные ароматы открывали бы новые горизонты для фантазии ученого президента.

«Возьмите говяжьего мозга, сухарей, размоченных в молоке, франжипана, корицы и мелкого коринфского изюма. Замесите тесто, слегка расплющьте его, заверните в тонкое полотенце и приготовьте в кастрюле на жирном бульоне. После этого снимите ткань и отправьте тесто в жаркую печь, чтобы образовалась корочка. Если у вас крепкий желудок, съешьте большую порцию, то есть столько же, сколько может слопать тот обжора де Сент-Пале, и скажите, что Мартьяло просто дурак, что не поставил этот десерт в качестве главного блюда от своего французского повара. Единственное, думаю, что в нем многовато изюма»[632].

За исключением дичи, которую он посчитал посредственной, в Риме де Бросс больше всего ценил «простую еду», казавшуюся ему восхитительной: «хлеб, фрукты, мясо, особенно говядину, о которой можно не рассказывать подробно, а чтобы вы могли о ней судить, достаточно сказать, что она в два раза лучше, чем в Париже, а та, в свою очередь, лучше, чем в маленьких провинциальных городах»[633]. Что же касается итальянских фруктов, то сведущий француз был весьма разочарован.

«Правда, что фрукты во Франции разнообразнее и по большей части лучше, чем в Италии, за исключением винограда, инжира и дынь – трех превосходных плодов, которые у них растут лучше, чем у нас. Виноград из Болоньи не сравнится ни с каким другим. В Париже можно найти достойные инжир и дыни, но здесь эти плоды встречаются часто, и в целом они неплохого качества. Но прошлой осенью в Италии мне ни разу не попались ни сливы, ни персики, которые были бы такими вкусными, как наши»[634].

А вот тибрский осетр, опробованный в доме кардинала Аквавива д'Арагона, возможно, самого богатого римского прелата, который любил «удовольствия, женщин и хорошую еду», показался ему достойным Апиция. Превосходный знаток как старых пергаментов, так и свежей, еще живой морской плоти, утонченный президент счел его «изысканно вкусным по сравнению с обычной средиземноморской рыбой, которая далеко не так хороша, как океанская»[635].

Этот безупречный знаток «науки о том, как жить» в Италии вовсе не страдал от отсутствия «некоторых распространенных деликатесов», которые, по словам Пьетро Верри, являлись исключительной прерогативой французов и были неизвестны итальянцам, в особенности «южным жителям»[636] этого длинного полицентричного полуострова. Более того, в отличие от миланского дворянина эпохи Просвещения, приятный господин из Бургундии, проводивший не столь короткое время в Риме в последние годы папства Климента XII и первые месяцы правления того очаровательного Бенедикта XIV, который во время конклава шептал кардиналам «в своей непринужденной и шутливой манере: «Если вам нужен хороший дурак, выберите меня»[637], сравнивая «различия в помпезности двух наций», считал итальянскую либеральность «гораздо богаче, благороднее, приятнее, полезнее, великолепнее и более расположенной к атмосфере величия»[638]. В частности, оценивая стремление французов «кичиться» и «обзаводиться хорошим жильем», ограниченное прежде всего праздничной пышностью, пылким рвением «устраивать застолья» (грандиозная кухня, роскошная и дорогая, была необходимым документом для успешной аккредитации во французском высшем обществе), он пришел к выводу, что всеобщая страсть итальянцев к архитектурному великолепию вилл и дворцов была гораздо мудрее, чем помпезные застолья французов, потому что гораздо разумнее «удовлетворять глаза, чем баловать глотку».

«Галльский дух», «чревоугодие» народа по другую сторону Альп неизбежно приводили к расточительству ресурсов и сомнительному первенству «люксовых ремесел»[639], в то время как любовь к архитектурному великолепию, поддерживая «профессии первой необходимости», передавала потомкам память и славу своего рода. В отличие от меры и «постной жизни» итальянцев, во Франции «богатый человек окружает себя множеством поваров, блюд, закусок и десертов, фруктов, расставленных красиво и в изысканном виде (кстати, эта традиция пришла из Италии); блюд всегда должно быть в три раза больше, чем требуется для гостей. Хозяин приглашает как можно больше людей, чтобы съесть все угощения, не слишком заботясь о том, насколько приятны его гости; ему достаточно, чтобы все видели: он устраивает самый роскошный и элегантный пир в мире, на котором никто не может сравниться с ним в умении прославить свои богатства. При таких расходах он страдает от ежедневной экономии, живет без удовольствия, если не сказать – без радостей: несмотря на богатство, такая жизнь приносит больше неудобств, чем наслаждений. Часто он оказывается на грани разорения, и, по прошествии пира, о нем быстро забывают»[640].

Написанные ученым бургундцем, известным в качестве невероятного чревоугодника, эти слова похожи на личную исповедь: покорное самобичевание раскаявшегося (или почти раскаявшегося) гурмана, который ради облегчения от бремени зашел так далеко, что воскликнул: «Прекрасная колонна заслуживает хорошего рябчика!»[641] Влюбленный в «раритетное старье», но преданный «хорошей пище»[642], он пошел на беспрецедентную жертву, предпочтя прекрасную колонну «королевской птице», молодому лесному петуху, очень похожему на куропатку. Для человека с пантагрюэлевскими наклонностями подобный обмен, должно быть, оказался особенно болезненным. Его мнение о бережливости итальянцев оставалось неизменным. До него «тощий мерзляк Реди», настоящая «мумия», уже говорил о «типичной бережливости итальянцев» в отличие от французов, «людей живых, ярких, бдительных и очень активных духом», «от природы привыкших питаться более щедро», объясняя это и климатом, и их природной этнической склонностью: «народы Франции, как правило, – великие едоки». Но наш природовед, большой знаток чисток и клизм, эксперт по части щадящих диет и бережной терапии, с недоверием относившийся к «именитым докторам» и тем более к «загадочным» рецептам аптекарей, к их «отварам с бесконечным множеством трав, полученных из самых разных епископств, с различными добавками, с благословенными слабительными, с их замудренным составом», вдобавок усложненными «этими громкими и напыщенными названиями» («замешанный Литонтриптик, / и Диатрионтонпиперон»), уповая прежде всего на природу и пресные воды (в его дифирамбе «Заболевшая Арианда» (Arianna inferma) больную жену Бахуса пожирает лихорадка за то, что она слишком настойчиво следила за чревоугодием своего разнузданного мужа), – Реди понимал и оправдывал французскую невоздержанность, «ибо это не чревоугодие, а настоящая природная черта, которая не появилась сегодня, а уходит корнями в далекое прошлое». Сульпиций Север[643] в своем «Диалоге о добродетелях восточных монахов» (Dialogo delle virtù de’ monaci orientali) ясно обозначил следующее: чревоугодие в Греции – это чревоугодие, а чревоугодие в Галлии – природа человека (Voracitas in Graecia gula est, in Gallis natura[644]. Будучи частью миропорядка, их непомерный аппетит был не порочной, а естественной жадностью, задуманной мудрой матерью-природой. Президент де Бросс, который не был обязан знать о Реди и его советах, полагал, что «итальянцы не сильно ошибаются, когда высмеивают нашу пышность, «что все выходит из одного места» (che tutto se ne va al cacatojo) (их забавное выражение) и что они, в общем-то, вправе обвинять наших великих властелинов в постыдном поведении, а именно в том, что они не строят зданий для простых людей; по крайней мере, так же, как мы были бы вправе упрекать их в том, что они не обеспечивают жителей продовольствием»[645].

Своеобразная, почти парадоксальная точка зрения, которая не соответствовала действительности и не учитывала два типа цивилизации – архитектурную и литературную, которые создали и выражали две культуры. С другой стороны, Пьер Якопо Мартелло, хороший знаток французских обычаев и всего цивилищованного, изучил отличительные аспекты культуры двух стран в «деяниях» в «Настоящем итальянском парижанине» (II vero parigino italiano), вступая в полемику с аббатом из-за границы: «Жаждущий доказать мне, что лучший вкус, как в поэтическом, так и в ораторском искусстве, ушел за горы в его любимую Францию, к тканям и парикам, к бахроме и чепцам, в производстве которых этому королевству нет равных»[646].

Великие итальянские аристократические дворцы, которыми так восхищался де Бросс, их «бесконечные пролеты комнат» показались «парижскому» собеседнику Мартелло ненужной демонстрацией величия, роскошными, но неудобными святилищами роскоши, где за смутное наслаждение картинами, гобеленами, шкатулками, вазами и статуями «умирают от холода зимой, если все не выстлано коврами. Летом умирают от жары, если не стянуть даже простыни с оголенного и мокрого тела; ввиду такого количества воздуха, то ледяного, то обжигающего, с которым погода снаружи делится всеми своими недостатками посредством широких окон, никогда не придерживающихся как надо, и больших и многочисленных дверей, которые дышат через засовы и щели, эти бедные тела вынуждены мучиться, как от озноба, так и от духоты; но утром они снова просыпаются, так сказать, изможденные безумным великолепием. В этих огромных коробках-дворцах, которыми ваш Рим изобилует больше, чем любой другой мегаполис, имеется одно или несколько великолепных помещений, которые используются только для нескольких торжеств в году; в остальное время они заселены мухами, комарами, пауками и крысами. Если бы они могли оценить богатство обстановки, о, как бы они гордились тем, что могут ступать своими лапками среди парчи, бархата, штофа, золота и серебра, и как бы смеялись над безумными хозяевами, доведенными до изнеможения людьми, которые стремятся забраться на вершины больших домов, чтобы наконец поселиться на небольших и тесных чердаках, где можно жить и отдыхать»[647].

Апогеем непригодности этих позолоченных и грандиозных, но неуютных музеев-дворцов стало расположение кухонь, «откуда еда вынуждена проделывать путь в четверть часа на руках у прислуги, чтобы быть доставленной туда, где трапезничает хозяин, причем они (слуги) окажутся глупы, если не попробуют яство по дороге; так что на стол блюда попадают остывшими и разрушенными, а если необходимо сохранить приятную для уст температуру, то приходится нагревать их до такой степени, что, когда их ставят на столы, чтобы не охладить желудки, они разжигают головы гостей»[648].

В отличие от итальянцев, «современные французы», которые «удовлетворяются удобной архитектурой», в своих «частных жилищах» были ближе к древним римлянам и их практическому чувству функциональности. Не только дворцы аристократов, но и более скромные дома купцов служили образцом элегантной и простой архитектуры. Ничто в Италии не могло сравниться с изысками французских кабинетов.

«А что ты скажешь об этих кабинетах, мой Мартелло? Может ли человеческий разум представить себе что-то более изысканное и восхитительное, чем французский кабинет? Картины, этрусская керамика, фарфор и зеркала, которые умножают изящные, аккуратные и маленькие предметы вокруг, излучающие роскошь и наслаждение. А эти маленькие библиотеки в позолоченных и лакированных шкафах, украшенные маленькими безделушками, которые, скользя от одного угла к другому, украшают и упорядочивают вид книг, спасая их от пыли? Просторный стол с письменным прибором, с аккуратным металлическим прессом для письма; печати, бумага, перья, расположение которых не загромождает, не приукрашивает, не завлекает, не принуждает, но изящно воссоздает рабочую атмосферу, в то время как солнце в дневное время, а хрустальная лампа – в ночное, всегда светят тому, кто сидит рядом с ними, и распространяют свет множеством зеркал, искусно завитых и разнообразно настроенных сверху и по бокам?»[649]

Французская столовая, уютная, теплая, тихая, «такой высоты, что не нагревает и не морозит головы, такой ширины, что в ней не нужно тесниться», сильно отличалась от роскошных, но непригодных для жизни комнат итальянских, а тем более римских дворцов, будь то «Фарнезе, Барберино, Боргезе, Панфилио». Обустроенные для людей, а не для полубогов и героев, трансальпийские столовые располагали теми простыми удобствами, с которыми хорошо был знаком Пьер Якопо Мартелло: «если вы окажетесь в одной из таких комнат, то наверняка увидите маску из белого мрамора, которая разливает воду по бокалам. Здесь же по углам будут расписные и резные лестницы, ведущие к буфетам; здесь же будет круглый стол, не слишком высокий, не слишком низкий, размеров, подходящих для семьи; и, наконец, стулья, расставленные вокруг, легко передвигаемые, и скорее удобные и легкие, чем роскошные… В такой обстановке и обедали бы французы»[650].

Несколько десятилетий спустя, в 1762 году, другой путешественник-космополит, знатный болонец, ученый врач Джованни Лудовико Бьянкони, утонченный ценитель искусства и покровитель молодого Винкельмана, в письме из Дрездена, адресованном маркизу Филиппо Эрколани, также упомянул глубокие различия между французской эфемерностью, связанной с удовольствием и радостью настоящего момента, и римской вечностью; при этом он признавал многие новшества, которые «изысканность хорошего вкуса» Галлии привнесла как в обустройство домов, так и садов:

«Франция всегда была склонна к веселым и недолговечным вещам; поэтому неудивительно, что римское величие цивилизованной архитектуры сделало такие скромные шаги вперед, в то время как внутреннее устройство домов и изящность беседок, растительности и фонтанов достигли столь значительных успехов. Я бы хотел, чтобы Вы увидели сад маркизы де Помпадур, спроектированный и разбитый в Бельвю; так Вы хотя бы немного поймете, как далеко может зайти чудесная природа и изысканность хорошего вкуса. Среди прочих прелестей там имеется небольшая роща, засаженная розами разных оттенков, обвивающими железные стержни, которые их поддерживают, но при этом прикрыты и спрятаны ими; не знаю, какой цветок может быть более восхитительным или более прекрасным. Прогуливаясь по этим витиеватым дорожкам, Вы теряетесь в сонме райских ароматов, которые приободряют Вас; несомненно даже священные аллеи Гнидо и Пестума[651] не могут считаться более восхитительными и благоухающими, чем эти. В центре, а точнее, на вершине зеленого холма, стоит маленький дворец, украшенный прекрасным мрамором, бронзой, бюстами, вазами, фарфором и очень изысканными коврами из Сиама и Китая. Отсюда Вы видите, как в четырех милях от Италии возвышается огромный Париж, а под Вами, по большой и цветущей равнине, почти новой излучине, течет Сена. Судите сами, что говорят французы о нашем обществе, пусть и выдающемся, когда, наполненные этими мыслями, приезжают в Рим. Мы можем похвастаться перед ними красотой статуй Полигнота или барельефов Афинодора, показать им урны и другие диковины из виллы Альбани или Боргезе, но этого недостаточно, чтобы впечатлить их. Тем не менее, что бы они ни говорили, у них не было бы ни Марли, ни Версаля, если бы до этого им не довелось увидеть виллы Тиволи или Фраскати; хотя теперь, как у престарелых матрон, у них появились старческие морщины и одеты они на манер Льва X или папы Юлия»[652].

Среди этих «веселых и недолговечных вещей», скоротечных и изменчивых радостей, сдержанный французский вкус к интимному, направленный на деликатность, достигает своего утомленного совершенства в стиле рококо. Ничто не кажется более соблазнительным, чем «тайный уголок в уединенном месте»[653], ничто так не располагает к «затворничеству» и «отрешению», как неприметный и скрытый «скит». Интериоризация удовольствия происходит за счет миниатюризации ландшафта и уменьшения объектов. Глаз должны ласкать приятные предметы соответствующих размеров, но стремящиеся к сдержанной грациозности, будь то «здание», «беседка» или оранжерея, преобразующая в умеренной внутренней обстановке экзотические растительные миры, рожденные под знаменем беспорядка в первозданном хаосе леса, «чужестранные диковины», редкие одомашненные и каталогизированные эссенции. Все вещи (например, яства и деликатесы кухни) должны быть «одобрены вкусом» и в то же время «очаровывать глаз»[654]. Такова воля «свежей юности», «яркой веселости», таковы утонченные принципы «современной роскоши», подчиненные удовольствиям глаз, хроматической волны. Раньше невзрачных пернатых взгляд притягивают «восхитительные птицы»[655]: «пурпурное золото фазана», «пестрый окрас цесарки». Кажется, что их странная красота служит чуть ли не стимулом вкуса. Причем настолько, что можно предположить, будто глаза могут стать антеннами внутреннего удовольствия, визуальными дегустаторами, связанными с потаенными пещерами внутренностей.

Оранжереи, где, укрытые от непогоды и нарушающие логику времен года, игнорирующие скрытые ритмы природы, созревают в неестественный для них период «фрукты ненастоящего лета» и распускаются «цветы ненастоящей весны»[656], очаровали Жака Делиля, планировщика зеленых насаждений, устроителя сладкой математики полей и садов:

Как люблю эти крыши, прозрачный навес,

Где царит фантастический климат чудес.

В нем без страха цветет иберийский жасмин,

И фиалка забыла об осени с ним.

Ананас, что обманут фальшивым теплом,

Преподносит у тропиков краденый плод[657].

Никогда аббат Роберти, который (как и Джузеппе Баретти) обожал копчености «наших изобретательных колбасников», не предпочел бы ветчину из Байоны ветчине из Сан-Микеле или свиным лопаткам из Сан-Секондо. И уж точно он не предпочел бы ее болонской мортаделле.

«Несколько лет назад я предложил на собрании профессоров Болоньи важнейший вопрос: можно ли вечером, по правилам гигиены, съесть несколько кусочков мортаделлы; и они, будучи высокообразованными людьми, ответили мне с полной серьезностью, что свинина, возможно, является самым полезным из всех видов мяса»[658].

Неизвестно, мог ли граф Пьетро Верри, разделявший с Пьеро Якопо Мартелло страсть к шоколаду как «вкусному и полезному напитку»[659], относить свинину к «вязкому и тяжелому» мясу; но, по всей видимости, реакция болонцев на сенсорную кухню отличалась от той, которую он ожидал. Пьер Якопо Мартелло, даже находясь в Париже, не отказывался «проглотить тарелку макарон с маслом и местным сыром за либеральным, бесхитростным и ломбардским столом»[660] ученого графа Пигетти, посла герцога Пармского при французском дворе. Старина Фельсина питал недоверие – и не только по литературным соображениям – к «тем нашим Франческо», которые непреклонно хотели «сохранить порядок и расположение блюд, от ароматных супов до десертов в форме пирамид»[661]. Верные последовательности блюд в грамматике стола так же, как их проза была естественно враждебна «нарушению грамматического порядка»[662].

Болонья, умевшая быть посредником, даже в этот особенный момент эволюции вкуса, мудро балансировала между старым и новым. Ее «щедрая» кухня в лучших прелатских и сенаторских традициях, склонная к консерватизму, возможно, не могла достойно конкурировать с изысками пьемонтского «стола» XVIII века («наш арбитр многих изяществ»[663]) или бурбонских дворов Пармы и Неаполя. Осторожно упрекая аббата Роберти в чрезмерной любви к ветчине, «копченому соленому мясу»[664], Бенвенуто Роббио, граф Сан-Рафаэле, литературовед Академии Филопатриди, поэт эпохи, предшествовавшей Рисорджименто, в своей «маленькой поэме» «Италия» (L’Italia, 1772), написанной белым стихом, камергер Витторио Амедео III, приглашал его наслаждаться совершенно другими удовольствиями, погружаться в море шоколада, бисквитов, засахаренного миндаля, печенья канестрелли, окунаться в темное, густое озеро, благоухающее белой пеной сахара, в теплый водоворот приальпийских лакомств.

«Я хотел бы послать Вам котел, полный густого, тщательно молотого шоколада, сделанного из настоящего какао из Соконоско и оживленного самой коварной ванилью, с плавающей в нем фелукой[665], сплетенной из канестрелли из Верчелли, вымощенной печеньем из Новары или Кьери, со стенками, усыпанными сахаром Мондови. Посередине возвышался бы небольшой храм, построенный из пончиков, цитрусовых, персиков, айвы и прочих вкусных вещиц, к которым прикасаются невинные руки наших монахинь в нечастые минуты отдыха. На куполе этого маленького храма предполагался шар из тех наших засахаренных сладостей, которые привозят из монастырей Асти; а вокруг него в красивом порядке стояли бы различные статуи, изображающие Феба, Муз и много других вдохновляющих персонажей; лучше, если эти статуи будут сделаны не из хрусталя или фарфора, а из белоснежного сахара самого высокого качества»[666].

Белоснежный сахар, измельченный из голландских сахарных слитков, «жесткий, белый, блестящий, звонкий, легкий»[667], слаще и мягче, чем венецианские сахарные головы, белое золото пекарей, буфетчиков и кондитеров. «Век женщин» сходил с ума по шоколаду, прославляемому в прозе и стихах, сходил с ума по сахару, который проник повсюду, в горла и, по волшебству рук архитекторов-кондитеров, в глаза; который очутился в наливках, сиропах, сорбетах, желе, конфитюрах, в ажурных завитках взбитого белка, «красивейших на вид», в многоцветном украшении десертов.

Ласковая сахарная лихорадка проникла в патрицианские дворцы и дома иезуитов. Эпопея о шоколаде и сахаре нашла в лице сыновей святого Игнатия самых преданных поклонников и пылких воспевателей.

О сахар, о сладость, бесценный подарок,

Ты прибыл к нам из далекого края,

Для всех предназначен, и глупых, и жадных,

Что, может, тебя не оценят, как надо.

Ведь кто предлагает пить кофе восточный

Без сахара, горький, совершает ошибку,

Кто не кладет тебя в торт и десерты,

Вовек не получит достойного блюда.

С тобою в сиропе очистим мы голос,

Когда он пропал от простуды иль жажды.

Ты покроешь орех или персик

Сладким панцирем, словно доспехом,

Защитишь от мороза и зноя,

Сохранив нежный, трепетный центр.

Обнимая фисташку, рождаешь

Ты бессмертную роскошь драже.

Тебя уважают уроженцы Макао,

Вирджинии, Молукки и Каракки —

Корица, гвоздка и перец, ваниль и какао.

Все то, что ищет и желает нос капризный,

Словно Елена, что искала Менелая —

Бразилии, Гаваны порошки,

Пахучие и нежные субстраты.

Ну, а пока молюсь я всемогущему Нептуну,

Чтоб сладости дарило его чрево,

Чтобы берёг суда торговцев и сопровождал их

Попутный ветер и волна шальная,

Несущая корабль в гавань,

К берегам италийским.

Со мной молитвы вознесут монашки,

Что обожают пончики с посыпкой[668].

Но уже в первом десятилетии XIX века это сладчайшее искусство строить на сахарной пудре и сохранять эфемерное начало уходить в горькую агонию. Сладость жизни была похоронена во время падения старого режима; изменилось общество, изменился вкус. Архитектурные арабески, нежные классические панорамы, сахарная воздушная архитектура выходили из моды. Взгляд больше не останавливался на цветочном рае, застывшем в сладком тесте, не задерживался на эмблематической глазури или на засахаренных аллегориях, он скользил равнодушно по искусственно украшенным цветами сахарным садам. Это искусство угасало, нежная эпопея сахара… Предвидя необратимый упадок искусства изготовления сахарных фигур, голос Франческо Леонарди, художника, пережившего крушение старого мира, произнес в 1807 году погребальный панегирик буфетным:

«Всего несколько лет назад столы сервировались с величайшей роскошью. Decorazione в deser составляли самую яркую и утонченную часть убранства, и оно чаще всего аллегорически указывало на тему, ради которой накрывались самые щедрые и изысканные угощения. В Италии были великие мастера, которые не только отлично разбирались во всех видах confetture, biscottineria, sorbetti, gelati, но и были наделены особыми талантами, богатым гением и потрясающим воображением, чтобы создавать самые прекрасные произведения декора, представляющие величайшие деяния прославленных людей и самые знаменательные события в истории народов. Храмы, ансамбли, орнаменты, гербы, балюстрады, вазы, фигуры – ничто не было забыто из того, что рисование, архитектура и хороший вкус могли предложить для таких работ. Партер затем образовывал самые изящные арабески с самыми красивыми и яркими цветами; а живые цветы, созданные природой, искусно и симметрично расставленные, делали десерт приятным и красивым на вид.

Все эти элегантные и роскошные работы выполнялись только из pasta di pastigliage; песочный партер (а parterre sablé) – при помощи различных видов изысканнейшего песка разных цветов [окрашенного в последние годы песка, но не так давно, – вспоминал Леонарди, – размельченный сахар из голландского хлеба использовался для sabler il deser, который был окрашен в разнообразные цвета. Однако этот метод был несовершенен, так как мухи не только быстро портили самые красивые и элегантные рисунки, но и беспокоили гостей. Так что было решено заменить сахар на что-то другое, что могло бы выполнять его функции, и оказалось, что известковый белый мрамор, превращенный в тончайший порошок, идеально подходит для этой цели][669]. Не знаю, по какой причине, но все эти методы больше не применяются; возможно, причина в том, что люди, всегда открытые к переменам во всем, что касается их вкусов, решили, что более простое оформление больше соответствует их философскому подходу. Сегодня десерт состоит только из нескольких помостах, украшенных зеркалами, нескольких фигурок из фарфора, некоторых горшочков с цветами – и все[670].

Тем не менее я надеюсь, что однажды Храм Януса будет закрыт и богатые люди вернутся, чтобы насладиться прелестями стола; я также надеюсь, что не только прошлые красоты вернутся на утонченные и великолепные столы, но и вкус, изысканность, декор и роскошь достигнут новых высот в части, которая составляет наслаждения общества и помогает людям на какое-то время забывать о превратностях жизни»[671].

Великий кондитер ошибался. Когда закончились мятежные наполеоновские годы и храм Януса был временно закрыт, возвращение к великолепию старого режима осталось мечтой старых художников и ностальгирующих аристократов. «Хороший вкус», рисунок, архитектура, «живая и счастливая фантазия» общества XVIII века не возродились ни на столах эпохи Реставрации, ни на безликой кухне эпохи романтизма. Сказочные 1780-е годы также канули в Лету: сахарный век и шедевры кондитерского мастерства были похоронены навсегда.

Примечания

1

Поль Азар (1878–1944) – французский историк литературы и культуры, философ, член Французской академии. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

2

. Greppi E., Giulini A. (eds.). Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri dal 1766 al 1797. Vol. VI. Milano: Cogliati, 1928. P.1.

3

Пьетро Верри (1728–1797) – итальянский экономист и философ.

4

Джузеппе Парини (1729–1799) – итальянский поэт-сатирик.

5

. Parini G. Il Mezzogiorno. P. 205.

6

Ibid. P. 209–224.

7

Петроний Арбитр (14–66) – древнеримский придворный, автор романа «Сатирикон».

8

Мишель Экем де Монтень (1533–1592) – французский писатель, философ-гуманист, государственный общественный деятель. В своем сборнике литературно-философских эссе «Опыты» рассуждал об основных вопросах бытия.

9

Антонио Карафа (1538–1591) – итальянский кардинал, племянник римского папы Павла IV.

10

Quo gestu lepores, et quo gallina secetur (лат.). – Прим. пер.

11

Андреа Палладио (1508–1580) – итальянский архитектор, основоположник палладианства, основанного на переосмыслении античных традиций. Его здания вызвали волну подражаний в странах Европы и Америки.

12

. Algarotti F. Lettere varie, parte I / Opere del conte Algarotti edizione novissima. Vol. IX. Venezia: Carlo Palese, 1794. P. 236–237.

13

. Bettinelli S. Dialoghi d’Amore, parte II / Opere edite e inedite in prosa ed in versi dell’abate S.B. Venezia: Adolfo Cesare, 1799. P. 165.

14

Ibid., P. 166.

15

Саверио Беттинелли (1718–1808) – итальянский поэт, иезуит.

16

. Algarotti F. Lettere varie. Op. cit. P. 19.

17

Христиан фон Вольф (1679–1754) – немецкий математик. Ввел в употребление точку как знак умножения и двоеточие как знак деления. Пытался объединить все накопленные человечеством знания в единую концепцию, связав их в математически выстроенную систему.

18

Ibid., P. 142.

19

. Bettinelli S. Dialoghi d’Amore. Op. cit. P. 166.

20

Ibid.

21

Ibid. P. 166–167.

22

Ibid. P. 167.

23

Ibid. P. 169.

24

В Древнем Риме лица, получавшие с торгов на откуп государственное имущество. – Прим. пер.

25

Ibid. P. 168.

26

Ibid.

27

Ibid. P. 168–169.

28

Ibid. P. 169.

29

Застольный паритет (лат.). – Прим. пер.

30

. Parini G. Il Mezzogiorno. Op. cit. P. 383–386.

31

. Algarotti F. Lettere varie. Op. cit. P. 19.

32

Ibid. P. 18.

33

Ibid. P. 17.

34

. Algarotti F. Pensieri diversi / Opere. Vol. VII. Venezia: Palese, 1792. P. 57.

35

. Galiani F. Dialogo sulle donne e altri scritti / Ed. C. Cases. Milano: Feltrinelli, 1957. P. 27.

36

. Algarotti F. Lettere varie. Op. cit. P. 187.

37

Hélas! Les indigestions / Sont pour la bonne compagnie (фр.). – Прим. пер.

38

Луиджи Корнаро (1467–1566) – автор трудов по диетологии, рекомендовал есть очень маленькими порциями. Питался легким вином и куриными яйцами и прожил до 99 лет.

39

Ibid. P. 164.

40

Вилла, где Вольтер жил с 1755 по 1760 год. В настоящее время в ней размещается институт и музей имени философа. – Прим. пер.

41

Ферней – французская деревушка на границе со Швейцарией, которую Вольтер выбрал в качестве своей загородной резиденции.

42

Так шутя называл себя сам Вольтер. – Прим. пер.

43

. Bettinelli S. Lettere a Lesbia Cidonia sopra gli epigrammi. Op. cit. P. 32.

44

Ibid. P. 25.

45

«Кандид, или Оптимизм» (1758) – наиболее часто публикуемое и читаемое произведение Вольтера.

46

Кассия – травянистое растение семейства бобовых, использовалось как слабительное средство.

47

Орне – коммуна во Франции, находится в регионе Рона-Альпы.

48

Аристипп (ок. 435 – после 366 до н. э.) – древнегреческий философ из Кирены в Северной Африке, основатель киренской или гедонической школы.

49

Ibid. P. 39.

50

Ibid. P. 40.

51

Ibid.Ibid. P. 40.

52

. Algarotti F. Lettere varie. Op. cit. P. 163.

53

. Bettinelli S. Lettere a Lesbia Cidonia. Op. cit. P. 41.

54

Ibid. P. 40.

55

. Anonimo. La Cauchoise o Memorie di una celebre cortigiana // Romanzi erotici del ’700 francese / Trans. A. Calzolari, Comm. M. Le Cannu. Milano: Mondadori, 1988. P. 290.

56

. Sade F. Le centoventi giornate di Sodoma / Ed G. Nicoletti. Milano: Sonzogno, 1986. P. 93–94.

57

Считается самым аморальным римским императором, ассоциируется с распущенностью и моральным упадком Римской империи. – Прим. пер.

58

Здесь: мешанина (греч.). – Прим. пер.

59

. Maupertuy J.-B. Les avantures d’Euphormion, histoire satyrique. Amsterdam: Janssons à Waesberge. Vol. II. 1712, P. 8–9. Речь идет о французской переработке XVIII века одноименного произведения шотландца Джона Барклая, вышедшего в 1605 году.

60

Ibid. P. 10.

61

. Montesquieu Ch-L. Riflessioni e pensieri inediti (1716–1755). Torino: Einaudi, 1943. P. 234.

62

В стихотворении «Ночь» Парини использовал ночь как метафору для человеческой жизни и существования.

63

. Verri P. Discorso sull’indole del piacere e del dolore, in Del piacere e del dolore ed altri scritti di filosofia ed economia, a cura di R.

64

Так французский историк Фернан Бродель (1902–1985) описывал процесс борьбы человека с ограничениями естественных ритмов дня и ночи, ставший важным этапом в переходе к модернизации общества.

65

De Felice. Milano: Feltrinelli, 1964. P. 44.

66

Сабба да Кастильоне (1480–1554) – итальянский гуманист эпохи Возрождения, писатель и член ордена рыцарей-госпитальеров.

67

Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, Vol. III. P. 762.

68

Ricordi overo ammaestramenti di Monsig. Sabba Castiglione cavalier gerosolimitano. Venezia: Michele Bonelli, 1574. P. 25r. (первое издание Venezia 1554). Muzani C. Ex gesuita, Costume di vivere inutile e ozioso, in Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. I. Venezia: Tip. Curti, 1822. P. 155.

69

Ibid. P. 167.

70

. Piva G. Carattere del secolo XVIII / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. II, P. 68.

71

. Muzani C. Costume di vivere inutile e ozioso. P. 164.

72

. Valsecchi A. O.P., Spiriti forti del secolo / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. I. P. 137.

73

Ibid. P. 138.

74

Ibid P. 147.

75

Ibid. P. 136.

76

Бенедикт Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-материалист, пантеист и атеист.

77

Ibid. P. 143.

78

Ibid. P. 145.

79

Ibid. P. 146.

80

. Muzani C. Costume di vivere inutile e ozioso. Op. cit. P. 161–162.

81

Ibid. P. 163.

82

Ibid.

83

. Acrivio E. Le notti alla moda, in Satirette morali e piace. Vol. I. Foligno: per il Tomassini Stamp. vesc., 1794. P. 71. – Под псевдонимом Е.А. скрывался монах-капуцин из Болоньи отец Франческо Мария. – Прим. пер.)

84

Ibid. P. 74.

85

Ibid.

86

. Roberti G. Lusso / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. III. P. 153.

87

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. I. P. 94–96.

88

. Piva G. Carattere del secolo XVIII. Op. cit. P. 67.

89

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII. Op. cit. P. 95. Последующие цитаты также взяты из той же проповеди.

90

. Franceschini F. Libero vestire delle donne / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. IV. P. 168.

91

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII. Op. cit. P. 95. Последующие цитаты также взяты из той же проповеди.

92

. Da Pederoba P.M. Fine dell’uomo, in Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. II. P. 196.

93

. Giorgi V. Matrimonio, in Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. IV. P. 90.

94

Ibid. P. 89.

95

Ibid. P. 90.

96

. Bettinelli S. Dialoghi d’Amore, in Opere edite e inedite in prosa ed in versi dell’abate S.B. Op. cit. P. 170.

97

Речь идет о поэте-иезуите Саверио Беттинели (1718–1808).

98

Ibid. P. 170–171.

99

Ibid. P. 169.

100

La Toletta, in Bologna, nell’Istituto delle Scienze, 1788, P. 19. – Стихи написаны аббатом из Роверето Клементино Ваннетти.

101

Тупеем в XVIII веке называлась прическа с довольно высоко взбитым надо лбом валиком и зачесанными назад волосами. – Прим. пер.

102

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII / Quaresimale di celebri moderni autori italiani. Vol. I. P. 104.

103

Ibid.

104

. Algarotti F. Epistole in versi / Opere. Vol. I. P. 59. «Его Превосходительству господину Алессандро Дзено Прокуратору Сан-Марко. О торговле».

105

. Algarotti F. «A Fillide» / Opere cit. Vol. I. P. 20.

106

Лоренцо Магалотти (1637–1712) – итальянский дипломат, философ и поэт.

107

Lettere familiari del conte Lorenzo Magalotti e di altri insigni uomini a lui scritte. Vol. II. Firenze: Cambiagi, 1769. P. 190.

108

. Algarotti F. «A Fillide». Op. cit. P. 19–20.

109

. Perotti A. (Среди членов Аркадии известный как Egimo Afroditico) (frate carmelitano della Congregazione di Mantova), Gli imenei festeggiati nella deliziosa, e magnificentissima villa detta il Castellazzo / Rime per le felicissime nozze del Signor Conte Don Galeazzo Arconati Visconti colla Signora Contessa Donna Innocenzia Casati. Milano: Francesco Agnelli, 1744. P. 124. Краткая цитата о «благородной жажде» взята из той же эпиталамы, P. 126.

110

. Turchi A. Vescovo di Parma e conte, Omelia intorno all’influenza delle vesti su la morale cristiana. Diretta al suo popolo nel giorno di Tutt’i Santi l’anno 1800 / Nova raccolta delle omelie e indulti di A.T. Parma: G. Marsoner, 1800. Rimini, 1800. P. 17.

111

Lettere capricciose di Francesco Albergati Capacelli e di Francesco Zacchiroli dai medesimi capricciosamente stampate / Opere drammatiche complete e scelte prose di Francesco Albergati Capacelli. Bologna: Emidio Dall’Olmo, 1827. P. 303. La prima edizione delle Lettere capricciose è la veneziana del 1780 (Pasquali). Примечание в квадратных скобках принадлежит Альбергати.

112

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII. Op. cit. P. 97.

113

Filiae eorum compositae, circumornatae, ut similitudo templi (лат.). – Прим. пер.

114

Ibid.

115

Ibid. P. 102.

116

. Algarotti F. Pensieri diversi. Op. cit. P. 57.

117

. Turchi A. Omelia… recitata nel giorno di Tutt’i Santi dell’anno 1794 sopra l’amore di novità. Rimini: G. Marsoner, s.a. P. 8.

118

Ibid.

119

Ibid. P. 9–10.

120

. Roberti G. Lusso. Op. cit. P. 156. Следующие цитаты взяты из той же проповеди.

121

Ibid. P. 155.

122

Terra suaviter viventium (лат.). – Прим. пер.

123

Ibid. P. 153.

124

. Grossi P.L. Dei peccati del secolo XVIII. Vol. 1. Op. cit. P. 97.

125

. Acrivio E. Le villeggiature, in Satirette morali e piacevoli. Op. cit. P. 37–39.

126

. Roberti G. Lettera sopra il canto de’ pesci, in Raccolta di varie operette del padre G.R. della Compagnia di Gesù. T. II. Bologna: Lelio dalla Volpe Impressore dell’Instituto delle Scienze, 1767. P. 13.

127

Марсель Карем (1784–1833) – французский повар, основатель современной французской кулинарии.

128

Цит. по: Cussy. L’art culinaire, in AA.VV., Les Classiques de la table à l’usage des praticiens et des gens du monde. Paris: Martinon, 1844. P. 263.

129

Дартуа Лагипьер (1750–1812) – французский шеф-повар, повар Наполеона и маршала Мюрата.

130

Ibid.

131

Ibid. P. 257.

132

Франсуа Ватель (1631–1671) – французский метрдотель, мажордом и кулинар, считается родоначальником кейтеринга, изобретателем крема Шантийи. Служил у принца Конде. В апреле 1671 года ему была поручена организация праздника в честь приезда Людовика XIV. Ватель хотел поразить «короля-солнце» свежей рыбой и заказал ее в нескольких портах. Но доставка задерживалась и повар, не в силах перенести профессиональный позор, покончил с собой, бросившись на шпагу.

133

Ibid.

134

Луи де Кюсси (1766–1837) – главный управляющий императорским двором при Наполеоне I и при Людовике XVIII.

135

Ibid.

136

. Carême M.-A. Aphorismes, pensées et maximes / Les classiques de la table. P. 363.

137

Ibid.

138

Шарль Морис Талейран (1754–1838) – французский дипломат, министр иностранных дел в период правления Наполеона и Реставрации.

139

Утрехтский мир 1713 года завершил Войну за испанское наследство 1701–1714 годов.

140

Сидни, леди Морган (1786–1859) – британская писательница.

141

Цит. по: Cussy. L’art culinaire. Op. cit. P. 263.

142

Ibid. P. 257.

143

Ibid.

144

Ibid. P. 257–258.

145

. Montesquieu Ch.-L. Riflessioni e pensieri inediti (1716–1755). P. 227.

146

Джакомо Леопарди (1798–1837) – итальянский романтический поэт, мыслитель-моралист.

147

Обедающий в одиночестве (греч.). – Прим. пер.

148

«Дневник размышлений» (ит.). – Прим. пер.

149

В Риме.

150

Леопарди ссылается на афоризм «Пищеварение не может быть хорошим, если не начнется правильно во рту».

151

Правила приличия (фр.). – Прим. пер.

152

«Персидские письма» (изданы в 1721 г.) – сатирический роман барона Монтескье. По сюжету персидский вельможа Узбек совершает путешествие по Франции и изучает аспекты жизни западного общества.

153

Ibid. P. 181.

154

Ibid. P. 182.

155

. Cussy. L’art culinaire. Op. cit. P. 287.

156

. Montesquieu Ch.-L. Riflessioni e pensieri inediti (1716–1755). Op. cit. P. 157.

157

Ibid. P. 182.

158

Август (63 до н. э. – 14 н. э.) – римский император, при котором Рим переживал расцвет, в том числе и в кулинарии.

159

Генрих II (1519–1559) – король Франции, был женат на итальянке Екатерине Медичи. Она привезла с собой итальянских поваров, что стало важным этапом в развитии французской кухни.

160

Тит Ливий (59 до н. э. – 17 н. э.) – древнеримский историк.

161

Vix tamen illa quae tunc conspiciebantur, semina erant futurae luxuriae. Перевод Э. Г. Юнца. – Прим. пер.

162

. Roberti G. Ad un Professore di Belle Lettere nel Friuli, in Raccolta di varie operette dell’Abate Conte G.R. Vol. IV. Bologna: Lelio dalla Volpe, 1785. P. 6–7.

163

Верцингеториг (ок. 82–46 до н. э.) – вождь галльского племени арвернов, в 52 году до нашей эры возглавил восстание против Рима. – Прим. пер.

164

Карл Альберт (1798–1849) – король Сардинского королевства с 1831 по 1849 год. Принадлежал к Савойской династии.

165

Виктор Эммануил II (1820–1878) – сын Карла Альберта, король Сардинии с 1849 года и первый король объединенной Италии с 1861 года.

166

Освободительное движение итальянского народа против иностранного господства, за объединение раздробленной Италии. Завершилось в 1870 году присоединением к Итальянскому королевству Рима.

167

. Roberti G. Risposta del padre G.R. al Conte di S. Rafaele, in Scelta di lettere erudite del padre G.R., Venezia, Tipografia di Alvisopoli, 1825, P. 217.

168

. Roberti G. Lettera a sua Eccellenza Pietro Zaguri sopra la semplicità elegante, in Raccolta di varie operette dell’Abate Conte G.R., cit., Vol. IV. P. 1–18.

169

См. их в Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario sopra il lusso del secolo XVIII, in Scelta di lettere erudite del padre G.R., cit., P. 119–149.

170

Ibid. P. 121.

171

Сообщество ученых, поэтов, любителей искусства, боровшихся за возврат к античной простоте. Основано в Риме в 1690 году и названо в честь древнегреческой провинции, которая символизировала идельную, тихую и счастливую жизнь. – Прим. пер.

172

Кюлоты – короткие, застегивающиеся под коленом штаны, элемент гардероба аристократов. – Прим. пер.

173

. Algarotti F. Pensieri diversi / Opere del conte Algarotti edizione novissima. Vol. VII, Venezia: Palese, 1792. P. 148.

174

Книга Альгаротти, в которой сравнивается отношение к любви англичан, французов и итальянцев.

175

Беккафико – небольшая певчая птица семейства славковых, ее название переводится как «клеватель инжира», так как эти птицы питаются инжиром и другими фруктами. В кулинарии эпохи Ренессанса и барокко считались изысканным деликатесом.

176

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario sopra il lusso del secolo XVIII. P. 124–126.

177

См. Burke P. Il consumo di lusso nell’Italia del Seicento, in Scene di vita quotidiana nell’Italia moderna. Bari: Laterza, 1988. P. 169–189.

178

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario. Op. cit. P. 120.

179

Кафе (Il Caffè) – журнал, который издавался в Милане с 1764 по 1766 год, самое значительное издание эпохи Просвещения в Италии.

180

Шарль де Сент-Эвремон (1610–1703) – французский писатель, представитель французского свободомыслия. За критику абсолютизма был изгнан из Франции в 1661 году.

181

de Saint-Évremond. Oeuvres meslées. Londres, Jacob Tonson, 1705, Vol. II, P. 462.

182

Ibid.

183

Ibid. P. 464.

184

Черное мясо – мясо дичи (кабана, оленя и т. д.) темно-красного или бурого оттенка. Отличается плотной текстурой и требует длительной термической обработки. Насыщенный и выразительный вкус черного мяса противопоставляется более нежному белому мясу, такому как курица, кролик, индейка.

185

Ibid. P. 551.

186

Лоренцо Магалотти (1637–1712) – итальянский учёный, писатель, философ и дипломат.

187

Франческо Реди (1626–1698) – итальянский естествоиспытатель и врач. Его труды – важный этап в развитии научных взглядов о возникновении и развитии жизни на Земле.

188

Ibid. P. 550.

189

Фетида – в греческой мифологии нереида, дочь морского божества, мать героя Ахилла.

190

Колчестер – древнейший город Британии, находится в графстве Эссекс. С древнеримских времен известен устричным промыслом. Колчестерские устрицы славятся насыщенным вкусом, который сочетает в себе легкую солоноватость и сладость.

191

Ibid. P. 551.

192

. Magalotti L. Lettere familiari. Parte I. Venezia: S. Coleti, 1732. P. 202. О «Корсиканских устрицах» см. письмо Ф. Реди Валерио Ингирами от 30 марта 1667 г.

193

. Saint-Évremond Ch. Oeuvres meslées, cit., Vol. II, P. 551.

194

Ibid. P. 462.

195

Французский король Людовик XVI увлекался кузнечным делом и проводил часы напролет в своей мастерской, занимаясь ковкой металла и изготовлением замков. В древнеримской мифологии Вулкан – бог огня и кузнечного дела.

196

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri con l’aggiunta di lettere contro l’ateismo, scientifiche e erudite e di relazioni varie, a cura di M. Praz. Firenze: Le Monnier, 1945. P. 72.

197

Табернакль – в католических храмах: ниша или балдахин со статуей святого, либо реликварий.

198

Ibid. P. 90–91.

199

Мосарабы – христиане, жившие под властью мусульман.

200

Десертный напиток, приготовленный из яиц, молока и сахара.

201

Об этом можно прочитать в Annotazioni di F. Redi al Ditirambo / Opere di F.R., Vol. I. Milano: Società tipografica de’ classici italiani, 1809. P. 293.

202

Козимо III Медичи (1642–1723) – великий герцог Тосканы.

203

. Magalotti L. Il Contento. Vivanda inglese / Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo Pastore Arcade. Firenze: Tartini e Franchi, 1723. P. 73–76.

204

Каракка – большое парусное судно XV–XVI веков, которое часто использовалось мореплавателями эпохи Великих географических открытий.

205

Лондонское королевское общество – ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших в мире.

206

Ibid., P. 72. См. также: A. Graf, L’anglomania e l’influsso inglese in Italia nel secolo XVIII. Torino: Loescher, 1911. Sul Magalotti v. le P. 243, 406–407 e passim.

207

. Magalotti L. Lettere del Conte L.M. Gentiluomo fiorentino. Firenze: Giuseppe Manni, 1736. P. 77.

208

. Magalotti L. Diario di Francia dell’anno 1668, in Relazioni di viaggio in Inghilterra Francia e Svezia / Ed. W. Moretti. Bari: Laterza, 1968. P. 212–213.

209

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 310.

210

Франжипан – ореховый крем с миндалем, используется как начинка для кондитерских изделий. Его название связано с фамилией римских дворян Франджипани, ведущих род с XI века.

211

. Algarotti F. Lettera a Bernardo Fontenelle (24 января 1736) / Opere del conte Algarotti. Vol. IX. P. 17.

212

. Cesarotti M. Saggio sulla filosofia del gusto all’Arcadia di Roma / Opere scelte. Vol. I. Firenze: Le Monnier, 1945. P. 212.

213

. Verri P. Articoli tratti dal «Caffè» / Opere varie. Vol. I. Firenze: Le Monnier, 1947. P. 35.

214

Ibid. P. 48.

215

Универсальное с точки зрения объекта (лат.). – Прим. пер.

216

Сущность (лат.). – Прим. пер.

217

Бессмыслица (лат.). – Прим. пер.

218

Ibid. P. 70.

219

Ibid. P. 71.

220

Ibid. P. 9.

221

Ibid. P. 50–51.

222

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri dal 1766 al 1797. Vol. IV, Milano, 1919. P. 270.

223

Винченцо Танара – итальянский агроном и гастроном (умер в 1667 году).

224

Пеллегрино Артузи (1820–1911) – итальянский писатель и кулинар, автор труда «Наука о приготовлении пищи» (1891).

225

. Magalotti L. Al Signore Francesco Redi / La donna immaginaria. Canzoniere del Conte L.M. Con altre di lui leggiadrissime composizioni inedite, raccolte e pubblicate da Gaetano Cambiagi… Lucca: Stamperia di Gio. Riccomini, 1762. P. 229–230.

226

Артимино – городок в Тоскане, где находилась одна из резиденций Медичи.

227

. Redi F. Lettere di F.R. Patrizio Aretino. Vol. I. Firenze: Gaetano Cambiagi, 1779. P. 381. La lettera è del settembre 1689.

228

Цит. по: Massai F. Lo «Stravizzo» della Crusca del 12 settembre 1666 e l’origine del «Bacco in Toscana» di Francesco Redi. Rocca S. Casciano: Cappelli, 1916. P. 21.

229

. Redi F. Lettere di F.R. Patrizio Aretino. Op. cit. P. 381.

230

Ареццо – город в Тоскане, родина Франческо Реди.

231

Ibid. P. 381–382. «Апиций и Афиней осудили бы меня, если бы я опустил еще одно замечание, хотя оно и не относится к делу: мозг дельфина является наиболее нежной пищей и ничуть не уступает мозгу молочных телок или чему-либо другому, что употребляется на самых пышных и изобретательных кухнях; более того, я бы сказал по собственному опыту, что он гораздо лучше, деликатнее и нежнее». (Osservazioni intorno agli animali viventi che si trovano negli animali viventi / Opuscoli di storia naturale di F.R. Firenze: Le Monnier, 1858. P. 429).

232

В своей работе «Опыты о размножении насекомых» (1668) Реди опроверг господствовавшее в то время представление о возможности самозарождения организмов, экспериментально доказав, что личинки мух развиваются только из отложенных мухами яиц.

233

. Redi F. Lettere di F.R. Patrizio aretino. Op. cit. P. 382.

234

Флорентийское мясное блюдо из части коровьего желудка (ит.). – Прим. пер.

235

Ibid. P. 382–383.

236

Узбек – главный герой романа Шарля Луи Монтескье «Персидские письма».

237

. Montesquieu Ch.-L. Lettres persanes, s.l.s.; s.n.t. 1765. P. 54.

238

Nota del curatore settecentesco delle Lettere di Francesco Redi Patrizio aretino. Vol. II, P. 25.

239

Ibid., письмо F. Redi к Diacinto Cestoni 26 марта 1680.

240

Здесь: современная Мексика.

241

. Redi F. Esperienze intorno a diverse cose naturali e particolarmente a quelle che ci son portate dall’Indie, in Opuscoli di storia naturale di F.R., con un discorso e note di C. Livi. Firenze: Le Monnier, 1858. P. 287.

242

Женьшень (ит.).

243

Медея – героиня греческой мифологии, помогла аргонавту Ясону завладеть золотым руном. Чтобы отомстить его врагу Пелею, убедила его «омолодиться» в котле с кипящим отваром.

244

Ibid. P. 291.

245

Эта и другие цитаты взяты из книги Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. P. 202.

246

Хуан де Луго (1583–1660) – иезуит, кардинал. Получил поручение от папы Иннокентия X собрать информацию о целебной коре quinquina (хинин). После того как была доказана ее эффективность против малярии, кардинал де Луго развернул широкую кампанию за применение хинина.

247

К вящей славе Божьей (лат.). – Прим. пер.

248

Самая южная область Вьетнама, близкая к Камбодже.

249

Ibid.

250

. Redi F. Esperienze intorno a diverse cose naturali e particolarmente a quelle che ci son portate dall’Indie. Op. cit. P. 283.

251

Ibid.

252

. Magalotti L. Donde possa avvenire che nel giudizio degli odori così sovente si prenda abbaglio. Al Sig. Cavaliere Gio. Battista d’Ambra / Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 305.

253

. Magalotti L. Sopra il casciù / Lettere scientifiche ed erudite. Venezia: Domenico Occhi, 1740. P. 246.

254

Экстракт из акации катеху, обладает древесным ароматом и горьковатым вкусом с оттенком землистости.

255

Ibid. P. 244.

256

Ibid.

257

Ibid. P. 246.

258

Ibid. P. 247.

259

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 203.

260

Франческо Фульвио Фругони (ок. 1620 – ок. 1686) – итальянский писатель, представитель литературы барокко.

261

«Скептический банкет» (1669) – философское произведение французского писателя и философа Франсуа де Ла Мот Ле Вайе. Его персонаж Панфагус является аллегорическим образом обжоры.

262

«Эпилон» (1675) – мелодраматическая опера, название которой происходит от с латинского epulones, то есть «пирующие». Эпилон олицетворяет человека, который тратит свою жизнь на излишества, связанные с едой и питьем.

263

1 Псевдоним Франсуа де Ла Мот Ле Вайе.

264

. La Mothe le Vayer F. Cinq dialogues faits à l’imitation des Anciens. Par Oratio Tuberus, Gregoire Rousselin. Liège, 1673. P. 117. О переходе от Горасия к Горацию и о проблеме датировки первого издания см.: Pintard R. Sur les débuts clandestins de La Mothe le Vayer: la publication des «Dialogues d’Orasius Tubero», in La Mothe le Vayer – Gassendi – Guy Patin. Etudes de bibliographie et critique suivies de textes inédites de Guy Patin, Paris, Boivin et Cie. Editeurs, s.a.

265

Академия делла Круска – академическое учреждение в Италии, которое состоит из знатоков и экспертов в области лингвистики и филологии итальянского языка.

266

«Вакх в Тоскане» был написан Франческо Реди.

267

Фрагмент неопубликованного письма, цитируемый Tellini G. Tre corrispondenti di Francesco Redi (lettere inedite di G. Montanari, F. D’Andrea, P. Boccone) // Filologia e critica. Vol. I, 1976, P. 409, nota 10.

268

. Mirabeau G.-H. Erotika Biblion. Édition revue et corrigée sur l’édition originale de 1783…, Amsterdam: Aug. Brancart, 1890. P. 28.

269

В особенности следует избегать (лат.).

270

. Redi F. Esperienze intorno a diverse cose naturali e particolarmente a quelle che ci son portate dall’Indie. Op. cit. P. 279.

271

Ibid. P. 280.

272

Ночное празднество в честь Венеры (лат.). – Прим. пер.

273

. Redi F. Sei odi inedite di F.R. Bologna: Romagnoli, 1864. P. 15.

274

Франческо Леонарди (1730–1816) – итальянский повар.

275

Согласно «Естественной истории» Плиния, макробии – народ, обитающий в Индии, представители которого живут веками, так как питаются мясом змеи.

276

. La Mothe le Vayer F. Cinq dialogues faits à l’imitation des Anciens. Op. cit. P. 123.

277

Ibid.

278

См.: Brofferio G. Cenno medico sull’uso della vipera e sopra un suo straordinario effetto. Torino: Tipografia Chirio e Mina, 1822.

279

Древнеримский медик, хирург и философ. Считается одним из основоположников фармакологии. – Прим. пер.

280

. Morgagni G. Consulti medici / Ed. E. Benassi. Bologna: Cappelli, 1935. P. 38.

281

. Redi F. Consulti medici. Torino: Boringhieri, 1958. P. 41.

282

Ibid, P. 57.

283

Около 3,887 грамма.

284

. Redi F. Osservazioni intorno alle vipere / Opuscoli di storia naturale. Op. cit. P. 40–41.

285

Ibid. P. 41.

286

Ibid.

287

Ibid.

288

. Fanese P. P. Le feste pel conferimento del patriziato romano a Giuliano e Lorenzo de’ Medici / Ed. O. Guerrini. Bologna: Romagnoli, 1885. Цит. по: Mazzoni G. Un convito solenne. Bologna: Zanichelli, 1886. P. 271.

289

Ibid. P. 272.

290

Ibid. P. 275.

291

Цибет – секрет желез циветы – животного, обитащего в Северо-Восточной Африке, Индии и Иране, обладает сладким, густым запахом.

292

Versi di Giovanni Gerolamo Pazzi. Цит. по: Valmaggi L. I cicisbei. Contributo alla storia del costume italiano nel sec. XVIII / Opera postuma con prefazione. Torino: Chiantore, 1927. P. 171.

293

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. II. Milano, 1910. P. 322.

294

Ibid.

295

Ibid.

296

. Beccaria C. Frammento sugli odori / Il Caffè. Milano: Feltrinelli, 1960. P. 37.

297

Чезаре Беккариа (1738–1794) – итальянский просветитель, юрист.

298

Ibid. P. 33–34.

299

Ibid.

300

. Redi F. Lettere di F.R. Patrizio Aretino. op. cit. P. 393.

301

Большая ваза, цветочная композиция или иной декоративный предмет, служащий настольным украшением (фр.). – Прим. пер.

302

. Leonardi F. Apicio moderno ossia l’arte del credenziere. Vol. II. Roma: Stamperia del Giunchi, presso Carlo Mordacchini, 1807. P. 83.

303

Сладость из сахара или меда и кедровых орешков. – Прим. пер.

304

Сладкие булочки, заполненные взбитыми сливками. – Прим. пер.

305

Сицилийский десерт в виде колотого фруктового льда с сахаром. – Прим. пер.

306

Неофициальный легкий ужин для ограниченного круга гостей.

307

Здесь: фигурные украшения (фр.). – Прим. пер.

308

Трагакант – натуральная смола растений рода Astragalus, распространенных в основном в районах Ближнего Востока и Азии. Добавляется в пасты для моделирования, мастику и глазури.

309

Ibid. Vol. I. P. 3.

310

Ibid. P. 3.

311

Ibid. P. 4–5.

312

Ibid. P. 3.

313

Ibid. P. 3–4.

314

Ibid. P. 23.

315

Речь идет о знаменитом поваре XVIII века Франческо Леонарди; Марк Габий Апиций – полулегендарный римский гурман эпохи правления Тиберия.

316

Ibid. P. 25–26.

317

Периегетами называли древнегреческих писателей и путешественников, оставляющих описания своих сухопутных маршрутов. – Прим. пер.

318

Напиток из уксуса и меда. – Прим. пер.

319

Вода с уксусом. – Прим. пер.

320

Ibid. P. 150.

321

. Magalotti L. Per un sogno avuto di tornare di Fiandra in Italia per le poste nel Sollione / La donna immaginaria. P. 228.

322

. Magalotti L. La sorbettiera / Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo. Firenze: Tartini e Franchi, 1723. P. 35.

323

Здесь: загустевший (ит.). – Прим. пер.

324

. Magalotti L. Trionfo dei buccheri / Lettere odorose di L. M. (1693–1705). Milano: Bompiani, 1943. P. 305.

325

Ibid. P. 306.

326

. Magalotti L. La sorbettiera. Op. cit. P. 34 e P. 35.

327

. Magalotti L. Regalo d’un finimento di bucchero nero / Lettere odorose. Op. cit. P. 321.

328

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 108.

329

. Magalotti L. Regalo d’un finimento di bucchero nero. Op. cit. P. 321–322.

330

Каучук.

331

Толуанский бальзам – вещество со сладковатым запахом, которое добывают из коры дерева мироксилон, произрастающего в Колумбии.

332

Монахини ордена святой Клары.

333

Безоар, желудочный камень – инородное тело в желудке, конкремент из плотно свалянных волос или волокон растений. Ценился за свои якобы целебные свойства.

334

Ibid. P. 322.

335

. Magalotti L. Buccheri neri, in Lettere odorose. Op. cit. P. 314.

336

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 95.

337

Перуанский бальзам – смола темно-коричневого цвета с сильным запахом ванили.

338

. Magalotti L. Il fiore d’arancio. Ditirambo intitolato La Madreselva, in Lettere odorose, cit., P. 327.

339

Ibid. P. 326.

340

Декоративый папоротник, использовался в качестве жаропонижающего и отхаркивающего средства.

341

Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур (1721–1764) – фаворитка французского короля Людовика XV.

342

Жасмин самбак, или Арабский жасмин (лат.). – Прим. пер.

343

Театинцы – католический монашеский орден.

344

In giro per le Corti d’Europa. Antologia della prosa diplomatica del Seicento italiano / Ed. E. Falqui. Roma: Colombo, 1949. P. 489.

345

Ibid. P. 488.

346

Леопольд II (1747–1792) – император Священной Римской империи.

347

. Magalotti L. Sopra il mogarino stradoppio detto del cuore, mandato secco a Londra / Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo. P. 22.

348

In giro per le Corti d’Europa. P. 489.

349

Помология – научная дисциплина в агрономии, изучающая сорта плодовых и ягодных растений, сортоведение.

350

Ibid. P. 488.

351

Ibid.

352

Ibid. P. 491.

353

Ibid. P. 490.

354

Ibid. P. 493.

355

Ibid.

356

Ibid.

357

Ibid. P. 494–495.

358

Ibid. P. 493.

359

Академия Аркадия – объединение ученых, поэтов и любителей искусства. Основана в Риме в 1690 году.

360

. Magalotti L. La merenda, in Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo. P. 62–63.

361

Lettere del Conte Lorenzo Magalotti Gentiluomo fiorentino. P. 43.

362

Moscadello – десертное тосканское вино янтарного цвета, отличается глубоким вкусом и ароматом с нотами сухофруктов, цукатов, меда и абрикосов.

363

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. P. 342.

364

Ibid.

365

Belgioino, суматранский бензоин – смола, обладающая сладким, ванильным и немного бальзамическим ароматом.

366

Ibid. P. 343.

367

. Magalotti L. Frittata, in Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo, cit., P. 69.

368

Десерт из персиков с добавлением ароматного вина из немецкого города Бахарах, родины винограда рислинг.

369

. Magalotti L. La merenda. P. 61.

370

Название этого государства ассоциировалось со сказочными богатствами его золотых приисков и использовалось как синоним выражений «настоящее сокровище», «целое состояние».

371

Ibid, P. 61–62.

372

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 317.

373

Ibid.

374

Эванджелиста Торричелли (1608–1647) – ученик и секретарь Галилео Галилея, придворный математик великого герцога Тосканского.

375

Ibid

376

Ibid. P. 316.

377

Ibid.

378

Ibid. P. 300.

379

Ibid. P. 301.

380

Ibid.

381

. Dati C. R. Il cedrarancio. Selva / Prose. Carabba: Lanciano, 1913. P. 102.

382

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 299–300.

383

. Dati C. R. Il cedrarancio. Veglia / Opere di C.R.D. P. 81.

384

Ibid. P. 102.

385

Ibid. P. 81.

386

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 301.

387

Порождающая сила (лат.). – Прим. пер.

388

Помона – древнеримская богиня древесных плодов и изобилия.

389

Пеларгония печальная, или индийская (лат.). – Прим. пер.

390

Джанкарло Медичи – сын тосканского правителя Козимо II из рода Медичи, кардинал-дьякон.

391

Lettere del Conte Lorenzo Magalotti Gentiluomo fiorentino. P. 117.

392

. Verri P. Articoli tratti dal «Caffè» / Opere varie. Op. cit. P. 48.

393

Ibid.

394

Государство на территории Нидерландов в 1795–1806 годах.

395

. Magalotti L. Lettere del Conte L.M. Gentiluomo fiorentino. Op. cit. P. 136–37. См. также в Magalotti L. Scritti di corte e di mondo / Ed. E. Falqui, T. II. Roma: Colombo, 1945. P. 346–347. О «Бу» см. у Leonardi F. Apicio moderno. P. 333–334.

396

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 202.

397

Жужулица защищается от естественных врагов, выделяя жидкость с едким запахом.

398

. Magalotti L. Lettere del Conte L.M. Gentiluomo fiorentino. P. 135–136; См. также Scritti di corte e di mondo. P. 346.

399

Парковый партер (фр.). – Прим. пер.

400

. Verri P. Articoli tratti dal «Caffè» / Opere varie. Op. cit. P. 49.

401

Ibid. P. 48.

402

Ibid.

403

Замороженные сорбеты или желе в качестве антреме (то есть промежуточных блюд) (фр.). – Прим. пер.

404

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 95.

405

Джузеппе Баретти (1719–1789) – итальянский поэт и публицист.

406

. Baretti G. Lettere familiari a’ suoi fratelli. Milano: Silvestri, 1836. P. 216.

407

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 260.

408

Ibid.

409

. Delille J. Les jardins, ou l’art d’embellir les paysages. Poème, par M. l’abbé De Lille. Paris: Valade, 1782. P. 93.

410

Армида – героиня поэмы «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо. Среди ее волшебных садов влюбленный рыцарь-крестоносец Ринальдо забыл о благородной цели своей жизни.

411

. Algarotti F. Lettere varie / Opere, cit., Vol. IX, P. 186–187.

412

Ibid. P. 185–186.

413

Ibid. P. 187.

414

. Bettinelli S. Lettere a Lesbia Cidonia sopra gli epigrammi. Op. cit. P. 39.

415

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 261.

416

Ibid.

417

Блюда, которые подают между основными блюдами или перед десертом.

418

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Op. cit. P. 19.

419

. Algarotti F. Pensieri diversi. Op. cit. P. 235.

420

Разновидность сутаны, повседневное облачение католических епископов. Здесь: длинная одежда. – Прим. пер.

421

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Op. cit. P. 309.

422

. Parini G. Il Mattino. Op. cit. 80–84.

423

Пиндар (ок. 518–442 до н. э.) – греческий поэт, прославился победными одами.

424

. Algarotti F. Lettere varie. Op. cit. P. 164–165.

425

Понт Эвксинский, или Понтийское море, – устаревшее название Черного моря. – Прим. пер.

426

Энотрия (от греч. «страна, богатая виноградниками») – историческая область на юго-западе Италии.

427

Джироламо Баруффальди (1675–1755) – поэт, знаток литературы, священник.

428

. Baruffaldi G. Bacco in Giovecca / Baccanali. Bologna: Lelio dalla Volpe, 1758 (2), Volpi. P. 11.

429

Vino Opimiano считается одним из лучших вин Древнего Рима.

430

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario… in Scelta di lettere erudite del padre G.R. P. 131.

431

Джованни Людовико Бьянкони (1717–1781) – итальянский медик и антиквар.

432

Марко Зен (1732–1804) – был важной фигурой в Венеции XVIII века, политиком и дипломатом.

433

Букв. «на противоположной стороне», «за пределами»; бывшее название района Бейоглу, расположенного в Стамбуле. – Прим. пер.

434

. Roberti G. Lettera al Consigliere Gian-Lodovico Bianconi intorno alle sue opere sopra Celso / Scelta di lettere erudite. Op. cit. P. 164–166.

435

Ibid. P. 164.

436

. Carteromaco N. [Forteguerri], Ricciardetto. Vol. II. Lucca, 1766. P. 383 (canto XXX, 82–83).

437

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 249.

438

Паноплия – в искусстве Ренессанса и барокко декоративная композиция из элементов античных военных доспехов, щитов, оружия и знамен.

439

Бартоломео Бимби (1648–1729) – флорентийский художник-натюрмортист.

440

. Re F. Nuovi elementi di agricoltura, Milano, G. Silvestri, 1815, Vol. III, P. 176. О груше в экономике питания эпохи Возрождения см.: Felici С. Dell’insalata e piante che in qualunque modo vengono per cibo dell’homo, letteratrattato scritta per Ulisse Aldrovandi nel 1568 e stampata ora per la prima volta da G. Arbizzoni. Urbino: Quattro Venti, 1986. In particolare, le P. 91–93.

441

. Tanara V. L’economia del cittadino in villa. Venezia: G.B. Tramontin, 1687. P. 344.

442

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 244.

443

II giardiniero francese, overo trattato del tagliare gl’alberi da frutto con la maniera di ben allevarli, trasportato dal francese di Monsù Rene’ Dahavron giardiniere del Serenissimo Duca di Bransuvich: aggiunto un compendio delle regole, e massime più necessarie per l’esercitio di quest’arte. Cavate da Monsù della Quintinyé Sopraintendente generale de’ giardini di Sua Maestà Christianissima. Come pure accresciuto in questa seconda edizione della Instruzione per la coltura de’ fiori dello stesso Monsù della Quintinié. Venezia: Girolamo Albrizzi, 1704. P. 50–55.

444

Франческо Купани (1657–1710) – итальянский ботаник.

445

См. AA. VV., Agrumi, frutta e uve nella Firenze di Bartolomeo Bimbi pittore mediceo. Firenze: Consiglio Nazionale delle Ricerche, 1982. P. 104–122. Indagine promossa da E. Baldini e F. Scaramuzzi.

446

Ibid. P. 115.

447

. Bettinelli S. Risorgimento d’Italia negli studi, nelle arti e nei costumi dopo il Mille (1755) / Opere edite e inedite in prosa ed in versi dell’abate S.B. Vol. X, P. 264.

448

Ibid.

449

Ibid. P. 264–266.

450

Ibid. P. 261.

451

Ibid.

452

Ibid. P. 258.

453

Ibid. P. 259.

454

Ibid. P. 258.

455

. Colpani G. II gusto, in Poemetti italiani. Vol. II. Torino: Società Letteraria di Torino, presso Michel Angelo Morano, 1797. P. 104.

456

Ibid. P. 104.

457

Ibid. P. 116.

458

Ibid. P. 104.

459

Ibid. P. 106.

460

Ibid. P. 104.

461

Ibid. P. 104–105.

462

. Verri P. Discorso stillandole del piacere e del dolore / Del piacere e del dolore ed altri scritti. Op. cit. P. 44.

463

Ibid.

464

Ibid. P. 45.

465

. Roberti G. Annotazioni sopra la Umanità del secolo decimottavo / Raccolta di varie operette dell’Abate Conte G.R. Vol. V, P. 53.

466

Ibid. P. 44–46.

467

Ibid. P. 15–16.

468

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario… / Scelta di lettere erudite del padre G.R. P. 123–124.

469

Жозеф Мари де Местр (1753–1821) – философ, политический деятель и дипломат, один из основоположников европейского консерватизма.

470

. Maistre J. Les soirées de Saint-Pétersbourg ou entretiens sur le gouvernement temporel de la Providence. Bruxelles: Meline, Gans et C., 1837. P. 62.

471

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – французский писатель и философ, критик классицизма. Провозгласил идею восходящего развития культуры, обусловленного накоплением знаний и совершенствованием разума.

472

Симон Никола Анри Ленге (1736–1794) – французский политический деятель, противник экономического либерализма, критиковал его последствия для рабочего класса.

473

Annotazioni sopra la Umanità del secolo decimottavo. P. 117–118.

474

Этьен Бонноде Кондильяк (1715–1780) – французский философ-эмпирик, один из немногих просветителей, занимавшихся логическими исследованиями.

475

Букв.: мелкий, дробленый камень, раковины; орнамент в виде раковин и причудливых завитков; применялся в архитектуре и прикладном искусстве стиля рококо. – Прим. пер.

476

Платье со шлейфом или складками на спине.

477

. Roberti G. Lettere a un vecchio e ricco Signore feudatario… Op. cit. P. 136 e passim.

478

. Algarotti F. Epistole in versi, «A Lesbia». Op. cit. P. 50.

479

. Roberti G. Lettera a un vecchio e ricco Signore feudatario. Op. cit. P. 142.

480

Ibid. P. 142–143.

481

Ibid. P. 127–128.

482

Ibid. P. 127.

483

Движение против религиозной морали, поддерживаемое сторонниками плотских удовольствий, свободной, гедонистической морали.

484

. Magalotti L. Relazione d’Inghilterra dell’anno 1668 / Relazioni di viaggio in Inghilterra Francia e Svezia. Bari: Laterza, 1968. P. 56–57.

485

. Roberti G. Lettera sopra i fiori. Op. cit. P. 6–7.

486

. Chiari P. De’ cibi appruovati, e disappruovati dall’uso / Lettere scelte di varie materie piacevoli, critiche, ed erudite scritte ad una dama di qualità, Venezia, Angelo Pasinelli, 1751, Vol. II, P. 209.

487

Здесь: под маской (лат.).

488

Ibid. P. 209–212.

489

В древнегреческой мифологии: красавец, способный любить только себя.

490

Ibid. P. 212–213.

491

«Храмом вкуса открывается Храм неверности» (ит.). – Прим. пер.

492

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario… Op. cit. P. 125.

493

Ibid.

494

Анакреонт (ок. 570–487 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт.

495

Маленькая поэзия (фр.). – мадригалы, канцонетты, эпиграммы.

496

Один из литературных сюжетов. Остров Кифера считался райским местом, где царит молодость, любовь и счастье.

497

. Roberti G. Lettera sopra i fiori. Op. cit. P. 4.

498

Ibid.

499

Ibid. P. 8.

500

. Roberti G. Lettera di un bambino di sedici mesi colle annotazioni di un filosofo, in Raccolta di varie operette del padre G.R. P. 73.

501

. Redi F. Annotazioni di F.R. al Ditirambo. Op. cit. P. 74.

502

. Redi F. Lettere di F.R. Patrizio aretino. Op. cit. P. 32.

503

Ibid.

504

Сирано де Бержерак – герой одноименной пьесы, считал себя непривлекательным из-за своего массивного носа.

505

. Redi F. Scelta di lettere familiari di F.R. Venezia, Girolamo Tasso, 1846, P. 186.

506

Ibid. P. 189.

507

Ibid. P. 187.

508

. Redi F. Annotazioni di F.R. al Ditirambo. Op. cit. P. 78–79.

509

II Mondo Creato diviso nelle sette giornate. Poesie mistiche del P.D. Giuseppe Girolamo Semenzi Chierico Regolare Somasco Professore di Sacra Teologia nella Regia Università di Pavia. Milano: Carlo Antonio Malatesta, 1686. P. 196.

510

Католический религиозный орден.

511

Ibid.

512

См.: Schivelbush W. Das Paradies, der Geschmack und die Vernunft. Il paradiso, il gusto e il buonsenso. Una storia dei generi Voluttuari. Bari—Roma: De Donato, 1988.

513

«Невозможно подсчитать, сколько денег тратят сейчас европейцы на какао и другие шоколадные снадобья. Синьор дотторе Кресценцио Вазелли, сенешаль, не менее известный своей добротой, чем своим учением, осторожно предупредил об этом в письме, написанном мне не так давно, сказав, что “если бы не было другой причины исключать и запрещать шоколад, это следовало бы сделать исключительно по политическим причинам: ведь у нас нет недостатка в домашних и натуральных вещах, которые могут искушать вкус, не вызывая подозрений во вреде”».

514

(Parere intorno all’uso della cioccolata scritto in una lettera dal Conte Dottor Gio. Battista Felici all’illustrissima Signora Lisabetta Girolami D’Ambra. Firenze: Giuseppe Manni, 1728. P. 67).

515

. Semenzi G.G. Il Mondo Creato, cit., P. 194. Одним из первых, кто рассказал «историю пещерной медицины», был граф Луиджи Фердинандо Марсили, который, взятый в плен турками, должен был в качестве раба «в течение многих дней в окуренной палатке практиковаться в искусстве приготовления пищи в пещере». См. его Bevanda asiatica. Vienna: Gio. Van Ghelen, 1685, di recente (Bologna 1986) ripresentata in veste critica, con dotte note da Clemente Mazzotta. Marsili, fra le altre doti, riconosceva al caffè il potere di rendere «l’intelletto chiaro» (P. 46 dell’ediz. viennese).

516

. Malaspina M. Bacco in America / Raccolta di varij poemetti lirici, drammatici e ditirambici degli Arcadi. Vol. IX delle Rime. Roma: Antonio de’ Rossi, 1722. P. 381–382.

517

. Anascalio A. Intorno la Giocolata / Saggio di lettere piace Vol. I, critiche, morali, scientifiche e instruttive in versi martelliani. Venezia: Marcellino Piotto, 1759. P. 97.

518

. Metastasio P. La cioccolata, cantata / Tutte le opere di P.M. Vol. II. Milano: Mondadori, 1965. P. 729.

519

Il Sidro. Poema tradotto dall’inglese dal Conte Lorenzo Magalotti, edizione seconda, Firenze, Andrea Bonducci, 1752 (I ed. Firenze, 1744). È la traduzione in endecasillabi sciolti di The Cider di John Philips.

520

. Magalotti L. Il Sidro / Canzonette anacreontiche di Lindoro Elateo. P. 80.

521

. Baruffaldi G. Le nozze saccheggiate / Baccanali, cit. Vol. I, P. 36.

522

. Dallabona G. Dell’uso e dell’abuso del caffè. Dissertazione storico-fisico-medica del dottor G.D. Seconda edizione con aggiunte, massime intorno la cioccolata ed il rosoli. Verona: Pierantonio Berno, 1760 (2). P. 81.

523

. Arisi F. Il Cioccolato. Trattenimento ditirambico di F. A., Eufemo Balio tra gli Arcadi. Cremona: stamperia di Pietro Ricchini, 1736. P. 8–10.

524

Ibid. P. 6.

525

Герой пьесы «Мнимый больной» французского драматурга Жана Батиста Мольера.

526

В пользу здоровья (лат.). – Прим. пер.

527

Ibid. P. 6–7.

528

Ректально (лат.). – Прим. пер.

529

. Redi F. Esperienze intorno a diverse cose naturali e particolarmente a quelle che ci son portate dall’Indie. P. 236–237.

530

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 126.

531

Томас Бартолин (1616–1680) – датский анатом, опроверг господствующее ранее представление о кроветворной роли печени.

532

Ibid.

533

Ibid. P. 130.

534

. Redi F. Lettera a Diacinto Marmi del 25 febbraio 1683 / Scelta di lettere familiari di F.R., cit., P. 142. Ср. Consulti medici e opuscoli minori, P. 205: «Многие больные и множество врачей часто обманываются этим ложным мнением о холодном желудке и теплой печени; и что кажется мне самым нелепым, так это то, что они обвиняют в холоде бедного желудка чрезмерную теплоту этой наглой печени, и приводят некоторые причины и мотивы, которые были бы смешны даже в устах наших старушек, когда они рассказывают детям сказки зимними вечерами».

535

. Magalotti L. Lettere familiari [contro l’ateismo]. Op. cit. P. 11–12.

536

Древнеримское представление северного ветра.

537

Ibid. P. 130

538

. Redi F. Bacco in Toscana / Opere di F.R. P. 10.

539

. Redi F. Annotazioni di F.R. al Ditirambo. P. 120–121.

540

. Bellini L. La bucchereide, Bologna, Masi, 1823, parte I, proemio II, P. 154, ott. 98, v. 3.

541

. Redi F. Bacco in Toscana / Opere. Op. cit. P. 18–19.

542

. Bellini L. La bucchereide, cit., parte I, proemio II, P. 154–55, ott. 99–101.

543

В дореволюционной Франции представитель короля или сеньора. – Прим. пер.

544

. Roberti G. Lettera di un bambino di sedici mesi. Op. cit. P. 73.

545

Использование мотивов и стилей китайского искусства в европейской живописи, моде, архитектуре. – Прим. пер.

546

Названия Китая и Японии, использовавшиеся в Средние века. – Прим. пер.

547

См.: Pomian K. Collectionneurs, amateurs et curieux. Paris, Venise: XVÌ–XVIII siècle. Paris: Gallimard, 1987 (Collezionisti, amatori e curiosi Parigi-Venezia XVI–XVIII secolo. Milano: il Saggiatore, 1989, в особенности P. 61–82).

548

. Bellini L. La bucchereide, cit., parte II, proemio II, P. 18–19, ott. 39–40.

549

Ibid., parte I, proemio II, P. 155, ott. 103.

550

Ibid., parte II, proemio II, P. 25, ott. 65.

551

Ibid., P. 25, ott. 66.

552

Ibid., parte I, proemio I, P. 97–98.

553

Ежегодное собрание членов Академии. – Прим. пер.

554

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 306.

555

. Bellini L. La bucchereide. Op. cit. «Cicalata del dottor L.B. per servir di proemio alla Bucchereide, recitata nell’Accademia della Crusca per lo Stravizzo del dì 13 settembre dell’anno 1699», P. 68–69.

556

Scelta di lettere familiari di Francesco Redi. Venezia: Tasso, 1846. P. 145.

557

. Averani G. Delle lodi del conte Magalotti nell’Accademia della Crusca detto il Sollevato. Orazione funerale di G.A. detta nell’Accademia della Crusca il dì 18 agosto 1712, in G. Averani, Lezioni toscane di varia letteratura. Firenze: Gaetano Albrizzini, 1766 (2). P. 253 и 255.

558

. Magalotti L. Lettere sopra i buccheri. Op. cit. P. 310–311.

559

. Roberti G. La moda, in Raccolta di varie operette del padre G.R., cit., Vol. I, P. 21, ott. IX.

560

Ibid.

561

Ibid. P. 30, ott. 27.

562

. Algarotti F. Epistole in versi. Op. cit. P. 9: «Alla Maestà di Augusto III. Re di Polonia, Elettor di Sassonia».

563

. Roberti G. La moda. P. 22, ott. 10.

564

. Algarotti F. «A Pietro Grimani. Doge di Venezia», Epistole in versi. Op. cit. P. 11.

565

. Roberti G. La moda. Op. cit. P. 22, ott. 11.

566

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario / Scelta di lettere erudite. P. 126.

567

Ibid.

568

Ibid. P. 129.

569

Ibid. P. 126.

570

Ibid. P. 129.

571

Ibid. P. 130.

572

Ibid. P. 126–127.

573

Ibid. P. 129.

574

Ibid.

575

Сарданапал – мифический царь Ассирии. – Прим. пер.

576

Ibid.

577

Ibid.

578

Ibid.

579

Ibid.

580

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri dal 1766 al 1797. Vol. III, P. 308.

581

Ibid. P. 309.

582

. Averani G. Lezioni toscane di varia letteratura… Vol. III, P. 73.

583

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. VI, P. 25.

584

. Winckelmann J.J. Lettere italiane / Ed. G. Zampa. Milano: Feltrinelli, 1961. P. 93.

585

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. VII, P. 260.

586

Джарба, король мавров – персонаж из оперы Didone abbandonata Доменико Сарро.

587

Ibid. Vol. II, P. 191.

588

Фоссомброне – коммуна в Италии, располагается в регионе Марке.

589

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario / Scelta di lettere erudite, cit., P. 111–12.

590

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. VII. P. 66.

591

Иппокрена – мифологический источник поэзии в греческой мифологии, возникший, согласно мифам, от удара копыта коня Пегаса.

592

Ibid. P. 198.

593

Ibid. Vol. VI. P. 183.

594

. Labat J.-B. La comédie ecclésiastique. Voyage en Espagne et en Italie. Paris: B. Grasset, 1927. P. 133.

595

. Roberti G. Lettera al Nobil Signore Jacopo Vittorelli / Raccolta di varie operette dell’abate conte G.R. Op. cit. P. 34.

596

Ibid. P. 32–33.

597

. Leonardi F. Gianina ossia La Cuciniera delle Alpi. Vol. I. Roma, 1817. P. 96.

598

Ibid.

599

. Bassani A. Roversi G. Eminenza, il pranzo è servito. Le ricette di Alberto Alvisi cuoco del card. Chiaramonti vescovo di Imola (1785–1800) / Comm. P. Camporesi. Bologna: Aniballi, 1984. P. 175.

600

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. V, P. 65.

601

Ibid. P. 100–101.

602

. Martello P.J. Lo starnuto di Ercole, in Seguito del teatro italiano di P. J. M., parte ultima. Bologna: Lelio della Volpe, 1723. P. 247.

603

Il vero parigino italiano. Op. cit. P. 318.

604

Lettera del cav. Benvenuto Robbio Conte di S. Rafaele al padre Giovambatista Roberti / Scelta di lettere erudite. P. 204.

605

. Roberti G. Lettera sulla semplicità elegante / Scelta di lettere erudite. Op. cit. P. 100.

606

Принудительно, силой (лат.). – Прим. пер.

607

Савоярди, или «дамские пальчики», – бисквитное печенье вытянутой плоской формы. – Прим. пер.

608

Risposta del padre Giovambatista Roberti al Conte di S. Rafaele / Scelta di lettere erudite. Op. cit. P. 222–224.

609

Ibid. P. 220.

610

Ibid. P. 220–221.

611

. Bondi C. Il cioccolato, in Poemetti e rime varie. Venezia: Gaspare Storti, 1778. P. 122.

612

. Molina G.-I. Americano, Sul cacao, in Memorie di storia naturale lette in Bologna nelle adunanze dell’Istituto. Parte II, Bologna: Tipografia Marsigli, 1821. P. 197–199.

613

Ibid. P. 211.

614

. Roberti G. Risposta del padre G.R. al Conte di S. Rafaele / Scelta di lettere erudite. Op. cit. P. 219.

615

. Roberti G. Lettera ad un vecchio e ricco Signore feudatario sopra il lusso del secolo XVIII / Lettere erudite. Op. cit. P. 123–124.

616

Клементе Бонди (1742–1821) – итальянский поэт и переводчик, иезуит.

617

. Bondi C. La giornata villereccia, in Poemetti e rime varie. canto II, ott. 2, P. 63.

618

Ibid. canto II, ott. 20, P. 68.

619

Opere del conte Algarotti. Vol. XIV, P. 88.

620

Carteromaco N. [Forteguerri], Ricciardetto. Vol. II, P. 208.

621

Ibid.

622

Аббат де Периньи – воспитатель будущего короля Людовика XIV с 1668 по 1670 год.

623

Букв.: «начальник трех лож»; главный распорядитель столовой, пиршества. – Прим. пер.

624

Le Président de Brosses en Italie. Lettres familières écrites d’Italie en 1739 et 1740 par Charles de Brosses, Deuxième édition authentique. Vol. II. Paris: Didier, 1858. P. 168–169.

625

Сульпициане, общество священников Святого Сульпиция.

626

Ibid. P. 169.

627

Саллюстий (IV в.) – античный философ-неоплатоник Пергамской школы неоплатонизма.

628

Ibid. Vol. II, P. 22.

629

Ibid.

630

Бедр-ад-дин Хасан – персонаж из сборника сказок «Тысяча и одна ночь».

631

Ibid. Vol. II, P. 14.

632

Ibid. P. 14–15.

633

Ibid. P. 84–85.

634

Ibid. P. 86.

635

Ibid. P. 228.

636

Carteggio di Pietro e di Alessandro Verri. Vol. VI. P. 1.

637

Le Président de Brosses en Italie. Lettres familières… Vol. II. P. 439.

638

Ibid., Vol. II. P. 20.

639

Ibid. P. 21.

640

Ibid. P. 20–21.

641

Ibid. P. 21.

642

Ibid P. 22.

643

Сульпиций Север (363–410 или 429) – святой, писатель (агиограф и хронист).

644

Consulti e opuscoli minori, scelti e annotati da C. Livi, Firenze, Le Monnier, 1863. Остальные цитаты Реди также взяты из Consulti, rispettivamente a P. 196, 186, 182. Две строчки появляются в дифирамбе Arianna inferma.

645

Le Président de Brosses en Italie. Lettres familières…, cit., Vol. II, P. 22.

646

. Martello P.J. Il vero parigino italiano. P. 298.

647

Ibid. P. 312–313.

648

Ibid. P. 313.

649

Ibid. P. 314–315.

650

Ibid. P. 315. Conserviamo la lezione «si disperderebbero» preferendola a «si dispererebbero» proposta da Hannibal S. Noce nell’edizione de II vero parigino italiano pubblicato in Scritti critici e satirici di P.J. Martello. Bari: Laterza, 1963. P. 339.

651

Гнидо – древнегреческая столица Малой Азии, Пестум (Посейдония) – древний город на юго-западе Италии.

652

. Bianconi G.V. Lettere sopra alcune particolarità della Baviera ed altri paesi della Germania, in Letterati memorialisti e viaggiatori del Settecento, a cura di E. Bonora. Milano—Napoli: Ricciardi, 1951. P. 924.

653

. Delille J. Les jardins, ou l’art d’embellir les paysages. Paris: Valade, 1782. P. 94.

654

Ibid.

655

Ibid. P. 92.

656

Ibid. P. 93.

657

Ibid.

658

Risposta del padre Giovambatista Roberti al Conte di S. Rafaele, in Scelta di lettere erudite, cit., P. 219.

659

. Martello P.J. Il vero parigino italiano, cit., P. 318.

660

. Martello P.J. Lettera a Ubertino Landò, patrizio piacentino, premessa a Lo starnuto di Ercole, cit., P. 245.

661

Ibid., P. 247.

662

. Martello P.J. Il vero parigino italiano, cit., P. 325.

663

Risposta del padre Giovambatista Roberti al Conte di S. Rafaele / Scelta di lettere erudite. P. 217.

664

Lettera del cav. Benvenuto Robbio Conte di S. Rafaele al padre Giovambatista Roberti, in Scelta di lettere erudite. P. 20.

665

Малый средиземноморский парусник, оснащенный двумя мачтами с латинскими парусами.

666

Ibid. P. 209.

667

. Leonardi F. Apicio moderno. Vol. I, P. 186.

668

. Roberti G. Le fragole / Raccolta di varie operette del padre G.R., cit., Vol. I, canto II, ott. 22–25, P. 54–55.

669

. Leonardi F. Apicio moderno. Op. cit. P. 137.

670

Ibid. P. 130–31.

671

Ibid. P. 131–32.

Content

Пьеро Кампорези
Причудливые зелья. Искусство европейских наслаждений в XVIII веке

1 Наука о том, как жить

2 Возмездие ночи

3 Искусные повара и талантливые цирюльники

4 Век без излишеств

5 Вязкое и тяжелое мясо

6 Странные методы ленивой разделки мяса

7 Эфемерные украшения

8 Благодатное и вечное питье

9 Ботаника вкусовых ощущений

10 Вероломное искусство

11 Волшебный напиток

12 Названия, что наводят ужас на собак

13 Квинтэссенция соусов

14 Щедрый стол

Примечания