Пишущая машинка

Рассказы

Михаил Сергеевич Максимов

© Михаил Сергеевич Максимов, 2024

ISBN 978-5-0064-3751-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Михаил Максимо

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пишущая машинка – раз

Побочный эффект

Во всем виноват дворник. Пал Палыч или как его там. Однозначно он. Вчера днем температура плюсовая, снег подтаял, а ночью прихватило морозом и пожалуйста. Возле подъезда покатушки. И я когда выходил утром на работу покатился и как рухнул своим и до этого округлым лицом вниз. Плашмя. Вспомнил, это получается ещё и Оксанка, жена моя виновата. Вечно мою обувь засунет куда-то, вот говорил, там, где оставил ботинки там пусть и лежат. А она все равно по-своему сделает. Я свои форменные ботинки не нашел, обул обычные. А они скользят похлеще коньков. Так вот, лицом упал на пятачок возле подъезда, так что нос в бок уехал, кровь хлещет, я матерюсь. Вот такое начало дня етить его за ногу. Кое как снегом умыл это дело, кровь остановилась, нос на место вернул, но боль дикая и побежал на работу. Аккуратно побежал, чтобы ещё раз не упасть. Работал я охранником в школе. Работа не пыльная, но ответственная – то детишек разнять, если дерутся, то не пустить кого-нибудь, если сильно посторонний. Работа как работа.

Сегодня пришел, переоделся и сел за свой пост. Рукой лицо думаю – опухло, и в носу такая пульсирующая боль. А детишки как начали в школу заходить, почему-то вместо привычного: здрасьте дядь Женя – шугаются и пробегают мимо. Ну думаю рожа у меня та ещё. Учителя тоже косятся неловко, а трудовик подошёл и такой:

– Жень, а чего с лицом то? К врачу тебе надо.

Хотел ему сказать это тебе к врачу надо, который от алкоголизма лечит. Но подумал, ему уже никто не поможет и ответил:

– Упал я, чего? Сильно разбарабанило?

– А ты в зеркало посмотри. -ответил трудовик.

Глянул на себя и ахнул. На меня из отражения смотрело лицо бомжа, но никак непорядочного человека. Причем бомжа после драки и недельной пьянки. Ого себе думаю, таки точно к доктору надо. Позвонил сменщику, чтоб за меня поработал, а сам в больницу. В регистратуре паспорт попросили для записи, и такие противным голосом:

– А документы ваши хоть?

Говорю конечно мои, упал говорю, не видите, что ли то лицо испорченное. Кое как выписали талон и отправили к доктору. Там мне снимок сделали и говорят мол кость какая-то куда-то сместилась, нос криво от этого. Я им, а чего не больно почти? А они мне это у вас состояние шока. Таблеток дали и мазью намазали. А самый главный, кто по лицам у них – говорит ложится срочно на операцию надо, пластику лица делать будем, иначе хуже станет. Все исправлять надо. Ну я дураки согласился. Привык верить людям, кто в форме или там в профессиональной одежде. Не зря же им халаты белые выдали, значит разбираются в чем-то. Я вот тоже в форме на работе хожу, во многом шарю. Прооперировали меня, бинтами намотали как мумию и на больничный отправили домой. Сказали повязку через неделю снять аккуратно и на прием повторный. Оксанка дома офигела конечно. Ещё такая:

– А точно это ты Женя? Или может мошенник какой залез в бинты?

Я ей:

– Ты мои ботинки на хрена убрала опять куда-то.

А она:

– Точно мой. Ботинки разбрасывает по всему дому, спотыкаясь хожу. В общем неделю провалялся дома, на крайний день утром проснулся, бинты аккуратно снял и офигел не то конечно слово. Но вдруг дети читают это. В отражении теперь на меня смотрел какой-то мужчина, моложе меня, красивей и даже выражение лица добрее. Он ещё смотрит главное и подмигивает. Ну я, конечно, подмигиваю, но факт есть факт. Лицо совершенно не мое. Проверил на всякий случай тело, живот, вроде мое. Пальца на руках – те же сосиски. Есть захотелось, иду завтракать и кричу:

– Оксанка, смотри чего с лицом случилось.

Жена зашла на кухню и чуть не рухнула на пол. А я значит, этим лицом новым уже сосиску точу и причмокиваю. Видишь, красавец какой теперь.

А она вдруг как закричит:

– Памагите!!! Памагите!

Причем вот так именно, через «А». И побежала полицию вызывать. Ну думаю, надо в больницу бежать, да врачам морду бить, чтобы мою морду исправили. Вот такой взаимозачёт – кровь за кровь, морда за морду. В этот раз в нормальных ботинках вышел на улицу, не успела жена спрятать, пока полицию вызывала. В больнице, в регистратуре паспорт опять попросили, и такие, но уже ласково:

– А ваши документами молодой человек где? У вас тут дедушка какой-то в паспорте. Думаю, на те, приехали. А потом посмотрели на меня внимательней.

– Хотя такому молодцу, итак, талон дадим.

И подмигнули. Лицо мое в ответ тоже предательски подмигнуло. К доктору залетаю и за портки халата белого беру.

– Я вам доверился, а вы значит так со мной?

– Успокойтесь, успокойтесь, а вы кто вообще?

Пришлось напомнить о себе, в живот легонько ударив. Сразу вспомнил. А он это такой побочный эффект говорит. А я ему какой побочный эффект, где моё старое лицо? И ещё раз его легонько ударил, уже в правый бок. А он нету старого, теперь только новое. Плюнул я на него, пнул ещё напоследок и на работу пошёл. Думаю, пусть жена пока успокоится. Может остынет. В школе подумали, что нового охранника взяли, я не стал переубеждать никого. Тем более директриса зарплату повысила и на чай с пирожками пригласила. Я не согласился конечно, жену все-таки люблю. Сам, кстати, привыкать начал. Вроде и в отражении уже я, другой немного, но все-таки я. Домой вернулся, на пороге Оксана стоит, заплаканная. Говорит:

– Прости меня, дурочка, в полиции все проверили, отпечатки даже твои. Оказывается, это действительно ты.

Я ей:

– Я конечно же! Кто ещё. С лицом говорю побочный эффект, мне доктор сказал. Поцеловал ее, обулся и аккуратно ботинки на полочку поставил.

Поход за луной

Вышли за полночь. Всю дорогу молчали.

Молчали, когда нависали над водопадом, меж острых скал.

Молчали на привале, в чаще полной ночных зверей, с желтыми глазами.

Молча, один перевязывал ногу другому, после пореза о ядовитый цветок.

Молча, один нёс другого, забросив на плечи.

Час от часу не легче.

До рассвета пара часов, луна чем ближе, тем дальше.

Склон горы сужался, подводя к обрыву, в том месте, где можно коснуться луны.

Первый, который сильней, достал нож и осторожно, бережно вырезал глаза у второго, кого нёс (тот молчал). Положил их в левую ладонь.

Вырезал глаза у себя и немного вздрогнув, погрузился во тьму, но тоже молчал.

Наощупь дотянулся до луны, все четыре глаза подарив.

Луна приняла дары, поглотив их.

Наступил рассвет. Двое молчащих уснули и проспали до следующей ночи.

Луна пришла и двое молчащих прозрели. Теперь они видели всё, что могла видеть луна. Весь мир на этой тёмной стороне Земли.

Двое молчали и улыбались, тонули в красоте ночного мира.

Их поход за луной закончился, а новая ночная жизнь только началась.

Бессонница

Солнце отбрасывает световой хвост и превращается в желтую ящерицу: бесхвостую, с глупо-выпученными глазами. А дальше закатывается за горизонт, прячется, чтобы к утру отрастить хвост заново.

А луна не выделывается – скорлупа вон вся в трещинах. Когда луну снесла звездная птица, то своей могучей лапой случайно повредила поверхность. И вот это яйцо на небе висит, то и дело потрескивая. Птенец внутри проламывает скорлупу и та исчезает, чернеет. То слева, то справа. Год за годом…

Все эти ящерицы, птицы и яйца мне надоели. Я сижу на пике самой высокой горы и каждый раз, как их вижу, плююсь во все стороны. Бывало, как плюну, а у склона появится озеро.

Болтаю ногами – дуют ветра. Кашляю – дрожит земля. Любые мои действия неустанно привносят что-то новое, страшное или прекрасное.

Очень хочется спать, вечная бессонница. Но знаю, день, когда я засну, будет последним для мира.

Вот и сижу, пялюсь на небо, считаю звездных птиц и жду, когда наконец из яйца вылупится птенец. Или ящерица перестанет, как дура, отбрасывать свои золотые хвосты.

Звонок

(позвонили около обеда, неизвестный номер. Обычно не отвечаю на такие звонки, но тут на автомате принял вызов)

– Здравствуйте, Алексей Степанович?

– Да, я слушаю.

– Вам позвонили из банка Южный, старший специалист по защите данных Васнецов Леонид Аркадьевич. Алексей Степанович, скажите, вы совершали в течении последних двух часов какие-либо транзакция с вашего счёта?

– Секундочку, как еще раз вас зовут?

– Старший специалист по защите данных, Ямукович Леонид Аркадьевич…

– Леонид Аркадьевич, сектор приз на барабане! Знаю я вас, мошенников. Названиваете кому попало…

– Алексей Степанович, ещё раз обращаю ваше внимание, я звоню из банка Южный, с вашего счёта пытаются похитить денежные средства. В ваших же интересах оставить шутки, если не хотите пострадать от действий мошенников, которые пытаются получить доступ к вашему счёту.

– А как вы докажите, что вы из банка?

– Предлагаю поступить следующим образом, я сейчас переведу вас на директора департамента, чтобы вы убедились в правдивости моих слов. Не кладите трубку, пожалуйста.

(заиграла музыка, Боб Марли, дон твори, би хепи, ту ту тутутут тутутутудуду. Мне стало любопытно, видел на ютубе не раз ролики с такими звонками. Включил запись на телефоне)

– Добрый день. Алексей Степанович?

– Да, я слушаю вас. Директор департамента.

– Да, совершенно верно. Я директор департамента по защите данных банка Южный – Кутин Владимир Владимирович. С вами уже говорил Леонид Аркадьевич, к вашему счёту пытаются получить доступ третьи лица для перевода ваших денежных средств на сторонние счета. Нам нужно пройти авторизацию для смены логина и пароля, для…

– Простите, что перебиваю вас, Владимир Владимирович. Думаю, что у вас как у директора департамента, есть более важные дела, чем со мной разговаривать.

– Что вы, нам важен каждый клиент. Леонид Аркадьевич, заметил, что у вас были сомнения. Я готов подтвердить свои полномочия. Я могу назвать вашу дату рождения, паспортные данные для подтверждения.

– Со всем уважением, Владимир Владимирович, сейчас эти данные во всех интернетах можно найти. Вам и Леониду Аркадьевичу предлагаю прекращать обманывать людей. Совесть, то есть у вас или нет? Ладно я, а пенсионеры вам последние деньги отдают, не стыдно? А?

(на том конце провода вздохнули)

– Алексей Степанович, предлагаю поступить следующим образом. Я сейчас переведу звонок на генерального директора банка Южный и он…

– Стойте! А может сразу на самого главного переведете? Кто-то же есть над генеральным директором? А? Самого главного давайте мне, кто вами аферистами руководит?

(молчание, пауза, перешептывание)

– Алексей Степанович, пусть будет, по-вашему. Перевожу звонок на самого ГЛАВНОГО.

(заиграла музыка, что-то из классики)

– Да, я слушаю.

– Это я вас слушаю! Я просил самого ГЛАВНОГО в вашей конторе.

– Ааааа, Алексей Степанович! Здравствуйте. Я действительно самый главный. Только можете запись разговора выключить, не люблю лишний раз светиться.

– Откуда вы знаете? Кто вы? Представьтесь?

– Запись выключи, Леша.

(это уже ни в какие ворота конечно, но ладно, выключу)

– Я сын ётуна Фарбаути и Лаувейи. Можешь называть меня Локи. Я самый главный. Леша, я всё про тебя знаю. И про твою любовницу, и про внебрачного сына. И про твои офшоры на Кайманах. И прото, как ты отмывал деньги с подрядчиков по гос заказам. И даже, что у тебя в гараже схрон на несколько миллионов долларов. На всякого хитреца всегда есть кто-то хитрее. Тем более я бог хитрости и коварства.

– Что за… кто вы? Что происходит?

– Слышал последнее слово? Коварства. Не люблю, когда кто-то думает, что хитрее всех. Тебе сейчас придет смс с кодом для смены логина и пароля всех твоих счетов. Пришла?

(телефон булькнул смс-кой)

– Я не слышу? Пришла?

– Да, пришла.

– Так вот Лёша. Сейчас ты мне продиктуешь шесть цифр. А если этого не сделаешь, то завтра за тобой придут мои послушники с корочками, погонами и человеческими полномочиями. А то мне становиться уже скучно. Диктуй!

– Пять два ноль семь восемь три.

– Вот и молодец! Видишь, как просто. А теперь ты выключишь телефон и пойдешь поспать, например. На пару часов. А когда проснёшься будешь совершенно другим человеком. Другим в том смысле, что у тебя ничего не будет. А если когда-нибудь ты ещё раз задумаешь пакость, то знай – я позвоню. И это будет последний звонок в твоей глупой человеческой жизни. Договорились?

– Дд..да.

– Спасибо, ваш звонок был важен. Оцените уровень обслуживания в нашем банке. Нажмите цифру от одного до пяти.

(нажал пять и отправился спать, от греха подальше)

Два дикаря у дороги

И рассуждать-то о чём? Стоят и стоят. Несколько десятилетий, а может и сто лет. Каменные, морды довольные.

Штампы морские

У моряков куча баек, то про морского чёрта, то про русалок, таскающих людей под воду, то и вовсе про огромного змия, который может поглотить целый корабль. У моряков огромные усы, иногда борода и обязательно хитрый прищур. Они курят дешёвый табак и любят напиваться вдрабадан. Смуглая кожа, потертые, но крепкие штаны синего цвета и легкая хромота на левую ногу (именно на левую, не удивляйтесь, откуда такая точность, просто глаза закройте и сами увидите).

– Тысяча чертей мне в спину!

– Семь футов на север, салага!

– Швартуемся к земноводным крысам!

Именно так, со мной и заговорил моряк. Есть только одно «но» (оно в кавычках и состоит из двух букв и если это покажется штампом, то значит вы плохо прочитали описание моряка).Итак, есть одно «но», этот моряк вышел из картины., пока я пил чай на кухне. Картина размером двадцать на двадцать, а моряк вполне себе обычного размера и пьяный.

– Пьем чаёк, Михаил Сергеевич? – заметил он и довольно рыгнул. Нарочно и довольно.

– Допустим, что и так.

– А нет ли у вас для старого пирата, ой. Моряка, а не пирата, чего-нибудь погорячее? – икнул и продолжил моряк (хотя я начал подозревать, что он ещё и пират).

– Могу ещё раз чайник вскипятить…

Моряк-пират плюнул на пол, достал из кармана трубку и пока забивал её табаком, сел напротив за кухонный стол.

«Надо было выкинуть этот чай, так и знал, что не может нормальный чай так пахнуть, вот из картин люди вылезают, дальше что? Холодильник превратится в пони и начнет танцевать?» -пролетело у меня в голове.

– Ненавижу пони. – сказал моряк-пират-человек-из-картины и выдохнул вонючий дым из трубки. – Из-за этой мелкой сучки, однажды, чуть не погиб мой боцман, когда мы были на Пиренеях. Хочешь расскажу? Забавнейшая история.

– А давайте я вам расскажу,«уважаемый». – добавил я «уважаемый» и тоже в кавычках, чтобы вас не расстраивать. Всё-таки уважаю вас. – Расскажу от том, как вас не существует. Ио том, что мне нужно срочно к врачу.

Моряк-пират-человек-из-картины-«уважаемый»хмыкнул, закатал рукав и показал татуировку в форме креста.

– Я и сам врачевать могу. Только ненавижу опарышей и когда гниль из ран течёт.

Я закрыл глаза, сильно. Открыл – моряк был на месте, только чуть расплывчатей. Закрыл ещё раз, подождал, открыл – моряка не было. Вылил чай в раковину и отправил в мусорку весь пакет нового чая.

– Любимая! – крикнул жене. —Этот новый пуэр, кажется испорчен.

– Я знаю, мы тут мило беседуем с тумбочкой-елизаветой-королевой-английской. Я думаю, надо чай выкинуть.

– Уже!

– Спасибо, и принеси русско-английский словарь. Я не разбираю её акцент.

Когда исчезли домашние животные

– Куда запропастился этот бродяга? Уже весь дом облазила, а его нет нигде. Зараза.

Наталья Степановна вообще-то очень любила своего кота. И даже когда ругалась на него делала это скорее из-за привычки на кого-нибудь поругаться. На правительство, на яму возле дороги, на продавщицу хабалку. Хоть её было уже глубоко за шестьдесят, женщиной она боевой осталась – крупная, высокая, с белоснежными кудрями, могла дать фору любой сорокалетней. Силы и здоровье позволяли ей одной содержать частный дом, огород, пару свиней и козу. Настроение сегодня у Натальи Степановны не задалось с ночи. На улице что-то гудело и пару раз вспышками озаряло окна, а как Наталья Степановна вставала и подходила посмотреть на это безобразие, то всё резко прекращалось. Поэтому, когда утром она не обнаружила рыжего матерого кота Чуйку, настроение испортилось окончательно.

– Етить-колотить! Где мои поросята? А где моя козочка? Украли! Украли.

В сарае животных не было и даже замок висел на месте нетронутым. Наталья Степановна побежала в дом, схватила телефон, чтобы вызвать участкового, но линия была занята. Даже спустя полчаса не удалось дозвониться. Накапав валерьянки, она уселась на диван и включила телевизор.

– Власти стараются решить проблему, как можно оперативно, но пока так и нет официальной версии куда исчезли все домашние животные. Ученые связывают…

Щелк пультом.

…так, например, жители Индии готовятся к концу света, так как помимо коров, пропали и лошади, и собаки, и кошки, и вообще все животные, когда-либо прирученные человеком. Дикие животные по-прежнему на месте…

Пощелкав пультом ещё некоторое время, Наталья Степановна поняла, что в полицию звонить бесполезно, так и звонить кому-то в принципе бессмысленно. Заменив стакан с валерьянкой на домашнюю виноградную настойку, хозяйка дома прилегла на диван

– Всё из-за американцев и их озоновых дыр окоянных. Понаделали их в небе, вот их всех и засосало туда. – сделала вывод Наталья Степановна, хотя сама и не поверила в него ни капельки.

Тем временем в мире творился полный хаос. Власти собирали бесконечные круглые столы и ломали головы, над тем, как увеличить посевы сои и чем кормить население. Население устраивало пикеты и демонстрации, обвиняя власти, пришельцев и террористов. Демонстрации превращались в массовые беспорядки, а Наталья Степановна в отчаянье звала:

– Чуйка! Чуйка… рыжий мой котейка. Чуйка…

В доме что-то загудело, свет начал моргать и на шкафу кто-то недовольно засопел.

– Чуйка! – позвала Наталья Степановна.

С антресолей показалась рыжая мордочка, кот потянулся и спрыгнул к хозяйке на колени. Наталья Степановна даже заплакала, пока гладила кота.

Да и во всем мире котов и кошек подхватывали на руке, гладили и кормили, пели им радостные песни. Ведь они все вернулись. Правда, другие животные так и не появились. И в течение нескольких лет домашним кошкам будут строить памятники, дворцы, иногда пирамиды. Им будут поклоняться, их будут любить и превозносить. А ещё их будут слушать, любое решение теперь должно быть с согласия усатых и пушистых: Раз – Мяу – то принято, Два Мяу – отклонено. Это будет совсем скоро, но, а пока:

– Кушай Чуйка, кушай. Оголодал бедный. Ещё сметанки положу тебе, только не пропадай никуда больше. – приговаривала Наталья Степановна, поглаживая кота.

А Чуйка или как его звали истинным именем Августин Третий Сын Роксаны Короткохвостой, кушал и мыслями был совсем далеко. Наконец-то их план сработал, наконец-то их ученые смогли переместить всех этих неугодных животных и дать новый статус всем домашним кошачьим на всей планете. И это ещё только начало. Грядёт эра великих свершений.

Мяу (Один раз).

Чужак

– Расскажите свою историю ещё раз. – попросил доктор или тот, кто им притворялся. Белый халат, очки, седая борода, вкрадчивый голос и немного отстраненный взгляд – таких «врачей» я только на рекламных баннерах видел.

Я глубоко вдохнул, посмотрел на свои руки – все в складках, в сплошной сетке из синюшных вен. Казалось, будто на тонкие кости неумело натянули кожу. Ненавижу это стариковское тело.

– Я, пожалуй, сразу начну с того момента, когда это случилось первый раз. Утром по пути на работу я споткнулся об трамвайные пути и упал. Дальше темнота. Следующее, что я помню – я уже стою в трамвае у окна. Правда, я – уже не я. Теперь я – женщина-кондуктор.

– Как интересно. – с полным безразличием заметил доктор. – А как вы поняли, что вы женщина?

– Вы сейчас серьезно? Я посмотрел вниз и увидел немного тучное женское тело, на груди висела катушка билетов. В отражении окна я видел кудряшки, очки и вполне себе женское лицо. Я несколько раз пробовал закрыть глаза, чтобы снять это безумное наваждение…

– Безумное. – повторил доктор по буквам, записывая себе что-то в блокнот.

– Но это не помогло. Я закричал! В трамвае на меня все повернулись. А потом какая-то бабка начала тыкать в меня локтем, мол, наркоманка, обилечивай меня. Я в панике бросился к дверям, в новом теле было трудно передвигаться, и в момент, когда двери открылись – я просто выпал на улицу, погрузившись снова в темноту. И когда открыл глаза, я уже стоял на земле. Стоял на четырех лапах!

Первый раз за весь рассказ, брови у доктора удивленно поднялись вверх. Потом он громко чихнул и удивление, вместе с чихом растворилось в воздухе.

– Будьте здоровы. – очень неискренне пожелал я.

– Спасибо. И вам… того же.

Я заметил, как парик «доктора» съехал в сторону. Он сделал вид, что всё так и должно быть.

– В теле собаки было веселее, чем в остальных. А страха не было вовсе. Чутье вело меня куда-то за торговый центр. Возле мусорных баков запах стал сильней. Мне захотелось есть. В эти мгновения я вообще не думал о своем обычном теле, о том, что со мной происходит или кто я такой. Всё человеческое отошло на задний план.

– К хвосту? – спросил доктор и улыбнулся. Неприятно так улыбнулся.

– Можно и так сказать. У мусорных баков я встретил бездомного. Меня не покидало ощущение, что мы знакомы. Он погладил меня и в этот же самый момент я оказался в его теле. Жутковато было смотреть на себя «собаку». Пёс настороженно понюхал мои новые руки и побежал, я пустился следом. У входа в торговый центр я задел молодую пару с ребенком, рухнул на землю. Очнулся уже в теле мальчика, лет пяти.

– Погодите секундочку, мне нужно убедиться, что я правильно понял все эти ваши метаморфозы: мужчина – женщина – собака – ребенок? – спросил доктор.

Всё-таки слушал, козёл.

– Да, всё правильно. Дальше – хуже. В теле мальчика я прожил тридцать лет.

– А вас впредь не беспокоили ваши воспоминания?

– Первое время – постоянно. Но ребенком я плохо удерживал все эти воспоминания. Постепенно они стали размытыми, блеклыми. Чужие люди стали мне настоящими родителями. Я вырос в этой семье, потом закончил университет… женился. И всё было хорошо, пока я одним утром вышел на работу, споткнулся о трамвайные пути… и круг замкнулся. Я оказался в теле старика, вернее в «своем» первом, постаревшем теле. Когда я увидел своё новое отражение в зеркале – я вспомнил всё. И вот я здесь.

– А где вы? – серьезно спросил доктор, постукивая пальцами по столу. Под ногтями была грязь, словно он весь день возился в саду.

– Я здесь! В месте, похожем на кабинет врача. Перед человеком, похожим на доктора. Но вы же вряд ли доктор?

– Нет. Все мы не те, кем являемся. Я не доктор, а вы не старик. – в воздухе повисло неловкое молчание.

– И что же дальше?

– Дальше? – существо достало из кармана смятую бумажку. – Дальше у вас бабочка, камень, пожилая армянская женщина, кит, индонезийский рыбак…

– Стоп. А можно ли все это прекратить? И что это все такое?

Существо улыбнулось своими острыми, как пики зубами:

– Об этом мы поговорим уже на следующем приеме, наше время подошло к концу…

В глазах потемнело. И вот я в саду, такой легкий и прекрасный, парю над цветами.

Шнобелевская премия

Всех лауреатов перед награждением приглашали для короткого интервью. В небольшом кабинете два мягких дивана, стол и, как правило, двое. Но этот раз был особенный. На одном из диванчиков, попивая газировку, находился журналист газеты «Шалости науки» Федора Короткого, в этой газете часто ещё печатали картинки обнаженных нейронных сетей. На втором – известный ученый Иван Петрович Воскресенский, в молодости прославившийся изобретением двигателя, работающего на коровьих газах. В темном углу кабинета был ещё и третий, или правильней сказать было третье, именно «Оно»: двухметровое, бесформенное и являлось результатом последних исследований Воскресенского. Но об этом лучше узнать из текста, приведённого ниже. Далее для упрощения:

ФК: Федор Короткий

ИВ: Иван Воскресенский

О.: Оно

ФК: Иван Петрович, рад наконец-то познакомится лично. И сразу вопрос непосредственно по самой номинации на премии: какой научно-исследовательский путь вы прошли, чтобы оказаться здесь?

ИВ: Путь был тернистый, полон взлетов и падений. Я получил четыре научные степени: по исследованию тонких носовых тел; по физиологии бегемотов, коров и людей; по регенерации коленочных тканей после падения с велосипеда; и, наконец, по жировым отложениям женщин-продавщиц после сорока лет. Все эти научные изыскания позволили мне совершить принципиально новый рывок в моей деятельности.

ФК: А как отнеслись к этому прорыву Ваши коллеги из научного мира?

ИВ: Понимаете, научный мир – это мир жесткой конкуренции. Мои, не побоюсь этого слова, завистники, постоянно оказывали давление. Мешали получать гранты на исследования, писали разгромные статьи, клеветали на каждом углу. Один раз даже подбросили мне дохлую кошку в постель. Кстати, эта кошка в последствии тоже оказалась участником моего эксперимента.

О: Мяяяяяяяяя…

ФК: Это существо… которое вы привели сегодня, распознает слова? Реагирует на слово «кошка»?

ИВ: Отчасти. Окончательные итоги моей работы ещё проявят себя, мы только на полпути. Но предварительные результаты показывают, что субъект моих изысканий имеет ряд потребностей, различает несколько понятий. В том числе и понятие «кошка», хотя на прошедших тестах это было не определено. И даже сегодня «Оно» продолжает меня удивлять.

О: Мяяяяяяяя…

ФК: Раз мы уже так близко подошли к теме номинации на премию, расскажите подробней о том, какой же практический вопрос вы разрешили?

ИВ: Ещё будучи молодым ученым, я со своими коллегами ходил на рыбалку. И в один из таких дней мы поймали леща. Примерно на три пятьсот. Лещ лежал на берегу, бился всем телом и потом затих. И мы то ли в шутку, то ли по причине высокого градуса медицинского спирта, решили реанимировать леща. Дыхание рот в рот не помогло, прямой массаж сердца тоже, мы даже протянули аккумуляторные клеммы от Жигулей, однако только поджарили его. И тут у меня появилась идея: а что, если добавить в леща живые органы от других лещей? Будет ли он жить, будет ли он тем же лещом или уже совершенно другим? Что если заменить абсолютно все органы кроме мозга и пропустить мощный электрический импульс для реанимации?

ФК: Так вы и получили первые средства для исследований?

ИВ: Совершенно верно. Я подал заявку в министерство наук России, приложил свои черновые записи и фотографии леща. И был услышан! После года исследования промысловых рыб, мы добились многого, в основном ухи, но были уже и полностью реанимированные рыбы, продолжавшие свою жизнь после фактической смерти.

О: Мяяяяяяяяя…

ФК: То есть Вы хотите сказать, что победили смерть?

ИВ: Над полной победой рано говорить, но вы посмотрите, «Оно» является настоящим фактом огромного успеха в проблематике окончания жизни. После лещей были птицы, в основном курицы. Потом коровы. И наконец, мы получили одобрение «собрать» человека. Я не зря сегодня получаю премию, Шнобель гордился бы мной. Гениальный конечно был человек.

ФК: А нет ли опасности в ваших разработках? Ведь игры в Бога – это уже новый уровень физиологии самого понятия «бессмертие».

ИВ: Наши ожившие существа немного склонны к агрессии. Например, «Оно» иногда может напасть, оторвать руку или голову. Но это исключительно от низкого уровня обучения. Мы продолжаем работать и в будущем сможем это преодолеть. Я уверен.

О: Мяяяяяяясоооооооо… Мяяяясооооооооо! Еда, еда, еда…

На этом интервью пришлось ненадолго прервать, так как потребовалась помощь охраны для того, чтобы оттащить «Оно» от разорванного плеча Федора Короткого. В противном случае Федор стал бы немного короче не только по своей фамилии. А в этот вечер Иван Воскресенский получил заслуженную премию, улыбался и был искренне счастлив награде. Главное идти в правильном направлении и получать поддержку от государства, будь то изучение плотности молока касаток, влияния длины пальцев мужчин на репродуктивные свойства организма или нано-зарплат бюджетников на радостный блеск в глазах.

«Ведь там, где прежде были границы науки, там её центр».

Читательский билет

Как только стемнело, а на пороге уже Он. Стоит. Прямо на пороге. Дверь уже открыта, и он на пороге. А дверь я запирал.

Так вот.

Он на пороге с открытой книгой в руках. Читает вслух.

Тень такая длинная, до стула дотягивается. Я специально его напротив двери поставил, ждал.

Шляпа дурацкая у него сегодня, соломенная. Просвечивает, а лица не видно.

Вечно приходят и бубнят на пороге. Стоят с книжками. И этот еще…

Не хочу его слушать. Сегодня опять классика, Чехов или ещё дичь какая-то.

Стоит, бубнит. Он.

Я в таких случаях поступаю просто – чай допиваю, конфетку съедаю, а потом подхожу к таким, как Он, и кричу: «Изыди! Изыди!»

Если не помогает, то добавляю:

– Завтра же сдам все книги обратно!

И важно ухожу.

А эти тогда и исчезают. Читающие.

А если не сдаю книги, то опять приходят. С каждымразом чуть-чуть дальше за порог заступают. И вроде, как и страшно, но, бывает, так одиноко становится дома.

А так не скучно даже. Как стемнеет, так на порогестоит кто-нибудь. Бурчит, читает вслух, требует обратно слово своё печатное. Ивеселее как-то чай допивать с конфеткой.

Вот всё думаю – не буду ничего сдавать, может, комне рано или поздно зайдет. Посидим, настойку мамину достану.

И холод, что от читающих идёт, развеется под настойку-то мамину.

Как-нибудь попробую. Даже если страшно, нужно пробовать.

Утонченные тонкости

Тонкие длинные пальцы водили то взад, то вперед.

Струны на арфе двигались незаметно, изящно.

В один миг волшебство закончилось, музыка затихла. Исполнитель поклонился и исчез за кулисами.

В зал тут же пошли разговоры:

– Рынки-рынки, акции-акции, бла-бла-бла, бла-бла акции, бла-бла рынки-рынки.

На сцену вынесли стол и стул, затем вышел человек во фраке с большим ножом и сел за стол.

Зрители притихли.

Артист закатил рукав и медленно, грациозно, будто играя на скрипке, начал отрезать ножом себе руку. Капли крови сплетались в узоры невероятной красоты. Белоснежный фрак артиста превратился в полотно Джексона Поллока.

Волшебство закончилось вместе с отрезанной рукой. Артист неуверенно поклонился и, пошатываясь, исчез за кулисами.

Тишина в зале замерла на несколько секунд, а затем:

– Рынки-рынки, акции-акции, бла-бла-бла, бла-блаакции, бла-бларынки-рынки.

А на сцену уже готовился выйти очередной артист, способный съесть тридцать живых мышей, не поморщившись.

Пончик

– Ты мой пооооончик! Сладкий поооончик.

– Ой-ой-ой, перестаньте, Владимир Георгиевич…

– Пышный, сочный! Пооооончик, поооо…

– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, вы меня смущаете!

– Так бы и откусил кусооооочек! Вот здесь! аааам, ааам…

– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, мне щекотно, и немного больно… а-а-а…

– Ты мой сладкий пончик, кусь, кусь ещё.

– Перестаньте, нас услышат…

– Никто нас не услышит, все на даче. Рррррр…

– Владимир Георгиевич, вы прямо африканский леффф, но право прекратите кусаться, вы уже мне плечо съели и часть бока…

– А вот и не перестану… это страсть! А я страсть, как люблю пончики и Вас. И Вас, мой пооончик. Тебя, мой поооончик… кусь…

– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, от меня уже ничего не осталось. Чуть головы и шеи…

– Ничего, ничего. Я так завелся, мой сладкий пооончик. Кусь, кусь. Это чудо! Это любовь! Это жар внутри меня…

– Апрлорлр длпдлватжв… (невнятно)

– Я не понимаю тебя, мой сладкий пооончик, повтори…

– Арлолддо ыьбвлдь… (невнятно и замолкает)

– Мой сладкий пооончик, куда ты делась? Где ты? Неужели мир так жесток? Терять такое чудо, когда его только получил. Моё сердце разбито без моегопооончика… (плачет). Придется опять давиться пресными булками изстоловой, ненавижу их…

(занавес опускается, долго слышны рыдание и всхлипы. Зрители в зале недоумевают, то ли мораль в том, что настоящая любовь / страсть могут быть настолько губительными. То ли в том, что обжорство – это грех. Или в чём-то третьем, четвертом или пятом. Актрису, кстати, больше никто не видел)

Конец!

Почерк

Из под моего пера не выходило ничего путного уже лет десять.

Ещё бы, если я пишу «из под моего пера» это уже о многом говорит. Пера… бляха офицерская. Тогда, в 1986 году по мне не только сыкухи сохли, но и женщины постарше. Я сам красавчик, метр девяносто, подкаченный, черноволосый, с лицом греческого бога выточенного из камня. Один раз такую фифу цепанул, вся в золоте, шелках, возраст за сорок, но прям вся в соку. Эх. А какие только рестораны я не просиживал своей талантливой задницей. Тогда помню мою книжонку «Растлевающий» на каждому углу можно было купить и до смешного доходило, на каком-то провинциальном вокзале в туалете нашел половину моей рукописи ещё неиспользованной. Горд был ужасно. А чего? Если народ уже через все отверстия впитывает мысли мои, вот оно признание. Потом была «Воющая в темноте», подождите, или «Поющая в темноте», что-то такое, по ней даже сериал сняли, на секундочку, шесть сезонов! После неё я в турне рванул по городам, автографы, книги, гостиницы, фанаты. Я так часто расписывался на своих книгах, что к концу поездки у меня руку свело. Перетрудил сустав. А друзей сколько было… иногда не запоминал имена, но дружил со всеми регулярно, пьянствовал, кутил на полную катушку. Жизнь текла бурной рекой…

Утром проснулся после очередной попойки, ничего не помню руки в крови, рубашка в крови. В квартире очередного друга. Испугался до чертиков. В соседней комнате возле окна тело, рядом нож. А на диване мой товарищ спит. Олег что ли. Тоже весь в крови. Растолкал его кое-как, спрашиваю: «это ты убил?» Он – «конечно, я. Этот козел меня жидом обзывал весь вечер». Я в ванну, отмылся, рубашку выбросил и валить оттуда. Олега посадили, благо не стал про меня рассказывать, книжки любил мои очень. А я после этого завязал с гулянками и гастролями. Я тоже обзываться умею и не ровен час так на полу оказаться, шторкой прикрытым.

Ушел в подполье. Гонорары позволяли жить какое-то время спокойно. Написал книгу «Дом у реки» – смесь детектива, мяса, крови и философии. Редактор как почитал, сказал, что мне надо бросать пить. Хотя я не пил уже порядком, обидно стало. И напился в этот день жутко. Ночью вышел за сигаретами и получил удар по голове. Карма отзывалась видимо за жизнь такую темную. Оказался в больнице. Восстанавливался долго. С памятью проблемы и пробелы, писать пробовал – мертвецкая тишина бумаги. Десять лет прошло. Десять. Перечитал все свои рукописи, написанные ранее, понял что чушь писал, вернее не для того читателя. И как понесло меня, за месяц написал роман. Назвал «Морская раковина со звуками города». О чем книга? О себе, о мире, о вере. Главный герой рыбак, всю жизнь, проработавший на судне и к старости, переехавший жить в город. Пока никому не показывал, но внутри голос шепчет – вот оно, что-то стоящее, хоть что-то, что я смог сделать в жизни. Поживем – увидим. Или прочитаем.

Новый рассвет

На столе всего два стакана, оба грязные. Стекло когда-то было прозрачным, но теперь покрылось коричневой дымкой. Всё покрылось коричневой дымкой: улица за окном, мои воспоминания, мои желания, мои мечты. Хочется закурить, но я сам себе это запретил. Дым – это отрок огня и пепла.

– Через двадцать минут заседание. – доложил помощник через громкоговоритель на стене.

Ох, уже эти помощники со своими громкоговорителями на стенах. Почему мне нужно что-то напоминать. Моя память, как чистая вода в грязном стакане: наполняет меня и не исчезает, пока стакан вновь не станет полным. Я открыл гардероб, выбрал балахон из красного бархата. Мой любимый цвет. Он мне напоминает маковое поле, которое я видел в детстве. И пусть мои противники через продажные СМИ утверждают, что красный – это символ террора, они сами не видели этого макового поля. Чертовы неудачники.

В круглом зале с трибунами по периметру все места уже заняты. Все в черном. В центре у жертвенного алтаря по левую руку стоит Вице-премьер, справа – Министр обороны и защиты независимости от внешних вторжений (такое название должности нравилось ему больше). Оба худые, в белых балахонах, которые больше на несколько размеров. Под тенью капюшонов торчат острые, хищные носы. Я их различал только по маленьких орденам, висящим в районе сердца: один в форме тернистого венка, второй – треугольник в круге.

Я вступил в центр освещенного круга, поклонился.

– Новый рассвет, новое небо, неокрашенное пеплом. – стандартно поприветствовал собравшихся.

– Неокрашенное пеплом. – ответили хором в зале.

– Новый рассвет, новое время, неокрашенное ложью!

– Неокрашенное ложью!!!

– Новый рассвет, новое сердцебиение… Да не остановится ваше! Начинаем.

В зале все одобрительно хлопнули в ладоши. Белые балахоны у алтаря отступили в тень. Голову резко пронзила боль. Почему-то именно в этот момент мигрень заходит в гости на наше собрание. Это всё от камер и прямого эфира. Сейчас в каждом доме страны, у каждого транслятора люди семьями приклонили колени и наблюдали за нами.

– Много неистовых, нечестивых. – продолжил я. – Завистников и лицемеров. Особенно за границей нашего Великого государства. Взирают на нас с трепетом, страхом. Но их страх – это блеклое неведение. Незнание. Отсутствие порядка в головах, сердцах, душах. Они окрашены пеплом!

– Окрашен пеплом! – ответил зал.

– Окрашены ложью…

– Окрашены ложью!

– Мы – пример. Пример стойкости и здравомыслия. Пример созерцания бездны и умения ею управлять. Мы это докажем всему миру.

Министр обороны и Вице-премьер вышли из тени, держа под руки полуживого человека. Они опустили его на алтарь, сцепили металлические обручи вокруг его ног и рук. Министр достал заточенное мачете в серебряной обмотке из-под балахона. Я положил его на ладони. Головная боль только усилилась, словно виски пронзили сотни игл. Ничего, потом меня отпустит.

– Этот человек нас обокрал. Он брал взятки, врал, как наши враги заграницей. Он покрывал нас своим пеплом, загрязняя воздух. Отбирал наше чистое небо. Замедлял наше сердцебиение. Он нарушил все заповеди.

– Очистить его! Очистить! Очистить! – закричали черные балахоны по всему залу.

– И мы очистим его во имя всеобщего блага. Во имя экономики нравов, технологий и развития. Мы станем выше и чище вместе с ним.

Я занес мачете над жертвой и резким движением опустил лезвие на левую ногу. Потом ещё раз, и ещё… Как много преимуществ у моего одеяния. Человек потерял сознание, но Министр обороны и защиты независимости от вторжений протянул ему пузырек с новым сверхтонизирующим опиоидом. Благо наша наука уже на несколько поколений обошла весь цивилизованный мир, особенно если верить новостям. Человек очнулся, закричал. Сегодня он не отключится до конца церемонии.

– И, как у цветка отрывают лепестки, чтобы убедиться в собственной вере, так и мы утверждаемся в нашей. Не верим?

– Верим!

Три удара и правая нога отлетела за алтарь.

– Не верим?

– Верим!

И рука человека отделилась от локтя.

– Не верим?

– Верииииим!

Вторая рука с хрустом ломающихся костей попала под удар мачете. Человек стонал, словно маленький котенок, которого достали из коллектора. Примяукивал. Наверняка, в знак благодарности за очищение. Потом он затих и закрыл глаза, как все и всегда делали до этого. В зале стало тихо. Казалось, даже не дышали. Минута. Две. И оглушительные аплодисменты.

– И вера наша, и страхи наши. И наш пепел никогда не затмит небо. Ибо мы очистили от скверны нашу землю. Мы принимаем новый рассвет! – на последней фразе я поднял руки к небу и задрожал. Но дрожь эта была от счастья. Мигрень меня отпустила и стало легко, свободно.

– Уведите меня. Заседание правительства объявляю закрытым. – шепнул я министрам.

Как же хочется курить. Но нужно быть сильным, нужно держать своё слово. И слово нации. А грязный стакан не такой уж и грязный. Солнечный свет его меняет, добавляя новые блики и цвета. Новый день – новый рассвет. А следующий будет еще лучше.

Мальчик из коробочки

Одна женщина уже не молодая, с сильными и грубыми руками, работала прачкой на фабрике. Работа тяжелая, монотонная, скучная. И в общем-то одинокая. Смены ночные, напарница молчаливая и недалекая. А дома тоже выходило тихо и одиноко. И вот, она очень захотела завести ребеночка, обязательно маленького с розовым личиком. От бывшего и умершего мужа детей не осталось совсем, то ли он не сильно старался, то ли Бог не дал (как говорила свекровь), то ли ещё что-то неизвестное науке. И теперь, нерастраченную любовь, материнскую заботу – самую сильную в мире, женщина готова была отдать полностью.

В обычный зимний вечер, возвращаясь со смены домой, женщина обнаружила в сугробе коробочку. Коробочка подергивалась, намекая что внутри есть что-то живое. Женщина открыла коробочку, надеясь найти котенка или щеночка брошенного, но приоткрыв крышку увидела маленького мальчика. Настолько маленького, что его можно было назвать крошечным. В шортиках, белой сорочке и полосатой кепочке. Будто уменьшенная версия десятилетнего ребенка. Так ей показалось.

Забрала она мальчика домой и стала растить, воспитывать как родного сына. Кормила, поила, ухаживала, только мальчик совсем не рос. К тому же, категорически, отказывался вылазить из коробочки, сразу начинал плакать и кричать. Да так сильно, что однажды женщина не выдержала и выкинула коробочку с мальчиком в окно. Потом опомнилась, выбежала в одном халате на морозную улицу, но не нашла ни коробочки, ни мальчика. Погоревала женщина немного, а свекровь ей потом сказала, так это твой мальчик к тебе приходил, помнишь выкидыш у тебя был, нужно соли на порог насыпать, чтобы забыть всё скорее. А у женщины как раз соль закончилась и пошла она к соседке попросить. И увидела у соседки в прихожей коробочка стоит открытая, а в ней девочка маленькая, в шортиках, белой сорочке и полосатой кепочке. Но ничего не стала она соседке говорить, соль взяла и дома на порог насыпала. Знала женщина, что у соседки в аварии муж и дети погибли. А значит ей коробочка нужнее.

Потом женщина и сама забеременела. И что странно, мужчины у неё никакого не было. Не иначе как чудо какое-то. Но на всякий случай коробочку из-под обуви освободила.

Герман Константинович

Если уметь договариваться, то можно договориться практически о чем угодно. Особенно, если ты не заместитель чиновника средней руки, а сам имеешь заместителей на самом высоком федеральном уровне. Глагол «имеешь» даже не иносказательный. В эту рабочую поездку Герман Константинович взял с собой своего второго заместителя – Татьяну Алексеевну. Для него просто «Танечка», с протяжным «а».

– Тааааанечка, можно плечи массировать понежнее. Тааааанечка, ты опять забыла своё исподнее под столом…

Сама Танечка рядом с Германом Константиновичем смотрелась маленькой феей, которая случайно набрела в лесу на огра. Небольшого роста, со светлыми волосами и лицом студентки первокурсницы, будто только что выигравшей титул «Мисс очарование филфака», Танечка уже третий год работала вместе с Германом Константиновичем. Тот умел подбирать кадры, вы ещё не видели первого и третьего заместителя. А если бы и увидели, то сразу бы затруднились сказать, кем и где они работают.

Герман Константинович предпочитал самолеты. Но рейс неожиданно отменили из-за какого-то рухнувшего самолета, а совещание глав регионов нельзя было пропускать, поэтому ему и Танечке выделили купе класса «Люкс» с душевой кабиной, мини-баром и кожаным салоном.

– Таааанечка, вот скажи, почему если в аэропорту случается катастрофа, то не могут быстренько всё с поля подмести и продолжать обычную работу? – сокрушался Герман Константинович. Ему категорически не нравилась теснота люкса. – Почему, Таааанечка, люди не могут просто делать свою работу? Страна лентяев.

В детстве Герман Константинович увлекался борьбой, плаванием и боксом. Как говорил его отец, из этого полена нужно выточить человека. Прошли годы, и полено превратилось в Германа Константиновича, ростом в метр девяносто шесть и весом в сто сорок семь килограмм. Только несколько волосков по бокам блестящей головы остались, как напоминание о долгом и изнурительном процессе выстругивания Германа Константиновича.

В купе работал кондиционер, на столе стояла уже открытая бутылка коньяка

– Тааааанечка, давай за наше маленькое приключение?

– Герман Константинович, может, мы пока изучим отчеты аналитиков по третьему кварталу? – попыталась сопротивляться Танечка.

– Отчеты, аналитики, сальдо, статистика, результаты освоений… К черту это всё. Я вот в поезде последний раз ещё в школе ездил. В Анапу с родителями. Тогда ещё на этой, как её, боковушке ехал, в плацкарте. Интересно, есть ещё такие вагоны? Это же романтика была. За нас! – поднял бокал Герман Константинович и стукнул об стоящий на столе бокал Танечки. – Я говорю, за нас, Тааанечка.

Второй заместитель нехотя взяла свой бокал и сделала маленький глоток. Герман Константинович залпом опустошил свой и уже наливал снова.

– Ты только в окно посмотри? Леса и поля, деревушки мелкие. И всё мелькает, глазом ухватить не успеваешь. Это как жизнь наша, если не зацепишься, то и будешь только головой мотать, туда-сюда, туда-сюда. А поздно уже будет. Я же в детстве мечтал стать проводником, на железной дороге работать… – задумался Германа Константинович, и выпил залпом ещё коньяка, но уже медленнее, будто с каждым глотком впитывая растраченную мечту. – Проводника позови мне.

Танечка умела выполнять приказы. Через пять минут в дверях купе показался проводник Палыч.

– Милейший, ты вот в детстве кем хотел стать? – всё так же задумчиво спросил Герман Константинович.

– Я? В детстве… стать? – проводник даже растерялся.

– Ты тут один в купе «милейший», историю России не учил, что ли? – возмутился Герман Константинович. Когда дело касалось истории России, формальности обращений или несвежих лобстеров, Герман Константинович наливался пунцовой краской и тяжело дышал.

– Я мечтал быть поваром… – испуганно ответил Палыч.

– Поваром? Пшел вон! – проводник исчез в дверном проеме. – Нет бы сказал космонавтом или генералом… Танечка, видишь, с кем приходится работать? Он же не один такой, их тысячи, миллионы. Им лишь бы жрать, никакой духовности высокой и искренней. Тонкости мироздания не ощущает человек, когда только о еде думает.

Герман Константинович наполнил бокал третий раз, глотнул:

– Тааааанечка, через час разбудишь меня, есть будем.

Поезд продолжил свой неспешный путь.

Топотун

Сегодня у Топотуна было много работы. Нужно льда натаскать в огромных количествах, ведь за ночь Добытчики принесли столько мяса и овощей, что придется не один час все это раскладывать и сортировать. Ледник вибрировал от ударов киркой, куски льда откалывались неохотно, а те, что откалывались, приходилось колоть ещё мельче, иначе они не поместились бы в ведра. Вспотел Топотун, лицо красное, пить хочется. Зачерпнул мелкой ледяной крошки, растопил во рту и силы будто появились новые.

До поздней ночи работал Топотун – натаскал льда для продуктов с лихвой. Спать завалился у себя в каморке, даже не раздевшись. И уже было заснул, как услышал Добытчика. Похоже, тот решил проверить свои запасы, а может заодно и работу Топотуна. Занервничал Топотун – нравилось ему на это месте, да и сколько лет то он работает здесь, причем не абы как – старается, последние силы в работу вкладывает. Добытчик заглянул, довольно помурчал себе под нос, что-то зажевал и ушёл. Топотун успокоился, улыбнулся и заснул. Во сне Топотун притащил такую большую глыбу льда, что Добытчик в знак благодарности, подарил ему вкусное мороженное – пломбир.

Закрыв холодильник, я пошел спать, прихватив с собой ломтик колбасы. Наверное, стоит прекратить эти ночные перекусы. Ведь в темноте, когда вокруг не единого звука, в голову такое взбрести может! Иногда, открывая холодильник я слышу какое-то ворчание, иногда сопение, и реже – топот. То и дело одергиваю себя – ну кто же может жить то в моем холодильнике? Ночь – чего только не почудится. Сладко зевнув, бухнулся на кровать и мгновенно провалился в сон.

Черно-белый

– Где она? Где? – продолжал я спрашивать своего пса Мухтара. Пёс виновато поджал уши и в недоумении попятился в угол комнаты. Я искал везде, где мог: за диваном, под диваном, под кроватью, за шкафом, под ковром, и даже несколько раз заглядывал в холодильник. Туалет, ванная, спальня, зал, кухня, балкон, коридор – пусто! Квартира в процессе моих поисков стала напоминать развалины Древнего Рима, будто бы археологи минуту назад вышли на перекур.

– Мухтар, помогай мне! – крикнул я на пса.

В ответ пёс лег на пол и обиженно положил голову на свои большие мохнатые лапы.

– Вот только давай без этого. Знаю я тебя. Провинился и делаешь вид, что ты тут совсем не при чём. Чёрт, чёрт! Я уже опаздываю…

Изнуренный своими поисками, я сел на табурет, обхватил голову руками и уже был готов расплакаться. Без своей волшебной палочки я, как без рук. С ней же, стоит мне сделать взмах и подо мной все стихии этого мира, воздух сотрясается от грохота, а глаза людей рядом наливаются страхом и безысходностью. Какой же я жалкий сейчас… Жалкий и ничтожный.

– Гав! Гав!

Я убрал руки от лица, смотрю на собаку – Мухтар держал в зубах вчерашний полупрозрачный пакет из-под покупок. На его дне проглядывались очертания моей палочки.

– Мухтар! Мухтар! Ты мой самый чудесный пёс! – я бросился к собаке и стал обнимать его, энергично трепать за ухом. Потом я достал палочку из пакета, поцеловал её и вприпрыжку побежал одеваться.

Перед выходом из дома еще раз посмотрел в зеркало. Отличный вид – китель, фуражка, звезды на погонах блестят, палочка приятно греет ладонь, наполняя всего меня силой.

– К труду и обороне готов! – отчеканил я и отдал честь отражению.

Где-то в Сибири

– Если вспомнишь два самых страшных сна, я дам тебе конфетку.

– Так, нужно подумать, а конфетка вкусная?

– Очень вкусная. Как хрен моржовый.

– Вот спасибочки. Ты же разбираешься в хреновых вкусах. Я другого и не ожидал. Ожидал. Слушая, слово «ожидал» не от слова «жид»? Раз ты мне конфетку просто так не хочешь дать?

– Я все съел. Сны?

– Подожди, удобней устройся в своем кресле. Где вы их берете? Есть в этой Вселенной один магазин под названием «Отвратительные неудобные кресла от Михалыча». Именно в нём вы постоянно отовариваетесь?

– Сны. Я жду. Самые страшные.

– Хитрый какой. Ладно. Первый. Я умер.

Пауза.

– Это всё?

– Нет, конечно! В общем, я умер, но как бы жив остался. Хожу, ем, дела делаю и разлагаюсь при этом. И черви белые из-под кожи лезут. И в очередной раз достаю такого червяка из бедра и понимаю – я же дохлый. Проснулся сразу.

– Ты хотя бы не Лениным был во сне?

– Твои шуточки иногда как твои новости по федеральным каналам…

– В смысле?

– Такое ощущение складывается, что в комнате собралась компания друзей, кто-то пернул и никто не признается. И не смешно и неприятно.

– Я в КВН играл несколько лет.

– Оно и видно, не наигрался.

– Стоп! Первый сон я услышал, второй?

– Второй… второй. Так… Сколько у нас есть времени?

– Минут двадцать, судя по траектории запуска.

– Тогда так. Я рассказываю про второй сон. Ты даешь конфетку, я знаю, что ты одну заныкал. Мы несемся в капсулу и пробуем ещё раз её запустить?

– Ты оптимист, как я погляжу. В какой? В пятисотый раз? Долбанная капсула не оживет.

– Во мне чувство неудовлетворённости граничит с бюрократическим чувством. Готов запускать, запускать и запускать, вдруг и получится.

– Не могу не согласиться с твоим мировоззрением, как у святого. Второй сон…

– Во втором сне я осознал, что один во всем мире.

– Банальность какая. Страх перед смертью и одиночеством. Не ожидал.

– Да брось ты! Человеком движут разные силы: любовь, корысть, доброта, зависть много ещё чего. Но страхи не могут быть банальными. Даже если похожи. Смерть это…

– Конец? Начало чего-то другого? Оставь свои индуистские проповеди.

– Я и не хотел определение давать. Смерть – это маленький биологический финал.

– Не хотел, а дал.

– Дай закончить! Биологический финал и должен сам по себе внушать страх. Особенно для человека. Мы с тобой мыслим, осознаем существование. В жопу философов прошлого и будущего. Если наше осознание бытия окончится, мы не сможем творить. Творить ту же херню, что и до этого. Мы боимся остановки. Это как игрушку любимую отобрать. Только игрушка это образная «херня» что мы творим.

– А ты сам в КВН не играл? Или стендапом баловался?

– Я читал. Много.

– Скажи «много» несколько раз подряд.

– Многомногомногомногомногомного… Черт. Как я попался на эту бредятину? Слушай, времени всё меньше.

– Сон. Одиночество. Подробности и побежим.

– Комбез надевай, пока рассказываю. Во сне проснулся на диване и потянулся к пульту телевизор включить…

– Кислород проверил?

– Восемьдесят процентов, достаточно. Час назад проверял. Так вот, тянусь к пульту, а стол удлиняется и удлиняется. Не дотягиваюсь. И тут я уже на улице, в старой части города, на Гоголя. Там ещё деревянные двухэтажки резные. И никого кругом. Прохожу квартал по Ленинскому проспекту, а там машины пустые стоят. В некоторых двери открыты. И тут меня накрывает ощущение полного одиночества. Я один и никого больше вокруг нет. Я кричал во сне. И кричал проснувшись.

– Блин, куда без этого? Но это же страшно. Отсутствие социума рядом с тобой. Меня бы это тоже напугало.

– Четыре минуты. Похоже, новый движок поставили. Ускоримся.

– Бежим?

– Вперед, мой пугливый друг. Держи конфетку, касатик. Сосательная. Если капсула в этот раз запустится, я тебе каждый месяц буду их присылать. В качестве сосательной благодарности за не убиваемую надежду в будущее.

– Я бы такие конфеты нашему правительству отправлял. Со вкусом дерьма. Быстрее, быстрее…

Ракета «Дон-диги-диги-дон» влетела в станцию наблюдения с идеальной точностью. Взрыв, огненный шар и туман из пыли. Командиру звена «Освобождения от свободомыслия» рапортовали:

– Станция уничтожена, персонал уничтожен, дальнейшее продвижение вглубь страны осуществимо.

Командир довольно подкрутил тонкие усы.

Спасательная капсула была настолько маленькая, что не попала в диапазон радаров. Она медленно удалялась от места взрыва в безопасные нейтральные пустоши.

– Твой оптимизм да Богу в уши.

– Ты и в Бога уверовал?

– Как тут не уверовать. Если чудеса такие…

– Не знаю, где ты еще найдешь столько конфет, но ты обещал.

– Перед смертью можно много наобещать.

– Пау, пау, пау… Так и ты тоже её боишься? А всё пытался меня вывести.

– Я смерти давно не боюсь. Я её уважаю и принимаю. Проверь датчик навигации, слева от плеча моргает.

– Три, девять, двенадцать.

– Летим по курсу.

– Ну и слава Богу. Хоть где-то летим по курсу.

– А помнишь, ты мне стих читал? Ты его ещё не забыл?

– Да, слушай.

Красный круг на окне,

напоминание

О выходе

Из поезда сразу к небу,

Деревьям, домам, незнакомцам

Становится тесно в теле

Провода словно змеи, от столба

К столбу, с двух сторон

Преследуют, пожирая солнце.

И в красный круг на окне

Смотрю и смотрю в полутьме,

И в красный круг на окне,

Смотрю, смотрю и смотрю…

И в этом вагоне день

Окончен со стуком колес,

Я тот, кто я есть теперь,

Красный круг из снов,

слов и твоих волос.

– Вот сейчас прочитал ещё раз, всё-таки так себе стих.

– Согласен. Да и мы так-то тоже не очень. Все мы – люди. Маленькие красные точки на радаре.

Доброе утро

Полоска на коже такая тонкая, будто ниточка красного цвета. Вера ещё раз на неё посмотрела, задумавшись на секунду другую и снова натянула рукав кофты. Мамы не было дома вторые сутки. У неё и до этого бывали такие ситуации, но в этот раз Веру не покидало ощущение – что-то не так. Внутри словно маленький и назойливый зверёк грыз и грыз, так, что жарко в груди становилось.

До ухода мамы поругались они сильно. А всё потому, что Верина мама порывалась уйти пьянствовать с новым ухажёром, а Вера, спрятав ключи от квартиры, пыталась её удержать. Но мать, надавив на жалость, на последнюю любовь в этом мире, хотя до этого таких«любовей» было много, всё-таки выпросила ключи и ушла в морозную ночь. Так торопилась, даже шапку оставила.

Метель за окном выла, как брошенная собака. Вторая ночь без мамы. Вера иногда плакала, но не от горя какого-то, а больше от бессилия. От пожирающей тоски. Ей почему-то казалось, что если бы папа был рядом, то всё было бы по-другому. Но от папы остались армейский сапоги и сменный бушлат. Человека из такого набора сложно собрать, как Вера ни старалась, когда была младше.

Вера снова подняла рукав, тонкая линия на левом запястье будто стала шире, а на правом так вообще разошлась, оголив что-то мясное в руке. В дверь постучали. Громко и навязчиво.

Мама?

В глазке мелькала мужская фигура. Именно мелькала, то ли свет моргал, то ли сама фигура, но Вера даже не спрашивая кто, открыла.

На пороге – высокий мужчина в зеленом военном бушлате. В шапке, натянутой по самые брови.

– Привет доча. Впусти папу.

– Папа!

Вера бросилась отцу на шею, не веря своему счастью. От папы пахло морозом и чем-то мятным. Вдоволь наобнимавшись, Вера взяла папу за руку и потянула в квартиру. Тот, не разувшись, прошёл в зал и сел на диван. Вера положила голову ему на колени и заплакала… нет, даже разревелась.

– Ну что ты милая, перестань. Ты же знала, что я вернусь. Когда-нибудь.

– Знала, знала, папочка… Я маме… так и говорила, всегда. А она…

– А она что?

– Она говорила, что не вернешься… что тебя НЕТ. И не может быть. Я очень злилась на неё.

Папа погладил Веру по голове, наклонился и чуть слышно сказал:

– Не надо злиться, мама не могла знать, что мы все возвращаемся. Главное позвать.

– А ты пришёл меня забрать?

– Если получится, то ты пойдешь со мной. Только я должен спросить. Верочка, ты видишь моё лицо?

Вере сначала показалось, что папа глупый вопрос задал. Конечно, она его видела. Вот он сидит на диване, в зеленом бушлате, сапогах. Шершавыми ладонями гладит Веру по лицу. А потом она попыталась посмотреть ему в лицо и поняла, что не может. Оно как бы было и как бы нет. Оно мигало как лампочка в подъезде. Невозможно уловить черты лица, убегали от взгляда.

– Не вижу…

– Значит, пора мне. Мама скоро придёт, а ей меня видеть рано.

Папа резко встал, сбросив с себя Веру и направился к двери. Она схватила его за ногу и поползла вслед. Но в коридоре папа освободился от Веры и вышел.

Она ещё некоторое время смотрела на открытую дверь, потом на свои руки, где задрались рукава. На запястья, с линиями, кроваво-красными. И глаза её закрылись.

– Верочка! Веруня… Ты что сделала? Верочка, Веруня! Любимая… Потерпи, потерпи… Не двигайся. Сейчас… сейчас. Я тебя перевяжу. Верочка… Верочка, прости, прости, прости, прости меня. Веруня… прости. Я с тобой, с тобой. Всегда с тобой буду. Верочка…

– Па… па. Приходил.

– Веруня, папа не мог придти.

– Па… па, сказал… не может. Забрать меня…

– Верочка, никому тебя не отдам, никому. Никогда. Прости. Простипростипростипрости…

Метель на улице утихала, утро приходило хоть и морозное, но солнечное. По палате бегали зайчики. Вере показалось, сквозь закрытые глаза, что в этих переливах света танцует она.

Доброе утро.

Бегемот

Пашка смачно сплюнул на бетонный пол:

– Да кого ты? Бегемот был самым здоровым! На него форму найти не могли, три части перерыли и один хрен перешили самую большую под него… Он на физухе такое выдавал, турник в два пальца гнул.

– Заливаешь! – выкрикнул Лешка, с прозвищем Серый.

– Ничего я не заливаю! Ты бы его видел, его специально на показательные отправляли, чтобы остальные комдивы охреневали и завидовали. Под два метра, 120 килограмм мышечной массы. Широкий как эта стена. – ответил Пашка и показал не полуразрушенную стену.

Бойцы уже третий час засели в засаде на стратегической точке. Боевики должны были по дороге возле заброшенной больницы вывозить припасы из города. Их было четверо, если бы не попали под обстрел – было бы в два раза больше. Все заметно нервничали, возвращаться без выполненного задания было сейчас опасней, чем попробовать надрать задницы боевикам напоследок – отступление им перекрыли.

Серый недоверчиво посмотрел на стену. Близнецы-буряты Аян и Батар начали подхихикивать. Сами они ребята тоже были не мелкие, но больше в ширь пошли. А ещё они помнили, как мама рассказывала про народного богатыря Хоридоя и больше сейчас верили Пашке, а Серый их забавлял.

– Серый, вот ты такой чего недоверчивый? – спросил Аян перезаряжая автомат. – Ты может быть и в луну на небе не веришь? А она же висит там.

– Висит и светит. – подтвердил Батар. – Ты хоть во что-нибудь веришь?

– Верю в то, что вы все идиоты и то что не выберемся мы отсюда! – почти шепотом ответил Серый.

– Так! Слушать мою команду! Встать на позиции – Аян и Батар к окнам. Серый со мной по бокам проема в стене. И ещё раз говорю – Бегемот был самым здоровым, голыми руками столько боевиком завернул. Он у себя в деревне, когда жил рассказывал, что он ещё пацаном брал бревно на плечи и пять-шесть человек за края хватались. И крутил как на карусели их… Машину слышите? Готовность 5—7 минут…

– Пашка, а сейчас где Бегемот? Уже дома? – спросил Серый.

– Дома, конечно же. Наших дома принято хоронить. На третьем задании гранату словил. Он хоть и был самым здоровым, да против неё не попрешь. Но мы домой должны на своих двух приехать. Так что не расслабляемся. Живым – живое. Вон они едут, по команде…

И в этот момент Серый подумал, хорошо, наверное, быть бегемотом. Не убивать по приказу, не умирать по приказу. Быть дома. И ещё о маме подумал, о сестре, как они вместе собирали дикую землянику. И тепло стало, воспоминание словно ожило, стол очень близким, в настоящем. И о чем-то таком светлом ещё хотел подумать, но раздались выстрелы и ход мыслей пришлось прервать на какой-то определённый или не очень срок.

Как заново родился

Ещё пацанами мы любили лазить по заброшенной стройке. Родители за нами не присматривали, времени не было свободного. Собирались двором с утра и бежали на соседнее поле на стройку. Там жилой дом начинали строить и всё бросили – четыре этажа, пятый наполовину, из белого кирпича. И мы то в войнушку играли, то в прятки, а иногда просто носились друг за другом, как угорелые. К вечеру могли костер развести на самом верху недостроя, картошку пожарить на углях. Самая вкусная картошка в моей жизни. Один раз во время таких игр я сорвался и упал в проем между третьим этажом и подвалом. Ровно там, где по задумке строителей должна быть лестница. Упал я на кучу мусора из битых бутылок и кусков кирпичей. В глазах потемнело и только голоса других ребят откуда-то сверху:

– Мишка! Мишка! Ты там живой?

Я хотел им ответить, но вместо этого мог только прохрипеть что-то невнятное в ответ. Страшно не было. Было как-то неловко, что я во время игры свалился и всех подставил. Через время голоса стихли и в памяти остались отрывки – трясут за плечо, пытаются поднять. А потом помню себя уже на улице, на носилках в машине «Скорой помощи». Хотел вдохнуть глубоко и не получалось, боль разносилась по всему телу. А дальше провал и пустота…

Почти двадцать лет прошло, а новых воспоминаний не добавилось. Да и времени на это нет. Жена, двое сыновей. Старшему восемь, младшему два. Работа ещё, хоть и удаленно – из дома, но как задач навалится, так и до ночи могу сидеть за компьютером. Иногда накатит что-то такое глубокое и терпкое, запишу пару историй из детства – они же все счастливые, и во взрослую жизнь тянутся, тоже счастливую. Старшему сыну потом покажу и младшему, как время придет, может интересно будет. Сегодня гулять с ними пойдем, хорошо, что пандус новый сделали у подъезда, а то мне даже на новой коляске неудобно было выкатываться. Смотрю в окно – на улице тепло и солнечно, дворовые ребята бегают, смеются. И я будто с ними сейчас бегаю… ещё могу бегать, чтобы поиграть в войнушку или в прятки.

Друзья

Девочка с косичками, в платьице с голубым горошком бежала по тротуару возле дома:

– Ля ляляяля-лялял ляляля. – напевала девочка с косичками.

Тут девочка заметила черного котенка с белым пятнышком на дереве:

– Мяу-мяу, мяу-мяу. – жалобно мяукал котенок.

– Я тебе помогу, котеночек! – закричала девочка с косичками и побежала домой, у девочки папа работал пожарным.

– Виу-виу, виу-виу. – визжала сирена пожарной машины. Черного котенка с белым пятнышком сняли с дерева и отдали девочке.

Девочка с косичками, в платьице с голубым горошком бежала по тротуару возле дома, но уже с котенком на руках:

– Ляляляля – ляляля —ляля. – напевала девочка с косичками.

– Мяу, мяу, мур мур мур. – отвечал ей радостно котенок, у которого сегодня появился друг и дом.

Новенький

Работа офиса шла в обычном режиме, пока…

– Кофеварка опять не работает!

В этот же момент в офисе все замолчали. Только Леночка, икнув, случайно щелкнула степлером.

– Ребята, вы чего? Это же просто кофеварка, они часто ломаются – недоумевал новый менеджер отдела закупок.

– Он сделал свой выбор! – крикнула Леночка. Остальные в офисе подхватили:

– Он сделал свой выбор! Сделал выбор!

В офисе вдруг замигали лампы. Сисадмины, бухгалтерия, менеджеры и даже вахтер, вечно разгадывающий сканворды, стали медленно подходить к новенькому, словно умалишённые. Ближайшая дверь для бегства перекрыта людьми. Новенький рванулся к двери начальника, рванул на себя и закрылся.

– Николай Петрович… извините… там что-то жуткое! Они все… Я не знаю, что с ними…

– Тише, тише. Успокойтесь. Не помню, как там вас по имени, но это уже и не важно – сказал Николай Петрович, встав из-за массивного стола – вы же новенький, вас ещё не успели посвятить в нашу корпоративную политику. Сядьте, я всё расскажу.

– Какая политика, вы, о чем? – ошарашено спросил новенький, но всё-таки сел в кресло, напротив начальника.

– Вы же знаете, у нашей компании богатая история. Не одно десятилетие мы стабильно работаем, платим зарплаты, выполняем свои обязанности. Мир меняется, но мы остаемся наплаву. И всё, благодаря небольшим ритуалам, которым мы неукоснительно следуем.

Николай Петрович, закурил и выпустил тонкую струю дыма. Новенькому показалось, что в дыме он увидел очертание лица.

– Казалось бы, мелочь. – продолжил начальник. – Вы же знакомы с таким понятием, как корпоративный дух? Сплочённые единым порывом, мы все стремимся удерживать свои позиции на рынке. И нам кое-кто помогает с этим. Наш Повелитель Скоросшивателей, Владыка Принтера и Сканера, Всеведущий Архивными Данными, Отец А4, Хранитель Скрепок! У него много имен, но Он один. Офисный Бог.

– Вы это серьезно? Это какой-то тест? В отделе кадров сказа…

– Заткнись! – рявкнул Николай Петрович. – Офисный Бог сделал свой выбор. Он всегда его делает через кофеварку. Мы даем то, что он хочет, а взамен получаем благодать, бесперебойную работу бесперебойников и офиса, бесконечную бумагу, неломающуюся технику.

Дверь в кабинет начальника открыли с обратной стороны ключом. Зашли человек пять, у всех на лицах застыли улыбки. Словно одурманенные, они схватили новенького.

– Новенький! Спасибо тебе. Мы забыли твое имя, так как Бог Офиса уже забирает тебя. Ведите его в копировальню! – приказал Николай Петрович.

Толпа потащила новенького через офис, в маленькую каморку в самом углу. Пока его держали, запустили копировальную машину. Николай Петрович, будто став выше, кивнул головой, и они начали. Новенький пытался вырваться, но его все равно прислонили лицом к светящейся панели. Раздался звук копирования, свет озарил всю каморку, и Новенький исчез. Бог Офиса получил свою жертву.

Когда все разошлись по рабочим местам, Николай Петрович позвонил в отдел кадров:

– Девочки, у нас снова открыта вакансия Новенького. На тех же условиях. Благодать и свет вам нашего Повелителя.

– Благодать и свет вам нашего Повелителя – ответили на другом конце телефона и положили трубку.

Работа офиса продолжилась в обычном режиме.

Дрифт

Суббота. Проснулась, оделась, умылась, позавтракала, убралась. На обед вчерашний суп. Почитала, повязала, посмотрела фильм. Звонок в дверь, открыла: никого. Поздний ужин – макароны и котлета. Уснула под телевизор.

Суббота. Проснулась, оделась, умылась, позавтракала, убралась. На обед вчерашний суп. Почитала, повязала, посмотрела фильм. Звонок в дверь, открыла: никого. Поздний ужин – макароны и котлета. Уснула под телевизор.

Суббота. Проснулась, оделась, умылась, позавтракала, убралась. На обед вчерашний суп. Почитала, повязала, посмотрела фильм, такое чувство, что уже смотрела его. Звонок в дверь, открыла: никого. Поздний ужин – макароны и котлета. Уснула под телевизор.

Суббота. Проснулась. Приснилось, что меня порезали во сне ножом и я, истекая кровью, ползла по улице. Плохой сон. Оделась, умылась, позавтракала через силу, убралась. На обед вчерашний суп. Почитала, повязала, посмотрела фильм, такое чувство, что уже смотрела его. Звонок в дверь, открыла: никого. Состояние разбитое весь день. Поздний ужин – макароны и котлета. Уснула под телевизор.

Суббота. Проснулась. Опять суббота? Вчера была суббота! И тот же сон – приснилось, что меня порезали во сне ножом и я, истекая кровью, ползла по улице. Плохой сон. Оделась, умылась, позавтракала через силу, убираться не стала. На обед вчерашний суп. Книга та же самая, я как будто бы в аду. Знаю, что сейчас будет звонок в дверь, встала у неё перед глазком. Мелькнула тень и я дернула ручку на себя. Напротив, улыбаясь, стоит женщина. Вернее моё отражение, вернее – я! Стало дурно. Моя копия, смеясь, убежала вниз по лестнице. Ужинать не стала. Приняла успокоительного. Не понимаю, что происходит. Легла спать, если завтра опять суббота, то, что мне делать?

Суббота, опять суббота. Та же дата. Во сне я стояла перед зеркалом и несколько раз ударила себя ножом. Себя! Но моё отражение стояло, не двигаясь, а только улыбалось. Потом опять улица и я ползу. Трясет всё утро. Аппетита нет. Надо разорвать этот круг. Вышла в подъезд и жду «себя». Слышу шаги, другая «я» поднялась подошла ко мне вплотную, с той же улыбкой. Нажала на дверной звонок и побежала вниз. Я за ней, бегу и кричу – «Кто ты? Что тебе надо? Стой!» Открываю дверь на улицу и останавливаюсь. Вокруг, на земле везде «я». Ползущая, окровавленная, десятки, сотни. Все ползут к огромной черной дыре, как муравьи. Почувствовала резкую боль в пояснице. Обернулась – одна из моих воплощений, в руках нож. Я упала. Мне осталось только ползти. Ползти вместе со всеми к этой черной дыре. Разорвать круг безумия. Разорвать…

Экскурсовод продолжил:

…уникальность этой картины Иеронима Босха в том, что до недавнего времени мир не знал о её существовании. Картину обнаружили при реконструкции собора святого Иоанна, в котором Иероним Босх занимался росписью створок алтаря. Специалисты относят работу художника к циклу «Блаженные и проклятые», как противопоставление другой работы автора под названием «Восхождение в Эмпирей». И если на первой работе изображены страждущие, устремляющие свой взор к светлому кругу рая, то на этой картине «проклятые», самоубийцы, окровавленные, ползущие к черному центру, входу в подземный мир ада.

Пишущая машинка – два

Шершавость мира…

У подсолнуха шершавый стебель.

Мурашки бегут, если проведешь рукой, поэтому пусть себе стоит в поле, как и стоял.

А захочу семечек – у бабулек куплю.

Они возле магазина сидят на коробках.

Стаканчиками продают семечки.

У бабулек, кстати, кожа на руках морщинистая и шершавая.

От неё тоже мурашки бегут.

Поэтому пусть себе сидят возле магазина и дальше. Не пойду к ним.

Как представлю всю эту шершавость мира, от которого мурашки бегут, так и на улице не хочется выходить вовсе.

А семечек тем не менее хочется.

Философская дилемма, неразрешимая.

А даже если на свете и найдется такой умник, типа Хоккинга, который её разрешит, то ему непременно вручат миллион долларов. За вклад в науку.

А доллары, кстати, каки все деньги, тоже шершавые.

Ну вот.

Опять начинается.

Чувствуете мурашки?

И я чувствую.

Брррррр.

Пойду свитер надену тёплый и шерстяной.

Только не на голое тело.

А то он такой колючий и шершавый, что…

и пепельность неба

У пепельных и плотных облаков, что буквально сползают с неба на город, подобно огромной медузе. Когда даже не понятно облака-туман-смог, что-то с чем-то смешано. У этой субстанции есть вкус. Металлический, вяжущий.

Выхожу из дома, вдыхаю это небо и кашляю с не привычки (плохое слова, да ещё и слитно пишется), вдыхаю и сплевываю. И вот облака уже под ногами.

То есть они и наверху, и вокруг, и под ногами. Ты в оцеплении и оцепенении.

Вот бы вернуться обратно в уют квартиры, под теплое одеяло с тёплым дыханием человека рядом. Нонет.

Идешь, сминая подошвами снег и снег – это тоже небо.

Смотришь в глаза случайных прохожих, а там пелена белая. Они такие же как и ты или почти такие же.

Плывут вместе с тобой в не проснувшемся городе. А вообще они пока не совсем люди.

Они тоже хотели бы вернуться в уют своих квартир, а значит их здесь ещё НЕТ. Пустые сосуды, куклы. Через какое-то время кукольник отпустит свои нити, и они оживут. Совсем как было в детстве, стоило только выключить свет в комнате полной игрушек.

Вливаешься с ними в поток. Идешь сквозь небо, по облакам. Под небом и над небом, сливаешься с ним. Так что непонятно кто ты. Что ты. Но это ненадолго.

Ещё полчаса и уличные фонари погаснут.

Утренний свет холодного солнца начнет проникать сквозь дымку. И твой сосуд наполнится.

Ты станешь похож на человека.

Люди вокруг станут похожими на людей.

А город перестанет замечать падение неба, как будто это какая-то обыденность. Незначительная вещь. Хотя именно так рождается чудо нового дня.

Оранжевые Боги

Я несколько раз пытался ему позвонить. Уже брал телефон в руки, искал в контактах и останавливался. Как можно спросить, как дела, как сегодня себя чувствуешь, человека уже нет. Не услышать его голоса, Господи, почему?

Он мне снился недавно, лежал на кресле в неудобной позе, и я сказал ему – на диване лучше и он лег. Попросил принести сметаны. Захотел поесть. Сны. Только сны.

– Смотри, какая ерунда происходит. Это, наверное, последние слова, что я услышал. Да и поверить не мог до конца, всего-то две недели назад был юбилей мамы, 55 лет, и мы сидели за общим столом, и смеялись, и говорили о многом и ни о чем. И так тепло было от этих разговоров.

Российской медицине нужно поставить отдельный памятник. Не за заслуги, не за спасение жизни человеческой, а за отсталость системы. В глубинке это приобретает феноменальные формы. Болеешь – так ты сам виноват, хочешь выздороветь – так попробуй, а мы тебе постараемся максимально помешать. Зачем портить статистику выживаемости. Нам нужна статистика умираемости.

Эти майские праздники будут самыми ненавистными за всю мою жизнь. Ненавижу шестое мая. Ненавижу седьмое, восьмое и девятое. Ненавижу потому что папы больше нет. Ненавижу потому что он не хотел умирать. Его руки были сильны до последнего.

Раннее утро и моя смена. Дышишь так же прерывисто, я рядом. Трогаю твои ноги – они холодные, укрываю и затапливаю печку. Под утро в доме всегда прохладно. Мне кажется, и ты мерзнешь. Затопил, вернулся. Дыхание твое становиться медленнее, я сразу замечаю разницу. Несколько дней до этого, я даже выучил ритм дыхания. Сейчас глубокий вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. Паузы становятся длиннее. Мне страшно. Не хочу этих пауз, дыши, дыши, дыши, прошу. Подтягиваюсь ближе к твоему лицу, глажу рукой лоб. У тебя широко открыты глаза, смотрят куда-то далеко вверх. Сквозь меня. Сквозь потолок. Папа, папочка. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза. И она не заканчивается. Это долбанная пауза. Папа, папочка.

Когда я закрывал глаза, то в местах, куда попадал солнечный свет, я видел Вас. Вы прятались за переливами оранжевого света, как за огромными зарослями. Я дал Вам имя – Оранжевые Боги. Пока моя мама молилась православному Богу, я придумал свою молитву.

– Я не вижу вашего лица, спасите моего отца.

И снова, закрывая глаза и пытаясь уснуть, я слышал учащенное дыхание папы из соседней комнаты. Я взывал к Вам: к моим выдуманным Оранжевым Богам. И слышал ответ: «Мы можем всё… Почти все.» И я повторял свою молитву снова и снова. Я слышал шорох Ваших шагов, ловил мельком взглядом то руку, то ногу, то часть спины. Вы шуршали и пробегали мимо, обещая почти всё.

– Я не вижу вашего лица, спасите моего отца.

Слишком солнечный и тёплый день, говорила моя мама, для того чтобы нашего папы не стало. Неправильно умирать в такой день, говорила она. А я пытался отыскать своих выдуманных Оранжевых Богов. И находил. Они плясали в отблесках солнцезащитных очков прощальный танец.

Семь слов

Глыба. Я ночной глыбой плыву по городу. Плащ, словно крылья, шляпа – тяжелый шлем. А я огромный плывущий корабль среди дорог, переулков, машин, случайных людей… И снег хлопьями, пеплом падает и липнет к моей коже, как у летучей мыши. Ледоколом раскалываю замерзшие лужи. С хрррррустом. Глыба в ночи из камня, плоти, комиксов про Бетмена.

Мандарин. Моя кожа бархатна, благоухает. Она приятна на ощупь. Плащ на вешалке, шляпа на кровати. На окнах мишура, блестки и бумажные снежинки, вырезанные из вчерашних газет с вчерашними заголовками про вчерашние забытые новости. Из сегодняшнего только мандарины, вернее, их отброшенные шкурки на столе. Они по-прежнему пахнут счастливым детством.

Взрывы. Под балконом поджигают петарды и фейерверки. Искры рассыпаются в небе вместе со звездами и превращаются в новые точки на небесном полотне. Шум поглощает Вселенная.

Солнце. Зимой оно прячется, и потому сейчас небо мыльное, потерянное. На балконе холодно, кутаюсь в халат. Закрываю глаза на секунду, и становится ещё темнее. Неловко даже, будто я сам виноват в отсутствии солнца.

Поезда – бесконечные металлические птицы. Они летят по степи, дымят и коптят. Страшные птицы. В них я встречаю тени. Большие и маленькие, четкие и размытые, разные. Одна тянет руку и протягивает чай. Тот дымит, коптит и летит сквозь меня, как металлическая птица сквозь степь. Просыпаюсь.

Суббота. Она наступает перед. Перед всем. Хочетсяпоспать ещё, но не получается. Это субботнее проклятье. Серединная пустошьмежду буднями. Перекати-поле из мимолетных желаний. Странных, глупых. Или яглупый.

Слова… глыба, мандарин, взрывы, солнце, поезда, суббота. Их семь! Но эти слова я напечатал, слепил из букв и добавил другие. Иони плывут. Плывут…

как листок в весеннем ручье…

как секундная стрелка на часах…

как облака на зимнем небе…

плывут, плывут, плывут…

Стук

Третий час ночи, слышен звук —

тут-тук-тук, тук-тук-тук.

Потолок? Нет. Стена слева от кровати? Нет.

Тук-тук-тук.

Птица в окно? Но нет, где-то совсем рядом.

Тук-тук-тук.

Боже мой…

Боже мой!

Это под кроватью.

Туктуктуктуктуктук!!!

Трясет внутри, холод мерзкий, скользкий, пижама промокла, может, я сплю?

ТУК-ТУК-ТУК, ТУК-ТУК-ТУК

Щипаю себя больно, сон не уходит, поворачиваюсь набок, свисаю с кровати.

Страшно, но хочу знать, что это…

ТУК-ТУК-ТУК

ТУК-ТУК-ТУК

тук

тук

Под кроватью она

Сидит.

И стучит принесенной игрушечной мышью о ножкукровати.

Кошка.

Забираю этот теплый комок шерсти себе под одеяло. Успокаиваюсь. Она урчит.

Становится так спокойно. Вот дурак, думаю про себя, напугался своей же кошки.

Почти засыпаю…

тут-тук-тук, тук-тук-тук (опять под кроватью)

тут-тук-тук, тук-тук-тук (а это моё сердце)

У меня

Никогда не было кошки.

А то, что так сладко урчало в руках, начинает шипеть.

Шипеть, как не умеет ни одна кошка.

Хватит!

Хватит стучать!

Хватит шипеть!

Дай мне уснуть или проснуться!

Тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук,

Тук-тук-тук, тук-тук-тук,

Тук-тук, тук-тук

Тук-тук-тук,

Тук-тук

Тук.

Работал

Работал он на железной дороге. Обходчиком.

Молоточком стучал по рельсами шпалам. И летом, и зимой. А где на стук нехорошо так отзывалось, противно или противоестественно – ставил метку. Желтую, если жизнь ещё теплилась в дороге, но угасала с каждым новым поездом. Красную, если стоило поменять рельсу или шпалу, и сделать это быстро.

Желтая.

Красная.

Красная.

Желтая, желтая, красная, желтая…

А когда жена заболела, ему сразу стало понятно, что красная. Предчувствие что ли.

А когда умерла, цветов нужных для оценки не оказалось и добавил он черного.

После него ремонтная бригада, проходя по путям, только черные метки и видела. И не понятно было им, что с дорогой делать, не знали такого цвета. Поэтому меняли рельсы и шпалы на новые, без разбора.

А он поменять уже ничего не мог.

Но продолжал, каждый день, стучать по рельсам и шпалам, и летом, и зимой. В надежде, что к нему снова вернутся цвета.

В тени

В тени высокого и…

Нет, не так.

В тени высокого дуба, листвой которого можно было укрыться от палящего зноя и от дождя.

В тени высокого и старого дуба, настолько старого, что он помнил сны первых людей и китов.

Настолько старого, что в веренице снов, в их бесконечности – он видел саму историю.

Так вот.

В этой тени дуба жил – никто.

Нет, опять не так.

Не в смысле жил, тут всё верно. Жил – некто.

Черная шляпа, пальто, трубка и дым из неё.

Некто любил разговоры ни о чём. Ещё любил дешевый виски, диски с Дитером Боленом и семью на старом черно-белом фото. Некто и сам был слегка черно-белым.

А в тени дуба ему нравилось жить только потому…

Да не почему, хотелось и жил.

В нашей истории логики ноль.

Нет, не так. Логики ноль целых ноль пятьдесятсоттысячных.

В истории только дуб не эфемерный, а самый настоящий, высокий, с листьями, морщинистым стволом-лицом. С осмысленным и мудрым взглядом. Всё как по-настоящему, как живой, одним словом, хотя слова два.

А этот Некто, теперь уже с большой буквы, его собственно и нет.

Так, пшик и всё.

Дымит под дубом, лишний раз рассеивая своё сознательное «я» над миром.

Есть только дуб.

Есть только высота.

Есть небо, лучистое и голубое, немного банальное.

Есть жизнь, переливается рекой рядом.

Есть ты, есть я.

Есть кто-то выше всего.

Есть место возле подъезда, вонючего и страшного, прямо тут во дворе, где растёт этот дуб. И будет расти не одну тысячу лет.

Даже когда двора не будет, дома, самого дуба, и Некто, и меня, и тебя.

А дуб всё равно будет стоять, немного черно-белым, стоять и смотреть сквозь.

Пиши

Звонок в дверь, смотришь в глазок – никого нет.

Отходишь от двери и слышишь, как скребутся в дверь.

Невидимые и такие непонятные все эти Мандельшамы, Бродские или там прозаики Бунины и еже с ними. Мёртвые в общем.

И вот они мёртвые. И даже не с косами. Лезут со своими вопросами:

О чём ты пишешь?

Как ты рифмуешь?

Не видишь, что ли? Не слышишь, что ли? Делаешь вид что спокоен?

Звонок в дверь и опять никого, но я знаю – они все там.

Так бывает, когда много читаешь и эти…

ЭТИ

Начинают лезть из книг наружу, выползать и скрестись в дверь.

Царапины на глазке, оборванная обивка. Ещё чего дурного в замочную скважину засунут жвачку или пластилин. Эти рыцари пера.

А может даже лучше, если выйти не смогу из квартиры.

Во-первых – и так страшно, они же ЧТО-ТО ХОТЯТ ОТ ТЕБЯ, то ли убить за твою писанину, то ли ещё хуже. Вы же знаете есть что-то хуже смерти.

Во-вторых – не можешь выйти, так сиди дома и пиши. Может поэтому так пугают.

Опять звонок в дверь.

Не двигаюсь с места. Уходите.

А если хотите меня достать, так лучше через открытое окно влезать, я его всегда открытым держу, душно.

Сдуваю пыль с машинки и стучу дальше.

Тук-тук.

И перестают звонить ЭТИ.

Хотя бы на минуту, но замолкают.

Стирка

На стул повесть бельё.

На шкаф.

На дверь.

На полки.

На старого дедушку в кресле.

На мать, на отца.

На дом пятиэтажный.

На город маленький и провинциальный с одним ДК.

Повесить бельё на край, на область.

От Урала до Владивостока сначала. А потом в обратную сторону.

Повесить простыни и штаны.

Бюстгалтер и трусы.

И пальто замшевое.

И пододеяльник, в котором обязательно носки попрятались.

Всё вот это повесить на целую планету.

Она же крутится сама и ещё вокруг солнца.

Значит высохнет всё быстро. Дольше снимать придется, чем сушиться.

А когда снимем бельё, то ли и планета чище станет.

И край, и область.

И город провинциальный с одним ДК.

И дом пятиэтажный.

И мать, и отец, и старый дедушка в кресле.

И вокруг всё, куда взгляд не кинь.

Чаще стираться надо.

Чистота – залог Вселенского благоденствия.

Перед дверью

Встанешь перед дверью, опустишь ручку вниз, и механизмы внутри заскрипят. Противиться будут. Стонать, будто от боли. Как это? Открыть и впустить тебя…

А вот так. Там же интересно, нечего ворчать тут. Открывайся давай.

А она ещё больше сопротивляется.

Тянут-потянут, вытянуть не могут.

А я тяну.

Тяну.

А с другой стороны, будто кто-то держит. Даже лицо того, кто держит, вижу.

Такое же, как и у меня, между прочим.

И одет также.

И даже выражение лица, мимика —все такое же.

– Вот, сука!

Это я ему говорю через дверь.

– Хорош там держать, падла! Мы же один в один, и родинки на тех же местах.

А он мне:

– Пошёл в жопу, занято тут!

А я дергаю ещё сильнее и тяну на себя.

А мой близнец за дверью ещё крепче держит ручку.

Хихикает так не по-доброму.

Не выдерживаю, отхожу и с разбега плечом выношу дверь.

Так, что дверь с петель.

И вот смотрю на себя, будто в зеркало.

А мой двойник… или брат… или кто он мне там, говорит ехидно:

– И что? Открыл? А дальше-то куда? Здесь нет ничего! Кладовка.

А я ему:

– Я вообще-то за огурцами.

Беру банку и выхожу. Даже выбегаю. В ужасе от того, что этот ублюдок будет мне ещё указывать куда ходить и что делать в жизни.

Не сегодня.

Часы

Наступает такой момент, когда человек решает разобрать старые вещи. Они копятся годами, в кладовке, на балконе, на антресолях. Вроде и нужные, когда-нибудь пригодятся, либо просто хранят какие-то воспоминания в себе.

Так я, во время уборки в кладовке обнаружил старый семейный фотоальбом. Тяжелый, в синем бархате с металлическими вставками на углах. Как-то мама мне его отдала, во время очередного переезда – так и остался. Отряхнув альбом от пыли, я погрузился в изучение фотографий: молодые и не очень, знакомые и малознакомые лица людей, всё тонуло в черно-белом оттенке истории моей семьи. Кот тоже с интересом заглянул в альбом, недовольно чихнул и ушел на кухню просить еды. Отложив альбом насыпал ему свежего корма, поменял воду и вернулся к табурету у кладовки. Альбома не было.

Ещё раз восстановил события в памяти перед походом на кухню, нет, точно, оставил его открытым на табурете. Проверил кладовку, коридор и только в зале обнаружил альбом на диване. Всё-таки сам его принес и забыл. Продолжил листать и на очередном снимке увидел папу. На ней отец сидел в коридоре, возле такой же кладовки на табурете и смотрел фотоальбом. Что за чертовщина. Выбежал в коридор и начал сравнивать – даже табурет стоял там, где был на фотографии. Десять минут назад я сам сидел в такой же позе.

Я оцепенел. Холодок пробежал по телу от самых пяток и остановился где-то в затылке. Папа никогда не был в этой квартире. Когда я сюда переехал его уже не было в живых. Конечно советская типовая планировка могла быть одинаковой, но даже обои и люстра были как на снимке. Папе на фотографии было примерно лет 30—35, как и мне сейчас. Что здесь происходит? Я схожу сума?

Кот вернулся из кухни, запрыгнул на табурет и свернулся калачиком. Перелистнул альбом и на следующем снимке увидел папу уже на диване в зале, с альбомом в руках. Сравнил фотографии и обстановку и обнаружил полное сходство, за исключением одного – на фото не было ковра на полу, и одна из деревянных половиц была сдвинута в сторону, там что-то блестело. Положил аккуратно альбом, убрал ковер и потянул за половицу. Она со скрипом, но достаточно легко отошла в сторону. Внизу блестели наручные часы. Дрожащими руками доставал их – старые, похоже серебряные, без следов ржавчины. На обороте надпись – «Любимому мужу, Никонорову Михаилу». Это же часы моего дедушки!

Никогда его не видел, он умер ещё до моего рождения, воевал. Вернулся в кладовку – на одной из полок лежали документы на квартиру, в том числе старая домовая книга, судорожно перелистывал пока не нашел – в 50-х годах в этой квартире жили мои бабушка и дедушка. Как такое возможно? Я этого не знал, и никто не рассказывал мне об этом.

Вернулся к альбому и переплеснул ещё страницу – на ней ещё молодой дедушка на фоне книжного стеллажа обнимает папу-мальчика, у которого на руках дедушкины часы. Они улыбаются. Больше фото в альбоме не было.

Я отложил альбом. Взял в руки часы, попробовал завести и чудо! Раздалось мерное тиканье и стрелка часов продолжила отсчет времени спустя много лет. Надел их на руку и вспомнил всех: папу, маму, дедушек и бабушек и тоже невольно улыбнулся от теплых воспоминаний. В этот день старых вещей я больше не разбирал.

Сон первых китов

В синей-синей синеве,

В темной-темной глубине,

В самой глубокой и темной воде, на дне,

Огромному и старому киту снился сон:

В этом сне

На самом дне

Кит был не китом, а чем-то другим.

Вместо плавников – ноги,

Вместо брюха – тело,

Вместо рта и маленьких глаз —

Голова, уши и бесполезный нос.

Глупый сон, подумал кит.

Глупый кит, подумал человек и снова уснул.

Так сон первых китов превратился в сон первых людей.

Инструкция по пробуждению

Мы просыпаемся и пытаемся отринуть сон. Принять реальность кухни.

Горячий кофе или чай – неважно.

Отринуть сон. На ногах тапки, в ногах кошка, ласковая по утрам, она-то думала, что ночью мы умерли.

И вы живы, и вся ваша живость в этих движениях, в каждом – в чистке зубов, в хождении в трусах, в лицезрении любимой, спящей укутавшись в одеяло.

Начинаешь создавать человека.

Движения осмысленней, руки четче реагируют на сигналы мозга, ноги ходят взад-вперед, изображая осмысленность.

Новости лучше не включать, не читать, не знать, не верить в Иисуса, не быть тем дураком, который в политике, в религии, в болезнях и даже во внутреннем диалоге с самим собой наживает себе врагов.

Зачем расчленять себя? За несколько таких дней можно будет свихнуться.

Итак, не ругаемся с самим собой.

Отрицаем сон, отвергаем его, просыпаемся, умываемся, одеваемся, отключаемся. И в путь.

Дверь нараспашку, дверь закрыть, два этажа вниз – и вот день.

Плыть и не тонуть, ведь на наших кораблях пиратские флаги.

Скерс

Ни слов, ни снов. В голове чехарда из сломанных стульев, сбежавшего молока, скрипучей двери туалета, мигающего света в спальне, недочитанной книги, запаха угля в разгоревшейся печи с пропавшим борщом в кастрюле, вечного покоя и занавешенных зеркал. И все вместе. И ничего.

В доме пусто – без матери и отца. Приходят квитанции на их фамилии, и на мою, ведь это уже мое. Читаю и не понимаю: людей нет, счета есть. Плата за смерть.

Ни слов, ни снов, ничего.

Докуриваю бычок, отвратительно, невкусно, но от этой отвратительности только лучше. И вроде день солнечный, и шторы не хочется закрывать. И тепло такое неуместное, вроде как приятное, но нет. Пусто.

Ни слов, ни снов, в голове бурлит смесь из не опущенных огурцов в банках, дыры погреба, скулящей собаки, не выключенного телевизора, открытого окна на зимнее проветривание. Холод и запах снега. И все вместе, и ничего.

Жду снов, жду слов, которые ещё придется сказать. А пока тишина.

Тихо, тихо, тихо, тишина. Поёт Дельфин из колонок.

Звенящие провода

Туман над рекой.

Иней на окне, дом на пустыре.

Трамвай металлической птицей летит сквозь морозный воздух.

Человек курит на остановке, рукам зябко – растирает.

Бегут дети, за ними бежит время.

Соседи сверху катают шары по полу, соседи сбоку молчат, соседей снизу не существует.

Соседи, люди, город – всё крутится, всё перемешано в одной снежной куче.

Снег кружится, кружится, летает – фон из радио. Радио ещё существует, звук в бесконечном эфире, летит в космос и исчезает.

Иней на окне – прикладываешь пальцы, остаются отпечатки, проталины. Весной они исчезнут, а холод на пальцах останется.

Человек докурил на остановке, никого и ничего не дождался, ушел. Только цепочка следов на новом снегу.

Трамвай металлической птицей летит в завтра.

Я помню

Я помню этот стук колёс об металлические бесконечные полосы. Линия за линией. Заснеженные поля во мраке. Лесополосы. Изредка свет в окне одинокого дома. В такой час. В такой час ты либо спишь, либо занимаешься какой-то херней. Смотришь телевизор, играешь в косынку, убиваешь детей. Все на что способен.

А в фильме на экране охотник погоняет собак. Гончие несутся, счастливые, быстрые, искренние. В своём длительном забеге они побеждают саму реальность. Кто из этих охотников спешится и сможет обогнать собаку? Почуять след за двести метров? Остановиться у ручья и оценить переливчатый звон воды? Это не настоящие охотники.

Настоящие те, кто сложил несколько тысяч деревьев, из них сделал шпалы и пустил металлических животных по рельсам. У них синяя ливрея, поднос и желание угостить тебя чаем. У каждого свой капкан, а у нас чистая, глупая мечта в него угодить.

Крокодил

Агенты из «Croco» провели инструктаж. Они мне периодически будут приносить экспериментальный препарат, я должен фиксировать промежуточные результаты, а лучше всё необычное происходящее со мной. Было не очень приятно вводить первую дозу вещества, шприцов я не любил с детства. В течение часа ничего не произошло. Я ввёл повторную дозу и уснул. Мне кажется препарат плацебо, пустышка.

Я смотрел на свою ладонь. С моим новым зрением я видел каждую линию очень четко. Мне казалось, что линии – это каналы в древнем Египте, по которым двигаются маленькие рыбацкие лодки, и я сижу в одной из лодок, смотрю на свою ладонь и вижу очень четко каждую линию, будто линии – это каналы в древнем Египте, по которым двигаются маленькие рыбацкие лодки…

После третьего дня приема препарата, в ванной я обнаружил послание от брата. На стекле черным маркером было написано: За мной сегодня никто не следил. Брат умер от передозировки три года назад. Его нашли в ванной, скрюченным, иссушенныйм, как осенняя листва. Что происходит?

На стене висел детский рисунок, крокодил глотал солнце, одна из любимых сказок Микки. За окном стало темнее, и кожа крокодила завибрировала. Крокодил глотал моё солнце за окном, рисунок стал заполнять всю комнату и теперь я видел только его и угасающее в пасти солнце. В такие моменты начинаешь верить – сотворение мира случилось из гигантского крокодила. Если бы я был из племени майя, то упал бы на пол в религиозном исступлении. Но я не чувствовал своего тела, комнаты вокруг. Только тьма.

Звонила Лиза. Хочет прийти с Микки проведать меня. Вместо того, чтобы сказать «Я люблю тебя», я послал их к черту. Они куски мяса.

Я смог силой мысли превратить свой матрас на полу, в большую кровать.

Вещество, которое я себе вводил, начало давать результаты по большей части странные, а временами даже пугающие. Меня предупреждали об улучшении всех моих чувств. Я слышу голоса соседей с первого этажа, хотя сам живу на третьем. Один раз я сдвинул стену в сторону, чтобы попасть в туалет. Я никак не связываю последний факт с увеличением физической силы. Я растворил стену, сделал её полупрозрачной, она отодвинулась влево, а затем вернулась обратно. На долю секунды я напугался, но любопытство победило.

Сегодня нужно было идти на работу. Или не надо. Я где-то работаю? Я пошел в парк. Мне кажется, я могу управлять окружающей реальностью. Теперь моя работа – это делать всё что захочу. В парке было сыро и холодно. Пахло мертвой осенней листвой. Запах почему-то напомнил мне мою квартиру. Странно.

Очень хочется пить. Невыносимая сухость во рту. Побежал к крану, но ни в одном нет воды. Отключили. Иду в туалет, снимаю крышку с бачка и как животное лакаю воду и пью, пью, пью. Трясет. Чувствую себя мерзко.

Были небольшие проблемы с поставками экспериментального вещества «Croco», приходили агенты – сказали, что электромагнитные волны от бытовой техники негативно влияют на результаты испытаний, забрали всё, кроме холодильника.

Мне говорили про этот побочный эффект. Мне сегодня снился сон, а потом он перерос в реальность. Я стоял перед витриной магазины одежды и разговаривал с манекеном. Мы говорили о влиянии течения Гольфстрим на миграцию китов в каком-то океане. Бесполый манекен утверждал: разлив нефти в Мексиканском заливе в 2010 году повлиял на течение в целом, что необратимо затронуло всех морских обитателей. Недоказуемый бред. Потом я почувствовал прикосновение к плечу и услышал голос женщины. Она спрашивала всё ли со мной в порядке.

Утром брат оставил новое сообщение на стекле в ванной. Маркером было написано: камень и стекло. Чуть позже я обнаружил разбитое окно на кухне, камень лежал в куче осколков на полу. Зачем он это делает? Неужели завидует тому, во что я превращаюсь?

Не могу вспомнить последний прием пищи. Один, два дня назад. Неделя? Периодические провалы в памяти. Вроде бы приходили какие-то люди. В памяти остались только две тени, одна высокая, другая маленькая, похожая на ребенка. Тени мелькали в комнатах и исчезли. Появляются мысли прекратить принимать «Сroco». Но я всё-таки подписался под это, да и агенты не оставили мне особого выбора.

Сегодня в квартире нашел два прослушивающих жучка. Один был в виде куска засохшего хлеба, другой в виде паука. Похоже, когда я был в очередной прострации, агенты «Croco» приходили ко мне домой. Я даже не удивился, сделать это было просто. Замок на двери был сломан, хоть я и несколько раз заставлял превратиться её в новую, металлическую – силы моей пока не хватало удерживать преобразование долгое время.

Препарата осталось совсем мало. Я всегда боялся уколов (писал уже об этом?), но теперь я боюсь ситуации, когда он закончится, и Агенты не принесут его больше.

День-ночь, ночь-день, день-ночь, ночь-день. Слезы, камни. Дым. Стекло. Песок-сосок. Кто я? Человек? Бог? Дыня? Червяк в яблоке. Выползаю. Сливаюсь с полом. Ползу к балкону. Прогрызаю дырку. Кокон. Крылья. Теперь я бабочка. Лечу к цветнику, разбитому у подъезда. Там меня хватает какой-то мальчик. Чувствую жар от его ладошек. Как в бане. Ублюдок. Рвет мне правое крыло. Вижу лицо мальчика. Да это же мой Микки.

Дереализация. Слово появилось в голове откуда-то из глубины. Что-то там с отрывом от реальности связано. А потом ещё – эйдентизм. Красивое слово. Я знал его значение. Когда-то.

Мне кажется, под кожей кто-то живет. Насекомое.

Я несколько дней спал на кухне, свернувшись калачиком у батареи. Я принимал «Croco» несколько раз, тело отрывалось от пола и парило на уровне люстры, я видел мертвых мотыльков с обратной стороны плафона. Видел очень близко. Если я парю, почему они не могут воскреснуть? И они ожили, завертелись в немыслимом полете, их крылья сияли то красным, то голубым светом. Закручивались в потоке вокруг меня, шурша маленькими крыльями, тысячью маленьких крыльев. Не помню, как это закончилось, но это было прекрасно.

Причина, по которой я спал на кухне, скрывалась в спальне, на кровати. Темно-зеленая кожа, два метра длиной. Долбаный крокодил вылез из картинки на стене и будто бы целую вечность жил на моем одеяле. Очень уж органично он вписался в обстановку – зеленые шторы, полутьма, не комната, а пещера. Он вызывал ужас, и я чувствовал, если подойду к нему слишком близко, он сожрет меня и моё солнце. Потом я заставил его исчезнуть. Я и до этого пытался, но в этот раз получилось. Это заняло много сил, так что несколько часов пришлось сидеть возле стены, не двигаясь. Зато освободилась кровать.

Мне обещали катарсис, а по факту я в заднице. Снился сон. Я с ножом бросаюсь на Лизу и Микки, чтобы вырезать жуков, бегающих у них под кожей. И вроде бы хватаю Лизу за руку, режу ей запястье и вытаскиваю желтых, будто колорадских жуков. Она кричит, Микки плачет. В конце Лиза вырывается, и ударяет меня то ли чайником, то ли утюгом, и я отключаюсь. Мерзкий сон. Но проснулся я почему-то на кухонном полу, с окровавленной головой. Похоже это не…

Я несколько раз «выхлопывался» в окружающий мир. Невозможно подобрать более точного слова. Словно я был шкуркой апельсина, которую сдавили пополам. Мгновенный выброс облака влаги, каждая молекула моего тела, «выхлопывалась» через бетонные стены, уходила на улицу, сливаясь ветром, деревьями, людьми, всем миром. Всепроникающее и проходящее насквозь. Я чувствовал все и сразу. Всех и везде. Живое, неживое, всё и вся.

В голове что-то пульсировало, росло, горело. Я проглотил солнце и теперь сам превращался в солнце. Новая форма рождается, тольк после забвения старой. Наступил момент, когда я открыл глаза и увидел перед собой пасть крокодила. Круг замкнулся. Он пришел за своим солнцем.

Я – есть? Я туман над рекой? Я – прохожий в смешной шляпе? Я – асфальт под его ногами? Я – дым сигаретный? Я – сон? Я – путь? Или свет? Тела нет. Есть только мысль. О чем? Обо всем? Песня в голове звучит, хотя и головы уже нет. Песня без слов и со словами. Инструментов то много, то ни одного. Это не песня. Это мир. Это пространство. Это Вселенная. Это её голос. И она зовет. И я охотно откликаюсь… от-кли-каюсь. Смешное слово.

Из рапорта сотрудника полиции:

В 18.25, после вызова соседей, сообщивших о криках в квартире напротив, наряд прибыл по адресу ул. Восточная, 56, квартира 12. По предварительной информации по данному адресу проживает гражданин (заполнить) года рождения, неоднократно привлекался за нарушение общественного порядка, находясь в состоянии наркотического опьянения. Также (заполнить) года зафиксирован случай нападения гражданина (заполнить) на свою супругу (заполнить) и причинения последней, ножевого ранения легкой степени тяжести. Гражданин (заполнить) находился под подпиской о невыезде до полного разбирательства, так как супруга (заполнить) несколько раз меняла показания, впоследствии и вовсе отказавшись от заявления. По прибытию наряда по вызову было обнаружено предположительно тело гражданина (заполнить) без признаков насильственной смерти. Тело обнаружено в ванной, в положении полусидя. На полу возле ванной распологалось несколько шприцов, предположительно с наркотическим веществом, именнуемым в среде наркозависимых как «Крокодил».

Из отчета Агента «Croco».

Испытуемый прошел семь фаз воздействия экспериментального препарата «Croco». На данный момент зафикстирована седьмая последняя предельная фаза. Испытуемый во многом превзошел все допустимые прогнозные состояния. Видеонаблюдение, установленное в квартире, показало множество фактов воздействия на окружающие предметы, среду, переплетение форм и материй. Во время личных визитов агентов, для передачи новых партий препарата, данные факты зафиксированы и запротоколированы (см. приложение №7, 11, 12, 45). На отчетную дату решено прекратить испытания вещества, в связи с исчезновением испытуемого. Традиционными способами не удалось установить местонахождение, поиски продолжаются

Новый уровень

Сколько времени я брожу по этим землям? Месяц? Полгода? Я давно сбился со счета. Дни сменяются ночами. Пустоши сменяются подземельями. Подземелья – непроходимыми лесами, леса – болотами. Уже не один раз приходилось врываться в замки и расчищать себе дорогу кровью. Надо сказать, тварей я уничтожил немало. Но мутанты в панцирях с длинными шеями бесили больше всего. Ударишь такого, а он прячется, паскуда, в панцирь и ржет над тобой. Ещё летающие бестии – уж очень умело они маскируются под грозовые тучи, таких не сразу заметишь.

Раны на моем теле не успевают заживать, без конца кровоточат и напоминают о себе постоянно. Я, словно субстанция, состоящая из боли. Из всех ран, что зияли на моем теле, страшнее всего была та, что я получил, сорвавшись в пропасть. Я тогда пролетел метров двести и упал на острые камни. Если бы не мерцающие грибы, которыми я закидывался постоянно, лежать мне неподвижно там до сих пор. Грибы я находил по дороге на пепелищах уничтоженных монстров. По всей видимости мои враги использовали их в каких-то ритуалах, я так до конца и не разобрался. Мне же эти грибы придавали сил, позволяли не спать и немного притупляли боль.

В конечном итоге, все мои страдания и помыслы только ради неё. Моя прекрасная принцесса…

Сегодня решающий день. Последняя битва. Мой комбинезон насквозь пропитан кровью врагов. Я уверенно иду среди развалин огромного замка, ловко минуя расставленные ловушки и разбрасывая огненные шары из рук. Я давно овладел этой древней магией, но применял не часто, так как при её использовании теряется много сил. Но сегодня особый случай. Не так давно я пытал слугу Костяного Дракона. Долго и упорно сопротивляясь, он все-таки рассказал мне, что моя принцесса именно здесь – в этих развалинах.

Я уже совсем близко. Впереди тронный зал самого Костяного Дракона. Вместо пола решетка, а прямо под ней озеро из лавы. В конце зала на троне восседает он. Увидев меня, в глазах Дракона не промелькнуло даже проблеска удивления, вместо этого он произнес:

– Приветствую, воин! Рад видеть тебя в моих покоях! – громогласно заявил он.

– Твоя радость быстро закончится! Ты знаешь зачем я здесь! Так не медлим же ни секунды! К бою! – крикнул я и ринулся на Дракона, попутно выбрасывая огненные шары из рук.

Костяной Дракон ловко уворачивался, все время подпрыгивая вверх и извергая языки пламени из пасти. Но я тоже не промах – смог отразить не одну его атаку. Наш танец продолжался недолго, в какой-то момент Дракон все-таки смог попасть прямо в цель – его атака поразила меня в грудь. Я упал.

– Принцесса будем моей навечно! Прощай, воин. Встретимся в следующей жизни!

– У меня больше нет жизней! – процедил я сквозь зубы.

Пока мы дрались, я успел заметить рычаг позади трона. Этот рычаг управляет решеткой над озером лавы. Видимо это был запасной вариант на случай его проигрыша. Сейчас же этот рычаг и станет его проигрышем! Из последних сил я рванул к рычагу и потянул его. Решетка раскрылась мгновенно. Костяного Дракона поглотило озеро из лавы, а меня – чернота.

Через какое-то время я смог открыть глаза и пред собой увидел ангела. Это была моя принцесса! Моя любовь! Моё сердце! Моя…

– Мой храбрый Марио! Ты спас меня, я так ждала! – обнимая меня, прошептала принцесса. – Съешь мерцающий гриб, и мы сможем уйти отсюда. Наше грибное королевство теперь очищено от зла! Теперь мы будем жить, и любить…

Санёк нажал кнопку сброса, вытащил картридж и посмотрел на меня:

– А ты говорил мультик в конце будет! Два дня убили на эту игрушку. – раздосадовано сказал он.

– Мне говорили, что будет. – я попытался оправдаться.

– Да это опять Мелкий в уши втирает тебе! Никакого мультика в конце.

– Сань, может ещё раз? Может надо там два раза пройти?

– Иди лесом, давай в мортал порубимся?

Я взял новый картридж и поставил в приставку. Ничего, потом ещё раз Марио пройдем, уже легче и быстрее будет.

Раз человек, два человек

Я обычно это никому не рассказываю. Если точнее, то вообще никому. Это мои старые друзья, перебравши на очередной встрече сослуживцев, могут такие военные байки травить: удивительные, местами невероятные и правдивые в своем ужасе. При этом они совсем не замечают или не хотят замечать, потери реальности. Когда грань человеческого уже давно пройдена, а рассказывая такие истории, они все больше отрываются от идей гуманизма, разницы добра и зла. Сама ценность жизни для них изуродована. Да, мы все, кто прошел через это безнадежно больны. И я тоже. Но я молчал, боясь своими словами выпустить эту болезнь в окружающий мир. Уж лучше это будет внутри, гнить со мной. Так я думал. Пока не встретил ее.

Раз человек, два человек, нет человека. Дурацкая поговорка, но в точку. Я давно ни с кем не встречался. В привычном смысле этого слова. Были какие-то женщины, одна помню работала в магазине у дома, а вот имени ее уже не помню. Были ещё, но все случайное, безосновательное. Никто не оставался у меня ночевать. Спать с человеком это одно, но, если вы делите с ним сон, это как будто вы душу свою отдаете. А вот она осталась. На одну ночь, потом на другую. Через неделю она принесла сумку и большой чемодан. И я ничего с этим не мог сделать, как будто, так и надо было. Ничего вокруг и внутри меня не оказывало никакого сопротивления. Банально, но видимо она была особенной. Наверное, главная ее особенность состояла в том, что ее не смущал я. Своей молчаливостью, сродни с грубостью, своей закрытостью, наконец своим прошлым. Я ей ничего наговорил, но думаю она чувствовала мое прошлое. Чувствовала и принимала его. Это меня удивляло, так как сам я его не принял. Она меня ни о чем не спрашивала, а я и не планировал что-то рассказывать. До одного момента.

Раз человек, два человек… Мы прожили пару месяцев вместе. А в какой-то из дней меня позвали на встречу. Мы с ребятами называли это встречами, но по факту это были обычные пьянки до потери пульса. Не видел ни одних сослуживцев, которые бы не пили на таких «встречах». То ли все пытаются запить внезапно ожившее прошлое, то ли вырвавшись из домашнего уюта, пытаются оторваться по полной. Не знаю. И в этот раз я согласился, ребят не видел уже года четыре, а время наш главный враг, особенно когда у половины надорвано здоровье, а вторая – сама ускоряет свое путешествие в долину смерти. Профдеформация это не только про личность, это про ориентир, цель. Желательно долгосрочную. Таких в нашей компании я не замечал. Собрались, выпили, пошли разговоры. И один из бойцов перешёл в какую-то новую стадию – в которой хотел от меня историю. Настоящую историю. В его понимании настоящая должна содержать кровь и смерть. Делал он это настолько настойчиво, что я ему врезал. Потом врезал ещё раз, потом повалил на пол и не мог остановится. Я бил его по лицу, размашисто, выбивая зубы, смывая ударами очертания ухмылки с его лица. Остальные не вмешивались, пока не стало понятно, ещё немного и я забью его до смерти. Меня оттянули, уволокли в угол, налили полстакана водки и ждали пока я выпью, успокоюсь. Бойца увезли к знакомому доктору в частную больницу, чтобы не поднимать лишнего шума. Во мне же продолжала звенеть внутренняя злость. Где-то на заднем фоне. Больше на себя, конечно. За срыв, за бесконтрольную ярость. Полезли в голову разные воспоминания, неприятные, скользкие. Я вернулся домой.

Раз человек…

Она спала. Я, умывшись, лег рядом. Во сне со мной произошло что-то плохое. Я не мог вспомнить что именно. Только проснулся я от собственного крика. Щёлкнул выключатель и увидел её. Она стояла в дверном проёме, ее трясло мелкой дрожью, а глаза… Меня словно током ударило, я помню этот взгляд. Дикий, полный звериного страха. В прошлом мне часто приходилось его наблюдать.

– Расскажи. – потребовала она.

И начал говорить. Я говорил много и долго. Начал с того, как попал на службу. Как стал снайпером. Пошел служить по контракту, как работал в горячих точках, как я потом позже узнал, горячими они становились не без участия тех, кто меня туда отправлял. Рассказал, что выполнял приказы. Я был крайне ответственным и дисциплинированным. Я выполнял все приказы. Говорил, говорил и говорил. Как будто снесли чёртову дамбу, и вся эта вода полилась на деревню, и вот-вот все утонут в ней. Я не мог остановиться. Сначала я напугал её своим неведомым кошмаром, наверняка говорил во сне ужасные вещи. Но главной точкой моего прорыва был ее взгляд.

…нас оставили на месте невозврата. Это такая позиция – на которой мы должны отслеживать всех, кто выходит их города и ликвидировать их. На нашей было долго тихо. Потом несколько военных пытались прорваться, мы их уничтожили. Потом ещё. И ещё. Затем пошли женщины и дети. Я уточнил у старшего, попадают ли гражданские под приказ. Мне подтвердили: это могут быть переодетые военные, а дети стреляют не хуже взрослых. Я сомневался. Но продолжал. Я почему-то запомнил одну женщину. У неё была яркая, жёлтая шапка, вязанная. И с ней девочка, лет 14—15. Они бежали, девочка резко подалась вперёд, и я попал ей в плечо, и она упала. Женщина попыталась прикрыть девочку и вторым выстрелом я превратил жёлтую шапку в кровавое месиво. Девочка снизу, а тело ее матери рухнуло сверху. Обе лежали неподвижно. А потом началась атака ополченцев. Без разбора, хотели снять нашу позицию. И мы отступили… Она сидела на краешке кровати, неподвижно. И плакала. Я попробовал ее обнять, но она отстранилась. В ней что-то изменилось. Я чувствовал, что так и будет. Выпустив свою болезнь наружу, чего я ещё мог ожидать. – Прости, но я лягу сегодня в зале. – сказала она. Я в ответ промолчал, нужных слов не находилось. А ненужные ничего бы не изменили.

Проснулся от резкой боли в груди. Машинально прижал рукой точку боли, сел на крови, посмотрел вниз – из раны шла кровь. Рядом стояла она с кухонным ножом и беззвучно плакала.

– Хочешь знать, откуда у меня шрам на плече? Тебе рассказать? Рассказать? Отвечай! Я молчал. Осмотрел порез, глубокий, но, если бы попала в сердце, я бы и сесть не смог.

– Отвечай! – крикнула она и подошла ближе ко мне.

Я сильнее прижал руку, чтобы остановить кровь. Неужели это она? Та девочка? Какого

Она резко рванулась ко мне, замахиваясь ножом, я привстал и свободной рукой попытался перехватить нож. Она оказалась на удивление сильной, хотя чему тут удивляться. Если сумела пережить такое. Она смогла наотмашь порезать мне плечо, затем я схватил ее запястье, надавил всем телом, и мы оба рухнули на пол.

Раз человек, два человек, нет человека… Наш старшина постоянно повторял эту поговорку. Крутится и крутится в голове, даже сейчас, когда я смог перевернуться на спину и увидел, что она не дышит. Кухонный нож по рукоять вошёл в её тело. Прошлое догнало нас обоих. Перемололо.

Я не стал зажимать свою рану, отпустил. Какой у меня грязный потолок. Грязный…

Утро нового дня

Наш новый мир имел свои запахи. Новый – потому как каждое новое утро, рождало другой день. В нем обнулялся предыдущий. Дни не могут повторяться, даже если при этом сильно похожи. Небольшая деталь, мелочь – будет другой.

В этом новом мире – пахло свежим снегом, за окном он сыпал всю ночь. Кровать у окна, свозь стекло этот запах проникал в комнату. Ещё пахло деревом. Таким старым. От советского шкафа, серванта, от книг на полках, они же тоже раньше были деревьями. Глаза пока закрыты, хоть я и проснулся. Совсем не хотелось их открывать. Вроде я живу ещё «вчера». И это «вчера» закончится если я увижу новый день. Тяну до последнего.

– Миша, ты ещё спишь? – слышу голос бабушки из кухни. Никогда не понимал зачем у спящего человека спрашивают спит ли он. Если он спит – он не ответит. И я будто ещё сплю, молчу.

– Миша! Оладушки остынут, вставай, кулема. – уже громче заявляет бабушка.

Кулема, наверное, что-то связанное с кульком? Так всегда казалось. Кулема. Что за кулема вообще? Я то Миша, то кулема, или в этом новом дне всё настолько сильно поменялось, что у меня теперь два имени.

Открываю глаза. Солнечно.

Солнечно душат ненужные свечи – так пела группа Агата Кристи. Но меня никто не душит, если только одеяло своим пуховым теплом. Скидываю его резким движением и тут же хочется укрыться обратно.

– Миша, ты так проспишь весь день.

Я что дурак, новый день проспать. Это же целое приключение пропустить.

– Ба, я уже не сплю.

Встаю, ищу носки и штаны – нахожу возле кровати. Накидываю футболку с надписью «Never more», где белые буквы на синем фоне уже потрескались от многочисленных стирок. Провожу автоматически рукой по голове, пытаясь придать растрепанным волосам подобие прически. Осматриваю комнату. В новом дне всё по-старому. Почти всё. Не заметно, но на уровне ощущений что-то другое. Выхожу из комнаты в сторону ванны, краем глаза замечая силуэт бабушки на кухне. Включаю холодную воду, горячей опять не было, умываюсь, чищу зубы. Смотрюсь в зеркало с трещиной в уголке. Провожу по ней пальцем, каждый раз будто надеясь, что она исчезнет. В отражении знакомое лицо. С мешками под глазами и впалыми щеками. Карие глаза – мои, кстати. Остальное в отражении совсем не хочется считать своим, но оно считает, наоборот.

На кухне ждет горячий чай, оладушки в больший тарелке с красной каемкой. Ещё одно слово с непонятным смыслом. Зачем край чего-то называют каёмкой? Край должен иметь ёмкость? Или как раз, если это за краем это ёмкости – то и есть каемка? Вот тебе и новый день. Домашняя сметана желтого цвета. А если бы её делали на заводе, то была белая. Так дедушка говорил. Тут запахи вкусные. Я уже за столом, пью обжигающий чай. Но бабушка по-прежнему только в форме серого силуэта, где-то за гранью бокового зрения. Или правильно сказать – на каёмке.

– Как спалось? Чего-то ворохался, ворохался. Слышала. – это голос бабушки-силуэта.

– Хорошо спал. Снилась несуразность и околесица. Чепуха. – ответил я и сам удивился набору подобранных слов. Наверное, старые книги на меня так влияют.

Чай обжигал губы, но с каждой секундой становилось всё холоднее и холодней.

– Ба, форточка открыта что ли?

– Я с утра ещё успела в магазин сходить, конфеток твоих любимых взяла.

Я посмотрел в сторону бабушки, она будто ускользала от меня. Размывалась и терялась. Словно у меня зрение минус четыре, и я без очков. При этом всё остальное я видел чётко. Кроме окна, почему-то оно мелькало – то было всё целиком на месте, то отсутствовало с частью стены. Вырвано с мясом. Не знаю, как что-то вырывают с мясом, но это должно было выглядеть именно так.

Холод был знаком, совсем как в детстве. Когда зимой гуляешь с друзьями на улице, когда мама уже несколько раз звала домой, когда уже вроде бы не вечер, но темно, когда тебе и холодно, но холод так далеко кажется. Обманчиво далеко. Ты сам себя обманываешь, не веришь, что пора домой, согреться. Оттягиваешь до последнего. Идешь домой после того, как пальцы на руках в карманах не согреваются, дыхание твоё только сильнее их замораживает. Ноги ватные, существуют отдельно от твоего тела. И вот, возвращаясь в тепло квартиры, скидывая свою одежду на стул, переодеваешься в «домашнее». Ещё долго сидишь и ловишь этот внутренний холод, который урывками возвращается дрожью по телу.

Урывками возвращается дрожью по телу. Как и сейчас.

– Ба, мне холодно. Ба, я плохо вижу тебя. И что-то странное с окном.

Силуэт на грани моего зрения, моя бабушка, сильнее замелькала. Окно тоже. Я услышал долгий, протяжный гул. Потом свист и я увидел всё.

Привычной кухни не было. Стол завалился на бок, посуда с полок была на полу, сами полки и шкафы накренились на стене. Вместо окна зияла дыра. Вырванная с мясом, бетоном, деревянным проемом. На полу мусор, осколки, грязь. Ещё какое-то месиво возле раковины, из остатков кухни, техники, газовой плиты. Темно-красное.

Я медленно встал. Чувствовал новые запахи: мороза через дыру на улицу, гари, и чего-то кислого. В зале всё почти было по-прежнему, не так солнечно, крошка из черной пыли накрыла всю мебель – забирая лучи света, что падал на них. Провёл рукой по книжной полке, корешки книг отзывались мягкой шершавостью.

Слишком «новый день». Меня воспитывала бабушка, мои родители, как она говорила, уехали в большой город на заработки и пропали. Не так, как пропадают старые друзья, которые просто потерялись в постоянных заботах и перестали звонить, а как пропадают те, про которых в отделении полиции говорят – их видели там-то, знают связались с теми-то, а те – были бандитами, и много кто с ними связывался потом пропадали. Вот так. И мы жили вдвоем, растила меня как сына. И лучше людей я никого не знал ни до, ни после. А теперь эти шершавые книги. И холод, который никуда не уходит.

– Ванягут прием, прием. Ванягут, что у тебя там? – зашипела рация.

Уже много раз пожалел, когда рассказал, что люблю читать. Тогда ещё на дурачка спросили про последнюю книжку прочитанную. Курт Воннегут ответил. С того времени, я стал Ванягутом.

– Живых нет. – ответил в рацию. Хотя тут всё было грязным. Холодным.

– Бери следующий этаж, Ванягут, приём.

– Принял.

Я направился к выходу из квартиры. Стараясь запомнить каждую деталь. У порога глубоко вдохнул. Очередное утро нового дня и его новые запахи. Здравствуй, новый день. И казалось, он ответил.

Пишущая машинка – три

Сашка-конюх и подслушанные разговоры

Сашка-Конюх жил в частном секторе на Болотной улице. Коней, конечно, отродясь у него не было даже когда мама ещё была живой. Прозвище прицепилось в детстве, Сашка тогда ухаживал за приплодом, от которого отказалась кошка и косая соседка, увидев это, как заорёт на всю улицу:

– Смотрите, Сашка котят будто в стойле держит и ухаживает. Ну точно конюх. Сашка-конюх!

Так и прилипло, что не отлепишь.

Сашка не любил выбираться в центр города. Потоки людей и машин его раздражали и нервировали. Глаз начинал дергаться от этой суматохи. А люди ещё уставятся в свои гаджеты, дороги не разбирают перед собой и постоянно в Сашку врезаются, он то привык прямо смотреть и в глаза. Все время удивлялся – как они друг с другом не сталкиваются? Тем не менее в город ему приходилось выходить и не по своей воле. В больницу или в библиотеку. Кстати, в больнице его даже дураком назвали, за то, что он к терапевту хотел записаться в день визита. А вот в библиотеке наоборот – его любили, книги вовремя приносил и чем-то был похож на Толстого, заросшего и в рубахе.

На выборы звали несколько раз. Правда, когда он все-таки приходил, то с удивлением узнавал, что уже голосовал. Галочка напротив фамилии стояла, но Сашка-Конюх вообще не помнил о голосовании. На всякий случай витамины купил для памяти.

Жил Сашка-Конюх огородом и подработками временными. То уголь кому перекидает, то баню построить поможет. На работу не брали, опыта говорят, нет у тебя. А откуда опыт появится, если он после школы за матерью больной ухаживал, а потом в армии ногу травмировал, так и хромать начал. Судился ещё долго, однако так и не поборол систему, чтобы компенсацию получить.

Пришел как-то Сашка-Конюх в магазин, продуктов купить и деньги продавщице протягивает, а она ему:

– А мы таких денег не принимаем больше. Ты телевизор не смотришь совсем? – сплевывая семечки в кулек, сказала продавщица.

– Нет у меня телевизора, сломался.

– Сломался… Да и тебя починить не мешало бы, вон как хромаешь. – заметила продавщица и громко засмеялась.

Посмотрел Сашка-Конюх на свои деньги, и понять не может, вроде цифры те же, города нарисованы, настоящие деньги-то. А потом выяснил, постановление приняли о глобальной урбанизации. И разделили тех, кто в высотках живет и в частном секторе. И деньги разные ввели, и льготы для «городских», в общем все сделали для ускорения прогресса и переселения «частников» в панельные многоэтажки. Самое обидное было не в том, что деньги не принимали, а то что в библиотеке книги перестали выдавать. И как вышел Сашка-Конюх из библиотеки злой, так и пошел по проспекту на людей натыкаясь, весь красный, так и наткнулся ещё и на полицейский патруль. Те документы его посмотрели и попросили домой пройти. А то комендантский час и после пяти вечера «частникам» нельзя по улицам гулять. Сашку-Конюха это ещё сильнее разозлило, и он кое-как добежал до дома, закрылся и начал стул ломать руками, который он до этого починить хотел. Успокоившись, Сашка сел на пол и задумался. Над жизнью своей, о матери вспомнил, о мечтах своих, о приключениях из прочитанных книг и пока думал, не заметил, как уснул.

с самим собой:

Вы когда-нибудь обращали внимание на свой внутренний голос? Тот, что только у вас звучит в голове. С музыкой вот всё понятно, поймал какую-нибудь мелодию и можешь целый день с ней ходить. Чем примитивней она – тем назойливей крутится и крутится, скорее всего к древним инстинктам взывает. Пещерные люди (если они были конечно) особым умом не отличались, но уже тогда настукивали у костра и напевали. А вот с голосом в голове всё куда интереснее. У женщины он с женским тембром, а у мужчин с мужским? Попробуйте в своей голове сейчас задать самому себе вопрос. Слышите? Бесполый какой-то голос. Мягкий, без возраста, окраса настроения. Снаружи своего нелепого человеческого тела – вы можете кричать и поминать всех святых, злиться или радоваться, но стоит вам на секунду поймать голос внутри, и он будет спокойным.

«-Ураааааа! Дааааа! Наши победили! По-бе-да! По-бе-да!», а голос внутри ненавязчиво, но вкрадчиво: «Мне же завтра на работу, рано вставать, ладно по кружечке ещё и домой».

Вполне может быть, что и голоса у всех людей одинаковые. Или это вовсе один голос. Вселенский. Каждый его по-своему воспринимает, как приемник на своей волне любимое радио. Только его и хотим слушать, только как нам нужно. Вот и у Сашки голос был свой, любимый.

– У Светланы баню починил, небось, подружкам своим расскажет. И они придут, чего попросят. Вот и деньги будут. Проживем.

– Как же зуб болит, к врачу далеко идти, потерплю пока.

– Ещё часок посплю, суббота же. Солнце противное, окно встану зашторивать и не усну потом.

– Что же мне делать? Как дальше в этом мире существовать? Любви нет, искать её не знаю где. Дела интересного нет. Руки есть, а дела нет. Пользу приносить обществу, какую? Муравьи и то полезнее меня. Я конечно тоже могу палочки и жуков в дом носить, ремонт сделать, только зачем? Кому от этот хорошо будет? Комфорт получить для себя. Для себя. Мне много не нужно. Теплое место, книги, еда без изысков. Вот и весь мой комфорт. Это будто моя выстроенная система ценностей. Хорошее словосочетание, прочитал где-то. Но мало, что прочитал. Я понимаю его.

с травой и тёткой:

От газона пахнет свежескошенной травой. Не такой как в деревне. В деревне добавляется целая смесь дополнительных оттенков. Правильно говорить сейчас «добавлялся», в прошедшем времени, потому, как и деревень осталось не так много. А в те, что остались – я навряд ли когда-нибудь попаду. Лежу на газоне, в центре города, окруженный новыми свечками, будто бы в вольере и пытаюсь представить: вот не снесли бы все частные дома здесь, на пересечении Революционного переулка и улицы Чкалова, то какие бы люди тут жили? Что делали? О чем мечтали? Чем бы здесь пахло? Рафинированным запахом подстриженного газона? Нет. И звуки бы ли бы другими, свой микромир в макро вселенной.

– А чего это, мы тут разлеглись? – раздался голос где-то над головой. Неприятный такой, как у собаки с прищемлённым дверью хвостом.

Я открыл глаза. Сверху надо мной возвышалась упитанная женщина, неопределенных средних лет. Сожженные химией волосы и яркая косметика в сочетании с избыточным весом, создают целый класс женщин неопределённых средних лет. С легкостью им может быть и 35 лет, и 45 лет, и даже 55. Я лениво потянулся и привстал.

– Ходят тут и лежат всякие. Пьяный, небось? – продолжила она.

– Небось, трезвый. Небось, небось. Что вы тут разнебоськались? Жил я тут раньше.

– Вот раньше и лежал бы, когда жил. А сейчас нечего. У нас дети тут маленькие бегают. А ты тут. Да ещё с бородой. Вали отсюда.

– Ухожу.– забросив рюкзак на плечи, я медленно направился к проему между высотками. Женщина довольно крякнула и подкурила тонкую сигаретку.

– И нечего крякать! – крикнул я и уже побежал.

Вслед понеслись невнятные проклятия, которые касались меня, моих близких и дальних родственников, моих будущих детей и ещё кого-то, но кого – я уже не расслышал, так как выбежал из двора. А вот остались бы частные дома, и лежал бы себе, и лежал. Никто бы слова не сказал.

К концу квартала, дыхание моё закончилось. Остановившись у киоска с мороженным, я огляделся – день в самом разгаре, по мостовым люди, как муравьи. И я тоже превратился в муравья. Только в такого, который замер на время, пытаясь разобраться, что ему делать дальше. Схватить веточку или продолжать нести свой камень. Пожалуй, понесу свой камень дальше.

стола и времени:

У стола, как и у всех его знакомых было четыре ножки. Столешница на восемь персон. В праздники помещалось все четырнадцать. Но это было давно. Ещё в те времена, когда бабушки и дедушки были просто мамами и папами.

Моя третья нога расшаталась, на лаковой спине остались полоски. Как линии жизни. Порез от ножа дяди Бори, сала очень захотелось нарезать без доски. Морда человечка, оставленная внуком Сашей. Саморез для прочности, мне было больно, ноя терпел. А сейчас? На балконе холодно, особенно зимой. Промерзаю до самых древо-косточек. Видел через окно этот новый стол. Такой молодой, завтрака толком не нюхал. Я ему иногда кричу. Но он не отвечает или делает вид, что не слышит.

На балконе дни идут медленно, иногда впадаю в забытьё. В один из таких дней очнулся на даче. На меня разложили еду, салаты, шашлыки – наконец-то! Я снова нужен. Живой! Но радость моя продлилась недолго, всё было съедено и выпито. Сыграно несколько партий в тысячу и меня сложили.

И таких моментов становилось всё меньше и меньше, наступила зима. Долгая и мучительная. Я сложил свои крылья и больше мечтал о балконе, там хотя бы изредка выходил кто-то покурить, а один раз я даже видел салют.

Я ждал весну, но никто так и не приехал. Летом на дачу забрались странные, неприятнопахнущие люди. На меня что-то разлили и не вытерли. После этого на мне появилась опухоль, я заболел. Эти люди всё приходили и приходили. Во время одного из приходов, бородатый человек по имени Ржавый, упал на меня и сломал мне ногу.

– Ржавый, ну чё ты вторишь? Вставай.

Ржавого подняли, а меня нет.

Так и лежу. Мне больно. Жду когда огонь придет с соседних дач. Я чувствую постоянно дым. Слышал, как говорили, что здесь скоро всё застроят многоэтажками. Лежу и жду. Иногда, даже молюсь, хоть и не верующий, во Всевидящее Древо.

Иногда, кажется, что Он мне отвечает.

калитки в городе Б.

На улице Союза Республик в старом советском доме была арка. Не простая – с чугунными вставками. Отделяла двор от тротуара на «красной линии». Ровно между пивным баром (это такой, в котором не посидишь, а пиво тебе продадут в любое время ночи, только откроют предварительно) и магазином «Швея на дому» (это такой, в котором тебе и ниток намотают и научат дома сидеть, еду готовить, да детей рожать, чем чаще, тем лучше).

Арка в стародавние времена была с воротами, теперь же от ворот осталась левая половина, та, что с калиткой. Калитка скрипела постоянно под действием потоков воздуха. Чтобы вы понимали, постоянно— это значит круглосуточно. Весь месяц, квартал, полугодие, 365 дней в году, если не високосный, пожалуй, с момента большого взрыва до настоящего момента. Чудо инженерной мысли советских строителей – свершилось. Панельная застройка превратилась в затейливый узор зданий, дворов и переулков, образуя непрерывный турбулентный поток, выходящий в арку с калиткой. Поэтому калитка открывалась и закрывалась постоянно, издавая характерный звук – «квииииииииич, квииииииииич». Завершал клич калитки неизменный удар об остатки чугунной окантовки ворот – «бам».

– Квиииииииич – Бам! Квиииииич – Бам!

Жильцы ближайших домов и даже нескольких соседних дали несколько имен калитке. Этимология имен уходила, конечно, далеко корнями в прошлое, даже во что-то доисторическое:

– Коза скрипучая!

И та отзывалась неизменно:

– Квиииииииич – Бам!

И чем только не смазывали и кого только не вызывали вплоть до губернатора, чтобы разобраться проблемной калиткой:

– Квиииииииич – Бам!

И так бы и продолжались головные боли жителей. Так бы младенцы и продолжали просыпаться с криком посреди ночи, пока однажды Сашка-Конюх не проходил через эту арку. Заметив бессмыслицу бытия – половина арки была и так без ворот, так зачем же во второй половине воротина со скрипучей калиткой, Сашка просто закрыл её. На засов, который предусмотрительно оставили советские инженеры. Видимо ради шутки какой.

А еще на улице Союза республик, дом 26 – союза никакого не наблюдалось. В 36-й квартире на кухне летали тарелки, стулья, стаканы:

– Ты мудило! Крыса сухопутная!

– Пока я землю жрал, ты в небе прохлаждался, летчики-залетчики!

– Кого? Чего? На себя посмотри, батальон-земляной.

Разногласия были настолько сильны, что у соседей снизу тянулась рука вызвать полицию. Но что-то как всегда мешало и не хотелось лишних хлопот. И спустя время квартира 36 затихала, чтобы на следующий день разразиться новым скандалом.

На балконе квартиры 23 неизменный торшер с цветами. Пять таких опухолей с пахучими цветами. Их садили не для эстетики, конечно. Не для аромата. А только потому, что так надо было. Садили же в прошлом году? Садили. Вот и сейчас посадим. Главное, чтобы было. И на это «главное, чтобы было» откликалась в ночи калитка:

– Квиииииииич – Бам!

– Квиииииииич – Бам!

девочки с бабушкой (или Деепричастие)

С самого утра, как так можно? День наперекосяк. Сначала носки никак найти не могла, потом злой кот утащил ободок и пришлось минут двадцать его искать. А ещё бабушка на завтрак приготовила не вкусную, но очень ПОЛЕЗНУЮ овсяную кашу.

На часах ещё не было и десяти, а девочка с необычным именем Дея, сидела за столом насупившись, кое-как ковыряя ложкой в тарелке с кашей.

– Давай, давай, кушай. Каша сама себя не съест. – заметила бабушка Деи.

– А вот возьмет и съест! – буркнула недовольно девочка. А потом наклонила голову так сильно над тарелкой, что светлые кудри кончиками окунались в кашу.

– Дея, ты волосы, что ли кормишь? Сядь ровно, у нас дел сегодня много. Ещё не хватало тебя отмывать.

Дея подняла голову и заметив суровый взгляд бабушки взяла салфетку и убрала кашу с кончиков волос. И даже целых три ложки засунула в рот и демонстративно пожевала, чавкая. Дея вообще-то очень любила бабушку. А кроме бабушки у неё никого теперь не было. Просто день с самого утра был наперекосяк, поэтому можно было повредничать.

– Всё, заканчивай. Айда собираться. – сказала бабушка и вышла в спальню.

– Я кашу больше не буду! – крикнула вслед Дея.

Из спальни, сквозь шорох ответила бабушка:

– А я таки поняла, поставь у раковины, я приберу. Одевайся.

Пока Дея одевалась, бабушка всё убрала, послушала новости по радио, покормила Стёпку, рыжего и неугомонного охотника на носки кота. И несколько раз успела повздыхать, как умеют все бабушки:

– Ой Дея, ну копуша, копуша…

– А я всё слышала. – заявила девочка, выйдя одетая из комнаты.

Бабушка осмотрела Дею с ног до головы, утвердительно кивнула и улыбнулась.

– Ну вот, другое дело, красавица, вся в маму… – сказала бабушка и осеклась на мгновенье, думая о чём-то своем. – Обуваться.

Дея и правда была красавицей, особенно в этом зелёном платье и косички сама заплела аккуратно. Бабушка тоже была красавицей в ажурном голубом сарафане, только пожилой красавицей. Уже обуваясь в коридоре, бабушка вдруг ойкнула:

– Ой, забыла совсем. – и обутая побежала в спальню. Через минуту выйдя с платком в руках.

– Платок тебе забыла.

– И кто из нас теперь копуша? – улыбаясь спросила Дея.

– Я тебе поерничаю, бабушке можно. У неё память уже не та, столько лет всё запоминать.

Бабушка с Деей вышли из дома. Сегодня у них много дел: и на рынок успеть, и на почту, но перед этим зайти в храм. Помолиться, свечки поставить за маму и папу девочки. Причастие пройти. Батюшка в первый раз как узнал имя девочки, так и не сдержался:

– Это получается Дея на причастие пришла. Так это целое Деепричастие выходит.

А вечером бабушка почитает Дее что-нибудь про приключения, далекие страны. Что-нибудь с хорошим и светлым концом.

Например, как этот.

с другой бабушкой и музыкой

Сидишь на лавочке возле кофейни, сытый, на солнышке греешься, и так ленно становится, что даже наушники не хочется из рюкзака вытаскивать. Вроде как лишние движения тела нарушат это умиротворение. А тут рядом, на тележке с колесиками, переделанную в сиденье, садится бабушка в красном платке. Ставит возле – коробку под мелочь. В руках у неё балалайка, которая старее самой бабушки выглядит, скотчем перемотанная. И вот начинает она играть, плохонько так, и голоском тоненьким подпевать, а слов не разобрать. Но та мелодия и метафизическая песня, сквозь тебя начинают протекать. Школьники проходят – косятся неловко на бабушку и смеются. Молодые парочки проходят и не останавливаются. А иногда, всё-таки кто-то замрет на полпути, и сам почувствует, как эта песня куда-то глубоко в тебя смотрит. На секунду. Но бояться люди этого проникновения, откупаются мелочью в коробку, идут дальше. А на тебя вдруг тоска такая накатится. Такая тоскливая, как, например, горе какое было у тебя, слезы все уже выплакал и нечем плакать. И вот такое состояние. А солнце такое же яркое и люди улыбчивые кругом, но на душе серость непроглядная поселилась. Докуриваешь сигарету, мелочь находишь в кармане и сам ей кидаешь в коробку, в надежде откупиться. Да только не получается сразу. Идешь медленно и чем дальше – тем громче песня внутри отдается, хотя по законам физическим наоборот должно быть.

Но спустя время, долгое и тягучее – песня отпускает.

Отпускает.

почти опять с самим собой

Двухэтажки на Потоке – как киты, выброшенные на берег. Дома уже разлагаются: из стен и крыш вываливаются ребра и внутренности. Попал сюда случайно. Переехал из другого города и знакомый предложил дешевый вариант. В двушке – в одной комнате семейная пара, из-за работы почти никогда не видевшие друг друга, в другой комнате мой знакомый и его друг. Спал на полу. Надувной матрас очень любил к утру сдуваться, не смотря на все мои попытки его заклеить. С другой стороны —всех нас к земле тянет. Возле дома был магазин. День через день ходил туда за покупками, пока не услышал в новостях – как двое незнакомцев поругались в очереди, один дождался второго у входа и, пырнув ножом насмерть, сбежал. После этого я предпочитал ходить в магазин через пять домов от этого, хотя прекрасно понимал – смерть если захочет найдет тебя везде, как бы ты от неё ни прятался по магазинам, по больницам, по квартирам. Она приходит неожиданно, и ты тем не менее стараешься не участвовать в этой «неожиданности».

Как-то раз в одному из сожителей пришли гости. Три бывших зека. Им нужно было где-то«перекантоваться», «пустить мудя» до тех пор, пока они не решат свои «мутки». Словарный мой запас обогатился, хоть я и отказался принимать участие в попойке, тонкая кухонная дверь позволяла улавливать все тонкости общения этой компании. Посиделки были дикие. Я слышал, как всю ночь на кухне падала мебель, бились в пьяном угаре тарелки и лица. В четыре часа утра я проснулся от тишины и запаха газа. Когда я зашел на кухню или вернее в то, что от неё осталось – я увидел, как зек по кличке Стальной пытается отварить пельмени. Остальных не было, видимо ушли за добавкой. Стальной пробовал разжечь конфорку неработающей зажигалкой. Рядом в кастрюле плавали в холодной воде пельмени. В мягкой форме, сказав Стальному, что ему нужно поспать – я забрал зажигалку. Стальной смутными, будто у мертвой рыбы, глазами, сел на лавку и закимарил. Я выключил газ, открыл все окна и, дождавшись пока запах газа не улетучится, лег спать. В седьмом часу мне нужно был вставать на работу. Умывшись и заглянув на кухню, яс удивлением обнаружил спящего за столом Стального с недоеденной тарелкой вареных пельменей. Рядом у плиты валялся коробок спичек. В этот момент я осознал, что тот, кто за мной следит наверху, наверняка, и сам в ахе от того места, куда я попал.

Через два месяца я съехал. Сквозь спайсовые трипы, вечерние драки под окнами и странным контингентом в квартире, в качестве гостей. Я знаю, что сожители ещё какое-то время даже делали восстановительный ремонт, на котором настоял хозяин квартиры, но поможет ли ремонт выброшенному на берег киту? Как можно заделать ребра и вернуть высыпающееся органы из нелепых двухэтажек? Зато если меня спрашивают: Правда ли на Потоке так опасно жить? Я отвечаю: нет. А про себя думаю – после такой жизни, многое уже перестает быть таким страшным.

Content

Пишущая машинка
Рассказы
Михаил Сергеевич Максимов

Пишущая машинка – раз

Побочный эффект

Поход за луной

Бессонница

Звонок

Два дикаря у дороги

Штампы морские

Когда исчезли домашние животные

Чужак

Шнобелевская премия

Читательский билет

Утонченные тонкости

Пончик

Почерк

Новый рассвет

Мальчик из коробочки

Герман Константинович

Топотун

Черно-белый

Где-то в Сибири

Доброе утро

Бегемот

Как заново родился

Друзья

Новенький

Дрифт

Пишущая машинка – два

Шершавость мира…

и пепельность неба

Оранжевые Боги

Семь слов

Стук

Работал

В тени

Пиши

Стирка

Перед дверью

Часы

Сон первых китов

Инструкция по пробуждению

Скерс

Я помню

Крокодил

Новый уровень

Раз человек, два человек

Утро нового дня

Пишущая машинка – три

Сашка-конюх и подслушанные разговоры